Автор рисунка: Noben

Я не чувствовал боли. Укус, рожденный самой смертью, лишь тихо ныл и разливался по шее теплом. Я не чувствовал боли. Кровь гулко била по ушам, сердце колотилось как птица, рвущаяся в полет, рот судорожно хватал воздух, обрывая короткие вздохи, но я не чувствовал боли. 

Таким и должен быть «поцелуй» вампира? Я не знаю. Я хотел было спросить это у нее, но она лишь закрыла мой рот копытом:

— Шшш! Расслабься…

Я боялся открыть рот или заговорить вновь. Я боялся, что кровь бурным потоком затопит мое горло и я подавлюсь или сглотну. Каково глотать, когда в твоей шее застряли острые клыки? Каково это, пробовать свою кровь?

— Ты вкусный.

Жала, острые как бритвы, погружались в мою плоть мягко, почти ласково. Единственным неприятным был зуд, который расцветал в месте укуса и становился сильнее, когда она прикасалась к ране своим языком. Чешется. Великие Боги, как чешется. Все бы на свете отдал, чтобы расцарапать свое горло – никакая боль не ровня этому чувству.

— Ты вкусный.

«Я вкусный», — повторил я про себя. Что ж, может быть, раз она так говорит. Мои копыта отчаянно хватались за скомканные простыни, тело пробивал пот, а челюсть дрожала, будто я сглатывал что-то вязкое и теплое. 

Она взобралась на меня. Я откинул гриву в сторону, позволяя ей насытиться. «Я вкусный». Хотела ли она сделать мне комплимент, или просто игралась, как коршун балуется с добычей? Из меня вытягивали жизнь. Холодно. Почему так холодно? Кто-то украл все тепло мира и посыпал мою кожу крохотными иглами. Это конец? Я все еще не чувствовал боли.

— И сладкий к тому же, — добавила кобылка, вынимая клыки из моей шеи. – Расслабься. Не думай. Все хорошо.

Я вдруг почувствовал грусть, будто потерял что-то важное в себе, но не кровь, а ее прекрасные жала. Шея, зудящая от ран, была пуста без них. Я хотел еще. Я хотел быть поцелованным смертью…

— Сладкий? – Голос мой вибрировал в глотке и казалось, будто я слышу его сквозь толстый войлок.

— О-о, поверь, — Кобылица провела копытом по моей груди. – Ты самый сладкий из всех.

— К-когда ты предложила «поцеловаться» я совсем не так себе это представлял, — Улыбка дрожащим зигзагом прошла по моим губам. Кажется, я потерял достаточно крови, чтобы мой язык вывалился изо рта и начал лепетать околесицу.

— Ха! Тогда позволь мне загладить вину…

Поцелуй. Теперь это был точно поцелуй. Древний как мир. Дикий. Язык, солоноватый от крови, вторгался в мои уста будто змей. Медь цвела на языке. Медь и сталь. Нет, я не сладкий, это точно. Я решительно не сладкий.

Мы познакомились на балу. Белая как снег, она была одета в шелк и лилейный бархат. Маска в виде волчьей головы скрывала за собой красные глаза зверя. Знал бы я тогда, какой зверь на самом деле за ними прячется.

— Как вас зовут?

— Рейн, — Рдящие кровью глаза усмехнулись мне.

— «Рейн»? Как дождь?

Не удостоив ответом, она тотчас увлекла меня в пляс. Зал упал и закружился перед глазами, потонув в пестроте красок. Гости, музыка, платья, маски. Свечи расплылись от жара и стали похожи на огромные погребальные костры. Рейн наклонила меня, будто жеребец кобылу, и прошептала, чтобы не спугнуть:

— Мы прекрасны, не находишь? – В очередном па мы оказались напротив зеркала.

Хрусталь, восставший от пола, поднимался во всю стену и пил свет из огромных торшеров. Мертвый блеск застывал на подсвечниках, обряженных слюдяными кристаллами. Я увидел себя. Белоснежный жеребец с золотой гривой смотрел на меня голубыми глазами, но больше ничего в том отражении не было: ни гостей, ни их нарядов, ни света, ни окон…

Не было даже Рейн – я просто висел в воздухе, подхваченный какой-то невидимой силой. 

— Да, мы прекрасны…

Она взобралась на меня и растворила бедра. Мокро. Так наверное, и должно быть. Наши тела взмылены от восторга и изгибаются, подчиненные животным инстинктам. Мой жеребцовый меч восстал из ножен и был принужден вонзиться в ее тугую плоть. Короткий вдох. Кобыла владела мной, я хотел ее. И хотел еще больше оттого, что она меня взнуздала.

— Сделай мне больно, Арин… — Перебродивший стон наслаждения вырвался у нее из груди. – Сделай мне больно! – Она не просила, а приказывала.

Я боялся. Сердце колотилось, как башенный колокол. Больно? Я лежал с пронзенной шеей и два аккуратных ручейка засыхали на смятых подушках. Куда уж больнее, Рейн? И что такое боль? Я все равно не чувствовал ее. Наверное, я умирал. Наверное я сошел с ума, а моя кровь вскипела и ударила в голову. Наверное, мной овладел морок…

Я потянулся к ее шее и укусил. Укусил так сильно, как мог.

— Ммм!

Конечно, при всем желании я бы не смог укусить ее так, как настоящий вампир. Мои зубы, цветущие алым на ее белой шее, были большим, что я мог ей подарить, но и того было похоже достаточно. Рейн уткнулась носом в мою гриву, растворяя свои бедра еще шире и толкая меня в себя. Глубже. Теплее. Ее дыхание щекотало загривок, веснушки цвета бирюзы, как и ее дивные волосы, дразнили меня холодной сладостью. 

— Еще… Сделай это еще.

Мордашка, забрызганная кровью, расплылась в млеющей улыбке. Рейн сжала копыта и привлекла меня поближе к себе. Холодно. Отчего так холодно? Не эти ли звериные ласки студят мою душу?

Я кусал ее сильнее. Шея Рейн была упругой и горячей. Горячей. Будто сама лава текла по ее венам, текучая и дикая. Я вгрызался в нее. Вгрызался как зверь, потерявший память, опоенный жаждой, которую никак не мог утолить. Сильнее. Сильнее… Мои задние ноги чуть напряглись, принимая ее вес на бедра. 

— А-ах, вот так… – стонала она, запрокидывая голову. – Сделай это еще раз!

Я подчинился. Мысли таяли, обращаясь в текущие ручьи, оставляя позади все на свете, даже эту проклятую дрожь. Мои зубы награждали ее шею рдящими поцелуями. Глубже. Сильнее. Я пытался вонзиться в ее горло, точно все в этом мире обратилось в студеный эфир, и лишь кровь могла согреть мое тело. Кровь в ее шее. Лава. Огненный поток. Ветвь бьющихся вен, горящих под кожей как сети пламени. Тепло… Мои челюсти сомкнулись жадно, как у зверя. Нежности больше не было: только первобытный инстинкт, черный, как сам грех. Темный, как животная жажда.

— А ты волчонок, — ласково промурлыкала Рейн, обняв меня крыльями. – Дикий волчонок, ты мне нравишься. – Кожистые перепонки обвили плечи и полоснули мышцы сладкой болью. 

Боль… Наверное, эта была боль, но я не чувствовал. Лишь слабость, волнами пробегавшая до кончиков копыт. Холод, разлившийся по спине. Ее дыхание. Ее прикосновение… Паучье касание, мягкое, словно шелк. Шипы, обтянутые кожей, заскочили мне под лопатки. Это не было больно. Совсем не было. Как укус арахнида, жалящего тебя, словно беззащитную мушку. 

Не больно. И даже приятно. 

— Аууу…

Я разжал челюсти и без сил рухнул на перины. Дрожь пробивала тело, а грудь беспрестанно вздымалась. Мне было холодно, и я горел. Дыхание давалось с трудом, и в то же время я был пьяным от воздуха. Я был сам огонь. Шерсть, взмыленная, как у марафонского скакуна после забега, игриво блестела под Луной. Пот увлажнял бедра. Я попытался приподняться на подушках, но тотчас же повалился назад. Капли крови почернели и обратились в смоль, серебро и уголь. Комната плыла перед глазами, вертя над кроватью расписной потолок. 

Он был красным. Торжественно-красным. Как тюльпан. Как свежая кровь. Ряды алых знамен, попарно марширующих вперед во тьму, золотые лилии на синем поле и фигуры, размазанные во мраке, одна из которых склонилась над другой, чтобы даровать ей свой темный поцелуй. Я будто бы еще чувствовал его на своей шее.

— Ох, Рейн… — Мой язык бессильно вывалился изо рта. – Я, кажется, умираю. 

— Тебе не кажется.

Легкость, с которой она это произнесла, заставила меня встрепенуться. 

— Что?

— Ты умираешь, — Рейн подалась вперед, наши чресла соединились и глубины ее плоти жадно обхватили мой член, насаживаясь по самое основание. Хвост предательски дернулся, хлестнув кобылку по спине, всем своим видом показывая, как ему это нравилось. Я же прижал уши и постарался выгнуться – настолько резким было ощущение. Рот приоткрылся в выдохе удивления и восторга, а копыта сжались вокруг ее плеч и шеи. Внутри кобылки было тепло и мокро. – Шшшш! Расслабься. Все хорошо.

— Умираю!? — промычал я, наконец выдыхая. 

— Ну конечно, — спокойно подтвердила Рейн. – Не знаешь разве, что происходит от поцелуя вампира?

Умираю… Слова кобылки дребезжали в ушах как стекла. Умираю… Резкий смрад страха разлился во мне вместо крови. Неужели все так просто? Я для нее не больше, чем вино, которое она потягивает из кубка. Сосуд телесных соков. Опорожненный графин, такой пустой, такой бесполезный. Моя смерть ее, быть может, даже развлекает. Я вдруг почувствовал горечь. Сердце вывернула боль.

Не любит. Она меня не любит. Эти поцелуи, эти ласки… Она просто заманила меня и питается мной. Как змея, поглощающая зайца, пока тот еще нежится в ее объятиях. Грустно. Как грустно.

— Я не хочу… не хочу, Рейн, — взмолился я, хоть понимал, что это бесполезно. Мои копытца бессильно скребли по ее груди, пытаясь оттолкнуть. – Не надо… Пожалуйста, не надо. 

Светло-алые глаза вспыхнули во мраке и вперились в меня: 

— Тебе не нравится?

Ее бедра врезались в меня, будто пришпоривая. Несомненно, она получала удовольствие. Лепестки ее цветка уже набухли и побагровели, а сама Рейн пылала румянцем. Мое тело тоже отзывалось на столь жаркие призывы кобылы, и вторило ее движениям, бессознательно вонзаясь навстречу ее влажной плоти все глубже и глубже. Глубже…

Я слабо застонал, сжимаясь от наслаждения. Мои копыта бессильно рухнули на простыни.

— Напротив… — выдохнул я. — Ты делаешь мне очень приятно. 

— Тогда чему ты противишься, Арин? – Рейн вновь наклонилась над моей шеей. – Отдайся мне. Позволь… еще раз попробовать тебя.

— Я для тебя только пища, — обиженно хрипнул я, облизывая губы. – Давай уже покончим с этим. Мне холодно. Мне очень холодно, Рейн. Кусай скорей, к чему эти игры? Не видишь, я потерял столько крови, что едва могу шевелиться. Я беспомощен и не в силах сопротивляться. Ну же, кусай! Кусай, сказал!
Но вместо укуса я ощутил ее шершавый язык на ране. Теплый. Такой теплый. Волна дрожи и жара накрыла меня от плеча до кончиков копыт. Комната перестала вращаться. Я судорожно выдохнул, заливаясь потом и сжимая простыни. 

— А-ах…

Рейн раскрыла бедра и вышла из меня, оставив плоть в гнетущем трепете. Как пусто… Мое копье плоти уже восстало во всю длину, как вдруг оказалось вынуто из теплого чертога, где ему было так хорошо. Куда оно так хотело вонзиться. Глубже и глубже…

Мир вновь перевернулся с ног на голову. Обнявшись, Рейн качнула меня в сторону, и мы поменялись местами: теперь уже я был сверху, опираясь вспотевшими копытами ей на грудь.

— Ну же, не робей, — Кобылка расставила в стороны задние ноги. – Коли овладеешь мной, я сохраню тебе жизнь.

Очередная игра. Она, наверное, любит игры. Интересно, тешит ли ее столь острое удовольствие будучи кобылой, верховодить жеребцом? Вкушать сласть, доступную немногим? Она подо мной, я чувствую как вздымается ее грудь, как извивается ее стан от каждого нечаянного прикосновения, и в то же время я над ней безвластен. Мука. Неодолимая мука. Ее подбородок весь в крови. Она ничем не выдает эмоций, но говорит только телом, выгибаясь ко мне как кошка, и привлекает к себе: все ближе и ближе. А я… я просто не могу поступить иначе. Я будто под гипнозом и не в моей власти оторваться от этих красных, этих мрачно сияющих глаз. Яд. Это яд! Отрава, которую она споила мне вместе со слюной. Впрочем, все это так неважно…

— Будь ласков, иначе я передумаю и укушу тебя.

Копыта дрожали. Это была та самая дрожь, какую испытывает любой жеребец перед случкой. Противно, ведь я и без того был робкий. Противно… Нет, я не могу, пронеслось в голове. Не могу. Мне страшно. Страх свернулся во мне кольцами, как змея. Не могу, не могу!

Рейн нетерпеливо притянула меня за шею:

— Но и без телячьих нежностей давай. Я не люблю ждать.

Я судорожно кивнул и, притянув ее к себе, слился с кобылкой в жарком поцелуе, проникая в рот языком. Горько. Медный привкус моей крови все еще не растворился в ее слюне. Мы прижались друг к другу плотнее и начали двигаться в ритмах, известных лишь нашим телам. Рейн выворачивалсь как угорь, дразня и распаляя мой первостепенный инстинкт. Лицо ее оставалось бесстрастным, звериные глаза были все так же холодны, но по слабым стонам и дрожи я мог понять, что ее это тоже возбуждает.

Мои копыта заскочили ей за спину, обернувшись вокруг груди. Я сдвинулся назад, так чтобы мое жеребцовое копье скользнуло вниз по ее формам, прямо к жаркой плоти и уперлось в самое кобылье естество. Рейн втянула в себя воздух и немного напряглась. Ее передние копыта призывно потянули меня вперед. Вперед. Чуть не оборвав дыхание, я вошел в нее с низким рыком похоти, который явно не ожидал услышать от себя.

— Сделай мне больно, Арин, — жарко прошептала Рейн, закусывая мое ухо до крови. – Ох, сделай мне больно…

Я слабо застонал, сжимая ее в объятиях еще чуть сильнее, и поднял бедра. Копье плоти скользнуло дальше, растягивая ее влажные глубины, точно густое тесто. Стиснув зубы, я вонзился в Рейн еще на пару сантиметров, раскрывая тугую женственную мякоть вокруг своего естества.

— А-ах… — замлела кобылка, сжав меня еще сильнее. – Не останавливайся!

Но я остановился. Сделав паузу, я старался унять лихорадочные вздохи. Оставшись в Рейн лишь на первый десяток сантиметров, мой жеребцовый меч порывался вперед, но мои легкие молили о пощаде. Подгоняемый страстными призывами кобылки, я наклонился и укусил ее, чтобы хоть как-то выиграть время и перевести дух.

— О-о, ты полон сюрпризов, – выдохнула она, подставляя шею. – Дикий волчонок.

Вонзившись в нее зубами чуть сильнее, я почувствовал сталь на языке. Вкус медной горечи ударил в голову. Кровь! Это была кровь. Я укусил ее. Боги, что я наделал! Мысли разбегались во все стороны, как табун взбешенных лошадей. Челюсти тотчас разжались... и я не мог поверить своим глазам: две крохотные ранки украсили ее шею, точно густо-алые цветы. Из них струйками сочилась кровь. 

— Не останавливайся, продолжай, — успокоила Рейн. – Я ведь кажется, тебе должна?

— Я… Я не буду пить твою кровь!

— А ты попробуй. Она сладкая.

Никакая она не сладкая, хотел сказать я, как вдруг почувствовал что-то новое во рту. Что-то, чего я никогда не ощущал. Мой язык привычно скользнул по небу и остановился, задев что-то острое… Клыки! Осознание молнией проскочило в голове. Клыки! Я чуть не поранил себя, сжав зубы. А потом пришло самое страшное: сладость. Сладость, волнами разливавшаяся по устам, а потом все глубже и глубже вовнутрь. Я уже просто не мог этому сопротивляться – ее кровь цвела на языке как засахаренная вишня. 

Сладко. Очень сладко. Будто теплый сироп, липкий и маслянистый, был разлит внутри меня. Мне стало светло и жарко. Лунный свет раскрасил мир в какие-то невероятные цвета: синие, яшмовые и лазурные. Темнота ушла навсегда. Словно кошка, я видел ее насквозь и проникал в нее, будучи неразделимо слитным с каждой тенью. Меня обнимал мрак. Мои зрачки расширялись при виде Луны, такой большой и совсем не похожей на ту, что я прежде когда-либо видел. Она была красивой. Краше и белее тысячи звезд. Если бы я был волком, то обязательно на нее завыл.

— Ауу! – раздалось где-то вдали, прокатившись по лесу. – Аууу!

Леденящий душу вой раскатами бил по ушам и горячил кровь.

— Какая симфония, — заметила Рейн. – Ты тоже слышишь? 

— Слышу.

— Тогда возьми меня, – Кобылка требовательно толкнула бедрами навстречу и сомкнула задние копыта за моей спиной. – И ради Богов, сделай мне больно, наконец!

Я резко выдохнул, когда она еще шире раскрыла задние ноги и сделала первое движение. Не больно. Совсем не больно. Пот и любовные соки увлажняли наши бедра, и я чувствовал только трепет собственной плоти, рвущейся вперед. Вперед. Достигнув глубинного предела, мой меч обратился в плуг и стал вспахивать Рейн будто плодородное поле. Сильнее. Еще сильнее. Наши вздохи обрывались стонами. Я был глубоко внутри нее и вонзался глубже, растягивая скользящую от влаги плоть. Мои бедра врезались в Рейн снова и снова с жарким, первобытным вожделением. Ее дрожащие, постоянно сжимающиеся внутренние мышцы не могли даже замедлить этот порыв.

Сладкая дрожь обуяла тело. Мы сплелись друг с другом, чувствуя приближение своих оргазмов. Движения стали дикими и отчаянными. Влага любви под нами взбивалась в масло. Кряхтя, я загонял себя все быстрее и быстрее, вытягиваясь, чтобы быть вплотную, нос к носу, с Рейн. Я хотел смотреть ей в глаза. Я желал лобызать ее губы. Ее шею…

Клыки сомкнулись над гладкой кожей…

— А-ах!

Рот затопило горячим и сладким соком. Рейн дергалась в конвульсиях оргазма, и каждая новая судорога выталкивала из пронзенного горла жаркие струи крови. Я глотал их. Глотал и не верил, что делаю. Наши тела в последний раз напряглись. Мозг вздрогнул от резкой пульсации, и мой меч извергся в ее ножны, разбиваясь о внутренние стенки плоти дикими вспышками. Мгновение, и тяжелая влага стала заполнять недра кобылки, обтекая по моему острию. Все продолжающиеся рывки заставили ее течь наверх, обволакивая чувственное естество, просачиваясь наружу и стекая на ее бирюзовый хвост. Маслянистые соки кобылки смешались с моими и липли к бедрам, взмыляя мех. 

Крик, способный пронзить ночь, исторгся из груди Рейн, и я мог лишь прижать уши, чтобы не оглохнуть. Она выла, содрогаясь подо мной всем телом – так может выть только волк, опьяненный Луной. Наверное, ей доставляло неземное удовольствие ощущать нашу порочную близость сразу в двух местах. Я сделал еще глоток прежде чем вынуть клыки из шеи и тяжко отдышался. Голова была не на месте, потолок снова завертелся в кровавом полотнище знамен и штандартов. Усталость, обыкновенная усталость, подумал я. Истома плоти, сладкая немощь после ночи страсти, которая навещает каждого усердного любовника. Однако же я никогда не чувствовал себя таким сильным и таким живым. Жизнь брыкалась во мне, как квадрига резвых лошадей, рвущихся на волю. Жизнь текла крохотными быстрыми ручьями, и я мог осязать в себе каждый, будто был соткан из них. Жизнь толкалась, жизнь ударяла в грудь, пробивая мерным барабаном дорогу к самым дальним уголкам тела.

Мои глаза сверкали. Свет их, розоватый, неестественный, пятнал лицо Рейн, отливая на снежном меху багрянцем.

— Вау, — едва смогла выдохнуть кобылка. – Клево...

Сознание Рейн дрейфовало в потоках наслаждения. Развязная улыбка дрожала на устах, язык, вывалившийся изо рта, был словно сам по себе, выговаривая слова в отрыве от разума:

— Арин, ты… ты просто… вау. У меня… у меня никогда не было жеребца… такого как ты.

— Чт…что ты со мной сделала?

— Шшшш, Арин… — Рейн попыталась приложить копыта к моим устам. – Не порти момент. Ты очень сладкий но такой глупый, волчонок.

Она выгнулась и прижалась ко мне всем телом, увлекая в объятия. Медный дух крови, разлитый по шерстке, казался сладким и прилипчивым, как перезрелое кашистое яблоко. Устоять было нельзя. Я закопался в ее гриву, опьяненный вкусом кобылы. Рейн пахла полевыми незабудками и диким зверем. Ее плоть легонько сжала меня внизу. Я не мог и не хотел больше сопротивляться. Через несколько долгих мгновений мы оба обмякли друг на друге, и сладкая нега вторглась в наши тела, роняя разум и чувства в пучины мрака. Она сопела и фыркала от услады. Я без успеха пытался смахнуть слипшуюся гриву с глаз.

— Ты мне нравишься, — мягко простонала Рейн, сглатывая слюну. — Я люблю тебя.

Что бы я делал, если бы меня любил вампир?

— Ох… Рейн, мы едва знакомы.

— У нас есть целая вечность, чтобы познакомиться. 

— Но…

— Шшш! Слова пусты, — Она закрыла мой рот копытом, и теплые мышиные крылья мягко сжали плечи. – Слова так пусты, если б ты знал. 

Но я не знал.

Я не понимал ее. Я не мог понять. Губы ее улыбались, но багрово-алые глаза были все так же отреченно-холодны. Бесстрастно, она повлекла меня к себе. Простыни скомкались, насквозь липкие от нашей любовной влаги. Быть может, ей неведомы чувства смертных? Чувства, что раньше так владели мной? Быть может, я даровал ей то, чего не мог отдать ни один из детей ночи: свою любовь, свою смертную кровь, свою девственность?

Свою жизнь? 

Ответы приходили с трудом, и я не мог решить, какой из них верный. 

— Не думай. 

— Ч-что?

Я был уверен, что не имею привычки размышлять вслух. Во всяком случае, последнюю фразу я явно произнес про себя. Но она услышала.

— Не думай, Арин. Не копайся в чувствах. Это некрасиво.

— Но я не знаю, что и думать. Ты не даешь мне сказать.

— Потому что говорить ничего и не надо…
Рейн подтянулась и жарко вторглась в мои губы. Наши уста были запачканы кровью, сладость соседствовала с пьянящим вкусом опасности. Клыки задевали язык, придавая поцелую еще большую остроту. Блаженство. Наконец, наш общий долгий вздох завершился и мы разделили слюну, вновь обмякая на перинах.

— Рейн… ведь ты у меня первая. Первая кобылка.

Рейн ничего не ответила и лишь закинула голову к потолку, созерцая старинную роспись. Алое панно изображало сцену битвы. Знамена, рвущиеся с копий, обращались в кровь и стекали по земле большим красным водопадом. Золото и лазурь покрывали рдящие пятна, а в сердце сражения, взвившись на дыбы, гарцевал рыцарь с бирюзовыми волосами, в доспехах накрашенных снежно белой эмалью. Это была Рейн.

— Ох, Рейн…

— Ты слишком много говоришь, Арин. 

— Прости, но, кажется, я тебя совсем не знаю.

— Узнаешь, — пообещала она, снова нависая надо мной, полная плотской жажды. Зеницы кобылки мягко вспыхнули в темноте, пятная лицо глубоким красным светом.

— Но почему я, Рейн? Почему из всех жеребцов этого мира именно я?

— Потому что я так решила. 

Мы впились друг другу в губы и сознание, едва окрепнув, вновь ринулось в черный омут безвестия. Мир начал терять очертания. В мире не осталось ничего кроме нас. Мир растаял, точно тлеющий костер. Была лишь ночь, наша единственная хозяйка, подлинная владычица всего сущего. Была лишь нега. Серебряный диск Луны увлекал разум назад, к диким зверям. Он понуждал нас уподобляться им, утоляя свою порочную жажду. Мы были волками, которые выли во тьме, змеями, сплетающимися в животной страсти, летучими мышами, опьяненными эхом далеких ударов сердец. Мы были детьми и законными наследниками ночи. Мы были всем. 

Обнявшись под окном, я смотрел с Рейн на Луну и ее верную свиту – белых коней, что каждую ночь мчались за ней по пятам, снежную россыпь маленьких точек в густой черноте. Они казались такими маленькими, но такими близкими и мы долго тянулись к ним, надеясь достать. Достать…

Сон забрал нас, когда небесные выси посеребрил последний отблеск звезды.

...