Автор рисунка: Stinkehund

Круговорот

Мир словно осваивался сам с собой, скандируя шкалу возможностей и смело экспериментируя с собственными материями. Гигантские растения испуганно сжимались перед диковинными существами, которые были усеяны рыбными плавниками, но передвигались по суше с удивительным проворством; жестокие грозы поджигали сухую траву молниями, но вскоре милостиво гасили густыми дождями; мощнейшая, чистая, первобытная магия текла через весь мир, но была неподвластна тем, кто теоретически мог ею управлять.

Пони, имевшие во лбу рог, обладали самым высоким потенциалом для этого дела, но самым большим их достижением на тот момент было осознание самих себя. Умение отделить своё «я» от окружающего мира, понять, что «я» — это не то же самое, что окружающий мир. Видение пони, не имеющих рога или имеющих крылья, как себе подобных, как союзников, как друзей. Способность всмотреться в звёздное небо и задуматься о сложном, таинственном, неподвластном, порою пугающем своей глубиной и эфемерностью, но таком манящем приоткрывающимися возможностями — эта способность была общей для единорогов, земных пони и пегасов. Влекомые чем-то неосязаемым, но манящим, они сбивались в общины и вступали в борьбу с новорождённым миром, желая познать его и самих себя. Вопросы выживания стояли на первом месте, но пони определённо могли гордиться даром думать о чём-либо более возвышенном и трепетном.

Могли гордиться, но вряд ли осознавали ценность разума в полной мере. Они были жертвами, зачастую беспомощными перед хищниками и способными лишь дрожать, когда на их поселения налетали существа, дышащие огнём или плюющиеся густой кислотой.

Однако сидящий на сваленных в кучу брёвнах единорог, шкура которого носила морковно-оранжевый оттенок, а грива и хвост могли поразить глубиной фиолетового цвета, мог похвастаться и недюжинным умом, и храбростью, и физической мощью, и красотой, само собой. Ведь где это видано, чтобы неспособные уроды возглавляли большой и хорошо организованный табун?

Разумеется, самодовольные и самоуверенные мысли жеребца исходили только из его положения вожака, который имеет право брать столько еды и кобыл, сколько захочет. В жилах практически всех жеребят племени текла именно кровь Драхайса. Когда жеребчики подрастут настолько, чтобы тоже начать интересоваться противоположным полом, их судьба будет находиться только в его копытах: позволит он им остаться или прогонит, как конкурентов — решать исключительно ему. Он может прогнать абсолютно любого пони из табуна.

Любого. Кроме Килхола.

Горделивое выражение слетело с лица Драхайса. До этого жеребец восседал на брёвнах с гримасой, которая, по его искреннему уверению, придавала ему подобающей величественности и царственности, но на деле создавала впечатление, будто у единорога защемило лицевой нерв, да ещё и солнечные лучи глаза повредили. Он крепко задумался, и сосредоточиться на чём-либо, кроме собственной восхитительности, оказалось нелегко, но жеребец почти инстинктивно ощущал важность этих размышлений.

Мысли расползались, разрываемые различными идеями и предчувствиями, оставляя только разрозненные, очевидные факты. Килхол. Обычный земной пони, который был взрослым и сильным ещё во времена жеребячества вожака, тихая верная тень, нашёптывающая на ухо ещё предыдущему вожаку. Даже когда Драхайс вырос и сам стал вожаком, Килхол всё ещё оставался рядом.

Он всегда был рядом. Конечно, по-своему рядом. Он мог исчезнуть, но обязательно возвращался в нужный момент, чтобы дать совет или помочь отбиться от неприятелей. Ни один пони в табуне не помнил времён, когда Килхола не было.

Сам Драхайс тоже таких времён не помнил и даже был рад, что их не было. Килхол всё время был подле него и никогда не оставлял без помощи и поддержки. Без Килхола, неохотно признавал единорог, он и вожаком-то бы не стал. Земной пони умел направить молодого и буйного жеребца в нужное русло, едва слышным шёпотом послать в его уши рекомендацию и снова уйти в тень. Ни одно указание Килхола не было провальным, ни разу Драхайс не пожалел о том, что последовал наставлению — ведь все лавры от успешного решения доставались именно ему. Килхол добродушно принимал такое и в первые ряды не лез.

Жеребцы, ищущие и добывающие пищу, кобылы, следящие за порядком на стойбище, старики, передающие знания и опыт — это основа табуна, его костяк. Ниже стоял молодняк и калечные пони, выше — мощные, боевые жеребцы и вожак. Килхол стоял отдельно ото всех. И не было незаменимых пони, кроме Килхола.

Его мудрость и дальновидность были известны не одному поколению. Он воспринимался как чудесный хранитель, который по велению высших существ делится лишь частью своих знаний — иначе бы все пони племени имели возможность прожить так долго, как этот земной пони, а не жалкие среднестатистические пятнадцать-двадцать лет. С такой жизнью только и успеваешь, что воспроизвести себе подобных и вырастить их до того момента, когда они уже сами будут готовы нырнуть в этот безнадёжный жизненный круговорот. Но Килхол будет рядом, чтобы облегчить суровую участь.

Он всегда появлялся вовремя. Когда табуну грозила опасность или когда вожак находился в смятении — Килхол словно знал всё наперёд и мог прийти хоть за минуту до катастрофы и всё исправить, даже если ценой невероятных усилий и страшных ран. При этом, как бы сильно земной пони ни был искалечен, он почти никогда не оставался на стойбище дольше, чем на полночи. Это никто даже не пытался изменить. Решения Килхола, хоть личные, хоть передающиеся устами вожака, были неоспоримы, поскольку пойти против них — пойти против самой жизни и сгинуть по вине собственной глупости и гордыни.

Драхайс задумался об этом так глубоко, что едва заметил, как кто-то положил ему на плечо копыто. Единорог обернулся на нарушителя своего спокойствия и сосредоточения с выражением редкой неприязни на лице, но, увидев именно предмет своих размышлений, сменил мину на более благожелательную. От таких перемен его лицо приняло совсем уж глупое выражение, но Килхолу дела не было до имиджа вожака. Жеребец и бровью не повёл.

Это был обыкновенный земной пони, который не вышел ростом и был лишь на полуха выше средней кобылки. Однако высота — единственное, чем Килхола обделила природа. Он был крепок, здоров и хорошо сложен, держал свою светло-голубую шерсть в чистоте и имел привычку подвязывать и без того недлинную чёрную гриву обрывком лианы.

— Здравствуй, Килхол, — с изысканной, как он сам думал, ленцой поздоровался Драхайс.

— Сегодня утром ручей покрылся твёрдой корой, — вполголоса, как обычно, произнёс Килхол, не тратя времени на любезности и сразу перейдя к сути. — Это означает скорое пришествие холодов.

— Холодов? — удивлённо пошевелил ушами вожак. Он даже не задумывался о температуре вокруг себя: во все времена, хоть днём, хоть ночью, хоть сейчас, хоть шесть лун назад, было комфортно и хорошо. — Каких таких холодов?

— Я много раз рассказывал, — терпеливо прикрыл глаза земной пони. — Солнце уходит за чёрные облака, и с неба сыпется холодный белый пепел. Трава умирает и уходит под землю, совсем нечего есть, а воздух остывает до тех пор, пока не начинаются смерти. Корка на ручье — первый знак.

— Да, да, помню, — озабоченно пробормотал Драхайс, хмурясь. — Но неужели это правда? Я думал, ты просто пугал жеребят этими сказками. Это смерть?

— Это точно не сказка, — ощетинился Килхол. — Вашему племени везло до сих пор, и вы не заставали этого сезона, но если не послушаешь меня — удача отвернётся. Запрети покрывать кобыл и прикажи племени собирать и хранить всю еду, которую найдёте. Я приду через четыре солнца. Будь готов к моему возвращению. Нам предстоит долгий путь.

Черногривый жеребец развернулся и бесшумно скрылся в лесу; полог густого кустарника закрылся за ним. Единорог ощутил важность и ответственность момента (и, не без этого, свою собственную) и, спрыгнув с брёвен, рысью отправился к табуну, чтобы со свойственной себе претенциозностью и суровостью отдать приказы Килхола.

Земной пони незримо наблюдал за ним из зарослей. «Играй свою роль, малыш, — думал он, следя, чтобы вожак всё сделал правильно. — Развлекайся».

Пони забеспокоились. Они шёпотом обсуждали грядущую беду, испуганно горбясь и дико озираясь по сторонам, будто зима неожиданно выпрыгнет из-за ближайшего камня и всех их… что она с ними сделает? Никто не знал. Большинство уловило только что-то про холод и голод, но и этого было достаточно, чтобы посеять в табуне тихую панику — ни то, ни другое ему не было знакомо. Племя дружно принялось за работу, а вожак — отдавать множественные, но бестолковые распоряжения.

Они, впрочем, никак не мешали ходу основного дела. Пегасы взлетали за плодами к вершинам деревьев, земные пони выкапывали съедобные коренья, единороги обирали ягоды. Когда Килхол пришёл через обещанные четыре дня, в сплетённых кобылицами корзинах уже лежало достаточно еды. Земной пони покачал головой, сказав, что пищу лучше высушить, иначе она попросту испортится и пропадёт, но добавил, что этим табун займётся в другом месте.

Перед перспективой покинуть поколениями обжитое место по племени прошёл робкий, неуверенный ропоток. Однако Килхол усмирил пони одним взглядом и объяснил, что знает лучшую территорию для того, чтобы перезимовать. Ему вновь поверили, и земной пони бок о бок с вожаком повёл общину в путь.

Шли довольно бодро, но Драхайс постоянно отвлекался на вечно отстающих, плетущихся позади больных и калечных пони.

— Это единственное глупое твоё решение, — прошипел он Килхолу, — позволить им остаться в табуне! Я знаю, что ты милосерден, но нельзя подвергать опасности целый табун, чтобы спасти горстку ущербных чужаков.

— В то время, когда они пришли, кругом было достаточно пищи и никаких признаков надвигающегося холода, — кротко ответил земной пони. — Было бы подло прогнать их сейчас.

— Было бы разумно прогнать их сейчас! Они только тормозят племя!

Килхол промолчал на это. Он прекрасно знал, что Драхайс слишком привык к шёпоту себе на ухо и не осмелится сделать ничего без разрешения. Вожак же, потихоньку кипя от злости, помышлял сделать что-нибудь назло своему извечному советнику. «Да это очень просто, приказать… эм-м… и всё! Вот сейчас… угх… что-нибудь эдакое…» — не двигались с места жернова его хиленького ума. В конце концов, задача оказалась слишком сложной, и единорог с несдержанным рыком сдался. Земной пони рядом с ним любопытно хлестнул хвостом.

Протоптанная звериная тропа, по которой шёл табун, плавно спустилась в лесной овраг. Ветви огромных деревьев крышей смыкались высоко над ним, золотые нити незаметно слабнущего солнца пробивались сквозь обсохшие по краям листья. Драхайс наклонил голову, чтобы сместить баланс и подготовить своё тело к спуску, но Килхол непреклонно остановил его копытом. Единорог недоумённо посмотрел на земного пони, но не встретил ответного взгляда: старший жеребец настороженно и напряжённо цеплялся взором за дно оврага, глаза его бегали туда-сюда, цепляясь к каждой мелочи.

— В чём дело? — недовольно осведомился вожак, выпрямляясь. Табун изредка перешёптывался за его спиной, беспокойно переступающие копыта сминали вездесущие побеги и похрустывали ветками.

— Лучше отправить вперёд больных, — холодно и зловеще проговорил Килхол; его голос похрипывал даже на гласных. Единорог не осмелился возразить и, кивнув, резко и звучно отдал приказ. Племя расступилось, уступая дорогу калекам.

Несколько из них поковыляли вниз, часто останавливаясь хоть на несколько секунд, чтобы передохнуть. Не у всех были травмированы ноги — некоторые страдали от коварных внутренних болезней. Драхайс хмуро следил за их передвижением, покачиваясь вперёд, чтобы нетерпеливо пойти следом, но земной пони останавливал эти порывы одним только движением уха.

Гром грянул внезапно. От стен оврага внезапно отделились, просто вывалившись, треногие существа, тело которых состояло сплошь из спутавшихся древесных корней. Они переступили тремя своими конечностями, тряхнули пирамидообразными головами и, сориентировавшись, с потусторонним визгом бросились на дошедших до середины дна пони.

— Идём в обход, — коротко бросил Килхол и развернулся, не глядя на кровавую расправу, от которой Драхайс не мог отвести взгляда. Колени единорога безудержно дрожали.

Больше вожак не артачился, когда земной пони посылал кого-либо из больных вперёд табуна и удерживал его на месте. И снова он демонстрировал пугающее, сверхъестественное предвидение. Словно специально в своё время позволял оставаться в племени калечным и дурным.

— А… много раз ты совершал такие переходы? — осмелился осторожно спросить единорог.

Килхол одарил его тяжёлым взглядом, от которого Драхайсу стало не по себе, но он всё равно всматривался в тёмно-розовые радужки, даже несмотря на то, что не имел достаточно мудрости, чтобы прочитать по ним.

— Тебе и не снилось, — мрачно ответил земной пони и продолжил путь, предоставив вожака глубокому раздумью: как же давно Килхол находится в табуне?

У него не хватало ума спросить, как давно Килхол живёт на свете.

Привычная таинственность тесноты лесных чащоб и восторженно-беззаботный простор залитых солнцем полей сменились строгими и бесплодными очертаниями каменной пещеры. Она давала начало горному массиву, который ранее лишь чернел на горизонте своими вершинами.

— Остановимся здесь, — шепнул земной пони, и вожак зычно и повелительно повторил его слова, а потом, когда Килхол привёл его к небольшой узкой пропасти, дно которой было прекрасно видно невооружённым глазом, тем же образом приказал сбросить вниз все принесённые запасы.

— Ветер, гуляющий внизу, быстро досушит их, — объяснил тихо земной пони, — и высушит всё то, что вы туда положите. Делайте, как я вас научил. И помни, Драхайс: никто не должен прикасаться к общей еде до тех пор, пока не будет заполнено две трети этой пропасти. Только так вы сможете пережить холодное время. Не теряйте ни мгновения и принимайтесь за дело; совсем скоро добывать пищу станет невозможно.

Оставив этот совет, Килхол исчез, предоставив племя самому себе. Это время было самым долгим, которое жеребец провёл с табуном, и больше он не вернулся.

Пони с жаром принялись за работу. Пегасы с несколькими земными силачами разведали местность, нашли съедобные растения, определили слабые места, а затем весь табун отправился собирать пищу. С каждым днём их торопливость возрастала вместе с верой Килхолу: действительно становилось холоднее с каждой ночью, замерзала роса, становился колючим ветер, кусачим — воздух. Слаженной работе племени не мешали распоряжения Драхайса: он по-прежнему не осмеливался командовать по-крупному и имел достаточно ума для того, чтобы не нарушать заветы исчезнувшего Килхола.

Его пропажа никого не обеспокоила. Он был важен, но никогда не держался на виду. Все уже давно привыкли к ауре загадочности, которая овевала образ хранителя племени, и принимали как должное всё, что он говорил или делал. Пони были твёрдо убеждены: Килхол где-то рядом и наблюдает за ними, и, если они будут послушными и преданными, тот вернётся. Земной пони никогда никого не хвалил прямо, но его взгляд мог приласкать не хуже слов.

Выпадал снег, покрывались инеем замшелые наружные стены пещеры, при дыхании из носа и рта вырывались клубы белого пара. Пропасть никак не хотела заполняться, даже когда пони принялись обдирать кору и вырывать безвкусные, а то и горькие корешки, чтобы увеличить шансы приблизить тот момент, когда можно будет брать еду из общака. Но он не приближался.

В племени росло беспокойство. Может, нарушить запрет Килхола и достать хоть немного пищи? У некоторых пони уже не хватает сил, чтобы ходить и искать новую, а слой белого пепла всё толще, добираться до земли всё труднее! Но Драхайс подчинялся ушедшему земному пони преданнее всего табуна. Когда обнаружилась попытка воровства — пара пегасов попыталась спуститься вниз, но хитро движущимися воздушными потоками их попросту пришпилило к стенам ещё в самом верху — вожак выставил около пропасти караул.

— Мы не должны трогать пищу до тех пор, пока яма не будет почти заполнена! — чеканя каждое слово копытом по каменному полу, ревел он. — Подчиняйтесь или погибнете!

Пони стискивали зубы и подчинялись.

Морозы крепчали. Голод лютел. Яма не наполнялась. Терпение иссякало.

Восстание устроили единороги, охватив верхний слой запасов своей магией и попытавшись вытянуть его на поверхность. Караульные-земные бросились на них, целясь в рога — и началась грызня.

Табуны никогда не были агрессивными. Напротив, они являлись вечными жертвами, но когда резь в желудке становится нестерпимой — пойдёшь против каких угодно канонов. Племя начало истреблять само себя, расколовшись на два лагеря: тех, кто был безоговорочно предан Килхолу, и тех, кто понимал, что такими темпами пони просто умрут от голода.

Сам Килхол слушал изредка доносившиеся сверху звуки драки, лёжа на соломенной подстилке в подземелье. Где-то намного глубже били горячие источники или плескалась лава, и доходящее до этого подземелья тепло создавало в нём вполне комфортную температуру. Земной пони всё же склонялся в к тому, что причиной были источники, потому что в некоторых местах из стен сочилась вода — чуть тепловатая, но питьевая, утоляющая жажду. Можно было даже найти такую течь, чтобы хватило на умывание. Это и было настоящее убежище.

Земной пони, не обращая внимания на шум и предсмертные крики сверху, спокойно смотрел на спящих перед ним в тёплой куче четырёх кобылок. Они уже вышли из возраста жеребят, но ещё не познали охоты, хотя определённые желания и порывы время от времени начинали волновать их. С другой стороны, им пока что было интересно играть и бегать — у Килхола в подземелье и коридорчик для этого имелся.

Он знал это место. Он родился здесь. Жеребец закрыл глаза и тихо фыркнул, погружаясь в воспоминания.

Да, он родился здесь. Очень давно, в своём племени. Его матерью была полузабытая единорожка, а на свет Килхол появился вместе с братом-близнецом. Однако тому не повезло, он родился мёртвым, что было даже к лучшему: такого уродливого, постаревшего и ссохшегося ещё в утробе существа никогда не видывал тот табун. Выживший же жеребёнок был на зависть здоров и крепок, почти сразу твёрдо встал на ноги, и с тех пор не знал слабости.

Не физической. Моменты телесной немощи бывают у всех, особенно когда ты ниже сверстников. Но очень часто Килхолу думалось, что он, не являясь пони, родился им только по какой-то роковой ошибке.

Жеребец, вопреки своей социальной природе, рос одиночкой. Он не стремился избегать собратьев, его присутствие не тяготило их, но он не испытывал привязанностей, не знал ни дружбы, ни любви, а ещё — был выше понятий совести и морали. Лучшим помощником, слугой и божеством ему был его собственный ум, живой и подвижный, острый и беспощадный, компенсировавший любые физические недостатки, коих по юности было достаточно.

Килхол понимал, что с ним что-то не так, что он при полной внешней схожести во всём отличается от других пони, но насколько — понял только когда заметил, что не стареет.

Жеребец так и не решил, является ли его бессмертие проклятием. У него и не возникало желания это выяснять, он лишь понял, что может умереть от чего угодно, кроме старости. В том числе — от голода. Впервые он столкнулся с голодом на пятидесятом году своей неувядающей жизни, когда по земле ударил аномальный мороз. Магия всё ещё формировалась в теле мира, иногда она принимала беспощадные и масштабные формы. Редкая, но суровая зима была одной из них.

Килхол еле выжил тогда. Он уцелел единственный из всего племени, познал голод и холод и понял, что ему страшно, до слёз страшно умирать. Когда снега сошли и солнце согрело воздух, земной пони отошёл от шока и поклялся самому себе, что никогда не будет голодать.

В своей бесконечной жизни жеребец однажды примерил на себя роль вожака. Его племя было процветающим, ибо Килхол точно знал, что их ждёт примерно через полвека, и всячески готовил своих пони к грядущей катастрофе. Именно тогда, глядя на то огромное количество пищи, что им удалось собрать, чтобы пережить бескормицу, земной пони понял, что нужно делать.

Нужно было уйти в тень и поставить во главу какого-нибудь глуповатого недотёпу. Много мозгов ему не надо — гораздо полезнее окажется самовлюблённость и уверенность в собственной незаменимости и восхитительности. Килхол всегда внимательно присматривался к молодняку и выбирал парочку таких жеребят — одному он принимался нашёптывать на ухо, а второго оставлял про запас. Ведь, опьянённый властью и «собственнолично» принимаемыми мудрыми решениями, вожак мог попробовать пойти против воли Килхола и пустить весь табун под откос. Тогда можно было подстроить его гибель и на освободившееся место привести запасного дурачка, который будет коснее и послушнее. А ещё на вожака можно было списать любой форс-мажор. Даже самый большой просчёт охотно воспринимался табуном как личная ошибка вожака, а не Килхола.

Два поколения. Если повезёт — три. Именно столько пони привыкали видеть Килхола приходящим авторитетом и хранителем и безоговорочно верили ему. Поэтому, если нужно собирать много пищи — значит, нужно собирать много пищи.

Яма, в которую её нужно складывать, никогда не наполнится. В самом низу был заткнутый камнем неприметный лаз. Открой его изнутри, из подземелья — и внутрь засыплется пища, даже наружу выходить не надо. Место, в которое приводил земной пони своё племя, только казалось тёплым и надёжным. В какой-то момент оно промерзало до основания, и все находящиеся внутри пони, веря, что защищены от снега и ветра, умирали во сне от холода. А Килхол в это время переживал страшные морозы внизу, в настоящем убежище, подогреваемом скрытыми кипящими источниками, и заботился о том, чтобы он был готов к следующей зиме.

Эти четыре кобылки были жеребятами умерших кобыл и тоже считались погибшими. Их никто не стал бы искать.

Слушая подавление бунта сверху, Килхол бесстрастно размышлял о том, что это племя погибнет даже быстрее предыдущего. Ничего страшного. Когда целый табун, не щадя себя, собирает еду для всего пятерых — хватает, чтобы продержаться всю зиму. Иногда даже оставались излишки.

Кобылки по очереди открывали глаза и зевали. Жеребец поднял голову и ласково улыбнулся им.

Они ещё нужны ему, чтобы создать новое племя и пережить следующую зиму.

Комментарии (0)

Авторизуйтесь для отправки комментария.
...