Автор рисунка: aJVL
Глава VII Глава IX

Глава VIII

Утром мы завтракали в Большом зале, как будто ничего не произошло. Огромный королевский стол казался теперь еще больше из-за отсутствия гостей. Есть вдвоем было слишком одиноко. Тени наполняли зал, танцуя в последний раз перед рассветом. Каменный престол пустовал, как и все прочие сиденья. Замок еще спал, а эта неугомонная бестия уже уплетала салат из вершков репы с петрушкой и луком. “Кого-то еще волнует еда в этом мире”, — подумал я. -”Как она может есть, после всего что случилось? Как вообще можно осушать чашу с вином, и не думать, совсем не думать об Этом?”

Я без всякого аппетита посмотрел в тарелку. Завтрак стоял передо мной нетронутый: зажаренные помидоры в сыре с хрустящей корочкой под чесноком, овсяные оладьи и горячий хлеб. Варварская пища. Я пытался всеми силами не думать о том, что произошло этой ночью, но воспоминания одолевали меня, врывались в мой разум. Эния с аппетитом жрала сочные листья и этот хруст, дикий хруст — так могут хрустеть только ломаные кости, не покидал мою голову.

— Ты не ешь, — заметила Эния, разломив большую краюху черного хлеба. — Случилось что?

“Случилось что?!”, — хотел было выкрикнуть я, но был без сил. Ночью Эния загнала не только свою гвардию, но и меня. Мои задние ноги больно ныли, а на теле постыдным огнем расцветали следы ее копыт и зубов. В любви она была неистова так же, как и во всем остальном.

— Ваш-, — Осекся я: королева приказала во всем теперь обращаться к ней только по имени. — Эния, ты неправильно держишь вилку. Надо обращать ее зубцами вниз, а так как ты делают только дикари.

“Можно подумать меня волнует, с какой стороны Эния берет вилку в копыта. Я просто боюсь заговорить с ней… заговорить об этой ночи”

— О, спасибо, — невинно улыбнулась она, по всем правилам накалывая листик петрушки. — Но ты не ответил на вопрос. Тебе не по вкусу моя еда? Скажи, каких яств ты желаешь и их принесут.

Мне вдруг вспомнилась Аэда. Ох, уж она бы сказала ей, чего и КОГО она желает сожрать на завтрак, да еще скажет, как нужно прожарить их ребрышки. Мне подурнело: мысли о мясе и крови пробудили свежие воспоминания и мой живот обернуться студнем.

— Никаких. Правда, никаких. Я не голоден.

— Ты голоден, и ты мне врешь, — прямо сказала Эния, показывая мне свои крепкие белые зубы. “Обитала ли когда-нибудь столь порочная душа в столь красивом теле?”
Она убила их. Она убила всех. Тартар побери, это было ужасно. Сперва пали защитники гавани. Я видел, стоя на крепостной стене, как один за другим мягкими вспышками расцветают огнем их ветхие хижины, а ветер перебегая с одной крыши на другую, терзает небо, заставляя звезды дрожать от жара. Каренголь возглавил атаку и с первого раза им удалось отвоевать причал. Горожане были плохо вооружены и не умели сражаться. Очень скоро началась паника. На этот раз их встретили не хлипкие гарнизоны, но Королевская гвардия. Жестокий натиск смял дрогнувшие ряды, и волны стали прокатились по улицам, неся смерть и опустошение. Лучники стреляли в спину убегающим жителям, огонь пожирал дом за домом. Наконец, уже на тлеющем пепелище началась казнь...

“Нет, лучше не вспоминать. Не вспоминать!”

— Ты сожалеешь о том, что ты сделала? — вдруг спросил я, уставившись в помидоры. Если эти помидоры ответили мне вместо Энии, я был бы не против.

— О том, что не отдала тебя на растерзание? — мягко подсказала она, протыкая вилкой редис как копьем протыкают чью-то плоть. “Они все мертвы, мертвы. Сколько бесполезных смертей, а ей все равно. Неужели в ней нет ни капли сострадания?”

— Зачем ты убила их? Почему их нельзя было просто разогнать? — “Вот я и сказал это. Наконец сказал, да простят меня боги”

— Хороший вопрос, — кивнула себе Эния. — А почему ты интересуешься? Они тебе никто.

“Можно ли все настолько огрубить? Можно ли бросить чью-то жизнь на весы истории, просто потому, что этот пони тебе никто? Эния отдала приказ, но сколько еще безымянных палачей его исполнили?”

— Мне кажется, что главная проблема мира как раз в том, что все мы друг другу никто, — сказал я, отодвинув тарелку. От вида еды меня мутило.

— Вы, единороги, любите предаваться философии, — заметила Эния. — Может, это и есть ключ к пониманию вашей высокой культуры? Вы пестуете самоценность жизни, вот и скажи мне, Старсвирл, должна ли я была обменять одну твою жизнь на сотни других? В моих глазах ты стоишь больше тысяч моих холопов. Сравнима ли твоя жизнь с жизнью обыкновенного серва?

“И вправду, сравнима ли?” Мне уготовано стать величайшим волшебником Эквестрии, от меня будут зависеть судьбы мира. Судьба же тех, чьи головы венчают пики перед дворцом, не будет интересна истории. Они уже никогда не смогут заговорить и оставить в ней свое слово — их скулы бледны как саван, лица умащены смолой, а языки вырваны с корнем. Их бледные, остекленевшие глаза смотрят в небо, их плотью пируют вороны, а Эния как ни в чем не бывало накалывает редис вилкой и ей достает совести даже улыбаться. Одетая в лилейный бархат, она пьет красное вино и алые ручейки жертвенным потоком крови стекают по ее подбородку, по статной вые, пятная белоснежное сюрко темными каплями. Она страшна в такие минуты.

И в такие минуты она прекрасна.

— Моя жизнь принадлежит тебе, — уклончиво ответил я.

— Твоя, — подтвердила Эния, — и многих других, кто присягнул мне на верность. Я же вольна казнить и миловать своих холопий так, как того захочу.

Мой взгляд, наконец, встретился с ее: никакого раскаяния. Даже того малого, что присуще каждому живому существу, той толике сомнения, что залегает морщинкой на лбу, того наигранного безразличия злодея, которому втайне не все равно. “Нет, она не притворяется”, — понял я. — “Она на самом деле гордится тем, что совершила. Она восхищена своим поступком”. Я вдруг вспомнил слова Гвидона о том, что самые страшные убийцы те, кто думают, что совершают великие дела. “Им ни в чем нет меры”. Глядя в эти алчущие розовые глаза я понял, что он имел в виду. Эния как бездонный сосуд, который мы пытаемся наполнить, но не доберем до краев никогда. Сколько меда не лей, волк будет хотеть крови.

— Возможно ты ошиблась и я немногого стою, раз не удержал царя от смертоубийства? — Я поднялся из-за стола и бросил под ноги салфетку. — Прости, но я не могу есть с тобой с одного стола. Мне противен вкус крови.

“Теперь я покойник”, — пронеслось у меня в голове. — “Отважный, честный, но все же покойник. Зачем я это сказал? Да какая Дискорд возьми, разница?! Как будто если бы я смолчал было бы лучше! Как будто бы это вернуло мертвых к жизни!”

С минуту Эния мрачно сидела, ковыряясь кинжалом в зубах. Один раз мне показалось, что она собирается запустить мне его в горло. Но я не мог уйти, не мог пошевелиться — если бы я тронулся с места это значило бы, что я спасовал, а Эния победила. Советник короля должен твердо отстаивать перед своим сюзереном правду, какой бы горькой она ни была. Вскоре мрачное лицо Энии сменилось легкой улыбкой, а потом кобылка и вовсе перешла на хохот. Эния ржала как настоящий марафонский жеребец — гортанно и глубоко.

— Ты мне нравишься, Старсвирл! — Одним движением она вогнала кинжал в деревянную доску стола. — Может быть, своим прозвищем тебе следует взять “Мудрый”? “Старсвирл Мудрый”, — попробовала она созвучие на языке. — По-моему, звучит!

Королева захмелела, но я знал, что Эния способна пережить еще не один кувшин, прежде чем потерять остатки разума. Это была проверка. “Пусть думает ягненок, что я была пьяна и не оценила по достоинству его упрек — посмотрим как он вывернется”, — говорило ее лицо. Но я был неумолим:

— Я бы предпочел, чтоб “Мудрым” нарекли не меня, но монарха, которого я буду воспитывать. “Эния Мудрая” по-моему, звучит ничуть не хуже.

Пьяная улыбка мгновенно исчезла с лица кобылки.

— Справедливо.

— Милуй семьи казненных, — твердо сказал я. — Дай им похоронить своих родных с достоинством.

Перемена в моем тоне похоже позабавила Энию. Она облизнулась на меня, как кошка на сметану.

— Острый у тебя язычок, маг. Почему я его не вырвала вместе с остальными?

— Потому что один язык, шепчущий правду стоит тысячи, оглашающих эту правду во всеуслышанье, — “Камень. Я должен быть как камень, как Твердыня, крепкая и непоколебимая. Если я не выдержу этого испытания, то моя голова станет следующей в железном частоколе изменников”, — напоминал я себе, и говорил спокойно и равнодушно.

— И кроме того, потому что твой язык весьма искусен меж моих бедер, — подсказала Эния, побудив меня зардеться от стыда. — До этой ночи я не ведала, что устами можно распоряжаться и таким образом. Впрочем, что правда, то правда: язык твой полезен, а потому останется на месте.

— А что насчет казненных? — не унимался я.

— Ну хорошо, — Рот Энии сложился в прямую линию. — Что же я буду спорить с советником которого сама и назначила? Пусть посидят на пиках до заката, а после так уж и быть — помилую.

— Это надо сделать сейчас, Эния.

— Они посидят на пиках до заката, — мягко, но настойчиво повторила она, и я понял, что это большее, на что я могу рассчитывать. Голос Энии начал отдавать гортанным рычанием львицы, обороняющей свою добычу, и я решил более не дразнить хищника.

Под звездами кровь и смола мокро поблескивали сталью. Они все были здесь — их головы украшали передний двор, привлекая воронье с округи. Некоторые из них были вывешены за барбакан перед местом, где еще недавно разгорался костер. Теперь от него остались лишь горстья золы. Черная сажа, разнесенная ветром, налипала к сапогам, гарь и гниение разносились в холодном воздухе и было трудно дышать. Я смотрел на мертвых, проходя по внешней стене и каждое лицо, казалось, укоряло меня в своей мучительной смерти.

“Я не убивал их”, — твердил я себе. — “Я не убивал их”

Безжизненные лики однако, были глухи к моим оправданиям. Раскрытые рты казненных, лишенные языков, вопили от боли, а их блеклые зрачки смотрели в предрассветное небо. “Царство Энии Вентийской не должно встретить рассвет солнца”, — сказал мне Гвидон. “Что ж, тогда эти бедняги — счастливчики”, — грустно подумал я. — “Они по крайней мере этот рассвет не встретят”. Они умерли, а я все еще жив, мое сердце жарко бьется под грудью, я дышу воздухом и еще увижу, как их мир будет полностью уничтожен. Мертвые не услышат треск своих костей — его услышат только живые.

“Если не оглохнут от него”, — добавил про себя я. — “Можно ли оглохнуть от горя?”

“Стоглавой вечерей” войдет это событие в книги истории. Ровно сто голов Эния водрузила на пики перед дворцом в назидание подданным. Сто смутьянов были преданы казни незамедлительно и королева сама рубила им головы. Она приказала мне смотреть и я смотрел. Ее скулы багровели кровью при каждом ударе. Когда она входила в раж, щеки кобылы вздувались, как и ее ноздри, и ее дыхание стыло паром на холодном ветру.

— Не спится? — Аэда стояла, прислонившись к зубцу крепости и лениво смотрела в сторону причала. После битвы уцелела только пара галер — остальные купались в Сером море, возвышая к небу острые пики своих мачт. Мореное дерево на них почернело и в темноте казалось, будто это огромный морской еж, ощерившись, раскинул свои иглы над водой. — Ох и жарко же вы побеседовали о “рекогносцировке” флота, голубки. Я понимаю, что это любовь с первого взгляда, но корабли-то за что?

— Что ты тут делаешь?

— Как что? — наигранно удивилась она. — Пирую потрохами мертвецов вместе с моими друзьями: воронами и червями.

Утроба моего живота чуть не превратилась в воду. Со вчерашнего дня я не брал в рот и маковой росинки, но уже был сыт по горло разговорами о крови, смерти и трупах. “Скоро все это будет являться мне во снах”, — подумал я.

— Они-то тебе гораздо милее живых пони, верно?

— Ты клевый парень, Ноуэлл, но такой дурак, — рассмеялась она. — Так и не возьмешь в толк, когда я шучу, а когда говорю серьезно. О, поверь мне, ничто на свете для меня не является большим деликатесом, чем твоя девственная душа.

— Уже не девственная.

— Изнасилование не в счет, — отрезала Аэда. — Ты не кобыла, чтобы так просто лишиться невинности.

Мои губы предательски дрогнули, а синяки и укусы возгорели на теле жаром:

— Я не могу это больше выносить, Аэда! — Мои копыта цокнули по камню. — Это слишком! Она просто зверь! Она… она хуже, чем зверь. Посмотри на это! Посмотри, что она сделала, — Я кивнул в направлении внешней стены. — Никаким медом не смирить этого волка!

— Ну не надо так, ты был весьма сладок, — скорчила мордашку муза. — Коли не был бы, она не наградила тебя этими укусами. Даже крысы в сырых казематах слышали вашу арию. Признаюсь, не думала, что ты способен так кричать.

— Это был крик боли.

— Слова, слова, слова, — мотнула она головой. — Просто признайся, что тебе понравилось. Когда ты и она были одним целым. Вы в каком-то роде действительно одно целое, кстати. Только Эния не боится такой близости.

— Что ты этим хочешь сказать? — насторожился я.

— Еще не понял? Как автор ты повинен в том, что вдохнул жизнь в свое творение. Поэтому оно — продолжение тебя и ты сам. В каждом персонаже оставлена частичка тебя. Гвидон — твои боль и скорбь по покинутому дому, в котором ты бросил своих родителей. Гостерад — коварство и злоба, Каренголь — покорство и раболепие. Кусочки твоей души разбросаны повсюду — я везде их вижу. В их ряду Эния — особый случай. Эния — твоя…

— Не хочу слышать! — отрезал я, пожалуй даже слишком поспешно.

— Мало того, что она твое тайное влечение, — настойчиво продолжала Аэда. — Если во всех остальных твоих героях засели лишь осколки, то в ней, о — в ней покоится неограненный бриллиант души. Она — самый близкий твоему духу персонаж, и поэтому как бы ты не отрицал, тебя к ней тянет. Все, что она совершает хотел бы совершать и ты — в ней царствуют пороки и неосуществленные страсти, которых ты алчешь, но не можешь вкусить. Ты волк, а она — полная Луна. Так хочется завыть... — мечтательно протянула она, — но ты понимаешь, что погибнешь, если поддашься ей.

“Нет, я тебе не верю. Нет, я не хочу верить...”

— Разве я похож на чудовище?! — сорвавшимся голосом спросил я.

— А разве похожа на чудовище Эния? — парировала Аэда. — Дураки горазды наполнять мир стереотипами. В сказках принцессы всегда прекрасны и непорочны, а драконы злы и коварны. Но что если мир устроен иначе? Что, если эти ящерицы оберегают нас от какого-то зла, не зря же они запирают дев в башнях? Что если сердца этих поганых дев чернее любого порождения тьмы? Что, если они ждут своих рыцарей только для того, чтоб похлебать кровь из их шеи? Не ведись на милый облик, Ноуэлл. Ядовитые цветы тоже восхитительны на вид.

— Я не она, — Мои губы сложились в прямую линию. — И нет у меня за плечами никаких темных дел.

— Да, “конечно”, — промурлыкала она, прильнув ко мне. — Ты просто продал прислужнице Аида свою бессмертную душу за то, чтобы стать великим писателем. Всего-то делов. Душа — сущая безделица. Сколько пони живут без нее, даже не замечая.

— Я не убивал никого.

— Так ли уж никого? Себя не в счет?

— Я не насаживал их головы на пики! — рассерженно ответил я. “Я не убивал их”

— Но тем не менее смотрел как их обезглавливают.

— Я не жестокий, Аэда!

— И поэтому бросил свою семью?

“Быть может я и вправду чудовище”, — подумал я. — “Эния хоть не боится признаться в этом, а я… что я? Трус я. Самый настоящий трус” Перед кем я пытаюсь отпираться? В ее копытах моя душа и она видит меня насквозь.

— О нет, это ужасно… — голос мой во второй раз сорвался.

— На зеркало неча пенять, — проговорила Аэда, погладив меня по спине и лизнула в ухо. — Если честно, даже завидую Энии: какой жеребец лежит в ее постели. Сколько в нем необузданных страстей, как глубоки его пороки…

— Прекрати. Я… я не такой.

— Но тебе хотелось бы быть таким? — Аэда не стала дожидаться моего ответа. — Ты задумывался хоть раз, зачем ты решил написать эту книгу? Веками бездари мучают меня однообразными ответами на этот вопрос. Я устала. Глупцы пишут про любовь, неудачники про успех, жадные про деньги, но ты, Ноуэлл — ты возбуждаешь меня другим, — Она вновь жарко лизнула мое ухо. — Ты, робкий агнец, пишешь про львов, что во всех нас. Ты, маленький пони, пишешь про великих пони. Великих во всем — от подвигов до преступлений. Тебя тянет к ним, но ты боишься своего влечения, боишься сорвать с себя шкуру ягненка и на поверку не обнаружить под ней зверя. Ведь если это так, то нам придется признать, что барашек влюбился в волка, а разве так бывает?

— Бывает ли так, что ты влюбляешься в чудовище? — уточнил я.

— Поздравляю — ты только что задал своей книге самый важный вопрос, — серьезно сказала муза. Аэда посмотрела со мною вдаль. — А бывает ли, чтоб благородный рыцарь предпочел принцессе дракона?

Занимался рассвет. Жаркая длань солнца потянулась к верхушкам деревьев и обрядила позолотой остроносые шпили. “Вот и новый день. Царство Энии Вентийской увидело рассвет солнца”. Он был чрезвычайно радостным и ярким, совсем не таким, каким я его представлял. “Если б Солнцу достало стыда, оно бы побледнело перед пролитой кровью, но видно Солнце не знает стыда. Боги не знают стыда — потому они и Боги”.

Что этот лживый рассвет понимает в моих чувствах?

“Можно ли влюбиться в чудовище?” Неужели все так просто? Неужели так банально можно выразить то, что меня гложет? Я люблю ее. И я ее ненавижу. О, как я порочен! Свет не рождал более прекрасное и более ужасное существо. Шутка Фортуны, Аид Подземный, почему я ее так люблю? Почему я не могу выбросить ее из головы? Почему? Почему…

— Почему мне так больно?

— Потому что ты на верном пути, — без тени улыбки ответила муза. — Все, что настоящее, приносит боль. Чего стоит книга, если она не способна тебя поранить? Боль — признак жизни. Она означает, что ты пишешь свою историю не напрасно. Тебя мучают великие вопросы, Ноуэлл и то, как твоя история на них ответит, будет определять величину тебя как автора.

Может ли тиран любить? Есть ли в абсолютном Зле добро? Оправдывают ли благородные стремления самые низкие поступки? Стоит ли жизнь серва жизни господ? Способен ли народ самостоятельно прийти к своему счастью? Станет ли подлинно цивилизованным королевством то, в котором все подданные поголовно рабы своего царя? Примет ли новую веру земля, которая тысячу лет была под властью языческих богов? Все эти вопросы ты так или иначе уже поднимал и тебе придется ответить на каждый, чтобы достойно завершить свою книгу.

— Теперь я не уверен, что смогу это сделать, — признался я, закидывая передние копыта на зубец стены. — Все стало слишком сложно…

Вороны закружили над барбаканом, собираясь пировать казненными и я отвернулся. “Я не убивал их, но люблю того, кто их обезглавил. Я делил ложе с их палачом. Какое право я могу смотреть им в глаза?”

— Знаешь, зачем пони пишут книги, Ноуэлл? — вдруг спросила Аэда. — Затем, что мы все — отпрыски рода понячьего и способны делать прекрасной свою мысль. Писатель стоит выше скульптора или живописца только потому, что работает с самым неподатливым материалом из всех — со словом. Красивая мысль, облеченная в слова — вот по чему изголодалась Вселенная, вот та желанная ценность, что стоит целой жизни и целого мира, — с надрывом сказала она. — У тебя красивая мысль, Ноуэлл. Она стоит того, чтоб заточить перо, пусть даже обмакнешь ты его в собственную кровь. Настоящий писатель должен быть готов пустить себе кровь ради этого.

“Тем более, что мне это не впервой”, — подумал я. Я вдруг вспомнил ванну, теплую воду, блекнувшую у меня в глазах, металлический привкус во рту…

— Я боюсь дойти до края, как в прошлый раз, — сознался я, и мои уши поджались.

Аэда зашла ко мне сзади и посмотрела поверх зубцов вниз, туда, где на двенадцать метров обрывалась в воздух крепостная стена.

— А ты уже на краю, — заметила муза. — И тебе придется его переступить, если не хочешь написать очередную сказку про драконов и принцесс...

Чьи-то копыта резко толкнули меня вперед, я перегнулся через зубец и подо мной, отливая оранжевым светом, заиграли острия скал, которые как зубья морского Кракена разверзлись из воды. Аэда схватила меня за пояс и чуть оттянула от края.

— Какое твое последнее желание перед смертью?

— Аэда, не шути так, пожалуйста! — выкрикнул я, округляя глаза на бушующие волны.

— Бедный Ноуэлл, ты все еще не понимаешь, когда я шучу? — хохотнула она, ослабляя хватку. Я рывком дернулся вниз. — Когда ты разобьешься, я со своими друзьями-воронами поклюю твое сердце и печень, — Ее смех стал еще громче. — Вот это сейчас была шутка! Не буду я жрать тебя, потому что после такого падения от тебя ничего не останется! Ну, так каково твое последнее желание?

— Не отпускай меня!

— Мудрое желание. Зря все таки ты не согласился взять себе такое прозвище, а? Но я могу прыгнуть вместе с тобой — мне ничего не сделается. Я сдержу перед тобой слово, а ты все равно размажешься о скалы!.

— Я… Я хочу дописать свою книгу! — выпалил я, судорожно вдыхая морской воздух. — Не отпускай меня!

— Что ты сказал? Не слышу, — Хватка Аэды еще больше ослабла. Я наклонился над водой как попойца — криво и неестественно. Мои копыта отчаянно царапали по грубому камню.

— Я допишу книгу! Я отвечу на все вопросы! Все что захочешь сделаю, но не отпускай меня!

— Не верю! — крикнула муза. — Докажи мне!

“Второй раз умереть нельзя. Верно?”

Копыта отпустили меня, предоставив тело свободному падению. Я падал. Казалось, что я падал годы и годы. Если все это сон, блажь разума, то я проснусь за мгновение до того, как ударюсь о скалы. “Второй раз умереть нельзя”

Верно?

Но я падал, а скалы приближались. Кровь стучала в висках, а от нереальности происходящего легкие и сердце сжимались в скомканные клочки плоти. “Второй раз умереть нельзя”. Не было неба, не было солнца, не было кольев и отсеченных голов тоже не было — лишь земля надвигалась, чтобы разбить мое тело. “Докажи мне!” — вторил голос в голове. — “Докажи мне!” Что я должен доказать, разбившись о скалы? Вскоре, однако, я с удивлением заметил, что подо мной не было и скал: я все еще падал, но теперь падал с огромной высоты. Подо мной вились серебряные нити рек в темных лесах, снеговые шапки гор, желтые пустыни, голубые моря… Я падал над Старой Эквестрией, над миром, который я создал.

“Докажи мне!” Чего ты хочешь от меня, проклятый голос? Чтобы я научился летать?

Я бы хотел летать, но я не пегас. Я даже не единорог. Все что я могу — падать, падать, падать. В ритм ударам моего сердца вторило еще что-то — под грудью. Я вспомнил, что это моя книга. Она тоже гулко барабанила, словно отвечая мне: “Падать, падать, падать!” Ветер резал уши, холод пронизывал тело — падать гораздо больнее, чем разбиваться. “Докажи мне!” — шептал роняющий меня воздух. “Докажи мне!” — отбивало дробь сердце.

“Докажи мне!”

Не особо надеясь на успех, я расправил копыта. Грудь выгнулась навстречу ревущему ветру, голова запрокинулась к небу и я вдруг осознал, что лечу. Я зажмурил глаза и вновь их открыл. Я был птицей. Тело мое покрывали густые перья, а широкие крылья гладили воздух и рассекали ветер как мягкий шелк.

“Докажи мне!”

Я был орлом и ястребом, вороном и голубем. Я летел над Темнолесьем и густые белые кроны сверкали на солнце опавшим снегом. Я бежал лосем в дебрях Ока Мира, я гнался волком за ланью у Демоновой Короны, я собирал жатву на полях у Яловатой Топи. Я был всем. Я был всё. “Вот что хотела показать мне Аэда”, — понял я. — “Я — творец этого мира и я могу решать его судьбу”. Я могу быть кем угодно, где угодно и когда угодно.

Я вновь зажмурил глаза. Краски и формы соединялись в моем сознании. Звезды сгорали в пламени, превращаясь в осенние листья. Я стоял на помосте посреди Королевского сада. Кованое золото обряжало кроны благородных дубов, а тропинки были устланы торжественным багрянцем. Наступила золотая осень — месяц Урожая. Лики богов во всех деревнях окрасились охрой, горячее небо, не остывшее от летнего жара, испаряло тучи и отливало янтарем.

Я рысил на встречу с Энией вдоль канала к морю, поражаясь, насколько изменилось это место: пыльные дороги устлали щебнем, пристройки, прилегающие к крепости, снесли и на их месте теперь были разбиты сады и фонтаны. Невиданная в Вентии диковина — каменные изваяния пони — теперь украшали тропки, крытые аллеи, каналы и совершенно справедливо наводили ужас на суеверных рыцарей. Береговой гранит венчали статуи, напоминавшие скорее окаменевших живых, чем творения чьих-то копыт. Лучшие мастера короля Диаманта трудились денно и нощно, чтобы отстроить это цветущее чудо.

Приложили копыто мастера и к новому дворцу Энии. Эсплюмуар располагался прямо у самого моря и, хоть еще не был закончен, уже мог поразить воображение любого архитектора своим размахом и великолепием. Анфилады первого этажа были украшены лепными узорами и колоннами, каменные арки охраняли статуи львов, а к парадной зале вела ступенчатая широкая лестница из мрамора. Прямо от нее дворец выходил тремя каналами к морю и в ровной симметрии по трем сторонам разрезанной суши сервы высаживали деревья для нового Королевского сада. Строители оседали в грязь по самые бабки, роясь в каналах и отесывая белые кирпичи, служки, запряженные в телеги, сновали по изрытым влажным тропинкам. Песнь пилы и топора лилась над берегом и не видно было ей конца. Серая, как и море, земля горько стыла под ногами. В сапоги забивалась глина и песок.

Сам же Эсплюмуар, что с нашего языка переводится как “место отдохновения”, оперился своим фасадом лишь недавно. Над ним еще не натянули крыши, когда Эния Вентийская призвала своих рыцарей и оруженосцев справлять здесь Месяц Зерна. Прямо под открытым небом был устроен бал и королева, к удивлению всей высокородной знати, явилась на него, выряженная в стюарда. На ней был двухцветный красно-синий гамбезон, высокие сапоги с широкими отворотами, брюки-шоссы, подпоясанные атласным ремнем и лилейный полуплащ. Вкупе со своим скуластым личиком она казалась совершенным мальчишкой и поначалу никто не разгадал ее маскарад. Вскоре, однако, она сама себя разоблачила, когда пригласила на танец меня. Тут уж всем рыцарям пришлось ахнуть. Распустив свои волосы, Эния ударилась в пляс и загнала в ту ночь немало жеребцов. Королева не умела танцевать, а потому несчастным приходилось терпеть как та давила им ноги. Мои ноги в ту ночь болели больше всех, ибо царица не отстала, пока не выполнила со мной все желаемые ею пируэты как того требует единорожий этикет. Она ревностно повторяла все па, фанатично зубрила каждый глисс, как зверь, как гиена, глодающая падаль, она хотела в один день проглотить и усвоить всю нашу тысячелетнюю культуру, штурмом взять каждый реверанс, каждый жетэ. В ту же ночь Эния издала указ, обязующий всякого высокородного учиться танцам и пению и держать при своем замке балетмейстера.

Указы ее лились как из рога изобилия, казалось, что царица постоянно торопится, торопится, торопится. Она вставала до рассвета каждый день, и даже самая дикая ночь не могла остановить ее пробуждения. Ее утро начиналось как битва: за завтраком, всегда со звериным аппетитом уминая еду, она, не отрываясь от пищи, раздавала распоряжения, слушала доклады, надиктовывала указы. Едва рассветало, эта бестия рвалась инспектировать стройку, за обедом держала Королевский совет, к вечеру вместо неспешного променада рыцарям приходилось догонять ее рысью — никакая сила не могла удержать ее на месте. Эта кобылка была бесконечным и неиссякаемым движением, заражающим все и вся. Везде она старалась быть первой, и я едва поспевал за ней. Впрочем, как и вся страна: Вентия также волочилась за Энией, выдыхая на каждом шагу, стирая копыта в кровь от ее галопа. Строители погибали в вырытых ей каналах, крестьяне стонали от поборов, капитулы Жатвы протягивали копыто за милостыней, благородные роптали из-за потерянных земель и привилегий, а она все неслась вдаль, все быстрее и быстрее, как неотвратимое, ломающее ребра колесо, которое, если потребуется, разрубит на своем пути даже скалы.

Эния тянула свое королевство за волосы, выволакивала его на свет, как брыкающегося жеребенка из зыбучего песка. Жеребенок плакал, звал на помощь, умолял о пощаде, но его стоны никто не слышал. Почему его стоны никто не слышал?

— Ты опоздал, — сказала она, стоя ко мне спиной. Взгляд ее был обращен к заливу.

“Потому что ты не такая мать, которая будет жалеть свое дитя, не так ли, Эния?” Нет, все же, такие мысли лучше оставить при себе.

Эния стояла на задних копытах, прильнув к деревянному столбу и смотрела вдаль, поверх вспененных волн. Ее передние ноги были скрещены на груди, серый дублет огибал прекрасную талию, а за спиной взметался плащ, терзаемый соленым ветром. Я закрылся от него шляпой и все семь серебряных колокольчиков старшего чародея отозвались мелодичной трелью в ушах. Острый запах моря ударил в ноздри.

— Опоздал? Я мчался со всех ног!

— Недостаточно быстрые у тебя ноги, — заметила она, кивнув перед собой. Залив пробивала крупная зыбь с белыми барашками. — Минуту назад была тишь да гладь, а сейчас уж все разбушевалось. Ну и как прикажешь нам репетировать церемонию?

— Может, отложим до завтра?

Лицо Энии отвердело от гнева. Королева Вентии ненавидела, когда ей приходилось ждать. Само слово “завтра” она почитала за оскорбление.

— Сегодня, — строго сказала она. — И немедля же. В воду!

Серое море не было холодным, хотя со стороны казалось, будто в нем недавно плескались сами виндиго. Стальное, невзрачно-бледное и совсем не голубое, оно навевало тоску и грусть. Мягкие волны лизали копыта, мы встали друг напротив друга у самого берега так, что вода полоскала нам манжеты.

— На Причащении ты должна будешь раздеться и зайти в воду по горло, но так как мы только тренируемся, довольно и этого, — объяснил я. — С тобой будет Магистр Мундсторм и один из наших священников. После молитвы он задаст тебе два вопроса…

— Какие вопросы он задаст? — осведомилась Эния, бодро расстегивая завязки дублета. Она была совершенно лишена стыда. “Язычница, сущая язычница”

— Эния, раздеваться не надо, мы только… — Но мне не было дано договорить. Пепельный дублет полетел в меня и одарил ноздри неостывшим жаром кобыльего тела. Морская соль и ее запах — божественный вкус, кружащий голову. “И потому опасный — не вкушай его!” — сказал я себе и бросил одежды на берег. К этому времени Эния успела раздеться донага и стояла предо мной во всем цвете своей девичьей красоты.

— Если мы что-то делаем, то будем делать до конца, — отрезала она, и чеканным шагом загарцевала в воду. — Так какие вопросы мне задаст ваш священник?

Не то, чтобы я не видел обнаженную Энию раньше, но в этот раз я даже поперхнулся, прежде чем ответить.

— С-сначала он поинтересуется, принимаешь ли ты веру Солнца и Луны искренне и от чистого сердца, — протараторил я, шествуя за королевой во всей одежде — в отличие от нее мне не положено было снимать наряд во время церемонии. Когда воды стало под горло мы остановились. Тепло моря и, столь близкое, ее тепло, волновали кровь.

— Да, святой отец, — серьезно произнесла Эния. Ее голова была склонена к воде, а глаза блестели праведностью. — Искренне и от чистого сердца.

“У тебя нет сердца, Эния”

— Потом будет второй вопрос. Он спросит: “Отрекаешься ли ты от прежних своих богов, больших и малых и предаешь ли их забвению?”

Всего мгновение длились раздумия и во все время ни один мускул не дрогнул на ее прекрасном лице. “Ты от своих богов отрекаешься, Эния! Выдави хоть слезинку!” Но слез не было. Вместо слез мне отвечали ангельские ягнячьи глазки:

— Да, святой отец..

“Нет: у тебя все таки нет сердца, Эния”

Если б так вышло, что ей пришлось поднести святого отца в жертву своим богам Урожая, то и тогда бы она, не задумываясь, теми же ягнячьими глазками выносила ему приговор. Ее губы были бы столь же невинными, сколь и тоскующими по крови. На ее мраморном лице не дрогнул бы ни единый мускул, когда она принялась вырезать ему сердце.

“Почему Зло выбирает себе в носители таких красивых существ? Не для того ли, чтобы мы разочаровались во всем красивом в этом мире? Есть ли в тебе хоть капля доброты, Эния?”

— Что дальше? — прервала она мои раздумия.

— Дальше тебя окропят святым елеем. Магистр сотворит чары и дважды взмахнет стеклянницей, — Я прикоснулся к ее холке. — Держа копыто вот так, священник вновь прочтет молитву, ты поцелуешь кулон с Солнцем и Луной и получишь новое имя.

— Имя?

— Каждому новообращенному мы даем имя, созвучное с его жизненным призванием, — объяснил я. — Имена магов часто начинаются на “Стар” и “Мун”, так как мы изучаем звезды и Луну, мореходы нередко используют имя “Сиа”. У некоторых по два имени, соединенных в одно — это значит, что их причастили сразу перед Солнцем и Луной. Такое причащение совершают либо на рассвете, либо на закате и обязательно в море, когда светило, дневное или лунное, отражается в зеркальной глади вод. Мы верим, что в такие моменты в каждом пони раскрывается особый талант, именем которого его и нарекаем.

— Тогда ваш король счастливчик — у него самый редкий талант, — подхватила Эния. Легкая полуулыбка расцвела на ее бесстыдных губах. — Его брюхо пухнет от моих алмазов, да только ни один его пока не распорол.

Сжав зубы я стерпел обиду. Король Диамант получил свое имя, конечно, вовсе не из-за того, что любил алмазы. При единорожьем дворе порфироносных наследников нарекали именем драгоценных камней и руд — они не выбирали, каким образом их будут величать при жизни. Родство с царственными металлами и камнями делало им честь. Диамант означало еще и “прочный”, “твердый”, “несгибаемый”. Имя короля воплощалось не буквально, но качественно. “Как объяснить это язычнику?”

— Наш король просто сбит с толку твоей щедростью, — примирительно сказал я, пытаясь вернуть разговор к прежней теме. — Так мы будем заканчивать репетицию?

— “Сбит с толку” настолько, что повадился расхищать мою сокровищницу так, будто она принадлежит ему? — Эния не обратила на мой вопрос ни малейшего внимания.

Впрочем, следовало признать, что это был справедливый упрек: мы действительно злоупотребляли щедростью вентийской короны. Доселе нашим глазам не представало такого огромного количества камней, собранных в одном месте. Их были тонны, их были тысячи: сваленные в горы, сгруженные в вагонетки, яркие, слепящие, большие и маленькие, тлеющие золотом, рдящие кровью, цветущие полуночным небом. Дары земли, заточенные в глубоких царских кладовых. Диво, белее света звезд.

Отрава, способная вскружить голову любому единорогу…

И мы брали их, брали и требовали еще. Алчность нашего короля была напоена блеском самоцветов и корона заламывала огромные цены за своих мастеров. К стыду сказать, Круг был не лучше: Алмазная библиотека Высокой башни была обшита вентийскими камнями под самый шпиль, белоснежный свет танцевал в ее пролетах, слепя глаза. Камней было так много, что излишки пришлось убирать в подземелье. Сундуки, ломящиеся от золота и серебра, сапфиров и топазов, наполняли Халемсир и погребали его под своими завалами. Когда казалось, что мы запросили невероятную цену за свои услуги, да так, что все короли мира не смогли бы ее заплатить, собирай они налоги хоть круглый год, Вентия с пренебрежением бросала нам в лицо пригоршни неограненных бриллиантов.

“А ведь она не обманывала, когда говорила, что похоронит нас под завалами своих сокровищ”, — подумал я и улыбнулся. — “Ты и впрямь знаешь, почем стоит сердце единорога, Эния. Мы купаемся в роскоши и комфорте, мы богатеем день ото дня, пока твой народ прозябает в ужасающей нищете, но почему-то не чувствуем себя победителями. Моя родина стала алчной и жестокой. Неутолимая жажда злата губит ее и развращает. Да, мы получаем от тебя много даров, но продаем нечто большее, чем драгоценные камни. Мы продаем тебе будущее”

Мы расстаемся с даром цивилизации, влагая его в копыта варвара и язычника, властвующего над самым большим королевством, протянувшимся по суше. Потомки проклянут нас за то, что мы делаем, ибо однажды это огромное спящее королевство очнется от дремы и тогда вся Эквестрия задрожит от его поступи...

— Твое королевство очень богато, Эния, — только и смог ответить я. — Столько лесов, гор, рек, земли я не видывал никогда и нигде — его нельзя объять глазом. Наш король, твой брат, полагаю, тоже завидует тебе… как и я.

— Тебе незачем завидовать мне, Старсвирл, — Эния смахнула копыто со своей головы и приобняла меня за шею. Ее голос мурлыкал в ушах. — Это теперь и твое королевство тоже. У тебя нет другого короля, кроме меня.

— Да, Эния, — “Она права, но почему мне от этого не легче?” — и поэтому я боюсь, как бы мой единственный король не потерял голову от обладания моим единственным королевством..

— Мне льстит твоя откровенность, — Эния сощурила глаза и поманила меня за собой. — Мы зашли достаточно глубоко в воду и нас вряд ли теперь кто-то подслушивает. Последние уши увяли на берегу. Позволь же и мне открыть тебе то, что терзает мою душу.

“Неужели что-то способно терзать ее душу?” От холки до хвоста меня пробрала дрожь.

— Я схожу с ума! — жарко выдохнула она и до крови закусила мне ухо. Перебродивший стон наслаждения вырвался из ее груди. — Я схожу с ума, у меня захватывает дух, стоит мне представить будущее, которое предначертано моему народу. Мою грудь обжигает огонь, голова разрывается от обилия желаний, я не знаю, что мне с этим делать, — Эния жадно слизнула выступившую кровь и потерлась головой о мою шею. Влажная грива липла к одежде, окрашиваясь багрянцем. — По моим венам течет не кровь, но вино. Это чувство делает безумным, я просто не могу остановиться — еще столько надо успеть, столько успеть…

— Куда ты торопишься, Эния? — Я прикрыл копытом рану и опустил на нее глаза. Капли крови расцветали на гриве кобылки и делали розовые локоны воспаленно красными.

— Ах… — Эния содрогнулась от своего вздоха и вновь припала ко мне. — Ты давно глядел на море, Старсвирл? Когда ты делал это в последний раз?

— Наверное в детстве, — попытался найтись я. — Давно это было.

— Моя мама водила меня к морю каждый день, — призналась Эния, вглядываясь во вспененные гребешки далеких волн. — “Отсюда ты будешь ждать своего принца”, говорила она. Она лгала — из-за Серого моря никогда не приплывали никакие принцы. Лишь пираты, разбойники, да редкие торговые суденышки. Выдавать меня замуж было той еще морокой. Мало прекрасных принцев горело желанием утонуть в этих водах. Но я продолжала смотреть на море. Не потому что ждала суженого — нет. Я обнаружила в нем некоторую скрытую прелесть. Некую… неизменность. Вечность.

— Понимаю.

— Нет, еще не понимаешь, — раздраженно, но не грубо отозвалась Эния. Даже теперь, в минуту откровенности она была натянута как струна. — Матушка моя вскорости изволила отойти в иной мир. Вместе с ней и все мои младшие братья, кроме Гвидона. Няньки за нами следили не особо исправно, поэтому не было бы преувеличением сказать, что умерли все они на моих копытах. Один за другим.

— Это ужасно, Эния, — Я попытался ее утешить и погладил волосы, липкие от крови. Соль и кровь были мне ответом.

— Вовсе не так ужасно, — Эния смахнула мое копыто, мотнув головой. — Я видела, как они умирают в своих колыбельках, видела, как поутру красные кровавые румянца расцветают на их щеках, но мне не было до них дела — я боялась за себя. Боялась, что и я умру вот так, без ничего, никак себя не проявив, не оставив никакого следа в истории. Мои братья умирали один за другим, их погребальные ладьи качались на волнах этого моря, а я смотрела — я все продолжала смотреть. Проходили годы, проседь начинала серебрить гривы наших нянек, учителей и служек, их глаза вваливались в черепа, кожа увядала, подобно гнилому плоду — смерть пришла и за ними, хотя они не были мне братьями. Их щеки не пунцовели на рассвете, грудь не одолевал удушающий кашель, они не были восьмимесячными беспомощными младенцами и все равно умерли. Тогда я поняла, что смерть навещает каждого из нас — нужно только время. Могучие крепости ветшают, в ничто обращаются целые престолы, даже скалы становятся прахом, а камни, Старсвирл, камни, которыми я вам плачу, крошатся в пыль и погибают черным пеплом. Лишь море вечно. Посмотри на него — именно в этом море я купалась, будучи жеребенком и с тех пор оно не постарело ни на день. Эти воды переживут тысячи лет, сточат скалы, завоюют берега. На месте этого мира, на месте нас всех будет однажды только это море.

Я посмотрел вслед чайкам, снижающимся над водой, и вдруг заплакал.

— Признаюсь честно, я тоже не хочу погаснуть в вечности. Мне претит мысль оказаться добычей этого моря.

— Как и мне, — охотно отозвалась Эния. — Поэтому я тороплюсь. Тороплюсь, чтобы жить. Тороплюсь, потому что мне страшно. Очень страшно, — Королева прильнула ко мне всем станом и крепко сжала в объятиях. Я ощутил дрожь в ее теле. — Я не хочу умирать! Я не хочу умирать никогда — я хочу быть как это море, вечно сильной и вечно молодой, о как я этого хочу! Я боюсь не успеть, я боюсь не закончить, ведь еще столько предстоит сделать! Столько сделать! Столько сделать!

Телесный жар проникал сквозь взмокший кафтан, удары сердца, гулкие и дикие, порывами стучали мне в грудь, а ее тяжкое дыхание сушило губы. На меня смотрели совершенно звериные, пресышенные кровью глаза, из розовых превратившиеся в грязно-алые. В них не было ничего осмысленного, кроме первобытного желания жить, и все же им удавалось притягивать меня какой-то темной красой.

— О чем ты говоришь, Эния? — удивился я. — Ты еще очень молода, у тебя все впереди, ты успеешь сделать еще очень многое. Много добра! Для Вентии и всего мира! Я…я буду с тобой. Буду всегда рядом. Я… о, Солнце и Луна, я люблю тебя! — “Ну вот, я это сказал. Я сказал это, и да простят меня Боги”

Подбородок Энии задрожал и ее щеку наверное первый раз в жизни тронула настоящая слеза.

— Я тоже, — Голос ее срывался. Она взяла меня за подбородок и поцеловала в губы. — И я тоже.

Вкус пьяной страсти ударил в голову. Наши языки сошлись друг с другом дико и отчаянно, как беговые скакуны. Когда же они разомкнулись, мне стоило большого труда снова начать дышать..

— Я ничего не могу с собой поделать, — посетовал я. Ее вкус все еще цвел на моих губах. — Это неправильно, но я ничего не могу с собой поделать. Я болен! Я люблю отцеубийцу, братоубийцу и узурпатора. Скажи мне, Эния, зачем? Зачем ты подарила мне тот поцелуй на турнире?

Я рассчитывал получить оплеуху. Я полностью заслужил ее. Но и оплеухи было бы, право сказать, мало — за такие речи в ее королевстве отрезали языки. Я сжался как струна, готовый принять любой удар, кроме того, что последовал. Эния лишь легонько посмеялась и потрепала меня по взмокшей гриве:

— Ха-ха!

“Я только что назвал тебя отцеубийцей, братоубийцей и узурпатором”

— Затем, что в моей власти казнить и миловать того, кого я захочу, — ласково ответила та, приглаживая прядь моих волос. — Затем, что ты недурен собой и красотою леп. Этих причин довольно, чтобы возжелать твоих губ.

“Я только что обвинил тебя в измене”

— Ты убила своего отца и брата. Ты открыто спишь со мной и весь двор знает, что маг греет ложе королеве земнопони, — наконец выпалил я.

— Досужие дворцовые слухи, — равнодушно бросила Эния. — Моего отца убила подушка, брата увлекла трясина. Что же до моего ложа, то и его у меня нет, так как утехам плоти я предаюсь в иных местах...

“Я только что обвинил тебя в кровосмешении с единорогом...”

Эния разорвала завязки на кафтане и зубами стянула с меня льняную рубаху. Застежка раскрепилась. Мантия чародея мокрым шлейфом закачалась на волнах, увлекаемая отливом. “Как хорошо, что я оставил свою книгу в замке”, — подумал я, провожая взглядом свою одежду. Мы выбрались на мелкую воду и там, на холодном песке отцеубийца, братоубийца, узурпатор и изменница улеглась на мне верхом. Развязная улыбка плясала в уголках ее губ — так улыбается гиена над своей добычей.

— ...И маг не греет мне ложе, — продолжила она с придыханием. — Маг и есть мое ложе!

Казалось, мир исчез и не осталось ничего, кроме нас двоих. Лишь солнце плыло по небу, заставляя тени башен колоть своими острыми шпилями берег. Существовали только россыпи песка, теплая вода, соль, кровь и ее запах.

— Расскажи о своей матери, — попросила Эния, вздыхая над моей грудью.

— О моей матери? — улыбнулся я, сам не зная зачем. — Моя матушка не водила меня к морю. Не могу похвастаться и тем, что она сватала меня к прекрасному принцу. Она была как и многие матери. С юных лет меня воспитывал отец, а ей приходилось возиться по дому, да и с моей сестрой. Сестренка моя была хвора и слабоумна. Мне приходилось работать в поле, чтобы оплатить ее лечение.

— Поле? Ты был крестьянином?

— Да, мы были фермерами. В Коннифорнии, — уточнил я. — Мы вставали каждый день до первых петухов, шли на пахоть или косьбу. Я не терпел это презренное занятие, но мать говорила мне, что когда-нибудь отцом моим овладеет немощь и он не сможет впрягаться в плуг. Тогда на меня падет обязанность кормильца семьи и я не смогу от нее отказаться. Всю жизнь я должен буду вспахивать борозду и не будет мне освобождения от этой доли до самой смерти. Эта участь пугала меня больше всего на свете: моей жизнью распорядились задолго до рождения и ощущение того, что я не могу это изменить нагоняло грусть. Я был рожден для чего-то большего! Я всегда это знал. Я просто чувствовал это всей шкурой. Безотчетно. Безумно — так может чувствовать только зверь, загнанный в клетку. Это ощущение не спутать ни с чем на свете — ощущение, что тебя желает история, что тебя рвет изнутри от каждого упущенного мгновения, что время утекает сквозь копыта — бесценное время, и ты силишься его догнать, догнать, догнать...

— И что же ты сделал? — Копыто Энии надавило мне на грудь, будто силясь услышать стук сердца.

— Одной темной ночью я сбежал, — признался я безо всякого стыда. Сердце екнуло, но на лице не дрогнул ни один мускул. “Чудовище!” — Захватил провизии в дорогу и двинулся в путь. Я решил догнать свое время. Догнать во что бы то ни стало. Стыд и позор мне. Я отнюдь не горжусь своим поступком, но я за него в ответе и знаю, что никто бы на моем месте не делал такой страшный выбор. Никогда. Я бросил свою семью, разбил сердце матери, убил отца.

— А сестру? — невинно поинтересовалась Эния. Самые жуткие вещи она умела говорить легко и непринужденно. — Ты пробовал когда-нибудь убить сестру, чтобы покончить с вашими хлопотами? Признаться, я удивлена, что предки твои не искоренили больной приплод еще в колыбели. В наших краях простолюдины изъявляют милость к детям именно таким образом.

— У меня не было желания, — надтреснутым голосом ответил я, убоясь собственных слов. К стыду своему я осознал, что говорил правду. — О нет! Я ужасный пони, не смотри на меня так. Пожалуйста не смотри! Мне нет прощения. Я не заслуживаю прощения.

“От кого я жду прощения? От пони, что убила собственного отца и братьев? А что если именно такая пони и способна меня понять?”

Эния смотрела на меня с восхищением — так лиса смотрит на лисенка, пустившего первую кровь.

— Нет, не заслуживаешь — согласилась Эния. Она нагнулась и оставила укус на моей груди. — Проклятие личного выбора — наш общий рок, но пусть ропщут презренные. Мы в отличие от них способны делать выбор. Слабые колеблются, совершая его — они хватаются за любовь, честь, долг, семейные узы. Все это иллюзии. Хочешь, я утешу тебя? Раскрою секрет, как все это преодолеть? — Не дожидаясь ответа Эния наклонилась над окровавленным ухом. — Что бы ты ни делал, как бы ты ни поступал, тебя будут проклинать. В этом секрет любого выбора — он никому не нужен. Простолюдины избегают его и поэтому существуют короли, которые делают то, в чем им самим не достало смелости. Любой поступок рождает власть, любая власть приводит к насилию. Поступая как сильный, ты никому не будешь мил и тебя вечно будут одолевать сомнения. Гони их прочь. Ни в чем не знай раскаяния. Когда ты на что-то решился — не сожалей. Забудь все на свете. Не сожалей о сладком миге власти, даруемым тебе судьбой. Никогда не сожалей. Бери его и наслаждайся!

Мой вздох сорвался стоном, когда Эния, растворив чресла, прижалась ко мне.

— Ох, Эния… — На сей раз мои губы целовали ее уста. — Как тяжело иметь сердце! Нет, уж лучше вовсе его не иметь, чтобы избавить себя от самой страшной боли.

— Может, уж лучше вовсе не жить? — подхватила Эния, лобызая мою шею. — И лишить себя сразу стольких искушений... Нет! Уж лучше обжечься, чем никогда не ведать, что такое огонь.

Когда мы поднимались к дворцовым каналам день перевалил за половину. Острые шпили башен успели скрыться и снова проступить на земле тенью призрачных шеренг. Высушенная листва хрустела под ногами. Идолы Урожая, окрашенные охрой, встречали нас во всем пути до замка. Их деревянные лики, обряженные баранками, пряниками и прочей снедью, тянулись вдоль дороги.

— А Причащение обязательно должен принимать один пони? — вдруг спросила она на ходу.

— Это в ритуале не уточняется, — поморщился я, прикрываясь ее плащом. Эния любезно дала мне в него завернуться. — Ты хочешь принять новую веру еще с кем-то?

— Я желаю, чтобы дружина разделила со мной мою истовую веру, — заявила Эния, сняв жертвенную баранку с одного из истуканов с лицом коровы. “Да уж, конечно, истовую веру...”. Не сбавляя шаг, королева чавкала подношением. — И было бы неплохо привести к воде всех жителей города, челядь, слуг, мастеровых, плотников…

— Всех их!? — я округлил глаза.

— Ну да, конечно, — Эния сняла с очередного идола пряник и протянула мне. — Или у вас так не принято?

— Это неслыханно: столько пони за раз! Я сам слышал, как на пиру ты отказала в причащении своему рыцарю, отчего же теперь ты переменила свое решение?

— Ну, что до “неслыханности”, то мои слова коснулись твоих ушей, а значит, вещь эта не такая уж и неслыханная, — рассмеялась она своей остроте. — А сэру Каренголю я ни в чем не отказывала. Я сказала, что он волен выбирать своих богов сам. Мне лишь остается надеяться на то, что его выбор окажется мудрым. Хотя…

— Выбор все равно сделаешь ты, — продолжил я, разжевывая вишневый пряник. — Ты решишь за них, каким Богам они будут поклоняться.

— И каким будут поклоняться их дети и внуки, — весомо добавила Эния. — Да, это так. Мой народ, увы, ребенок: дай ему волю, и он тут же попятится назад, к своим распашонкам. Как думаешь, насколько крепки клятвы рыцарей, еще вчера беззаветно служивших моему брату? Слуги, охотно предающие господ, запросто клюют и их останки. Что станет с Вентией после моей смерти? Эта стая воронов сожрет все, чего я так долго добивалась.

— Теперь я понимаю: ты хочешь связать их клятвой, что гораздо крепче верности престолу...

— Что может быть лучше веры? — патетически вздохнула Эния. — Мне принадлежат только их мечи, но не их души. Меч жеребца для девы на царстве — сомнительная опора. Я желаю властвовать их сердцами. Клятву престолу можно нарушить, но клятву Богам…

Пряник в моем зобу встал комом. “В один день она желает обратить всю Вентию! ”

— Эния, это очень серьезный выбор, — предостерег я.

Королева язычников улыбнулась мне совершенно по-волчьи:

— Так бери и наслаждайся им! — сказала она и толкнула остатки коврижки мне в рот.

Читать дальше

...