# Фоновая Пони

Allottho

«Меня зовут Лира Хартстрингс, и вы никогда не вспомните обо мне. Вы даже не вспомните этот разговор. Так и с любым другим пони, с которым я когда-либо общалась – ведь все, что я сделаю или скажу, останется забытым. Какой бы текст я ни написала, лист останется чистым. Любое свидетельство моего существования, что я оставлю, исчезнет. Я заперта здесь, в Понивилле, по причине того же самого проклятья, из-за которого меня так просто забыть. И все же это не удерживает меня от того, что я люблю больше всего: от музыки. И если мои мелодии могут пробить себе путь в ваше сердце, значит, для меня еще осталась надежда. Если я не могу доказать вам, что я существую, то я, по крайней мере, могу доказать, что существует моя любовь ко всем вам, к каждому из вас. Пожалуйста, послушайте мою историю, мою симфонию, ибо это есть я.»

[Изображение: https://dl.dropbox.com/u/61766801/tabun/BP/19198.jpg]

Арт: Spotlight

[Философия][Грусть][Эпика][Мистика][Повседневность][EQD star-6]

Дорогой Everypony.ru

Можно ли представить себе истинное одиночество? Сможет ли обычная пони выжить тогда, когда вокруг нет ничего кроме обжигающего холода и пустоты в чужом взгляде в ее сторону? Когда ее друзья и родители не помнят ее, и все следы, что она оставила в мире, навеки стерты из реальности? Возможно ли выжить, будучи запертым в этом водовороте ледяного кошмара, наблюдая со стороны за тем, как живет и радуется прекрасный, беспечный мир?

Ответ на эти вопросы дает эта история.

Автор оригинала: ShortSkirtsandExplosions

Оригинальное название: Background Pony

Ссылка на оригинал: на Fimfiction — если кому-то понравилась эта история, пожалуйста, загляните туда и поставьте автору плюсик. Уж кто-кто, а он его заслужил.

Разрешение на перевод: Есть. Отдельное спасибо хочу сказать автору за участие и помощь в переводе, с помощью с некоторыми сложными моментами, и вообще за то, что он крут.

Оглавление на GDocs. Рекомендую читать с гдоков — они всегда обновляются первыми, а так как сейчас идет перевычитка, это особенно актуально

Редакторы: altro, izzholtik.

Внимание. Думаю, это надо было написать раньше, но все-таки напишу сейчас.

Перевод пока что является, по сути, черновиком, особенно первые десять глав. Из них первые пять практически не вычитывались и не проверялись вообще. В течение ближайшего года все будет полностью переработано. К сожалению, это большой срок, но с этим ничего не поделаешь. Это большой текст.

На сам чистый перевод ушло полтора года, и за этот срок я, хочется верить, многому научился, а потому смогу применить накопленные знания для переработки всего.

Известные проблемы, которые будут исправлены в первую очередь, как только выпадет свободное время:

1. Англицизмы и дубовость, неправильно переведенные фразы, избыток местоимений (в великом множестве присутствуют в первых пяти главах, когда опыта было еще ноль, но даже до самого конца этого добра по-прежнему хватает). Я хочу их исправить по максимуму самостоятельно, так как сейчас я их отчетливо вижу сам. Попытаюсь сделать это настолько быстро, насколько это возможно и постараюсь уложиться в месяц, может быть два.

2. Фонетика имен и речь Эпплджек. Хоть с некоторой частью этого я не хочу расставаться окончательно, все это дело будет приведено к более терпимому виду.

3. Буква "ё". Мелочь, но лучше, чтобы было.

## I — Мелодичная

На сторис добавили поддержку цветного текста! Ура! Но увы, добавляться он сюда будет медленно и только вместе с перевычитанными главами. Так что, боюсь, комфортнее всего будет читать через GDocs. Ссылка в заметках к рассказу. (непосредственно сюда я ссылку не ставлю, так как боюсь, что сломаю сторис, как у меня это вышло в прошлый раз) Фик в данный момент перевычитывается и перезаливается. Это очень долгий процесс. Приношу извинения за неудобства.

Дорогой Дневник,

Когда возникла музыка? Возникла ли она с вопроса? Или с восклицания? Когда кто-то смеялся? Или плакал? Был ли тот пони одинок? Или были слушатели?

Впервые войдя в двери Школы для Одарённых Единорогов под патронажем Селестии, я думала, что найду там ответы на все вопросы о том, где и как зарождалась музыка. Но обнаружила я лишь то, что наши самые лучшие произведения — высокохудожественные, душевные, мелодичные — были потеряны навсегда. Эквестрийской цивилизации уже больше десяти тысяч лет, но музыка лишь последних пятнадцати столетий была записана и сохранена, или играется до сих пор.

Что случилось с той музыкой, которая отныне утеряна для нас навсегда? Сколько произведений искусства исчезло в великой бездне времён? Какие таланты и гении существовали в прошлом, и сколько их творений осталось неуслышанными? Значит ли то, что раз их музыка не резонирует более под сводами нашего королевства, они утратили свою ценность?

Многие годы тому назад я начала изучать музыкальную теорию, думая, будто найду ответы на эти вопросы. Но вместо этого я обнаружила, что сотворение музыки является лишь способом задавать через наши сердца такие вопросы, которые разумы наши не в состоянии сформулировать. Каждый раз, когда мы поём или играем на каком-нибудь инструменте, мы ищем ответ. Каждый раз, когда мы наполняем воздух нотами разных ритмов и тональностей, мы стремимся соприкоснуться с той частью нас самих, которую слова описать неспособны.

Мне бы хотелось считать, что пони древних времён искали что-то с неменьшим старанием, чем сейчас ищем мы. Для меня это означает, что хоть музыка прошлого и ушла от нас безвозвратно, жажда одновременно выражать себя и узнавать о себе новое по-прежнему с нами. Вся наша цивилизация — суть прекрасное исполнение симфонии, к которой оказались глухи уши, но чутки сокрытые струны души[1]. И пока мы чувствуем музыку — воплощая в себе любопытство и амбиции наших предков — тогда всё, что нам важно, не окажется забытым, ибо это вплетено в ритм самого нашего пульса.

Сегодня я играю музыку. Я играю, потому что тоже ищу. Во-первых, потому, что магические ноты, которые я старательно пытаюсь выстроить в композицию, могут освободить меня от проклятья. Во-вторых, я вношу свою лепту в то самое сердцебиение, что держит ритм с начала времен. И пока я часть этого, пока я создаю мелодии, под которые эквестрийская душа не может не танцевать, может быть, у меня есть шанс до кого-нибудь дотянуться.

Может быть, я не буду забыта.

Буквально давеча, я стояла на углу Главной улицы Понивилля, играя на лире последний экспериментальный номер. Я решила назвать его «Лунная Элегия №7». Именно эта композиция пыталась обрести плоть вот уже целую неделю. Вы знаете, о чём я; я писала о ней ранее. Под эту мелодию я проснулась в ту ураганную ночь — ту самую, когда дерево едва не упало на мои морковные грядки. Я сразу почувствовала, что это знамение и что если я запишу эту мелодию, то в итоге каким-то образом она поможет в моих поисках. Пока что, по крайней мере, я не заметила в композиции никаких магических свойств, но это, возможно, лишь потому, что я ещё не виделась с Твайлайт и не исполняла ей эту музыку.

Мисс Спаркл всегда знает, как найти ответ. У неё в этом дар. И, я уверена, если бы она сама приложила свой талант к написанию музыки, то Принцесса Селестия гордилась бы ей только больше.

Ох, беда! Меня всегда уносит в какие-то дебри, когда я пишу в дневнике. Короче говоря, я сидела на углу понивилльской Главной улицы. Я играла на лире и, скажем так, у меня в последнее время было тяжеловато с деньгами. Так что я принесла с собой банку. Не прошло много времени, как жители Понивилля продемонстрировали мне свою щедрость. Уже через два часа я заработала почти двадцать пять битов. И не только их, конечно. Немало было подарено и благодарных широких улыбок. Я почти не говорила ни слова и лишь продолжала играть. Я, наверное, казалась очень поглощённой. Едва ли пони догадывались, что я наблюдала за ними с неменьшим вниманием, чем они наблюдали за мной.

Кэррот Топ, конечно, была первой, кто бросил монетку. Я о ней уже писала. Она обычно встаёт раньше большинства обитателей Понивилля и больше всех ходит из одного конца деревни в другой, уделяя толику внимания каждой из своих многочисленных случайных работ, которые находит то там, то здесь. В тот день она бросила мне в банку бит и улыбнулась. Я вспомнила это же самое лицо, перемазанное к вечеру пятнами грязи и кусочками травы, в тот день, когда она учила меня ухаживать за огородом. Она помахала мне, будто увидела впервые (и именно так для неё всё и было), и отправилась дальше.

Следующей подошла Мэр. Её грива в тот день казалась не такой серой, как обычно. Интересно, наверное, она недавно сменила краску для волос. Мэр — невероятная пони. Если бы Понивилль был каким-нибудь другим городком, его избранный глава наверняка не одобрил бы присутствия музыкантов-побирушек вроде меня. Мэр же определённо была сделана из куда более культурного теста. Она улыбнулась мне, похвалила мой талант и бросила золотой бит в банку, после чего удалилась по своим делам. Интересно, решится ли она когда-нибудь поговорить со своей дочерью? На её душе в последнее время тяжёлым грузом лежит та эмоциональная трещина, что пролегла между ними. Она ни за что не скажет о том, как ей тяжело, никому, кроме меня, и никогда, кроме того дня, когда я загнала её в угол своими расспросами. То был отличный задушевный разговор за чашкой чая. Я всегда буду его помнить, ради её же блага, если не моего.

Множество пони проходило мимо, по мере того, как день разгорался, миновав яркий полдень. И всё это время я упорно практиковалась в исполнении «Элегии №7». Тот факт, что пони наслаждались музыкой и бросали мне монеты, был лишь приятным дополнением. Я касалась каждой струны магией с механической точностью, повторяя мелодию снова и снова. И никто не жаловался мне на однообразие. Впрочем я и не ожидала никаких жалоб. За те редкие неудобные взгляды, которые временами бросали на меня прохожие, надо было винить исключительно толстовку: я всегда надевала её на вылазки в город. Мне кажется, я уже привыкла к этим взглядам, как привыкла к холоду, что приходил вместе с пробуждаемой мной мелодией. И всё же, мне не на что было жаловаться. Я просто должна была практиковаться в исполнении элегии. Я знала, что только Твайлайт Спаркл может помочь мне узнать значение этой мелодии, как помогла со многими элегиями до неё, но я всё равно хотела попробовать ощутить мелодию самостоятельно, по крайней мере, пока есть такая возможность.

А затем пришла Рэрити. Когда она остановилась по пути в магазин, чтобы послушать меня, вид её прелестной гривы и сияющих глаз едва не сломал мне концентрацию.

— О, какой небесной красоты мелодия! — таковы в точности были её слова.

Она положила в банку целых три бита, больше всех остальных. Мне всегда было неудобно в такой ситуации, но отчасти я верила, что Рэрити нуждается в своей щедрости гораздо больше, чем те пони, к которым она её проявляет. Так что я подыграла ей, особенно когда она склонилась поближе с сочувствием в глазах и сказала:

— Но дорогая, вы, похоже, положительно замерзаете! Скажите мне, вы больны?

И это была правда. Мои зубы стучали, и нет — это было не притворство. Когда приходят волны холода, я не многое могу им противопоставить. Толстовка всегда служила первой линией обороны против этого необъяснимого побочного эффекта проклятья. Я не пытаюсь даже объяснить это никому. Если я тепло укутаюсь, как того молчаливым криком молит меня дрожащее тело, то и другие пони, не только Рэрити, будут задавать мне тот же самый вопрос снова и снова.

— О, со мной всё совершенно в порядке, мэм, — как помнится, ответила я. Я обычно не отвечаю, когда играю, но я способна делать сразу несколько дел одновременно. — Температура моей крови ниже, чем у среднестатистического пони.

То было ложью. Но, относительно говоря, всё, что я говорю жителям городка, это ложь. В конце концов, даже если я скажу правду, результат всё равно один и тот же.

— Однако же, я не могу со спокойной душой смотреть, как замерзает столь одарённый музыкант! — сказала Рэрити. Следующее её действие мне стоило бы предсказать. Она открыла седельную сумку и достала оттуда жёлтый шарф. — Вот, дорогая. Носите его сколько хотите.

Улыбка на её лице сияла столь же ярко, как и поле телекинеза, которым она поднесла ко мне золотистый предмет одежды. Очевидно, в тот момент у меня не было выбора. Но принять её подарок всё равно было непросто.

— О, благодарю вас, мэм, — улыбнулась я и, остановив исполнение элегии, обернула шарф вокруг шеи. Попробовать вежливо отказать ей было бы в тот момент слишком сложно. — Вы очень добры.

— Что вы, у себя в бутике я могу сделать ещё сотню. К тому же жёлтый — это не мой цвет, тогда как у вас он восхитительнейше сочетается с цветом глаз, — улыбнулась Рэрити. Некоторые прекрасные лица навечно запечатлеваются в памяти. Рэрити не была исключением. — Вам стоит как-нибудь ко мне заглянуть. Я могу сделать вам новую толстовку. Ваша, конечно, очень милая, но, если позволите заметить, она уже начинает казаться поношенной.

Я хихикнула и улыбнулась.

— Спасибо. Я подумаю.

— Да, обязательно подумайте! — сказала Рэрити и ушла, напевая под нос собственную причудливую версию мелодии, которую я только что играла. Перейдя улицу, она скрылась за дверьми магазина.

Я продолжила играть, согретая в большей степени искренностью щедрого жеста Рэрити, чем реальной толщиной подаренного шарфа. День уплывал прочь. Когда Солнце опустилось к западному горизонту, его алое сияние придало шкурам многочисленных пони на улице яркий блеск. Я, должно быть, сыграла Лунную Элегию десяток раз подряд, прежде чем вновь увидела Рэрити, возвращающуюся из магазина с полными седельными сумками покупок.

Не могу соврать. Сердце моё сжалось слегка, когда она прямым ходом направилась ко мне и бросила три золотых бита в банку.

— О, какой небесной красоты мелодия! — сказала она и затем наклонилась поближе. — Но дорогая, вы, похоже, положительно замерзаете! Скажите мне, вы больны?

На этот раз улыбаться было немного сложнее. И всё же я тихо пробормотала, продолжая играть:

— О, со мной всё совершенно в порядке, мэм, — я не смогла удержаться и подмигнула. — На самом деле, одна очень добрая кобыла подарила мне этот шарф всего лишь час тому назад.

— Однако, у этой пони, должно быть, чудесный вкус! — сказала Рэрити с живым восхищением. — Он восхитительнейше сочетается с цветом ваших глаз. Вам стоит как-нибудь ко мне заглянуть. Я могу сделать вам новую толстовку. Ваша, конечно очень милая, но…

— Она кажется поношенной?

— Да! Я именно это я и хотела сказать! — ахнув, воскликнула Рэрити. — Неужели, помимо таланта к столь прекрасной музыке, вы способны также читать мысли?

— Что-то в этом роде, — сказала я. — Я обязательно загляну как-нибудь в ваш замечательный бутик, мэм.

— Да, обязательно загляните! — и она вновь ушла, вновь напевая, вновь становясь элегантной и беззаботной незнакомкой.

Решив, что на сегодня достаточно, я упаковала лиру и полную битов банку в седельную сумку. Во рту у меня пересохло, и потому я прямым ходом направилась в Сахарный Уголок. Сегодня за стойкой дежурила миссис Кейк. Как только я села за стол, она направилась ко мне с улыбкой яркой, как её передник.

— Доброго вам вечера, мисс! Вы недавно в городе?

— Хм-м-м… И да, и нет, — ответила я с улыбкой. — Сколько будет стоить ваш лучший травяной чай?

— Один бит.

— Как насчёт трёх битов за чашку чая и ромашковый сэндвич?

— Прекрасно, милая! — радостно ответила миссис Кейк. Интересно, подозревает ли она, насколько гармонично звучат её слова? Я могу написать диссертацию об одних только интонациях её голоса. Она поспешила на кухню в задней части Сахарного Уголка, а я полезла в сумку, доставать банку с битами.

И в этот момент я услышала хныканье через два стола от меня. Я бросила взгляд в том направлении и увидела мисс Хувз и её дочь Динки. Маленькая единорожка плакала: печальной, безутешной разновидностью плача. Я знала, что ребёнок Дерпи не из тех детей, что любят устроить истерику на публике, и разворачивающаяся передо мной сцена не доказывала обратного. Динки спрятала лицо в копытах, а её мать, склонившись над ней, зашептала на ухо слова утешения. С такого расстояния я не смогла разобрать слов Дерпи, но увидела искреннюю улыбку у неё на лице… и вот, где-то там, в самом сердце жеребёнка, утешения отыскали ответ. Динки утёрла слезы и смогла выдавить улыбку, похожую на улыбку матери.

К тому времени появилась Пинки Пай — с шумом вкатившись колесом в центр Сахарного Уголка, как делала каждый раз. Она принялась развлекать маленьких жеребят, поливая их залпами эпатажных шуток и шарад. Дети хихикали и хлопали копытами, радуясь шутовству Пинки. Дерпи указала в её сторону копытом и похлопала Динки по крупу, подталкивая своего жеребёнка пойти и повеселиться с Пинки и остальными. Маленькая единорожка с радостью бросилась вперёд: детская эйфория мгновенно смыла с её лица всю скорбь. Дерпи смотрела Динки вслед одним здоровым глазом. Несмотря на радость дочери, мать, оставшаяся сидеть чуть ли не распластавшись по столу, не смогла сокрыть печального выражения лица и сорвавшегося с губ вздоха.

Я была столь поглощена этим зрелищем, что лишь случайно заметила боковым зрением силуэт миссис Кейк. Я повернулась ей навстречу. Пекарша стояла неподвижно, оглядывая пустым взором просторы Сахарного Уголка. Она держала поднос с исходящей паром чашкой чая и ромашковым сэндвичем, но не имела никакого понятия, что с этим делать.

— Забавно… — она моргала глазами каждый раз, когда, с её губ медлительно срывались слова. — Я готова поклясться…

Она оглянулась и посмотрела на кухню.

— Куда я с этим направлялась? Точно говорю, я старею…

Я вежливо кашлянула.

Она обернулась и мгновенно одарила меня вежливой улыбкой.

— Доброго вам вечера, мисс! Вы недавно в городе?

— Хм-м… — я мягко улыбнулась. — И да, и нет. Вы, кажется, в растерянности. Всё в порядке?

— О, совершенно! Я просто не знаю, что я здесь забыла с… с… — миссис Кейк нахмурилась, глядя на поднос так, будто он был полон муравьев. — Тьфу! Я сейчас должна заниматься выпечкой торта для завтрашнего банкета Мэра.

Я вытянула шею, чтобы посмотреть на содержимое подноса.

— Это травяной чай и ромашковый сэндвич?

— Однако, да, именно так.

— Хм-м-м… — я бросила золотые монеты на стол. — Трёх битов хватит, чтобы за них заплатить?

— О! Эм… Вы хотите этот заказ?

Я улыбнулась.

— Похоже, это хороший заказ. Я попробую.

— Что ж, отлично! По крайней мере, не придётся выбрасывать! — миссис Кейк грациозно поставила чашку и тарелку на стол, а я подтолкнула биты в её направлении. Она подобрала их и поблагодарила с вежливым поклоном.

— Приятно провести время в Сахарном Уголке! Просто позовите, если захотите чего-нибудь ещё, дорогуша.

— Обязательно, — сказала я. Когда она ушла, я медленно глотнула чай, наслаждаясь прогнавшим дрожь теплом. У меня было время, чтобы расслабиться, подумать, поразмышлять о своей музыке. Мне следовало бы тратить каждую доступную минуту на размышления о недостающем куплете в конце Лунной Элегии №7, но вместо этого я продолжала наблюдать за столом мисс Хувз.

Дерпи — печальная пони. Мало кто в городке об этом знает. Большинство грешит тем, что судит о понивилльской почтальонке по её лицу. И на мне самой лежит та же вина, но лишь потому, что за множеством попыток узнать о ней больше я так и не смогла докопаться до источника её бед. Тем не менее, едва увидев, как она утешает расстроенную Динки, я, кажется, получила подсказку.

Так что покончив с чаем и не слишком изящно заглотив ромашковый сэндвич, я закинула на спину седельную сумку и направилась к её столику. Не существует простого способа преодолеть «знакомство», так что я давно уже научилась опускать лишнее притворство.

— Отчего столь мрачный вид, мисс Хувз?

Дерпи подняла взгляд от стола. Она моргнула, глядя в противоположные стороны. Я уже знала, с какой стороны стоять, чтобы она могла меня видеть.

— Эм… извините. Мы знакомы?

Я улыбнулась.

— Кто же в Понивилле не знает здешнего самого надёжного доставщика почты?

— О, что ж, наверное вы правы, — нервно усмехнулась Дерпи и провела по гриве копытом. — Я, случаем… э… не влетела вам в окно, например?

— Хе-хе-хе… Ничего такого.

— Фух. Я рада. С памятью у меня не слишком хорошо.

— В этом плане, мы здесь все в одной лодке, мисс Хувз. Поверьте мне, — я села рядом и указала на её ребёнка, стоящего вместе с остальными хихикающими жеребятами и Пинки Пай. — Динки невероятно одарённая для своего возраста. У неё самые высокие оценки в классе во всех трёх последних тестах подряд. Вы знали об этом?

— Д-да! — воскликнула Дерпи кося на меня под странными углами с обеих сторон. — Но как узнали вы?

Это я и имела в виду, когда написала, что всё не так уж и просто. Не теряя времени на раздумья, я ответила:

— Я учитель музыки из Кантерлота. Не так давно меня прислали помочь мисс Чирили с расширением учебного плана. Она задумала организовать для жеребят музыкальный кружок. Вы об этом слышали?

— О да! Конечно, — сказала Дерпи.

Я была неправа в одной вещи, о которой написала выше: некоторые мои слова являются правдой, но только лишь потому, что я слежу за происходящим. Последний месяц Чирили в самом деле пыталась организовать школьную музыкальную группу. И это определённо чем-то расстраивало мисс Хувз.

— Мой маленький маффин очень радуется этой новости, — сказала она. — Она только об этом и говорит каждое утро, когда я отвожу её в школу.

Она вздохнула, вяло оглядывая Сахарный Уголок, под чьей крышей её дитя забылось в причудливом представлении Пинки.

— У неё врожденный талант к музыке. К слову, неделю назад я сводила её в музыкальный магазин. У них там была флейта, и ей разрешили её попробовать. И я могу поклясться, я никогда не слышала ничего столь удивительного… и ведь мой маленький маффин даже не практиковался. Она такая одарённая… как её отец.

Последние слова были для Дерпи особенно тяжелы, и я видела, как печаль вновь тенью легла ей на лицо.

— Я видела, как она плакала, — сказала я. К некоторым мелодиям, бывает, не существует плавного перехода, есть один лишь рефрен.[2] Но иногда необходимо бывает уловить этот повторяющийся мотив, как бы больно он ни звучал. — Полагаю, оттого, что она не может вступить в группу Чирили.

Дерпи открыто вздрогнула при этих словах, но я знала, она не собиралась останавливать разговор. Многие пони в городе могут многое рассказать, но время, которое они выбирают для откровений, всегда совпадает с моментом, когда я задаю им вопросы. Может, в этом состоит моё предназначение? Я немало об этом размышляла. Что ж, по крайней мере я единственная, кому это необходимо.

— Хотела бы я, чтобы она смогла, — в конце концов ответила мисс Хувз. — Но боюсь, её мать не в состоянии ей в этом помочь.

— О?

— Я не говорю об этом многим пони, и совершенно точно не собираюсь говорить ей, но жизнь в последнее время у нас непроста, — Дерпи опустила на стол взгляд и принялась лениво выписывать копытом круги, будто в отчаянной попытке уравновесить своё косоглазие. — Моего заработка едва хватает, чтобы сводить концы с концами. Дохода с работы на почте попросту недостаточно, чтобы удержать одинокую мать на плаву. И если бы отец Динки был по-прежнему здесь и работал, тогда, может быть, мне бы хватило свободных денег на что-нибудь кроме еды на столе. Но на школьную группу?..

Дерпи снова вздохнула и провела копытом по увлажнившимся векам.

— Динки такой милый, такой прекрасный жеребёнок. Она очень самоотвержена и предана матери. Ей всего-то хочется играть на флейте, больше ничего. У неё дар, и я по-прежнему не могу поверить, насколько талантлив мой маленький маффин…

— Способности к музыке — это лучшая разновидность таланта, миссис Хувз, — мягко улыбнулась я. — Вы должны гордиться. Ваш жеребёнок стоит на пути к вдохновению душ других пони так же, как она сейчас, просто живя, вдохновляет вашу.

— Она никого не будет вдохновлять, если я не смогу дать ей то, что принадлежит ей по праву, — пробормотала Дерпи дрожащим голосом. — Мой маленький маффин вежлив с каждым пони — как старым, так и малым. И она изо всех сил старается в школе. Она учится очень усердно. Она такая… такая милая…

Она шмыгнула носом и утёрла слезу, едва та скользнула сверкающей дорожкой по серой щеке.

— Её страсть — это музыка, но я не могу ничем ей помочь. Её мать не настолько талантлива. Я даже не могу найти нам место в жизни хоть чуточку получше, не говоря уж о флейте, о которой она мечтает. И какая же это любовь?

Я наклонилась к ней и с нежностью положила копыто на её.

— Ваша любовь — та искренняя любовь, которую ваша дочь будет с благодарностью помнить всю свою жизнь. Есть родители, которые считают, будто деньги могут купить что угодно, но при этом они не дают своим детям необходимого внимания и уважения. И вы — не из их числа, мисс Хувз. Я верю, что так или иначе, вы найдёте способ дать Динки то, чего она желает. Но вы и так уже даёте ей то, в чём она нуждается. И если вы забудете мои слова, по крайней мере вы будете помнить то чувство, что подводит вас на грань слёз, когда я вам эти слова говорю. Ибо оно истинно и по-настоящему вечно.

Дерпи снова шмыгнула носом. На кратчайший миг я была готова поклясться, что её глаза выровнялись на мне. Она улыбнулась, такой улыбкой, что согревает меня и по сей день.

— Как же можно забыть слова такой доброй и понимающей пони?

Я лишь улыбнулась в ответ.

— Будьте близ своего ребёнка, мисс Хувз, как всегда были. Рано или поздно, так или иначе, её мечты сбудутся. Я вам обещаю.

И, прежде чем Дерпи успела ответить, Динки прискакала обратно и принялась прыгать вокруг матери, хихикая и повторяя бесчисленные глупости, которые Пинки Пай только что говорила жеребятам. Дерпи с трудом удерживала дочь на месте, и чтобы та не выскользнула, она, в итоге, крепко её обняла, обернув вокруг маленькой единорожки передние ноги. Динки хихикала и извивалась в объятиях, а мать нежно тёрлась об неё носом.

Как раз в этот момент сквозь меня вдруг пробежала волна холода. Я вздрогнула и натянула рукава толстовки на копыта. На какой-то миг я уловила пар, срывающийся с моих губ, и так я узнала, как всегда узнавала прежде, что было мной только что утеряно.

Дерпи вдруг моргнула косящим в мою сторону глазом и вздрогнула всем телом от неожиданности.

— Ой, здравствуйте! Могу вам чем-нибудь помочь, мисс?

Я прочистила горло, борясь с накатывающей дрожью.

— Приношу извинения, — я встала. — Я не заметила, что столик занят.

— Ерунда! — голос Дерпи не уступал весёлому тону её хихикающей дочери. Так или иначе, можно было не сомневаться: в тот миг она была счастлива. — Это же Сахарный Уголок. Пони свободны сидеть где захотят. Правда, мой маффин?

Динки лишь хихикнула. Я всегда завидовала Пинки Пай за тот эффект, что она оказывает на детей. Детские стишки и колыбельные по-прежнему в списке того, что мне ещё предстоит постичь.

— На самом деле, мне пора, — сказала я. И это было правдой. Солнце уже садилось, а я ещё не повстречалась с Твайлайт. Скоро наступит ночь, и тогда я не смогу поговорить ни с кем. — Желаю вам обеим приятного вечера.

— Хе-хех… Я не знаю, как и почему, — сказала Дерпи, — но, кажется, у меня такой уже наступил.

Я покинула Сахарный Уголок и медленно направилась к библиотеке Твайлайт Спаркл. Приближалась ночь, и вечер нависал над моим рогом как тёмное фиолетовое покрывало. Повсюду вокруг пони спешили галопом по домам. Я никогда не понимала, почему, едва Солнце начинает опускаться за горизонт, столь многие пони так отчаянно спешат прочь с улиц, особенно здесь, в Понивилле. Я иногда задумываюсь, неужели я единственная пони, кто никуда не спешит и позволяет холодному и бодрящему шёпоту наступающего вечера лишить себя воли? Я поддалась моменту, тихо напевая под нос номер для пианино, которому научила меня мать, когда я была маленьким жеребёнком. Моя семья жила гораздо лучше, чем семья Дерпи и Динки. Сомневаюсь, что я хоть раз задумывалась, что могу потерять всё — как духовно, так материально. Я по-прежнему размышляю о том, как живётся теперь моей семье, но стараюсь не давать этим мыслям воли. Размышления о мелодии для пианино унесли меня в тёплые воспоминания прошлого. Хотелось бы мне, чтобы настоящее не было столь холодно.

К тому моменту, когда я дошла до двери в библиотеку Твайлайт, на улицах уже зажглись фонари. Дверь была открыта — должно быть, ассистент Твайлайт заносил что-то внутрь. И войдя, я поняла, что не ошиблась. Спайк перетаскивал туда-сюда многочисленные упаковки присланных из Кантерлота антикварных книг. Он посмотрел в мою сторону и приветливо помахал рукой.

— Привет! — он прошёл мимо, неся сверток к противоположной стене комнаты. — Меня прёт твоя крутая толстовка!

— Спасибо, — сказала я. — Мисс Спаркл здесь?

— А что, у вас назначена встреча?

— Спа-а-а-а-а-айк! — как раз к этому моменту упомянутая лавандовая единорожка вошла в фойе из коридора. — Ты уже открыл пакет с восемью томами Героев Эквестрийской Литературы?..

Она остановилась и тихо ахнула при виде меня.

— Ох! Извините меня. Я не знала, что здесь кто-то есть! — она моргнула широко распахнутыми глазами, а затем улыбнулась, и от улыбки у неё появились ямочки на щеках. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Я разве не упоминала, что Твайлайт Спаркл до смешного очаровательна?

— На самом деле, да, можете.

— Ясно. Ну… Эм… Я постараюсь, но, честно говоря, библиотека скоро закрывается и мне ещё надо написать одно важное письмо…

— …принцессе Селестии, — я кивнула. — Я знаю.

— Привет! — Спайк снова прошёл мимо. — Меня прёт твоя крутая толстовка!

— Да, я не сомневаюсь, — я снова повернула голову к Твайлайт и улыбнулась. — Поверьте мне, мисс Спаркл. Я думаю, вы будете очень… эм… заинтригованы тем, чем я хочу с вами поделиться, и затем я хочу попросить у вас помощи всего лишь с одним небольшим делом.

— О?

— Я обещаю, что не задержу вас с отсылкой письма принцессе.

— Задержите? — приоткрыв рот в нервном смешке, Твайлайт Спаркл блеснула на свету зубами. — К-кто вам сказал, что я боюсь задерживаться?

— Хи-хи-хи… Действительно, — я подошла к деревянному сидению и, усевшись на нём, открыла седельную сумку. Бросив взгляд на Твайлайт, я прошептала:

— Мисс Спаркл, вы когда-нибудь слышали прекрасную мелодию, что застряла бы у вас в голове, но вы бы не знали, откуда она взялась и что она означает, но при этом ощущали бы непреодолимое желание напевать её, несмотря ни на что?

Твайлайт Спаркл с любопытством на меня уставилась, прищурив один глаз в явном недоумении. Я могла бы написать книгу об этом выражении лица у каждого пони, что встречался мне на пути. Но, в то же время, разве не этим я занимаюсь прямо сейчас?

Я усмехнулась и, вытащив лиру из сумки, выставила её перед собой. Мягко глядя Твайлайт в лицо, я заговорила:

— Меня зовут Лира Хартстрингс, и вы никогда не вспомните обо мне. Вы даже не вспомните этот разговор. Так и с любым другим пони, с которым я когда-либо общалась — ведь всё, что я сделаю или скажу, останется забытым. Какой бы текст я ни написала, лист останется чистым. Любое свидетельство моего существования, что я оставлю, исчезнет. Я заперта здесь, в Понивилле, по причине того же самого проклятья, из-за которого меня так просто забыть. И всё же это не удерживает меня от того, что я люблю больше всего: от музыки. И если мои мелодии могут пробить себе путь в ваше сердце, значит, для меня ещё осталась надежда. Если я не могу доказать вам, что я существую, то я, по крайней мере, могу доказать, что существует моя любовь ко всем вам, к каждому из вас. Пожалуйста, послушайте мою историю, мою симфонию, ибо это есть я.

— Я… — Твайлайт Спаркл быстро заморгала. Она провела по лбу копытом и встряхнула его, пока слова пробивались на свободу сквозь напряжение, написанное на лице. — Я не понимаю. Что вы имеете в виду? Это какая-то?..

— Ш-ш-ш-ш, — я улыбнулась и подняла левитацией лиру перед собой. — Просто послушайте.

Я закрыла глаза и сосредоточилась, касаясь телекинезом каждой струны, одну за другой. Все мои выступления в сердце Понивилля в тот день были лишь репетициями. Здесь, перед Твайлайт, в самом центре акустики её древесного дома, я исполняла «Лунную Элегию №7» так мягко и красноречиво, как только могла. И хоть я не знала концовки, я скользила меж струн без тени сомнения. Когда выступление подошло к концу, я вновь открыла глаза и увидела перед собой сидящую Твайлайт Спаркл, с лицом, озарённым мелодией, что всё ещё эхом блуждала в её одарённом сознании.

— Это… — начала шептать Твайлайт. — Это было… было…

— Скажите мне, — перебив, произнесла я и на мгновенье взглянула на неё крайне пронзительным взглядом. — Она вам знакома?

— Она… она знакома! — воскликнула Твайлайт. — Мне кажется, будто я…. Будто я слышала её от…

Я склонилась ближе. Сердце громко стучало. Я старалась изо всех сил, чтобы сохранить внешнее спокойствие.

Наконец, Твайлайт Спаркл сказала, заикаясь:

— Э-это из лунных архивов! Да! Да, мне кажется, эта симфония из ранней Нео-Классической Эры! — она заулыбалась, радуясь расцветающему в памяти бутону информации, будто вынырнувшему из доселе нехоженных уголков её мысленной библиотеки. — Принцесса Селестия мне показала её однажды — до того, как вернулась Найтмэр Мун. Она сказала мне, что это одна из немногих вещей, по которым ей приходилось… помнить сестру такой, какой она была до того, как была запятнана обратившим её ко злу духом.

— Скажите мне, мисс Спаркл, — сказала я твёрдо. — Вы знаете, как она заканчивается?

— Та музыкальная композиция?

— Да.

— Вы… вы не доиграли её до конца?

— Нет. Но, вы, очевидно, её уже слышали. Вы знаете, как она заканчивается?

— Я… я не понимаю, зачем это всё! — Твайлайт бросила взгляд в мою сторону, хмуря под фиолетовыми локонами брови. — Конечно, я уже слышала эту мелодию. Но лишь потому, что Принцесса Селестия лично вынесла её из лунных архивов и показала мне! Но откуда вы о ней могли узнать?

— Потому что я слышу её, — прошептала я. — Когда сплю. Когда бодрствую. Когда закрываю глаза. И когда открываю их. Я слышу эту мелодию — и множество подобных ей — слышу, как она скачет меж стен моего разума, резонирует с лейлиниями, что соединены с моим сознанием… будто мой рог ловит какой-то сигнал, лежащий по частоте выше живых, который хочет что-то сказать именно мне, и больше никому.

— Но… Н-но как? Почему?

— По той же причине, по которой вы, я подозреваю, не слышите, — глубоко вздохнув, сказала я. — По той же причине, по которой никто никогда не помнит, что говорил со мной. Ибо для них эту мелодию столь же легко забыть, как и меня саму.

— А? — часто моргая, Твайлайт Спаркл осела на задние ноги. — Мисс Хартстрингс, я не понимаю. В каком смысле вас легко забыть?

Я улыбнулась. Спайк снова проходил мимо меня, и я свистнула ему.

— Эй, мистер Зелёные Шипы!

— Привет! — сказал он, встав над последним свёртком. — Меня прёт твоя крутая толстовка…

— Да, мы поняли, Спайк! — сказала Твайлайт Спаркл, глядя на него с раздражением. — Может хватит это повторять нашему гостю?

— Нашему гостю? — Спайк скорчил недоумённое лицо и прищурил глаз, перескакивая взглядом с меня на Твайлайт и обратно. — Извини, Твайлайт. Я ведь ходил распаковывать посылку, забыла? А вот её я в первый раз вижу!

Пока голос Твайлайт не успел догнать поражённое выражение ее лица, вмешалась я:

— Спайк, если можешь, сделай кое-что для меня. Я бы хотела взять Зоологию Зебрахары, авторства Джоки Гудолл.[2] Будь так добр, сходи за ней, пока я беседую тут с Твайлайт.

— Не вопрос! Зоология Зебрахары уже, считай, здесь! — и бойкий юный ассистент уже скрылся в дальнем коридоре.

— Эм… — Твайлайт рассеянно почесала голову копытом. — Откуда такой внезапный интерес к работе Гудолл?

— Содержание книги меня совершенно не волнует, — сказала я. — Просто так вышло, что я знаю, что вы её храните на самой дальней полке.

— И как вы можете это знать? Это ведь ваш первый визит в библиотеку — по крайней мере, с тех пор, как я стала её заведующей.

— Хм-м-м-м… На самом деле, я уже посещала эту библиотеку. Многократно, — я спокойно улыбнулась. — И все мои визиты были после того, как вы прибыли в Понивилль, Твайлайт.

— Но я не…

— По правде говоря, я прибыла в Понивилль вскоре после вас, мисс Спаркл, — следующая часть была сложной. Мне всегда было непросто удержать себя в копытах в такие моменты, но, кажется, со временем это начинает даваться легче. — Так же как и вы, я родилась в Кантерлоте. Мы с родителями жили в Верхнем Алебастровом районе, на улице Старсвирла.

— На улице Старсвирла?! — в глазах у Твайлайт сверкнул огонёк, и она дрогнула ушами. — Поразительно, ведь это всего через две улицы от моего дома!

— 484, проспект Туманности, — сказала я. Свет в моих глазах вторил сиянию в глазах у неё. — Ваша квартира была прямо над квартирой Мундансер.

Твайлайт не смогла сдержаться. Она издала напряжённый смешок, который я слышала уже сотни раз.

— Это невероятно! То есть, вы хотите сказать, что знали и Мундансер тоже?

— Да. Мы в детстве были лучшими подругами.

— Вы с ней? И почему она никогда мне о вас не говорила?

— Нет, Твайлайт, — сказала я. — Я имела в виду мы втроём. Ты, Мундансер и я. Мы вместе ходили в магический детский сад, ну а всё остальное известно… точнее, было известно.

Она смотрела на меня, сощурившись и раскрыв рот.

— Но ведь… — она нервно сглотнула и помотала головой. — Я-я бы запомнила! Мундансер и я…

— Мы много лет подряд вместе ездили в магический летний лагерь. В одно лето, когда тебе было лишь семь, ты попробовала телепортационное заклинание и из-за этого застряла на вершине башни королевской стражи. Нам потребовалось полдня, чтобы найти пегаса, который спустил тебя обратно на землю. Тебе было ужасно стыдно, ты плакала. Потому мы с Мундансер отвели тебя в местную пончиковую и привели в чувство. И как раз тогда ты наконец сказала нам с Мундансер, что тебя приняли в Школу для Одарённых Единорогов Селестии. Ты так долго держала эту новость от нас в секрете, потому что боялась, что мы будем тебе завидовать и не захотим больше с тобой дружить. И трудно себе представить что-то столь далёкое от истины! Мы любили и ценили каждый момент в твоей компании. Несколько лет спустя, когда мы с Мундансер тоже были приняты в Школу, ты показала нам её территорию. Наш первый учебный год прошёл без сучка без задоринки, чего не скажешь о других студентах, и благодарить за это мы должны именно тебя.

Твайлайт слушала каждое моё слово. Когда я закончила, она перевела взгляд на дальний конец комнаты и тихо пробормотала:

— Я… помню все эти моменты. Но тогда со мной была только Мундансер. Я… совсем не помню вас, мисс Хартстрингс, — она взглянула наверх, и на мгновение на лице у неё мелькнуло сомнение. — Откуда мне знать, что это не какая-нибудь глупая шутка? Это Рейнбоу Дэш вас подбила?

— Ты имеешь в виду, как тогда, когда она с Пинки Пай подменила тебе чернильницу на другую, с невидимыми чернилами? — спросила я с ухмылкой. — Или когда ты опрокинула себе на голову спрятанное Рейнбоу Дэш полное ведро кетчупа, и когда ты пошла в ванную, то увидела, что ванна забита доверху упаковками замороженной картошки-фри в виде спиралек[3]

Я усмехнулась и глубоко вдохнула.

— Или когда она тебя убедила, что у тебя отваливается рог и, как истинный ипохондрик, ты потратила целую ночь, читая о заболеваниях единорогов, и заснула в итоге посреди библиотеки? Я припоминаю, как она заглаживала свою вину, угощая тебя обедом в Сахарном Уголке...

— Откуда… откуда вы всё это узнали?

— Ты сама мне об этом рассказала.

— Вы хотите мне сказать, что мы уже разговаривали?

— Десятки раз, — сказала я пустым голосом. Сложно вкладывать чувства в слова, что были повторены бессчётное число раз. Я старалась изо всех сил, чтобы поддерживать разговор с лёгким и непринуждённым видом. — Ты единорог немалого интеллекта, Твайлайт. Я это знала, когда мы ещё были жеребятами. И я рада видеть, как ты стала выдающимся членом общества здесь, в Понивилле. Но, как и любой другой разговор, что у нас когда-либо был, этот неизбежно сотрётся из твоей памяти.

— Это… это слишком безумно! Я вам не верю.

Сбоку раздался юный голос:

— Эм-м-м-м… Твайлайт?

Твайлайт обернулась на него.

В комнате стоял Спайк, моргая с пустым взглядом. Он стоял абсолютно неподвижно посреди дверного проёма в коридор, держа в руках книгу.

— Ты попросила меня о чём-то и я… я… — он покосился на том в руках. — Зоология Зебрахары? Фу, эта книга такая устаревшая! Там в ней зебр обзывают плохими словами. Зачем мы её вообще храним?

— Спайк, эту книгу попросила Лира Хартстрингс всего пару минут назад.

— Какая-какая Лира?

— Привет! — я помахала ему с улыбкой.

— О! — он моргнул, посмотрев на меня. — Привет! Меня прёт твоя крутая толстовка!

— Ты что, хочешь сказать, что ты её не помнишь? — Твайлайт повысила в раздражении и злости голос. — Она тут сидела и говорила со мной уже несколько минут! Ты проходил мимо неё… наверное… раза три!

— Тьфу! Извини, Твайлайт! Я не знал! К тому же нам разве не пора закрывать библиотеку? Вроде поздновато уже для незнакомых посетителей, тебе не кажется?

— Спайк…

— Мы с Твайлайт просто болтаем, малыш, — сказала я, помахав для убедительности копытом. — Не стоит на нас отвлекаться.

— Ох… Пофигу, — он поковылял прочь с раздражённым стоном, практически волоча за собой толстый том. — Я магический помощник, а не привратник.

Когда он ушёл, я вновь повернулась к застывшей в недоумении Твайлайт.

— Видишь? Он отошёл от меня. Расстояние — один из двух способов, которым проклятье заставляет пони забывать обо мне.

— И… эм… к-каков другой способ?

Я заглянула в ближайшее окно. Красный поцелуй заката уже практически исчез. Чернота ночи опускалась на нас, и с ней вскоре придёт бледное сияние луны.

— Время, — выдохнув, в итоге сказала я, — Счёт идёт на минуты. Иногда час. Очень редко времени даётся больше, но, сколько бы ни прошло, результат таков: знание о самом моём существовании сотрётся без остатка. Именно потому объяснения столь тяжелы — ведь каждый раз я едва успеваю спросить тебя о том, что мне по-настоящему нужно.

— Простите меня, но мне необходимо объяснение! — воскликнула Твайлайт голосом столь же острым и отчаянным, как и выражение её дрожащего лица. — Подобное явление беспрецедентно! И даже если это правда, как хоть кто-то вообще способен выжить в таком состоянии?

— Я смогла. Было нелегко, но я неплохо справляюсь.

— Мне по-прежнему тяжело поверить в вашу историю, мисс Хартстрингс. Боюсь, вам придётся показать мне куда больше, чтобы подтвердить, что все ваши слова это не…

— Твоя первая неделя в Королевском Дворце в качестве магической ученицы Принцессы Селестии… — начала я. — Её Высочество показала тебе галерею портретов множества высокочтимых в эквестрийской истории единорогов. Ты очень гордилась собой, потому что мгновенно узнала портрет Старсвирла Бородатого. Тогда твоя наставница отвела тебя в сторону и кое-что тебе объяснила. Она сказала, что у всех этих портретов есть одна общая черта. Все изображённые на них в прошлом были её учениками, и каждого из них она когда-то обучала многими годами, точно так же, как взялась обучать тебя.

Твайлайт не отвела от меня кротких и беззащитных глаз, даже когда я склонилась к ней и продолжила тихо говорить:

— Тогда ты впервые по-настоящему осознала, что такое смерть. Ты была маленьким жеребенком, полным энергии и жизни. Ты была невероятно счастлива, что стала ученицей принцессы Селестии, и у тебя в сознании не было прежде представления о конечности бытия. И, глядя на эти портреты, ты проигрывала историю Эквестрии у себя в голове, осознавая, что у будущего тоже будет своя история, и что ты будешь лишь её частью, самое большее — запечатлённой навечно в ряду этих портретов. Ты внезапно начала плакать, но никак не могла понять, почему. Принцесса Селестия провела с тобой всю ночь. Она не отходила от тебя, пока не высохли последние слёзы. Она даже задержала восход Солнца, пока окончательно тебя не утешила. И по сей день очень мало кто знает, по какой причине почти пятнадцать лет назад утро выдалось таким тёмным.

Я улыбнулась и, положив копыто ей на ногу, почувствовала внезапную дрожь её тела. Я постаралась изо всех сил, чтобы прогнать эту дрожь, как поступила когда-то мудрая правительница.

— Ты рассказала мне однажды, Твайлайт, во время одного очень душевного разговора, который нам удалось провести несколько недель тому назад, что причина, по которой ты читаешь так много книг; причина, по которой ты предпочитаешь чтение дневному свету; причина, по которой ты не в состоянии хотя бы на секунду перестать обрабатывать информацию, состоит в том, что ты хочешь заполнить себя таким количеством знаний, какое только возможно. Ты считаешь, что история существует не просто так. Бессчётные поколения жили и умирали до нас для того, чтобы нам хватило знаний, которые, будучи применёнными к нашему существованию, смогут сделать наш мир лучше. И не упражнять тем самым свой разум означает ни много ни мало потерю наследия тех пони, что жили до нас. Принцесса Селестия, как ты сказала мне, гораздо больше, чем просто твоя наставница. Она — самое сердце Эквестрии. И ты, как та связующая центральная искра, что держит воедино Элементы Гармонии, ты желаешь лучшего для Эквестрии, и ты желаешь лучшего для нашей принцессы. И, следуя этому настрою, ты стремишься добиться большего, чем остаться всего лишь портретом на стене.

Лицо моё отразилось в паре глаз, что всё и больше и больше стеклененли с каждым следующим словом. Я улыбнулась.

— Много, много раз друзья задавали тебе вопрос, почему ты никогда даже не задумывалась о том, чтобы встретить юного жеребца и романтично провести с ним время. Ты неизменно отмахиваешься от их добродушных расспросов, притворяясь, будто считаешь саму идею глупостью. Но в душе ты понимаешь, что не можешь позволить себе пару, пока тобой движет беспрестанная жажда оставить на этом мире свой след. Но это ведь не просто причуда твоего характера, правда? Однажды, Твайлайт, ты собираешься написать книгу — подробный альманах всех важных и неподвластных времени кусочков магического знания, на сбор которых, ты надеешься, хватит отведенного тебе на земле срока. И в заголовке этой книги, как ты мне рассказала, ты напишешь — «Путь Гармонии». Каждое утро ты просыпаешься с мыслями о книге. Ты думаешь о том, как Принцесса Селестия будет читать её каждый день после того, как поднимет Солнце, в вечной хвале твоему вкладу в этот мир, который ты, к тому времени, уже много лет как покинешь. Ибо есть одна вещь, Твайлайт, которую ты, как и многие другие пони, до смерти боишься; ты боишься остаться забытой.

Когда я закончила свою речь, Твайлайт больше не глядела на меня, но я знала, что она слушает со всем вниманием. По её телу пробежала дрожь, и одинокая слеза скользнула по щеке. Подрагивая, она вытерла лицо копытом и прошептала даже, возможно, излишне дрожащим голосом:

— Как… К-как это с вами случилось?

Я поняла, что вновь добилась её доверия. Сердце радостно ёкнуло, но приближалась ночь. Я выглянула за окно. Луна ещё не взошла, но осталось недолго. И всё же, я вздохнула и сказала:

— Я знаю только, что это случилось, когда я приехала сюда в прошлом году на Праздник Летнего Солнца.

— В прошлом году? — Твайлайт шмыгнула носом, а затем моргнула, широко раскрыв глаза. — Вы имеете в виду, когда вернулась Найтмэр Мун?

— Да.

— С вами что-то случилось, что вызвало это… это…

— Проклятье, — пробормотала я. — По крайней мере, я уверена, что это проклятье. Хех… Я не знаю, как ещё его можно назвать.

— Но… как? Как оно работает? Что, если оно связано с принцессой Луной — то есть, я имею в виду, с Найтмэр Мун?

— Я и так потратила уже много времени, — тихо произнесла я. — Объяснить в настоящий момент всё в подробностях невозможно. Ты перестанешь понимать, что я вообще пытаюсь сказать ещё на полпути.

— Тогда запишите! — воскликнула Твайлайт. Её влажные глаза заметались по комнате в поисках бумаги и пера. — Запишите, чтобы мы смогли это прочитать, и…

— Бумага будет для тебя казаться чистой, так же как и для любого другого пони, — сказала я с мягкой грустной улыбкой. — Поверь мне, я написала уже немало разных слов… на разных поверхностях… в разных уголках Понивилля. Никто ничего не видит, по крайней мере, мои надписи точно.

— Из-за того же фактора расстояния и времени?! — заметила Твайлайт Спаркл. Она готова была задохнуться от волнения, но вдруг посветлела лицом. — Знаю! Мы отправим письмо принцессе Селестии! Прямо сейчас! Сила зелёного пламени за мгновение доставит ей знание о вашем существовании! Наверняка она сможет снять это «проклятье»! Спа-а-а-а-а-айк!..

Я подняла копыта, чтобы её остановить.

— Мы уже пробовали.

— Правда?!

— М-м-мхм. Три раза, в разных ситуациях, ещё несколько месяцев назад. Принцесса получит только облачко зелёного дыма и чёрный пепел. Всё, что ты напишешь, обладая краткой памятью о моём существовании, будет утеряно при телепортации, без исключения.

— Тогда… тогда… — Твайлайт судорожно нащупывала идеи. Она дрожала всем телом. Я всегда восторгалась её искренностью и заботой, когда она доходила до этого «знания» обо мне, но при этом мне больно было видеть её в таком смятении. Единственным утешением мне служило лишь то, что этот момент всегда длится недолго, и я знала, что приход забвения неизбежен.

— О! Фотография! — Она бросилась быстрым шагом через библиотеку к шкафу, где лежал фотоаппарат. — Мы можем сделать снимок и…

— У тебя уже есть моё фото, — сказала я. Поднявшись на ноги, я подошла к подоконнику и указала на снимок в широкой рамке, изображающий двух ярких пони на улице Кантерлота. — Точнее… это было бы мое фото, если бы… ну. Посмотри сама.

Твайлайт взглянула на фотографию с собой и Мундансер, стоящими и улыбающимися камере. Она скосила глаза, старательно вглядываясь в изображение будто и правда в первый раз.

— Странно… Фотограф, должно быть, совсем рассеянный. Тут, на фото, слева ещё куча места.

— Может, место для третьей пони?

Твайлайт закусила губу. Она поставила фото на место, нервно сглотнула и посмотрела на меня.

— Вы… Вы можете уйти из города, отправиться в Кантерлот и попросить аудиенции с… Принцессой Селестией…

Она затихла, увидев выражение моего лица.

Я медленно помотала головой и сказала:

— То же самое проклятье, что огораживает меня от памяти других пони, держит меня в пределах Понивилля, — я пошла назад, туда, где стояли седельная сумка и лира. — Я предполагаю, это из-за того, что мы с Найтмэр Мун находились здесь в момент наложения проклятья. Как бы я ни пыталась покинуть Понивилль, меня каждый раз накрывает чудовищной волной низкой температуры, будто я вхожу прямо в космический вакуум.

Я застучала зубами от одной только мысли об этом, и дёрнула тесёмки капюшона толстовки, чтобы подчеркнуть свои слова:

— Вот почему я ношу эту толстовку и шарф. Иногда холод заклятья просачивается ко мне и становится невыносимым.

— Я… — Твайлайт содрогнулась и печально сгорбилась посреди библиотеки. Её голос напоминал беспомощный плач маленького жеребенка. — Я бы хотела как-то вам помочь, Лира. Пока ещё моих знаний хватает, чтобы сделать хоть что-нибудь…

— Тогда сделай кое-что для меня, — сказала я, поднимая лиру магическим телекинезом. Я глубоко вдохнула, собираясь с духом. — Ты уже делала это раньше, и это помогло мне безмерно. Я уверена, ты можешь повторить и сейчас.

— Безусловно! — Твайлайт вскочила на ноги, и в её глазах вновь вспыхнул свет. — Скажите, что мне делать!

— Помоги мне закончить мелодию.

— Ту, что вы сыграли? — она сглотнула. — Мисс Хартстрингс, вы были правы в одном: я в самом деле стараюсь изо всех сил, чтобы стать живым хранилищем знаний, но, боюсь, познания в музыке никак нельзя назвать моей сильной стороной.

— Не к твоим знаниям музыка должна взывать, — улыбаясь, тихо сказала я. — А к твоему сердцу, Твайлайт. Ты знаешь эту мелодию. Ты её раньше слышала. Мне не нужно экспертное заключение, мне нужно знать, какую концовку продиктуют тебе чувства.

— Я… — она закусила губу и, сделав шаг ближе, села прямо передо мной. — Я думаю, мне надо прослушать её с начала.

Я кивнула. Я сыграла ей мелодию, мягко и осторожно. Темп был в этот раз несколько быстрее, ибо ночь пришла, и я чувствовала, что время начинает поджимать. Вскоре, композиция была закончена, и музыка, которую я прежде именовала «Лунная Элегия №7» внезапно получила имя…

— «Плач Ночи»,[4] — прошептала Твайлайт.

— О, именно так она зовётся?

— Да. По крайней мере, мне так кажется, — сказала она с нервной улыбкой. — Согласно принцессе Селестии, эта композиция была написана самой Луной всего за несколько десятилетий до изгнания. Луна в те времена переживала период творческих позывов, полных скорби… по крайней мере до тех пор, пока зависть и ревность не слились воедино с той горькой порчей, и не сотворили из неё Найтмэр Мун.

— Тебе известны её заключительные такты?

— Я… — Твайлайт поерзала. — Я уже говорила вам, Лира. Я не слишком хороша в написании нот. К тому же они всё равно исчезнут с листа, если я запишу их во время разговора с вами, правильно?

— Тогда напой их, — сказала я. — Так мы всегда раньше делали. Я обещаю, — я подмигнула. — Я запомню.

— Мне… мне просто надо их напеть?

— М-м-мхм-м.

— Хорошо. Эм… Так.

Все звуки библиотеки утонули в нежном потоке ангельского голоса, выводящего невидимые аккорды в центре полого дерева. Я слушала внимательно, и моё сердце придавало ритм мелодии, идущей из самой души Твайлайт. Раньше, чем я ожидала, песнь окончилась. Она бы выдавила у меня слезу, если бы не усмешка, что успела сорваться с губ первой.

— Конечно же. Хе-хех… так бледно.

— Клянусь, именно так она и кончается! — сказала Твайлайт. — Я теперь помню этот момент, будто это было вчера. Плач кончается внезапно. Я помню, как расспрашивала об этом принцессу. Тогда я впервые услышала, как Селестия смеётся. «Луна никогда не знала, как красиво поставить точку», сказала она. Хех… — она тряхнула головой с глупой улыбкой. — Забавно, как я умудрилась забыть этот момент, и вспомнить о нём только сейчас.

— Поначалу это всегда забавно, — пробормотала я, сосредоточившись на вливании магической энергии в лиру и повторении последних аккордов, что Твайлайт мне напела. Мелодия прокатилась пугающе неземным эхом по деревянной комнате. Теперь я знала, как кончается Плач. Ещё одна неделя, ещё одна элегия. Всё настолько просто, что от этого даже больно. — Вот и всё.

— Разве ты не собираешься сыграть её целиком?

— Нет, — быстро ответила я. — Нет, не здесь.

Я тихо опустила лиру обратно в седельную сумку.

— Здесь её играть… небезопасно.

Твайлайт Спаркл прищурилась.

— В Плаче, получается, заложена магическая сила?

— В большинстве элегий она есть, но она проявляется только после того, как я соберу все мелодии, что слышу у себя в голове, и солью их воедино своими инструментами. Элегии — лишь малые части великой головоломки, и я ежедневно бьюсь над её разрешением, хотя я бы солгала, если бы сказала, что работаю над ней совершенно одна. Я должна сказать спасибо тебе за завершение очередной элегии, Твайлайт, — я улыбнулась ей. — Каким-то образом ты меня никогда не подводишь.

— Если бы только я могла сделать больше...

— Что ж… — я отошла от седельной сумки и повернулась к Твайлайт. Но заглянуть ей в глаза я не смогла. — Я всё-таки немного соврала, когда сказала, что мне от тебя нужно только одно. На самом деле, мне нужно кое-что ещё…

— Да?

— Это… — я не могла на неё смотреть. Даже сейчас мне трудно поверить в то, что я сказала, о чём я попросила. Все эти месяцы, что остались позади, я повторяла себе, что должна быть сильной. Я уже получила от Твайлайт всё, что мне было нужно, всё, что поистине может помочь мне в поисках понимания ситуации. Не было никакого смысла просить у неё что-то ещё. Но, думаю, я оказалась слабее, чем предполагала, и в этом же заключается настоящая причина того, что я пишу эту в противном случае не имеющую значения запись.

— Это действительно прозвучит странно, и если ты хочешь, ты можешь ответить «нет». Это совершенно нормально, и я не буду тебя винить…

— Лира… — Твайлайт подошла ближе. — Что такое? Что тебе нужно?

Мне нравится думать, что у меня неплохо получается улыбаться. В любой ситуации это выражение лица самое лучшее. Я ношу его постоянно, потому что хочу, чтобы пони вокруг меня были счастливы. В конце концов, именно этого заслуживает мир. И стоя там, на острие взгляда Твайлайт, я удерживала улыбку так же твёрдо, как и всегда. Но взгляд моих глаз, тем не менее, твёрдым не был. Изображение подёрнулось дымкой, когда я подняла, наконец, на неё взгляд.

— Можно мне попросить, чтобы ты меня обняла?

Я разговаривала с Твайлайт Спаркл по меньшей мере раз пятьдесят с тех пор, как на меня пало проклятье. Я проходила через те же самые беседы с ней уже две дюжины раз. В этот раз, тем не менее, я впервые сделала такую просьбу. Не могу, на самом деле, представить, почему. Может быть, этот вечер вышел холоднее обычного. Может быть, в моих мыслях засело милое дитя Дерпи. Может быть, вина лежит на Плаче — он закончился ужасно быстро, и я чувствовала в душе ту пустоту, какую и должна навевать композиция Луны.

Мои мысли оборвались внезапно, ибо я оказалась в объятьях Твайлайт. От этого жеста у меня перехватило дыхание… и мир вокруг внезапно стал таким же тёплым, как и когда-то. Я расслабилась в объятьях, сложив ноги на спине у подруги детства, и закрыла глаза, покоясь у неё плече. Если забывчивость — это грех, то едва ли можно назвать меня святой, ибо, оказавшись в её объятьях, я внезапно осознала, что потеряла представление, чего я на самом деле ищу. Музыка — это прекрасная вещь, но она лишь подражание тому подлинному ритму, что бьётся в наших венах, разнося тепло наших сердец.

О, до чего хрупкие мы существа, пони: столь независимые и столь уникальные создания, что нам нужен блаженный звук смеха и струн арфы, чтобы навести мостки через ледяные бездны, пролегающие между нами, и полнящиеся обычно лишь пылью и слезами. Я внезапно захотела рассказать Твайлайт о бессчётных вещах, но я понимала, что слова в итоге подведут нас обеих. К тому же слова обречены на забвенье. Наша нежная дружба бессмертна, и лучший способ выразить эту истину заключён лишь в этом жесте. Если бы объятья могли длиться вечность, я смирилась бы с тем, что имя моё утратит всякое значение.

— Спасибо тебе, Твайлайт, — сказала я, вновь окунаясь в холод, когда мы разорвали наши объятья. Я шмыгнула носом, всего один раз, и улыбка вернулась на мои губы. Она заполнила тот краткий миг пустоты, поглотившей то, что еще мгновение назад было написано у меня на лице. — Для меня это значит куда больше, чем ты можешь себе представить.

— Я лишь хотела бы, чтобы этого оказалось достаточно, — грустно прошептала она. На минуту она уставилась в пространство, а затем с внезапным счастливым возгласом просветлела лицом. — Знаю! Заклинание памяти!

Она бросилась к большой книжной полке, возвышающейся в дальнем конце фойе.

— Если я смогу сотворить заклятье достаточной силы, оно наверняка сможет противостоять этому загадочному проклятью и удержиит тебя в моей памяти, пока мы с принцессой не отыщем настоящее решение!

Я вздохнула.

— Твайлайт, сэкономь силы. В последний раз, когда мы попытались, это не сработало, так же, как и много раз до того, — я стояла неподвижно, а она носилась вокруг меня, собирая всё больше и больше томов с окружающих полок. — Будет лучше, если ты не станешь себя переутомлять, и…

— Нет, я серьёзно! Это заклинание изобрёл Старсвирл Бородатый!

— Ты имеешь в виду Буфер Концентрации? — прошептала я, глядя в окно. Я увидела серебристый свет луны, и сердце моё упало в копыта.

— Да! Откуда ты знаешь? Короче, если я смогу найти формулу и сотворить заклинание с мана-пылью в качестве реагента, которой надо всего чуть-чуть, то я смогу... — слова внезапно оборвались, равно как и шаги.

По моему телу пробежала волна холода. С губ сорвался пар. Я не хотела оборачиваться. Я никогда не хотела оборачиваться, не хотела видеть, что происходит с пони, когда приходит этот момент. Но каждый раз я оборачиваюсь всё равно. Обернулась я и тогда.

Твайлайт Спаркл совершенно неподвижно стояла со сверкающим рогом посреди комнаты. Вокруг неё висело несколько книг. Она разглядывала их с отстранённым интересом, как рой надоедливых мотыльков.

— Что… Зачем я?.. — она моргнула, нахмурилась и отправила левитацией книги по местам на полках. — У меня нет времени на сторонние проекты! Мне ещё надо распаковывать Героев Эквестрийской литературы.

Она закончила расставлять книги, повернулась и, увидев меня, тут же вскрикнула.

— А-а-ай! Ой… Эм… п-привет! Как вы сюда попали, мисс?..

— Извините, — сказала я. Я уже натягивала лямки седельной сумки. — Я не хотела вас пугать. Я просто заканчивала с одним… проектом.

— Ясно. Что ж, я бы не хотела показаться грубой, или что-нибудь в этом роде, — сказала Твайлайт с застенчивой улыбкой, — Но библиотека будет закрыта уже через…

Она взглянула на часы и удивлённо помотала головой:

— О! Уже восьмой час! Эм, мы закрыты! Мы уже закрыты… ох, надо же, уже пятнадцать минут?

— Я понимаю. Что ж, тогда мне пора, — я коротко поклонилась и подошла к двери. — До свидания, мэм. Желаю вам приятного вечера.

— Хе-хех… Вам того же, мисс, — идя прочь от библиотеки, я услышала её зов в дальнем конце полого дерева. — Спа-а-а-айк?! Где тебя носит? Эти пакеты не распакуют сами себя! И ужинать мы будем после того, как закончим!

Сегодня, за несколько часов до того, как я села писать эти строки, я опять стояла на углу Главной улицы в залитом солнечным светом центре Понивилля. Я понимала, что играть «Плач Ночи» на публике целиком было бы глупостью, так что я исполняла лишь малые отрывки из него, чтобы вызубрить их на зубок, готовясь, когда придёт время, исполнить композицию целиком в одиночестве.

Многие останавливались послушать, и немало пони бросало биты в металлическую банку у моих ног. Я видела Доктора Хувса, Бабулю Смит, Кэррот Топ и множество других приятных лиц. Как бы я ни была рада их видеть, я не теряла своего сосредоточения вплоть до тех пор, пока не появилась одна конкретная пони. Пока она не успела до меня дойти, я скрытно отодвинула банку с битами левым задним копытом, спрятав от её глаз под зелёным кустом за спиной.

— О, какой небесной красоты мелодия! — сказала Рэрити, встав передо мной с седельными сумками на спине. Её сапфировые глаза ярко сверкали на полуденном солнце. — Но, дорогая, вы, похоже, положительно замерзаете! Скажите мне, вы больны?

— Я… э… я в полном порядке, — улыбнулась я, ни на секунду не теряя ритм телекинетических прикосновений к струнам. — Я не больна. Просто я более чувствительна к холоду, чем среднестатистическая пони. Но посмотрите, у меня ведь есть эта чудесная толстовка и очаровательный шарф.

— Это замечательно! — сказала Рэрити, ходя вокруг меня. — Мне просто больно видеть, как столь одарённый музыкант замерзает насмерть! Отличный выбор шарфа, дорогая. Он восхитительнейше сочетается с цветом ваших глаз.

— Так и сказала пони, которая мне его подарила, — заметила я.

— Что ж, если вам интересно моё мнение, то я считаю, что вы заслужили этот дар. Ваша музыка поистине придаёт прогулке по нашему городку подлинное очарование. Осмелюсь заметить: меня искушает желание дать вам несколько битов хотя бы просто чтобы показать, сколь я вам благодарна.

— Хе-хех… — я прочистила горло и с трудом удержала мелодию.

— Поверьте, в этом нет нужды. Я… я-я не осмелюсь даже о таком попросить, — сказала я, хоть и выпустила уже со стыдом воздух из груди.

— Ерунда! — взмахнула копытом Рэрити и сказала: — Разве вы не слышали, дорогая? Щедрость — это линза души! Как иначе мы сможем увидеть, насколько нам всем повезло, что мы живём?

Она вскинула голову.

— Но если вы настаиваете, я просто оставлю вас наедине с вашей великолепной музыкой. Может, мы ещё когда-нибудь встретимся?

Я почувствовала, что мне стало легче дышать. Я посмотрела на неё и улыбнулась.

— Да. Я уверена, мы ещё встретимся.

— Превосходно. Пока-пока, мадам маэстро! Хи-хи-хи… — и она ушла.

Часом позже я сидела в Сахарном Уголке, бережно держа чашку чая в копытах. Я не сделала ни единого глотка. Я только лишь неотрывно смотрела на тонкие ниточки пара, поднимающиеся от напитка, безрадостно отмечая, как же они холодны по сравнению с памятью о первых за многие месяцы милосердных объятьях.

Банка, полная битов, стояла рядом на столе. За четыре дня игры в центре Понивилля подряд, я вновь накопила достаточно денег на материалы, необходимые для одного маленького эксперимента. Теперь у меня был «Плач Ночи», вызубренный от начала и до конца, но для того, чтобы сыграть композицию целиком, одной музыки было мало. Мне нужно было приобрести правильные магические ингредиенты на случай, если что-то пойдёт не так. В конце концов, я уже не раз проделала этот путь — и даже весь мировой запас шарфов и свитеров не спасёт меня от того холода, что ждёт за последними нотами, едва те сорвутся со струн лиры.

Если бы я не продолжала упорно работать над этим проектом, то могла бы потерять вообще любой шанс выкарабкаться из этой проклятой ямы, на дне которой очутилась. Почему же мне тогда казалось, будто я готова согрешить, воспользовавшись этими битами? Я и раньше пользовалась преимуществами своего «положения», совершая разные поступки, которыми я не сказать чтобы очень гордилась, пусть даже результат и оправдывал средства. Но сейчас, внезапно, после всего пережитого, после тех объятий, я размышляла о том, точно ли смогу жить в мире с собой когда я… найду себя.

— Ох, ого! Лира. Скажите мне, вы музыкант?

— Хм-м-м? — я посмотрела наверх. Признаю, я не поверила сразу своим глазам. — О, эм… Да. Что-то типа того.

В центре кафе стояла Твайлайт Спаркл и улыбалась мне.

— Я всегда восхищалась музыкантами, потому что многие мои друзья-единороги в Кантерлоте пошли изучать музыку, пока я изучала другие науки. Жаль, что я так и нашла времени разобраться в музыкальной теории. Она одновременно и удивительна, и прекрасна.

Я тихо вздохнула.

— Поразительно, как много в нашей жизни разделяет обе эти черты одновременно, правда?

— О! Э… Извините. Меня опять понесло, — пробормотала Твайлайт, закатив глаза и глупо улыбнувшись. — Кхм. Меня зовут Твайлайт Спаркл. Я заведую библиотекой Понивилля в восточном районе.

— А ещё вы ученица принцессы Селестии, живое воплощение Элемента Магии, а ещё вы ответственны за изгнание порчи Найтмэр Мун из принцессы Луны.

— О… — Твайлайт робко улыбнулась, опустив лавандовые уши. — Значит, и вы тоже об этом слышали?

— Неужто так сложно в это поверить? — я наконец сделала глоток чая. Возможно, он и не был всё-таки таким уж холодным. — Некоторые из нас куда лучше запоминаются, чем другие. Я играю музыку, вы — спасаете целую Эквестрию.

Я подняла чашку, будто для тоста, и улыбнулась:

— Когда-нибудь мы с вами ещё встретимся. Хм-м?

Она медленно моргнула, не сводя с меня взгляда, затем хихикнула:

— Е-хе-хех… Ага. Каждому своё, да?

— Самое практичное моё правило.

— Что ж, вам стоит как-нибудь заглянуть в библиотеку. Я с радостью покажу вам все материалы по теории музыки, что у нас есть. У меня есть как минимум двенадцать книг исключительно про древне-эквестрийские лиры. Готова поспорить, вы их проглотите в мгновение ока.

— Хи-хи-хи… — у меня не хватило духу ей сказать, что я их уже прочитала. Дважды. — Если потребность когда-нибудь возникнет, мисс Спаркл, я, возможно, воспользуюсь вашим предложением.

— Надеюсь на это, — сказала Твайлайт с мягкой улыбкой. — У каждого из нас есть свой талант. И делиться его плодами… это как узнавать друг друга лучше. Пожалуй, лучший способ избежать тоски одиночества в этом мире — это делать то, что у вас получается лучше всего, и делиться результатом с другими. Как думаете? В этом и заключён главный ключ к достижению гармонии, по крайней мере, как мне кажется.

Пока я слушала, мой взгляд инстинктивно опустился на заполненную битами банку. И, внезапно, меня озарило.

— Мне кажется, одна мудрая пони однажды сказала, что «Щедрость — это линза души. Как иначе мы сможем увидеть, насколько нам всем повезло, что мы живём?»

— Хм-м-м… Не знаю, чьи это слова, но звучит и правда красноречиво.

Я кивнула.

— Блистательно красноречиво.

— Что ж, наслаждайтесь чаем. Меня ждёт встреча с друзьями. До свидания, — Твайлайт помахала копытом и ушла. Я повернулась к передней части заведения, и вдруг что-то услышала. Я закрутила головой из стороны в сторону, прядая ушами, чтобы уловить пугающе знакомую скорбную песнь. Твайлайт напевала под нос несколько финальных тактов последней элегии, и на её лице при этом была улыбка. Я даже задумалась, понимала ли она эту мелодию, но потом осознала, что это неважно.

Я счастливо вздохнула и собрала вещи, начиная с банки золотых битов. Я внезапно поняла, чем мне заняться сегодняшним вечером. Эксперимент может подождать. Что значит всего лишь одна неделя, сброшенная в колодец ничто?

Тем же вечером к западу от центра городка длинный тонкий свёрток магически подлетел к входной двери дома. Оказавшись у порога, он скользнул по дверному звонку. Я, сидя вдалеке в кустах, напрягла все свои телекинетические силы, и прижала свёрток к кнопке. Как только ритмично прозвенел и затих гонг, я опустила свёрток на крыльцо и спряталась за деревом на передней лужайке.

Спустя несколько секунд открылась дверь. Дерпи Хувз выглянула наружу. Она стояла, покачиваясь, с усталостью в косящих глазах, накопившейся за целый день развоза посылок и писем по всему Понивиллю. Она посмотрела налево, затем направо, и на мгновение я испугалась, что она не заметит мою покупку, только что сделанную в магазине по дороге сюда.

Наконец один её янтарный глаз повернулся вниз, и она увидела предмет. Дерпи нахмурила брови. Она наклонилась и подтолкнула его носом, будто в страхе, что коробка может вдруг ожить и прыгнуть ей в лицо. Опытная почтальонка покрутила свёрток в поисках маркировки или какой-нибудь идентификационной карточки, что могла бы указать на личность отправителя. Повинуясь внезапному порыву, она ухватила края коробки и распахнула крышку. И тут же застыла, разинув рот.

Я тихо наблюдала за ней, кусая губу.

Дерпи рухнула на задние ноги. Когда она вынула из коробки, осторожно держа серыми копытами, тонкую золотую флейту, с её губ сорвался дрожащий вздох. Её глаза (оба её глаза) были прикованы к инструменту, и уже мгновенье спустя они наполнились слезами. Проглотив всхлип, Дерпи улыбнулась и вскочила на ноги.

— Динки! Мой маленький маффин! — она бросилась обратно в дом. — Смотри! Смотри, что мамочка для тебя нашла!

Дверь медленно и со скрипом закрылась позади неё, пропустив сперва радостный писк счастливого жеребёнка.

Впервые за многие дни я вновь почувствовала тепло объятий Твайлайт, но на этот раз для этого мне не понадобилась компания. Я была одинока, как и всегда, и хотя от следующего этапа моего музыкального эксперимента меня отделяла теперь серьёзная нехватка битов, ожидание всё равно того стоило.

Возможно… вполне возможно, что прекраснейшие моменты, что случаются в жизни, происходят лишь тогда, когда история отказывается быть свидетелем.

С улыбкой я натянула капюшон толстовки на голову, развернулась и пошла прочь под алыми лучами заката. Понивилль не потерял своей красоты ни на единую секунду.

У вас когда-нибудь застревала в голове прекрасная мелодия, но вы не могли понять откуда она возникла?

Эта мелодия — это я.

## II — Сон Безумца

Дорогой Дневник,

Что происходит с нами между сном и явью? Каждую ночь, когда восходит луна, мы бредём как овцы в эту глубокую тьму, не зная истины, что приводит в движение механизмы, лежащие в столь долгом и благородном молчании меж ударов наших сердец. Те ли самые мы пони, когда просыпаемся? Или же каждое утро пробуждается к жизни лишь углеродная копия мыслящего существа, лёгшего спать вчерашним вечером? Что за странный это, должно быть, гомункул, голем, слепленный по бледному чертежу последних мыслей засыпающей души? Посему, должно быть, неудивительно, что мы преследуем наши амбиции, наше вдохновение и наши надежды лишь по инерции, и так до самого печального конца.

Как же тогда мы должны называть наши сны? Являются ли они манифестацией сожалений? Или, может, они являются эссенцией всех наших привязанностей, брошенных в пылающее горнило смертного страха? Снятся ли нам сны потому, что мы знаем о наших потерях, обо всей этой бесцветности, о которую разбиваются наши желания и мечты, подобно яйцу, брошенному о кирпичную стену?

Я раньше верила в это. Ночь казалась мне хозяйкой смерти. Сон был истрёпанным торопливым шёпотом — как трепыхание серых крыльев или сжатие ног перевёрнутого на спину мотылька в конце его короткого и бесплодного жизненного пути, проведённого в поисках неведомого смысла существования пламени. Когда пони одинока и сознание её ясно, когда она брошена к подножию великой тьмы, тени целого мира, что упорно отказывается помнить о её существовании, сны превращаются лишь в диссонансную увертюру к симфонии криков.

Однажды меня вдруг чудесным образом озарило совершенно безумной мыслью: сон во многом похож на песню. Очень часто пони забывают название композиции. В других случаях, даже чаще, пони забывают имя композитора. И то, что не пропадает в непроглядном провале меж сном и явью, и есть мелодия — неподдающийся описанию голос, что играет с нашими ушами подобно матери, вылизывающей новорождённого жеребёнка. И когда мы открываем глаза в золотом сиянии нового рассвета, нами движет нечто большее наших тел, нечто, что задаёт ритм, под который наши сердца будут танцевать, нечто, что заставляет нас выползать из кроватей, как воскресшая душа благословлена выползти из могилы.

Жизнь — совершенно невозможное явление, бледное, тёмное и трусливое на каждом повороте своего пути. Но нечто есть в холодной пустоте ночи, нечто столь же чёрное, если не чернее, чем сама смерть, что впускает мелодию в плоть наших сердец, как садовник сажает семя в бесплодную почву. Росток, взошедший из наших снов, есть симфония, иногда — оркестр, лишённый творца. И, как этот оркестр, мы расцветаем вопреки Ничто, пока наш поиск, наш рост не станет жизнью самой по себе, не станет чем-то невозможным, наподобие попытки вспомнить имя музыканта, которому нас не представили, но который оказался на самом деле нами самими.

Я обожаю видеть сны. Значит ли это, что я безумна? Осмелюсь сказать, это значит, что я жива.

То был канун праздника Летнего Солнца. По всему Понивиллю пони собирались в небольшие весёлые группки вокруг пылающих костров, что сияли и вились подобно янтарным плюмажам под алым огнём поцелуя угасающего заката. Воздух полнился смехом, шёпотом и музыкой: обитатели деревни готовились к проведению ежегодной традиции — ночи без сна в радостной власти братского единства. Принцесса Селестия в этом году посещала Балтимэр, но это не мешало понивилльцам пылко приветствовать утренний восход и возносить благодарность своей повелительнице-аликорну, каждый день дарующей Эквестрии свет.

Одна душа, тем не менее, была далека от ликования. Земной пони одиноко сидел у костра, отстранившись от гущи толпы. Мрачная тень той ночью лежала на его оранжевой шкуре и землисто-коричневой гриве и дополняла собой меланхоличное выражение лица жеребца, устало глядящего в пламя и лишь едва-едва прядающего ушами на музыку, что лилась через его опущенные плечи. И, тогда как вокруг него медленно умирал день, возводя пурпурный купол над полной летней радости деревней, он сидел, закрыв глаза. Он холодно вздохнул.

И в этот самый момент сквозь потрескивание костра пробился весёлый голос и прокатился эхом:

— Карамель! Эй, здорово, дружище! Как дела?!

Карамель вздрогнул и посмотрел наверх, а затем вздохнул с облегчением. Он натянул заученную улыбку, столь же сладкую, как его имя, и столь же нетвёрдую.

— Здорово, Тандерлейн… Блоссомфорс. Чего делаете?

Пара пегасов пододвинулась к костру Карамеля.

— Мы у тебя то же самое спросить хотим, друг! — заявил Тандерлейн. — Вся банда уже тусит у ратуши.

— Говорят, наречённый сын Мэра — Вондерболт — приехал сюда из Клаудсдейла! — добавила Блоссомфорс, широко улыбаясь, и её веснушки подсветились близкими язычками пламени. — Может, он покажет нам какие-нибудь воздушные трюки, перед восходом луны и фейерверком!

— Хм-м… Звучит, конечно, здорово, — сказал Карамель с улыбкой, которая уже начала увядать. — Но поймите, ребята. Ваша маленькая компашка пегасов, безусловно, крута, но я с вами всегда чувствую себя балластом.

— Чушь! — на лице Блоссомфорс проступила печаль. — Как ты вообще мог такое сказать, Карамель? Мы обожаем, когда ты с нами.

— Ага, к тому же… — Тандерлейн пошевелил бровями. — Там будет Винд Вистлер…

— Ш-ш-ш! — Блоссомфорс легонько стукнула молочно-белым крылом Тандерлейна по груди. — Тандер! О чём мы недавно говорили?..

— Тьфу! Извини! Я же просто хотел...

Карамель прокашлялся. Он посмотрел на пару и сказал:

— Вы сегодня Души Солнцестояния, я прав?

Пегасы обернулись на него, застенчиво заулыбавшись. Их щёки подёрнулись одинаковым оттенком красного, а копыта принялись беспокойно ковырять землю.

— Да, то есть…

— Значит, получается, это вы уже второй раз подряд Души Солнцестояния?

— У нас на самом деле и нет никакого выбора…

— Я знаю, все пони о нас говорили ещё со Дня Копыт и Сердец, но…

— Ё-моё… хи-хи-хи… неужели это прям так важно?

Карамель мягко и крайне искренне улыбнулся паре:

— Я рад за вас. И, я не сомневаюсь, все остальные тоже. Надеюсь, для вас праздник Летнего Солнца будет фантастическим и запоминающимся. А что же до меня… Мне просто хочется посидеть здесь и расслабиться. Много всего произошло за последний год, и только сегодня мне выпала первая возможность… просто подумать… ну, понимаете?

— Но ведь совсем не обязательно сидеть и думать в одиночку, правда ведь? — спросила Блоссомфорс с омывшим черты её лица сочувствием. — Это же особенная ночь, Карамель. У тебя есть друзья. И, кстати говоря, Винди буквально накануне говорила, как она… о… эм…

Она виновато закусила губу и глянула на Тандерлейна.

Тандерлейн улыбнулся, коснулся её носом и в последний раз глянул в сторону Карамеля:

— Ты уверен, что не передумаешь, бро?

— Ну же, Души Солнцестояния, — проговорил Карамель отстранённым голосом. Он закрыл глаза и снова отдался расслабляющим музыкальным аккордам, что были серенадой для его ушей, мягко уводящей вглубь ночи. — Встретьте рассвет вместе. Не беспокойтесь обо мне.

Два пегаса медленно, грустно оставили его одного. Цокот их копыт звучал на фоне треска углей костра далёким шорохом. И едва его друзья стали лишь воспоминанием, Карамель вздохнул. Он открыл глаза и нарисовал два одинаковых круга на земле меж собой и огнём, будто бы намечая карту бесконечности своего одиночества.

И точно в этот самый момент музыка стихла.

— Это ведь во многом как видеть сны, правда?

Карамель моргнул в замешательстве. Подняв голову, он принялся метаться взглядом из стороны в сторону, пока, наконец, не увидел меня.

— Эм… Что как видеть сны? — спросил он.

— Жить, — сказала я, стоя в нескольких метрах позади него, прислонившись к деревянному столбу. Лира левитировала передо мной. Я подняла оба передних копыта и откинула тёмно-серый капюшон с рога. — Восход и закат: наши дни проходят меж сном и явью. Это похоже на постоянно меняющуюся сцену с самым тёмным занавесом, который только можно представить.

Я мягко улыбнулась и принялась перебирать магией струны на лире. Инструмент вёл разговор; мои слова были лишь фоновым рефреном.

— А ты — ты мне кажешься актёром, которого больше не прельщает игра. Могу ли я узнать почему?

— Послушайте, спасибо за вашу заботу, но, если вы не против, я просто хочу посидеть тут и расслабиться наедине с мыслями, — сказал он. — Но вы можете… эм… Вы можете, впрочем, играть музыку. Она приятно звучит.

— Хм-м-м-м… Что ж, ладно, — я легко улыбнулась и продолжила перебирать струны мягким касанием магии. — Музыка так музыка.

Но хоть мелодия заиграла вновь, Карамель был всё равно неспокоен. Он ёрзал, вздрагивал ногами с резкостью, способной поспорить со щелчками углей в горящем костре. Наконец он заговорил:

— Друзья меня попросту не поймут.

— Хм-м? — произнесла я, продолжая играть. — Что ты сказал?

— Мои друзья. Те пегасы, которые здесь только что были.

— Те, что счастливо ушли прочь без тебя? Кто может их винить? Ведь это праздничная ночь.

— Ну, да…

— И есть ли причина, по который ты не празднуешь вместе с ними?

— О, ничего серьёзного, — сказал Карамель.

— Что ж, хорошо. Я просто буду здесь стоять и играть, — произнесла я, с трудом пряча улыбку.

Карамель стиснул зубы. Раздув ноздри, он громко пробормотал:

— Я раньше любил этот праздник. Но в этом году... всё не так просто.

Он говорил со мной, а ведь я была абсолютной незнакомкой. Что-то в усталых чертах его лица оглашало всему миру его отчаянную нужду говорить. В противном случае я бы ни за что не стала бы тратить силы, чтобы вытянуть из него истину.

— Если на то пошло, праздник Летнего Солнца напоминает мне о том, сколько времени осталось позади… — он дрожаще вздохнул, вновь устремив голубые глаза на пламя. — … и как мало хорошего вышло в конце.

— Ясно, — я кивнула, наполняя воздух грустной мелодией, что подходила к тону его голоса. — Итак, кому-то не спится — не говоря уж о том, что кому-то ничего не снится.

Он криво улыбнулся слегка, затем прищурился на меня:

— Вы ведь не отсюда?

— Я не собираюсь распространять никаких ужасных слухов, которые, впрочем, твои знакомые всё равно не запомнят, если ты об этом.

— О, я вовсе не о том, — сказал он, хотя дрожь в его голосе ставила честность слов под вопрос. — Просто… сейчас праздник Летнего Солнца и все должны быть у себя дома, там, где они счастливы.

Он нервно сглотнул и добавил:

— Они должны быть с любимыми.

— Я… далеко от дома, — сказала я с холодной отстранённостью. Но холод этот быстро сменился теплотой улыбки, когда я тронула струны лиры весело и с напором. — Но, говоришь, любимые? Хе-хех… Их я не покину ни на мгновение. А что насчёт вас, господин хороший?

— У меня… — Карамель скривился, будто сквозь его плоть прорывался иззубренный острый кинжал. — У меня всё непросто.

— Что же может быть настолько непросто, что оно уничтожило саму возможность такого простого дела, как поиск себе второй Души Солнцестояния? — заметила я с улыбкой. Напев кратко мелодию, чтобы саккомпанировать нотам лиры, я продолжила говорить:

— Ведь эта традиция стара, как само время. Когда принцесса Селестия впервые подняла Солнце над Эквестрией, она увидела три пары пони — предков единорогов, земных пони и пегасов — и благословила эти Души Солнцестояния светом, что необходим был для основания цивилизации, стоящей на фундаменте красоты, чести и любви. И по сей день у каждого пони есть драгоценная душа, которую он ценит превыше всего. И, уверена, ты не исключение.

— Хм-м-м… Да… — промямлил Карамель. — Думаю, я просто боюсь.

— Разве не боимся все мы?

— Но это же не оправдание! — воскликнул он, нахмурившись в гневе, вряд ли, впрочем, направленном на меня. — В последнее время жизнь у меня непроста. Я могу справиться с ней в одиночку. Но Винди…

Гнев на лице Карамеля рассеялся, сменившись гримасой боли. Он вздохнул, ещё сильнее сгорбившись перед костром.

Я напела и сыграла на струнах еще несколько аккордов, после чего вновь бросила на него взгляд.

— Полагаю, ты говоришь о некой «Винд Вистлер», которую недавно упоминали твои друзья?

— Хм-мф… Она для меня особенная кобылка, — сказал Карамель, плавя свой взгляд в жарком пламени костра. — Ты сказала, что жизнь — это как сон, так? Когда Винди рядом, это всегда хороший сон, и я ни за что не хочу от него пробуждаться. Она очень добра, весела, честна и умна. Я распадаюсь вдребезги от её смеха, будто сложен из спичек, и только звук её голоса может собрать меня вновь.

— Хи-хи-хи… — я хихикнула и остановила игру на лире. — Сдаётся мне, я наткнулась в этом году на костёр Вильяма Крупспира.

Он криво улыбнулся и глянул на меня краем глаз.

— Винд Вистлер сама однажды сказала, что я говорю как поэт. Хотя, когда я рядом с ней, мне кажется, будто я набрал камней в рот. У меня никак не получается говорить правильные слова.

— Редко слова работают так, как того желаем мы, — сказала я. Решительно возобновив игру на лире, я принялась заполнять гармонией тишину меж глотками воздуха. — Так почему же Винд Вистлер сейчас не здесь, не с тобой? Я бы заплатила сотню битов, чтобы посмотреть, как взрослый жеребец выплёвывает изо рта камни.

— Я бы мог попросить её стать моей Душой Солнцестояния в мгновенье ока. Но…

— Что «но»?

— Это было бы неправильно, — расстроенно произнёс он.

— О?

Карамель сглотнул. После нервного вдоха, он, наконец, решился сказать:

— Моя семья на ферме дошла до последнего предела. Посевы сельдерея умирают, и мы не можем вырастить достаточно к сезону урожая в этом году. Мать и отец отчаялись настолько, что начали продавать собственность, но даже это нам не помогает. Я нанялся на две разные работы в городе, только чтобы поддержать их чем могу, но боюсь, уже слишком поздно. Семья связалась с какими-то дальними родственниками в Вайнпеге. И мы всерьёз задумываемся над тем, чтобы уехать из города до Тёплого Очага, покинуть ферму — продать её, и всё такое. Я, наверное, могу остаться в Понивилле, но что это будет за жизнь? В самом лучшем случае, я буду жить в квартире, едва находя время, чтобы поспать, лавируя меж двух, а то и, может, трёх работ.

— Однозначно, звучит как большая неудача, — сказала я с глубокомысленным кивком. — Хотя, я должна спросить, каким бы прямолинейным ни показался вопрос: как же это всё связано с тем, что ты сейчас не проводишь время с Винд Вистлер?

— Мы всё больше и больше сближались большую часть прошедшего года, — сказал Карамель. — Она почти ничего не знает обо всём том ужасе, который обрушился на меня. И моя жизнь обещает стать ещё безумнее, и… и…

Он зажмурился, кратко вздрогнув.

— Она весела и полна жизни. Ей ни к чему весь этот груз неудач какого-то вшивого земного пони вроде меня. Ни к чему ей мои проблемы, которые только загрязнят голубое небо у неё над головой. Я… я люблю её. Я правда люблю, и вот потому я должен её отпустить…

Я выдала низкую ноту. Её острая дрожь затанцевала меж нас, и я бросила заинтересованный взгляд в его сторону:

— Да неужели?

— Если я предложу ей стать со мной Душами Солнцестояния, я подам ей неверный знак, — пробормотал он. — Это праздник Летнего Солнца, наступление нового года — для меня, по крайней мере. Мне пора отдаться с головой работе ради своего будущего… И её будущего тоже.

Он скорбно уставился в огонь, будто все счастливые цвета его жизни пожрало пламя.

— Пришло время… отказаться от Винди. Это к лучшему.

— Хм-м-м… — я кивнула и сказала монотонным голосом: — Всегда к лучшему, когда мы позволяем мечте умереть прежде, чем она успеет исполниться. В конце концов, ведь когда мечта приводит нас туда, куда мы жаждем попасть, пропадает всякий смысл мечтать.

Карамель моргнул. Он посмотрел на меня, прищурившись.

— А?

Я хихикнула.

— Хи-хи-хи… Тебе это тоже кажется чушью, да? — я продолжила играть, на этот раз бросая ради него в мелодию весёлый ритм. — Скажи мне, ты когда-нибудь слышал Легенду о Безумной Пони?

— Эм-м-м… — Карамель почесал голову в растерянности, затем хитро ухмыльнулся мне: — Чего? Ты, значит, возомнила себя бардом?

— Я раньше делала и куда большие глупости. Хочешь её послушать?

— Что? Легенду? — он сглотнул и снова повернулся к огню. — Не знаю. Она длинная?

Я бросила взгляд на западный горизонт. Там, на краю мира, всё ещё лежала полоска алого сияния. Луны нигде не было видно.

— Довольно короткая, как и все хорошие вещи в этом замечательном мире. Если хочешь, я не скажу ни слова, и говорить будет только лира. Разницы особой нет…

— Хе, ну, я не против. Я ведь никуда не тороплюсь… — он вздохнул и уставился на далёкие костры, где другие пони сейчас общались в больших компаниях, все осиянные радостью, который он был столь болезненно лишён. — К тому же мне не помешает хорошая история. В последнее время жизнь была скучной повестью.

Я улыбнулась. Самая лучшая аудитория — это невинная аудитория. И самая сложность — это продержать её в том же невинном состоянии на протяжении всей истории. Не задумываясь ни на мгновенье, я подняла лиру высоко над головой и отпустила ноты величественно плыть высоко в небеса, где не дотянутся до них языки пламени костра.

— Легенда о Безумной Пони начинается в городке — совсем как этот — во время праздника Летнего Солнца — столь же торжественного и ликующего как и тот, который уже вот-вот для нас настанет…

«Жители того городка были полны радости и экстаза. Видишь ли, в тот год канун Летнего Восхода был самым тёмным и самым долгим, и когда принцесса наконец подняла Солнце, оно было самым ярким и воодушевляющим. Все пони пели и танцевали на улицах в ликовании — все, кроме одной пони, прибывшей сюда из другого города, и обнаружившей, что ей мало чему радоваться. И, на самом деле, вскоре она узнает, что ей много от чего сходить с ума от злости.

Всё началось довольно незаметно. Пони бросали на неё взгляд дважды, и оба раза с одним и тем же выражением. Затем пони махали ей чаще одного раза, будто приветствуя её в первый раз снова и снова. Затем те жители городка, с которыми она общалась ранее и была в этом совершенно уверена, воспринимали её как совершенную незнакомку, как было тогда, когда она только приехала в эти края несколько дней назад.

— Я не понимаю. Разве мы недавно не говорили? — спрашивала она их. — Разве не вы ухаживали за мной в больнице, когда я очнулась после сотрясения? И вы — не вы ли двое нашли меня этим утром без сознания в тени городской ратуши?

Пони отвечали ей лишь пустым взглядом, мотали головой и продолжали свой яркий праздник. Весь город охватила страстная агония празднества Летнего Солнца, и среди всего этого стояла пони, совсем одна, пытаясь смириться с мыслью, что она не просто одинока в своём затруднении, но что она проклята.

Конечно же, она была проклята. Как ещё можно назвать её положение? Она принялась лезть каждому встречному прямо в лицо. Дыша с каждым разом всё чаще, как в лихорадке, она просила, умоляла, требовала, чтобы хоть кто-то запомнил её. С каждой попыткой жители деревни лишь становились всё глуше и глуше к её отчаянию. Казалось, абсолютно всё, что она говорила, кричала и бормотала сквозь плач, мгновенно улетало в бездонный колодец забвения. Одно дело быть отвергнутой, изгнанной, даже казнённой. Но самое ужасное — быть игнорируемой, узнавать, что весь твой дух и вся твоя личность обратились лишь жалкой пылью, ещё задолго до последнего шага в могилу.

— Почему вы так поступаете со мной?! — кричала, рыдала она. — Что это за жестокая шутка такая?! Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь! Пожалуйста, обратите внимание на меня!

Но чужие уши были глухи к её мольбам. Как бы испуган или шокирован ни был встречный житель, он забывал об этом мгновение спустя. Она начала задумываться, не спит ли, ибо только кошмар может быть окрашен в столь бессердечные цвета. В отчаянии, пони снизошла до драмы, достойной театра абсурда, начав пинать копытами всё вокруг, сшибая статуи принцессы и разбивая рыночные прилавки, полные сувениров, посвященных Селестии.

И когда даже таких приступов истерики оказалось недостаточно, чтобы выбить из колеи окружающих, она решилась пойти против своей доброй природы — против последнего ошмётка достоинства — и сбросила Факел Летнего Солнца в ближайший цветочный сад, воспламенив тем самым здание городского суда. Фестиваль немедленно прекратился и каждый житель, увидев пылающий хаос, бросился за вёдрами воды, чтобы остановить пламя. А пони стояла в круге света от сотворённого ею пожара и громко похвалялась своей ответственностью в этом ужасном поджоге. И, конечно, пара жеребцов-полицейских потащила её в сторону тюрьмы на дальнем конце городка.

Пони не могла себе даже представить большего счастья. Она приветствовала офицеров слёзами радости, практически обнимая их каждый раз, когда получала такую возможность, счастливо позволяя им уволочь её в зарешёченную камеру — будто бы только это по-настоящему значило, что она в самом деле каким-то образом существует. Представь себе её отчаяние, когда, дотащив её до участка, полицейские остановились на месте, растерянно моргая, будто приходя в себя от нездорового сна. Они горячо извинились перед пони за беспокойство и освободили её. И она ошеломлённо побрела по улицам, пытаясь сообразить, реальностью ли было только что произошедшее, или горькой галлюцинацией.

И затем, вернувшись к зданию городского суда, она чуть не упала без сознания. Не только огонь был погашен и ущерб исправлен, но и все пони вокруг вновь праздновали, пребывая в забвении о возвращении безумного поджигателя, как если бы ни единой жестокости не произошло в этот день. Пони вскоре осознала, что отныне может быть хоть святой, хоть грешницей, но ни та, ни другая сторона морального компаса больше не будет иметь никакого значения. Её цена для окружающих была не выше цены теней от её дыхания, да и те тоже ветшали на глазах.

Но не это сделало её безумной. Нет, последняя ниточка паутинки, на которой держался её разум, ещё только готовилась порваться. Тащась по городу, с сердцем, столь же тяжелым, как и копыта, она достигла деревенской библиотеки. Там она нашла пони, которая, как она была уверена без тени сомнения, узнает в ней старую подругу детства. Именно эта душа привела её на праздник Летнего Солнца в этой деревне, и, безусловно, она развеет ту тёмную тучу, что клубилась вокруг проклятой жизни пони. Она постучала в дверь, и едва в проёме возникло весёлое лицо её подруги, она радостно ахнула. Но тот восторженный выдох был последним таковым, ибо пони увидела на лице своей подруги то же самое слепое непонимание, что заразило собой весь этот город.

Потеря любви друга равносильна смерти без похорон. Целые галактики растворились за миллионы лет, и даже они — лишь жалкие пылинки по сравнению с сиянием дружбы. Ни одно живое существо не должно столкнуться с подобной реальностью, стать островом без моря, в окружении лишь бесконечной черноты апатии. Пони рождены не для одиночества. Оно противно нашей природе. Нас тянет друг к другу. Мы связуемы, как вода. Пустота Вселенной существует только лишь потому, что мы находимся здесь, в её центре, охватываем сознанием все стороны, и отмечаем всё, чего недостает; всё, что холоднее и страшнее зимней ночи, что жаждет пожрать нас, ибо не понимает так, как понимаем мы, что значит быть в тепле, быть счастливым, быть вместе.

Надежда безумной пони умерла в тот день, но вскоре пони осознала, что впереди у неё ещё не одна смерть. Её кошмар был тюрьмой с толстыми стенами из слоёв черноты и многочисленных гибелей. Она умирала каждый раз, когда говорила с пони, смотрела на пони или даже делила сам воздух с ними. Ужасающе само по себе быть забытым — но каково быть игнорируемым снова и снова теми же душами по кругу, без шанса на передышку? Она шаталась по улицам, как бездушное тело, коим она внезапно себя осознала, равно как осознала она и то, что быть ей такой вечность. Разум её в скорбной жажде искал в самых удалённых уголках сознания выход из этого ужасного сна, но обречен был навечно на бесплодность поисков.

Как пробудиться от бесконечного сна? Вопрос более не стоял в том, чтобы жить или нет. Она должна пробить выход из сна, этого проклятого маскарада страдания, и тогда боль и одиночество останутся позади. Там, за последним вдохом засыпающего тела, может лежать нечто чернее самой черноты, но пони внезапно поняла, что чернота забвения безвредна для души, лишённой способности видеть.

День подходил к концу, празднество отгремело и прошло. Из центра города убрали все праздничные украшения. Стоял поздний вечер; жители готовились ко сну. Она тоже была готова заснуть.

И вдруг, откуда ни возьмись, один из двух земных пони, собирающих оставшееся после праздника оборудование, взглянул наверх и увидел безумную пони на карнизе четвёртого этажа ратуши. Он немедленно ахнул, а его сапфировые глаза наполнились волнением и ужасом, тем самым, что она весь день изо всех сил пыталась у кого-нибудь вызвать. Только теперь было поздно. Несмотря ни на что, он замахал в её сторону копытом, крича своему товарищу:

— О благая Селестия! Быстро, найди пегаса... кого угодно, кто может летать! — когда его друг убежал, сбив дыхание отчаянным рывком, он смело подошёл к стене здания и поглядел наверх, на неё. — Мэм, я не знаю, что творится у вас в душе, и я не буду даже притворяться, будто знаю, но, пожалуйста, прислушайтесь — это не решение. Должен быть другой выход!

Но безумная пони перешла черту, за которой бесполезно было взывать к её разуму. Если слезы на её лице не были достаточным тому свидетельством, то, возможно, растрёпанная грива и грязная шкура многое сказали испуганному жеребцу.

— Прекрати! Просто прекрати говорить! — закричала она. — Твои слова ничего не значат! Они бессмысленны! Скоро ты обо мне даже не вспомнишь! Я и так уже мертва — значит должна быть и по-настоящему!

— Нет! Не говори так! Никто не заслуживает бессмысленной смерти! — жеребец, стоя далеко внизу, протянул к ней копыто. — Я обещаю, что не забуду тебя! Просто отойди от карниза и позволь нам с тобой поговорить!

— Ты ничего не можешь мне пообещать, что не будет со временем поглощено забвением! — сказала она, икая и изо всех сил стараясь выровнять дыхание. Её душа колебалась на грани и грозила утащить и тело вслед за собой. Считается, что падающие во сне никогда не долетают до земли. Она была готова проверить эту теорию как никогда. — Эта деревня ничто для меня! Это тюрьма! И ничего больше! Ничего!

— Послушай… — земной пони внизу поднял оба копыта и заговорил спокойным, умиротворяющим голосом, хотя дрожь его тела на какое-то мгновенье не уступала дрожи её. — Даже если всё настолько ужасно и безнадёжно как тебе кажется, это ничего не решит! Ничего не улучшит! Тебе нужно найти в себе силу поверить и отойти от края! Не поддавайся своему горю и не уходи прежде своего времени!

Но безумная пони не хотела больше слушать.

— Почему?! — она выплюнула на него сверху слова, пылая гневом. — Почему бы мне просто не прыгнуть?! Почему бы мне не закончить этот кошмар раз и навсегда?!

Он посмотрел на неё, но то был каким-то образом уже совсем другой жеребец, либо она только сейчас заметила его — так же, как многие жители замечали её каждый раз как в первый раз и мгновенно же забывали. Но на этот раз забвения не будет, и она поняла это, потому что она — носитель этой памяти, силы, которая всегда была с ней, но которая только сейчас отразилась, как эхо от сводов пещеры, от осознания её ужасного положения. Возможно, тому виной были его прижатые уши или, быть может, мягкий контур губ или влажный блеск сапфировых глаз, что доставили смысл сказанных им слов до неё. Так или иначе, какая-то часть безумной пони, часть, которую она считала пропавшей вместе с разумом, внезапно откликнулась на самую суть его слов, как маленький жеребёнок пробуждается от мягкой мелодии, щекочущейся в ушах, и встречает золотой рассвет с песней, старой, как само время:

Потому что ты особенная, ты драгоценная, и в этом мире останется куда меньше радости, если ты решишь его покинуть.

Безумная пони молчала. Она глядела вниз на жеребца. Он был абсолютным незнакомцем. Он не знал её, и, спустя минуты, он не будет помнить её. И всё же это не оградило его от того, чтоб коснуться самой глубинной части её души, части, что всё ещё хранила тепло, и он напомнил ей, что эта часть по-прежнему жива. За какие-то секунды он вполне мог создать её… или воссоздать, только лишь потому, что мог, и потому, что хотел. Он был той драгоценностью, о которой он говорил, ведь он не знал, что не пройдёт много времени, и он уйдёт, оставшись лишь тенью, выжженной на стенах осаждённого разума безумной пони.

И тогда она поняла, какой эгоистичной была в своей муке и отчаянии. Не она одна умирала столько раз подряд, снова и снова. Эти пони — эти замечательные жители городка — вот кто умирал каждый раз. Каждый оставался лишь сражённой амнезией бледной тенью себя, бумажным фасадом души, что когда-то благословляла землю своим правом вносить каждую свою мысль в правомерное постоянство, но более не могли из-за безумной пони, оборвавшей их мечты.

Вся деревня умирала, пони падали налево и направо в забвение, ибо она, проклятая пони, набралась вопиющего нахальства скакать сквозь их жизни и наделять их своей заразой. И здесь их было слишком много. Бессчётное количество пони, которые кратко смеялись или улыбались ей. Их слишком много, чтобы рыть могилу каждому, но достаточно, чтобы петь по ним песнь — подобную вибрирующей мелодии, идущей от её затылка, подобную рефрену, что повторяется громче и громче с каждым ударом сердца. Её сердце отныне билось ради жеребца, ради его бесценных слов, что скоро метнутся в пустоту забвения куда быстрее, чем могло бы долететь её бренное тело. Все эти лица были застывшими кадрами, счастливыми и прекрасными, до конца времён, такой же, какой может стать и она, если осмелится, если сойдёт с ума — сойдёт лишь ради того, чтобы сотворить жизнь из кошмара и обнаружить скрытые в нём секретные цвета.

Прежде чем это озарение перестало сиять в её разуме ярче, чем любой рассвет способен сиять, сквозь её тело пробежала волна холода, и она уже знала, что этот краткий миг утерян навсегда — жеребец уже начал оглушёно моргать, как младенец, просыпающийся в люльке. Но едва он пробудился от своего сна, и слёзы его пропали, безумная пони ощутила их в собственных глазах. Она улыбнулась в первый раз за последние несколько дней и отошла от края карниза».

Лира оплакала окончание дня. И, хоть она звучала печально, песня её была очерчена радостью, как и лёгкая улыбка на моих губах. Я стояла с другой стороны костра от Карамеля, завершая свою историю под опускающимся фиолетовым одеялом ночи.

— Проклятье безумной пони не окончилось в тот день. На самом деле, то было только начало. Но тогда зародилось нечто иное — глубокое и искреннее тепло, что проведёт её сквозь грядущие месяцы, полные льда. Её сумасшествие будет вести её. Оно даст ей храбрость и настойчивость, необходимые для того, чтобы жить во сне безумца, чтобы петь песни тем, кто вскоре забудет лицо исполнителя, в надежде, что они обретут смысл в их звучании. Ибо, видишь ли, память становится лишь тенью, едва останется позади, лишенная всех ярких красок. Тем не менее, только музыка способна донести искренние вибрации струн чьей-то души, мелодию, что пробуждает нас от самых тёмных снов, или же вневременной хорал, пробивающийся к нам сквозь слои наследий былых поколений, смертей и потерь. Тому научил безумную пони жеребец. На одном дыхании он показал ей, что каким бы ни было мрачным проклятье, у неё ещё есть сила и долг ценить момент и жить. Жизнь — это единственный сон, которым мы можем управлять, и он кончается лишь тогда, когда мы обыскали уже каждый его угол в поисках цвета, чтобы обратить его в песню.

Я остановила музыку, и внезапная пустота стремительно высосала воздух из легких Карамеля. Он поглядел на меня нежно. Он глядел поверх костра и не обращал на него внимания, будто сияние пламени было гораздо тусклее света, идущего в то мгновенье от меня.

— Это прекрасная легенда, — прошептал он. — Она печальна. И всё же… всё же…

— Печаль невозможна без блаженства, — сказала я тихо, с улыбкой столь же хрупкой, как и мои следующие слова. — Мы здесь, сейчас — мы счастливы и здоровы, у нас всё восхитительно. Но, как и память, даже это мгновенье растает, и тогда я буду петь песни лишь пустоте. Потеря и любовь занимают в этом мире важные места. Мы можем принимать их с отчаянием или же с удовольствием. Я выбираю последнее, потому что удовольствие делает потерю тихой и безмятежной, ибо я знаю — я отдавалась тёплым течениям своего существования с достоинством и изяществом. Наша жизнь на земле с лёгкостью может превратиться в дом душевнобольных, окружённый стенами из страха, по которым будут ходить патрули наших сожалений. В наших силах перестать беспокоиться о будущем возведении сторожевых башен душевного спокойствия и просто радоваться палящим кострам, разведенным здесь и сейчас. И… хи-хи-хи… Уверяю тебя, в одиночку этим даже близко невозможно насладиться.

Карамель сглотнул. Голубые глаза уставились в бесконечность.

— Винд Вистлер любит меня, и я просто хочу любить её в ответ. Но что это за любовь, если мне нечего ей дать?

— Ты можешь дать ей себя, — сказала я, опять касаясь струн лиры, чтобы мелодия легенды вновь достигла его ушей. — Ты можешь дать ей себя и жить, жить с ней, стать чем-то большим обычной памяти. Чтобы вы могли встретить рассвет вместе, каким бы мрачным ни казался грядущий день, потому что вы можете позволить себе это, и потому что в этом мире останется куда меньше радости, если ты откажешься от столь драгоценного дара.

Он вымученно улыбнулся. Что-то яркое зажглось в уголках его глаз. Я могу узнать эту бледную искру в мгновенье ока, и я знала, что я только и делала за прошедший год, что занималась её поисками в глазах пони. Я подавила внезапный приступ дрожи, взглянув в лицо Карамеля, когда он спросил:

— Удалось ли этой безумной пони как-то снять свое проклятье?

Я сглотнула.

— Нет. Она так и не смогла, — сказала я. — Но она не может отрицать того, что проклятье дало ей возможности, которые другим пони не суждено испытать; возможности петь песни о тех вещах, о которых, как она осознала, забыла даже она сама. И всё же…

Я глубоко вздохнула, поглядев ненадолго в огонь.

— Она готова отдать всю эту интуицию и знание — хотя бы на один единственный день — чтобы найти того жеребца, что изменил её жизнь…

Я медленно подняла голову и внимательно посмотрела в его сапфировые глаза, и сказала голосом, окутанным клубами пара, что отделял нас друг от друга, как небо делит два горизонта:

— И сказать ему, как она благодарна. Она бы сказала жеребцу, что никогда не прервёт свой сон; она всегда будет помнить его.

Искры со щелчком взметнулись и угасли над костром, подобно цвету, что на мгновенье мелькнул в глазах Карамеля. Он моргнул, осознавая, что пришла ночь, и что он одинок. Ужасная дрожь пробежала по его телу. Куда бы он ни поглядел, кругом сгущались тени, одна чернее другой. Потому он перестал обращать внимание на то, что говорит ему зрение, и доверился слуху. Прекрасная мелодия касалась его ушей, как утренний рассвет, поднимающий просыпающегося жеребёнка из постели. Он повернулся и увидел костёр в нескольких метрах от себя, окружённый смеющимися празднующими пегасами. Карамель буквально подпрыгнул и как одержимый бросился галопом туда.

Кобылка с небесно-голубыми крыльями и светлой гривой вовсю болтала с подругой у горящей кучи дров. Её хихикающий голос звенел, как колокольчики. Карамель чуть не упал в обморок от этих мелодичных звуков, изо всех сил стараясь удержаться на ногах у неё за спиной. Он решительно прочистил горло и прошептал:

— Винди?

Винд Вистлер обернулась. При виде его, она затрепетала крыльями, и в её карих глазах зажглись огоньки.

— Карамель! Я… — она помедлила, задержав дыхание, сглотнула, затем выдавила: — Ты же говорил, что не отмечаешь в этом году…

— Я помню, что я говорил. Но я просто… — начал он, но его слова бесцельно затихли. Он стоял здесь, на шатком краю растерянности, и его глаза глядели в огонь, будто в поиске причины, зачем он к ней вообще подошел. Вдруг он медленно прянул ушами, ибо вновь услышал вневременную мелодию, и она мягко потянула вверх уголки его губ.

— Я слушал музыку. Очень красивую, чарующую музыку, — сказал он, улыбаясь, затем взглянул на неё, чтобы вновь насладиться её видом. — Но этого было мало, потому что ты не слушала её вместе со мной.

Перья Винд Вистлер задрожали, встав торчком, и она тепло улыбнулась ему, свернув золотой хвост двойным колечком.

— О, милый… — её улыбка была столь же хрупкой, что и стена, сдерживающая слёзы в её глазах. Её близкие друзья тихо отошли назад, освободив ей и Карамелю огромное пространство — будто вот-вот должен грянуть бальный танец. — Я тоже скучала по тебе.

— Винди, мне… э… — Карамель закусил губу, и к нему вновь вернулась дрожь от внезапного чувства, будто он недостоин её небесного взгляда. — Мне интересно… если ты, конечно, не запланировала ничего особенного на праздник…

— Да, Карамель, — она широко улыбнулась, и блеснув белоснежными зубами столь же ярко, как, сияла луна над их головами. — Я бы очень хотела стать с тобой Душой Солнцестояния.

Карамель моргнул. Он бросил взгляд по ту сторону костра, где увидел подмигивающих и улыбающихся Тандерлейна и Блоссомфорс. Криво улыбнувшись, он уселся рядом с Винд Вистлер.

— И как же ты догадалась, что именно это я хотел у тебя попросить?

— М-м-м-м-м… — она прижалась к нему, коснулась носом и нежно мурлыкнула в ухо: — Докажи тогда, что я неправа.

Он с шумом выдохнул и коснулся её носом в ответ. Его голос звучал как голос маленького жеребёнка:

— Ни за что.

Он кратко шмыгнул носом.

Винд Вистлер в тревоге заглянула ему в глаза:

— Карамель? Всё… всё хорошо?

Его влажные глаза блеснули в свете близкого пламени. Печаль затмила собой теплая улыбка, с которой он сказал:

— Я просто счастлив, что живу, и что живёшь ты. Ты как хороший сон, который никогда не кончается, Винди. Прости, что не сказал тебе этого раньше.

Она улыбнулась в ответ.

— Что ж, ты ведь всё-таки сказал сейчас.

Они хихикнули и прижались друг к другу, купаясь в тепле празднества Летнего Солнца. Я стояла, играя на лире, сразу за границей пляшущего янтарного сияния костра, куда пришла, когда луна отрезала меня от Карамеля.

Даже сейчас я не могу вспомнить, как долго лилась музыка. Едва я осознала, что мелодии больше нет, я глянула вниз и увидела, что прижимаю к груди инструмент. Вздох сорвался с моих губ, печальный и счастливый одновременно. Инструмент — лишь начало мелодии. Именно слушателям нужно самим закончить композицию, даже если конца и не существует вовсе.

Покой момента был прерван оглушительным громом. Карамель, Винд Вистлер и другие посмотрели наверх и закричали приветствия первому из множества фейерверков, что озарили фиолетовую дымку, окутавшую мир. Понивилль превратился в трепещущий восторг янтарного пламени и радужных взрывов. Пони танцевали на улицах — кобылки и жеребята, кобылы и жеребцы, все как один — Души Солнцестояния, поклявшиеся друг другу в восторженном счастье остаться на ногах до самого утра, когда покровительствующая им Принцесса принесёт в мир настоящее сияние, отражающее гарцующую радость их сердец.

Горожане были столь заняты своим весельем, что едва ли хоть один из них заметил пони, бредущую сквозь самое сердце праздника, пони, не освещённую кострами, пони, что не отбрасывала теней от огней фейерверков.

Я остановилась на полпути от центра городка и оглянулась через плечо. На мгновение я увидела (или подумала, что увидела) дорожку следов, пропадающих позади меня в ярком лунном свете с пугающе ровной скоростью. И, глядя на столь нереальное зрелище, я сделала то, что только безумная пони способна сделать.

Я улыбнулась.

Если всё, о чем я мечтаю, это оставить следы в этом мире, то самое большее, чего я добьюсь — это оставлю лишь могильный камень.

## III — Основы

Дорогой Дневник,

Что определяет пони? Её сны? Её мысли и амбиции? Или свершения, которых она надеется достичь, прежде чем умрёт? Или, может, её страхи и тревоги, все те многочисленные вещи и явления, которых она боится на протяжении своей жизни?

Пока я жила в Кантерлоте — пока я была рядом с семьёй — я чётко знала, каким будет моё будущее. Я знала, какую карьеру я выберу. Я знала тип жеребца, за которого выйду замуж. Я даже знала, каких жеребят я бы хотела растить. Если бы кто-то спросил меня тогда: «Что определяет пони?», я бы ответила: «Совокупность всех талантов».

В это было легко поверить, пока у меня ещё был дом. Когда я прибыла в Понивилль, когда я была брошена за ледяной занавес вечной ночи, я будто прошла испытание огнём, что выжег всё, лишил меня всех тех убеждений, которые я считала незыблемыми.

Я не думаю, что кто-нибудь в принципе готов к тому, чтобы стать бездомным, ибо какова тогда ценность всей той совокупности талантов, если ни один из них не гарантирует ни еды, ни постели, ни объятий, которым можно отдаться, оставив позади все тревоги? Многие годы сочинения музыки и философских измышлений не подготовили меня к ночам, что я провела в поисках пропитания на улицах или места для сна в остовах заброшенных зданий. Были моменты, в которые я готова была поддаться смертному страху. У любой нормальной пони не осталось бы никакого выбора, кроме как сдаться.

Но вскоре я также обнаружила, что никто не может быть готов к такому благословению, которым была наделена я. Если пони определяет его дом и ничто другое, тогда я построена из камней, что принесли пони куда сильнее и щедрее меня. Немало душ здесь, в Понивилле, и они никогда не смогут услышать песен, что пою им я. Но трагично ли это? Раньше я так считала, но теперь знаю, что это не так, ибо здание, выстроенное из кирпичей моих мелодий, уже твёрдо стоит в их сердцах и на их языках. Я знаю об этом, ибо в безмерной щедрости своей они поделились со мною этими основами.

Стоило мне услышать её шаги, как сотрясавшая моё тело дрожь прекратилась. Это точно должна была быть она — я знала, что никто кроме неё никогда не ходит по тропинке между моим домом и её фермой. Сквозь рёв летнего ливня до моих ушей донеслось шарканье копыт по деревянному настилу веранды.

Я подняла взгляд от бумаги, на которую наносила последние штрихи нотной записи «Плача Ночи». Пламя в кирпичном камине передо мной уже опало до тусклого сияния углей. Я была столь погружена в работу, что бесплотные ледяные ветра меня почти не беспокоили. Дождь упорно гремел по дощечкам гонта[1], и я по-прежнему слышала, как она нерешительно топчется снаружи. Мне было скорее любопытно, чем беспокойно. Поправив рукава толстовки, я встала, пересекла хижину и распахнула входную дверь.

Ахнув от неожиданности, Эпплджек подпрыгнула и развернулась лицом ко входу. Редко мне доводилось видеть её напуганной… равно как и промокшей до невозможности. Несчастная кобыла стояла на моём крыльце, мокрая от головы до кончика хвоста. Её веснушчатое лицо, осаждаемое приступами дрожи и красным сиянием стыда, обрамляли мокрые светлые пряди.

— Приветствую, — сказала я с безмятежной улыбкой, удерживая магией дверь. — Так себе денёк для прогулок, согласитесь?

— О. Простите, — пробормотала Эпплджек и поёжилась. Мир позади неё закрывал плотный занавес подлинного водопада. Извилистая тропинка, проходящая мимо хижины, давно превратилась в тёмно-коричневый грязевой поток. Яркий полуденный свет преломлялся призрачно-серым сиянием на фоне леса, тянущегося с другой стороны тропы.

— Эм… Ёлки, всё похож плохо, очень плохо, — она застенчиво усмехнулась. Я заметила у неё под животом корзинку, обёрнутую промокшими полотенцами: она будто бы пыталась защитить свёрток последними ещё сухими частичками своей шкуры от ещё большего загрязнения. — Я ток хотела отдышаться чуть, от этого тартарового потопа. Я погляжу, эти пегасы больше не удосужаиваются нас предупредить по-нормальному.

Я пожала плечами.

— Для меня этот дождь такая же неожиданность. Обычно я днём хожу по делам. А сегодня — вот, так сошлось, что я дома, работаю кое над чем, — я мило улыбнулась. — Кстати о доме. Вам, похоже, не помешает смена обстановки.

— О, мэм, даж не думайте! — Эпплджек помотала головой и указала на неистовый ливень. — Уверена, он закончится… эм… когда-нить. Не волнуйтесь. Я от вас уже скоро отстану. Я и не собиралась ведь навязываться…

— И какой же я буду пони, если оставлю вас тонуть под дождём? — я отошла назад на несколько шагов и указала внутрь хижины. — Забирайтесь внутрь. У меня тут есть камин. Позвольте мне вас отогреть.

— Эм… — Эпплджек закусила губу. Она поглядела на меня, затем на дождь, на свою корзинку, а потом снова на меня. — Вы вот точно уверены, что я не помешаю?

Я лукаво улыбнулась.

— Тащите свой мокрый хвост внутрь, пока я не передумала!

— Что ж, ладно… — она вздрогнула и, скромно шаркая, вошла в хижину, таща за собой корзину. — Фух. Знаете, я чото не припомню этого местечка, что странно — я ведь постоянно хожу этой дорожкой. Разве где-то тут раньш не стоял брошенный амбар?

— Вполне мог стоять, — сказала я с улыбкой и закрыла за ней дверь, оставив промозглую сырость снаружи. — Я тут в городке, относительно говоря, недавно.

— Ну, тогда здорова вам, и добро пожаловать в соседи, — сказала Эпплджек. Я пододвинула к ней ведро и она, уловив намёк, положила шляпу на пол и начала выжимать над ним свои длинные светлые пряди. — Клянусь, всё ж, эта хижина будто за ночь тут выросла.

— М-м-м-м… Не совсем, — сказала я и, подойдя к камину, подхватила магией пару новых поленьев с металлической стойки сбоку. — Но я вас не виню за то, что вы её не замечали.

Я кинула немного топлива в камин, чтобы вновь распалить его. Вскоре по хижине снова разлилось яркое синяние, на этот раз согревая не только меня.

— Я не… из тех пони, что легко привлекают к себе внимание. Так что неудивительно, что у моего дома та же привычка.

— Я заметила яблони, там, между хижиной и сараем на заднем дворе, — сказала она. Затем, помедлив, закатила глаза и ухмыльнулась самой себе. — Хех. Конечно же, я заметила в первую очередь яблони.

— Вам ни к чему себя в этом винить.

— Я заметила, они привиты. Вы их сами посадили?

— М-м-м-м… — я прошла мимо кровати и открыла деревянный шкаф, полный свежих полотенец. — Да. Но мне кое-кто помог.

— У меня целый сад, с сотнями таких же, буквально чуть дальше по дороге.

— Значит, мы соседи! — я улыбнулась ей.

— Хех. Пожалуй, да. Терь мне неудобно, что не сказала вам «здорово» пораньше. Вот те и моё тухлое гостеприимство, — она замолчала, окидывая взглядом стены дома. — Хех… Ну вы только посмотрите, а!

— Хмм? — я подошла к ней. Проследив направление её взгляда, я поняла, что она смотрит на многочисленные музыкальные инструменты, развешанные на стенах. Мы обе были окружены весьма знакомым мне ассортиментом флейт, гитар, арф, колокольчиков, скрипок, виолончелей и кларнетов — всё это висело на металлических крепежах на стенах освещённого огнём интерьера хижины.

— О. Хех… Я музыкант, — протянула я, так, будто эти слова могли лаконично объяснить этот обступивший нас со всех сторон подлинный лес оркестровых инструментов. — Отчасти, потому я и не живу в центре. От всего этого грохота, который я обязательно буду учинять, местные быстренько забудут своё гостеприимство и прогонят пинком по крупу.

— Чо? Вы сочиняете музыку, что-ли?

— Я ищу её.

— Я… — Эпплджек, закончив выжимать мокрую гриву, закусила губу. — Я, кажись, не поняла.

— Я тоже, — улыбнулась я и передала ей полотенце. — Пока я не найду, что ищу — я не понимаю. А потом настаёт очередь следующей тайны.

Она приняла у меня полотенце, и я вновь подошла к камину, чтобы добавить в огонь очередную порцию дров.

— Кстати, меня зовут Лира. Лира Хартстрингс.

— Эпплджек, — представилась она, будто в первый раз.

Это всегда «первый раз», и я не могу не поддаться снова и снова её очарованию. В голосе этой пони есть особый мелодичный тон, который звучит, когда ей кажется, что она никогда вам прежде не представлялась. И, надо сказать, говор Эпплджек — это музыка, о которой скрипки могут только мечтать. Я не могу дождаться дня, когда мне доведётся услышать ее представление вновь. Именно потому моя жизнь есть симфония.

— И, честное слово, я не собиралась никого напрягать, — продолжила она. — Я бы дошла до дому тихо и спокойно, если б этот ливень начался хоть минутку позже.

— К чему такой долгий путь в обход города, если позволите поинтересоваться?

— Потому что вот, — Эпплджек накинула полотенце себе на шею и начала распутывать корзинку, освобождая её от промокшей ткани. — О, Селестию молю, не испорться… фух!

Она выдохнула с облегчением, явив на янтарный свет камина маленькую куклу-аликорна. Игрушка была суха — пожалуй, она была самым сухим предметом в хижине; и Эпплджек прижалась к ней носом будто к собственному младенцу.

— Я бы вот прям со скалы прыгнула, если б с ней чо плохое случилось.

— Что ж, ваш секрет в надёжных копытах, мисс Эпплджек, — сказала я, глупо подмигнув.

— А? — она моргнула, поглядев на меня, затем нахмурилась.

— Эй, тихо! Эт ничо такого! — прочистив горло, она положила куклу обратно в корзину. — Она моей малой сестрёнки, Эпплблум. Ма подарила ей эту куклу, прям перед тем, как они с Па трагично погибли. Пусть они покоятся с миром.

Она уселась и вздохнула, млея в тепле камина, а затем продолжила говорить:

— У Эпплблум ща пони-оспа. Она со всеми Эпплами случается в этом возрасте. У меня самой болезнь тож была явно не отдыхом в постельке из лепестков роз, так что я хочу, чтоб у неё всё прошло легче. Сходила в город, отдала куклу подремонтировать и почистить, но вот дорога назад… ну… — она указала на стену хижины, за которой по-прежнему гулким эхом разносился шум шквального дождя, затапливающего мир. — У меня чуть сердце не лопнуло. Никак нельзя, чтоб кукла испортилась. Мож, вы теперь поймёте, почему я вот так вот захватила ваше крыльцо.

— Вы ничего не захватывали, Эпплджек, — спокойно сказала я. — Я прекрасно вас понимаю. Но, если позволите мне заметить, не о кукле вам стоит сейчас беспокоиться. Вот… — я сходила к койке и подтянула шерстяное одеяло. — Не хватало ещё одному члену семьи Эпплов слечь с чем-нибудь мерзким.

— О, прошу вас, мисс Хартстрингс, я не могу…

— Ш-ш-ш, — я обернула одеяло вокруг Эпплджек и пододвинула её поближе к камину. — Вы можете. Просто расслабьтесь. Вы прошли через настоящий, дождём промоченный кошмар. Это меньшее, что я могу для вас сделать.

Она сделала глубокий дрожащий вдох и вскоре с комфортом устроилась у огня, просыхая в уютном тепле.

— Хм-м-м… Пожалуй, эт очень приятно.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась я.

— Что, кстати, напоминает мне о камине у нас на ферме, — сказала она, прижимая края одеяла плотнее к телу. В её зелёных глазах танцевали отражения искрящих углей. — Его мой Па построил. Он мне сказал однажды, что воспользовался теми нечерченными чертежами, которые его отец и отец его отца использовали, когда семья Эпплов впервые обосновалась в этой части Эквестрии. Можете представить? Так много домов, и все они построены вокруг одинакового очага.

— Это наглядно показывает… — я устроилась с другого края камина и мягко посмотрела на Эпплджек. — …что можно создавать прекрасные вещи, когда у тебя заложены хорошие основы.

Двенадцать месяцев тому назад я была хнычущей размазнёй. Я лежала на боку в тёмном углу амбара на краю города, свернувшись в клубок и закрыв лицо парой дрожащих копыт. Только леденящий холод, продиравший меня до костей, мог в своей болезненности поспорить со скорбью, которая терзала мою душу. Уже несколько дней этот мороз, это замогильное дыхание, что гнало меня в страхе по улицам Понивилля, было моим беспощадным врагом. Но в тот момент, тем не менее, прячась там, в заброшенном амбаре, среди пыли и сена, я приветствовала это ледяное чувство, ибо дрожь, которую оно на меня насылало, стряхивала мои слёзы и заставляла считать, что всё происходящее со мной — на самом деле лишь иллюзия.

Судорожным от икания дыханием я обоняла деревенские ароматы, клубящиеся меж стен амбара. Эти руины были мне родственной душой — столь же потерянным и забытым кусочком истории. Моя седельная сумка, полная жалких пожитков, была брошена в угол, когда я, спотыкаясь, вошла сюда, и тогда, в редких солнечных лучах, тонкими иглами пробивающихся сквозь щели дощатой кровли амбара, я с трудом могла отличить лиру от случайных останков разбросанного по полу фермерского инвентаря.

Ещё один всхлип, ещё один приступ дрожи: я слышала, как мой голос прорвался жалким писком сквозь крепко сжатые губы, и голос этот был совершенно чуждым для моего слуха. О, как бы я тоже хотела забыть себя, — думала я. Жизнь моя не казалась бы столь невыносимой, не будь у меня воспоминаний о тех чувствах, что по-прежнему охотятся за мной как гончие псы. Воспоминаний о безумной пони, сеющей по городу разрушения, о лице Твайлайт Спаркл, глядящей сквозь меня, будто я невидимка и об огромной высоте, что легла у меня под ногами, когда я встала на крыше ратуши, качаясь на самом краю…

Я застонала и зарыла лицо в копыта. Я казалась себе маленьким жеребёнком. Я пыталась бежать отсюда, назад, на восток. Если бы я только могла добраться домой, в Кантерлот, я бы так и поступила. Но не успела я пробежать и пол-мили от границы Понивилля, как чудовищная стена холода обрушилась на меня, холода столь обжигающего, что я начала терять чувствительность ног. Я бросилась назад, к центру городка, где собралась с силами и попыталась отправиться на этот раз на запад. После того же расстояния, оставленного позади, неслышимый буран вновь ударил по моему телу, и мне пришлось вернуться обратно, в сердце моей внезапно возникшей тюрьмы.

Не было никакого смысла молить пони о помощи. На самом деле, я даже не хотела на них смотреть. Жители Понивилля были веселы. У них был для этого повод, но я не ненавидела их за это. Я ненавидела себя. Оказываясь у них на пути, сталкиваясь с их радужными ожиданиями, я лишь всё больше осознавала, как холодна, голодна и испугана я была. Так что я поступила так, как эти три фактора меня вынуждали — я спряталась.

Я убежала на западный край города, где холод был достаточно слаб, чтобы его можно было терпеть, но достаточно суров, чтобы держать меня в сознании, и забилась в пустое нутро этого заброшенного амбара на обочине просёлочной дорожки. Я хотела собраться с мыслями, но вскоре поняла, что такое решение этой задачи даже невозможнее, чем мне казалось. Мне нужно было собраться с духом, но тот стремительно рассыпался на сотни мелких кусочков, которые вместе уже не соединить, как нельзя собрать слезы, стекающие по моим копытам на грязный пол и солому.

Даже если бы я и могла привести себя в норму, я не знала, хочу ли. Мне не нравилась перспектива того, к чему душа моя будет прикована, той судьбы, которую я не могла предсказать. Одно дело — быть бездомной. Но быть безымянной? Ты можешь жить в особняке, купленным за самое большое в мире состояние. У тебя может быть миллион домов, миллион акров земли с миллионом слуг, живущих на ней только ради следования твоим приказаниям. Ты можешь даже владеть клочком земли на самом священном кладбище мира, ждущим твоего часа. Но пока ты безымянен, у тебя нет пристанища, нет Дома, ни в этой жизни, ни в том мире, что лежит за ней.

Я размышляла об этом, я плакала, дрожала в отчаянии, лежала без сил, когда впервые появилась она.

— Земли ради! — её протяжный голос эхом отразился от ветхих стен амбара. До меня доносился шорох четырёх копыт по ту сторону деревянной дверной рамы. Из сияющего внешнего мира во тьму амбара вошла фигура. — Кажись, я чото слышала! Эй… Есть кто? Кто-нибудь? Кто здесь?

Я и не подозревала, что во мне ещё сохранилась какая-то энергия, но, тем не менее, я вдруг вскинулась на ноги с громким тяжёлым вдохом. Я повернулась к ней, и первое, что я увидела, — это её веснушки. Яркая полоска света выхватила зеленые глаза и самую тёплую из виденных мною за три голодных дня улыбку.

— Ух ты! Здорово тебе! — она помахала обоими передними копытами над головой, чтобы показать, что не желает зла. Я увидела коричневую шляпу, до смешного длинную светлую гриву и две корзины яблок, висевших у неё по бокам. — Расслабься, сахарок. Я совсем не хотела тя пугать.

Она выглядела как само определение сильной, бесстрашной, работящей земной пони. И вдруг, все эти черты разом растаяли и переплавились во взгляд, полный мягкости и сестринской заботы.

— Ой, дорогуша, выглядишь ты совсем плохо! Я слышала, как ты плачешь как бедная вдова у дороги в никуда. С тобой всё хорошо?

Что я могла ей сказать? Что могу я сказать кому угодно, что будет иметь хоть малейшее значение? Жизнь дала мне молоток и стамеску, но мой мир обратился в грязь и песок. Я даже почти пожалела, что не прикинулась мёртвой вместо того, чтобы ей отвечать. Может, я бы тогда осталась незамеченной, каким и должен быть призрак, которым я стала.

Вместо этого она твёрдо посмотрела на меня и сказала:

— Ты ведь понимаешь, что этот амбар тут стоит брошенным уже десятки лет, ага? Твой дом далеко?

Её слова были вкусными, они звучали как успокаивающая музыка, которую мне не выпадала прежде удача услышать, и доброта их смогла выжать ещё больше влаги из моих глаз. Я лишь шмыгнула носом, потому как не могла оторвать взгляд — не от неё, а от корзин красных фруктов, украшающих её фигуру по бокам. Внезапно я осознала, насколько сухо у меня во рту. Послышался глухой бурлящий рокот, будто сотряслась деревянная постройка у нас над головой.

Она тоже услышала этот звук, но, будучи в более ясном сознании, правильно распознала его.

— Хе-хех… Голодная, да? — она ухмыльнулась, следя за направлением моего взгляда. — Что ж, давай познакомимся как надо, а? Меня зовут Эпплджек. Держи.

Повернув голову себе за спину, она ловко подхватила носом фрукт и кинула его мне.

— Держи апельсин. Хе-хе-хех… кхм. Это старая семейная шутка.

Но я уже её не слышала. Вкусовые сосочки на моём языке кричали криком мне в уши — я заглотила яблоко меньше чем за минуту. Давясь, но не возражая против того, я завела несколько мягких кусочков, как упирающееся стадо, себе в глотку. Догрызя яблоко до сердцевины, я засомневалась, помогло ли оно мне утихомирить голод, но, по крайней мере, оно совершенно точно высушило слёзы.

Эпплджек присвистнула.

— Тпру, лошадка! Тише, девочка![2]Хе-хе-хех… Хорошо, что я их мою перед тем, как отнести на рынок, а? — она уселась на задние ноги передо мной. — Что ж, я те сказала своё имя. Думаю, мне, повезёт-таки услышать твоё??

Я содрогнулась, избегая её взгляда, равно как и вопроса. Даже сейчас, мне кажется, я говорю своё имя вслух только для себя, чтобы успокоиться. Его, определённо, придумала не я, и если бы я решила найти подходящую ему замену, я бы выбрала лиру. Разве может что-то лучше выразить мою сущность? Но важным для меня в тот момент было нечто иное, чем холод и голод. Эпплджек была такой настоящей, такой тёплой, такой… материальной. Я готова была сделать всё, сказать что угодно, лишь бы разбить подступающий горизонт одиночества, грозящий затопить собой всё.

— Лира, — в конце концов выдавила я. — Лира Хартстрингс.

— Лира, — кивнув, отчётливо прошептала она. Дотронувшись копытом полей шляпы, она приподняла головной убор и безмятежно улыбнулась. — Оченно красивое имя у тя, Лира.

Взгляд мой тут же вновь подёрнулся дымкой. Я чувствовала биение своего сердца. Я хотела обнять её. Я хотела, чтобы она обняла меня. Я хотела тепла, безопасности, счастья, и я знала — ничто из этого не продлится долго. Ничто из всего этого не продлится долго. Мне надо было закончить разговор тогда раз и навсегда. Мне нужно было взять свои седельные сумки и убежать галопом из амбара, спрятаться в лесу, где куда менее одарённые интеллектом существа улыбались бы мне, кормили бы меня и напоминали бы мне, что я всё ещё достойна любви. Как напоминал тогда успокаивающий голос Эпплджек, лаской своей изгоняющий дрожь из моих членов, будто и не была я покрытой грязью и потёками слёз оборванкой.

— Я знаю этот город как свои четыре копыта, — продолжила Эпплджек. — И я скажу, я тя прежде тут ни разу не видела, Лира. Ты тут типа навестить семью? Есть тут кто, к кому я тя отвести могу? Зачем тут убиваться, в этом грязном старом амбаре, а?

Она моргнула, и скосила на меня глаза.

— Эм… Мисс Хартстрингс?

Поначалу я не могла понять, почему она задает мне так много вопросов. Но едва фигура её качнулась и начала тонуть в безграничных тенях, до меня дошло. Я теряла сознание. Я упала в обморок как какая-то жалкая дамочка, потеряв чувствительность тела. Голод, похоже, не столь утомителен, пока не напомнишь себе, что ты ещё способен есть пищу. Это чувство лишило мои ноги опоры, а когда я очнулась — мир показался мне в тысячу раз ярче, чем внутренности амбара. Я увидела землю, проплывающую подо мной, и когда я подняла взгляд, то увидела качающийся горизонт.

— Эй, очнулась! — я почувствовала вибрацию голоса Эпплджек. Сделав дрожащий вдох, я поняла, что она тащит меня, перекинув через спину. Грунтовая дорога вела к красному амбару, таящемуся меж садов, полных вкусных яблок, и я плыла над землёй к этому сияющему центру. Мир за пределами Понивилля становился всё холоднее и холоднее, но тепло тела и дыхания Эпплджек расплавили мою дрожь.

— Просто расслабься, сахарок. Я тебя несу в безопасное место. С тобой всё будет просто замечательно.

— Здесь… — я, будучи переброшенной через спину, боролась за ровность дыхания. Дни панического бега по улицам Понивилля принесли боль моим ногам, которую я только сейчас начала ощущать. — Здесь ты живёшь?

— Ото-ж! Ферма Сладкое Яблоко, родина самых лучших красных фруктов во всей Эквестрии! — мы прошли мимо деревянной ограды и тележек для яблок. До меня доносились звуки домашнего скота и запах сена. — Но мы с семьёй можем устроить тебе экскурсию попозже. У тебя, кажись, оченно злая лихорадка, Лира. Тебе надо согреться.

Едва услышав это, я ахнула.

— Ты… т-ты помнишь моё имя?

— Ну конечно же, дорогуша! Хех… Семья Эпплов, конечно, простой народ, но это вовсе не значит, что мы простаки!

Иногда мне кажется, что единственный в мире неисчерпаемый ресурс — это слёзы. Закрыв глаза, я улыбнулась — хрупкой, распадающейся на осколки улыбкой — и крепче ухватилась за Эпплджек. Мир вокруг меня был ярок, будто праведный огонь выжигал истрёпанные лохмотья кошмарной дымки, что нависала над моей головой все последние дни.

Меня почти расстроило то, что меня сняли со спины. Я открыла глаза, внезапно осознав, что нахожусь в доме этой благословенной кобылки, уложена на диван в середине старинной гостиной, полной семейных фотографий и самодельных домашних украшений. Передо мной был камин, и он был пуст, как и я внутри. Его вид пробудил во мне дрожь, и Эпплджек, должно быть, заметила это, ибо вскоре она уже хватала сухие дрова с металлической стойки.

— Вот, дай-ка мне его зажечь. Устраивайся поудобнее, а я пойду за Бабулей Смит, чтоб она сделала тебе суп.

— Бабуля… Смит?.. — прошептала я. И в тот момент мои уши встали торчком, уловив голоса в дальнем конце дома. Эпплджек была здесь не одна. Это место было живым, и я чувствовала свою чужеродность, сидя на безукоризненно чистом семейном диване, со своими взъерошенными волосами и запятнанной шкурой.

— Её зовут Лира Хартстрингс, Бабуля! — услышала я направленный через весь дом крик Эпплджек, в продолжение разговора, о котором я в своём отуплённом состоянии лишь отчасти была осведомлена. — Я её нашла у самой границы города! Бедняжка, кажется, уже очень давно не знала никакого гостеприимства.

— Сп… — я закусила губу, ёжась от новой волны дрожи. — Спасибо вам большое, м-мисс Эпплджек. Но вам не стоило так напрягаться только лишь чтобы… чтобы…

Мой голос затих, ибо я вдруг погрузилась в целое море согревающего жара. Запылал камин, и мои уши с наслаждением встретили вкусное пощёлкивание горящего дерева, а моё тело буквально растеклось по каждой складке дивана.

— О-о-о-о-о-о-о-о Селестия, это прекрасно, — прошептала я с пьяной улыбкой.

Ответная улыбка Эпплджек была куда очаровательнее.

— Ничо не лечит болезнь лучше тепла камина в доме Эпплов, — она подмигнула. — Яблочки, как щас помню, была у меня пони-оспа. Я сворачивалась здесь у огня, и так пережидала лихорадку в тепле и уюте.

— Я не больна,— сказала я так вежливо, как только смогла. — Я…

Я ощутила болезненный комок у себя в горле. Я не хотела слишком злоупотреблять щедростью этой кобылки, но, в то же время, то был первый раз за множество дней, когда я могла… расслабиться и забыться. Я хотела выплеснуть на кого-нибудь все свои проблемы, но не хотела отягощать других тем, что, скорее всего, никто вообще не в состоянии понять.

— Я растеряна, Эпплджек, — выпалила я. Торопливо проведя копытом по растрёпанной гриве, я сдержала всхлипы прежде, чем они успели начаться. — Я так растеряна… и я не знаю, с чего мне начать.

— Что ж, не знаю, как насчёт тебя, но я считаю, что лучшего начала, чем дом не найти.

— Дом?

— Дом определяет пони, по крайней мере, я всегда в это верила, — она поставила металлический защитный экран перед выложенным кирпичом очагом и подошла ко мне. — Когда-то давно, когда я была просто маленькой кобылкой, я покинула эту ферму и отправилась в большой город, думая, будто смогу жить другой жизнью, не так, как остальная семья. И клянусь, то было одно из самых-самых тупых решений в моей жизни. Хех. Я чуть глаза себе не выплакала за те несколько дней, пока не прибежала обратно домой. И с тех пор всё у меня в полном порядке.

Она встала надо мной и нежно провела копытом по моей гриве, подцепляя то торчащий из неё листок, то соломинку, которые я в изобилии собрала на себя в том амбаре.

— Иногда мы покидаем наш дом, пусть даже сбегая тем самым из места, дороже которого для нас в мире нет, — потому что мы так жаждем найти себя. И чо тогда происходит? Мы только теряемся ещё больше.

— Я не сбегала из дома, Эпплджек, — сказала я с тихим вздохом. Невидимый порыв ветра настиг меня из ниоткуда. Горящий очаг вдруг оказался в долгих милях от меня, стоило только образам Кантерлота замелькать перед глазами. — Я бы всё отдала, чтобы вернуться туда. Но я не могу.

— И почему же, сахарок?

Я закусила губу. По шкуре побежали мурашки. Я прижала передние ноги к груди, борясь с ледяными тенями так долго, как только могла. Эпплджек была очень добра ко мне. И меньше всего мне хотелось награждать её видом истощённого гостя, упавшего без чувств посреди гостиной. Никогда ещё в своей жизни я не предвидела, что стану такой, какая я есть сейчас: бездомной бродягой, единорогом без рода и титула. Всю свою жизнь я наблюдала бродяг, побирающихся по дальним тёмным улицам Кантерлота, и я всегда смотрела на них одновременно с жалостью и любопытством. А теперь я оказалась на их месте, источая тот же омерзительный запах. Но даже у тех убогих душ было больше надежды, чем у меня. Даже если я смогла бы добраться до дома, смогла бы я претендовать на то, что прежде было по праву моим? Могли ли родители мне хоть чем-то помочь?

Мама. Папа.

— Ничего, — прошептала я дрожащими губами. — Ничего не осталось у меня, к чему я могла бы вернуться.

Я вжалась глубже в диван. На мгновенье мне захотелось, чтобы это был гроб.

— Хм-м-м… Что ж, пока что у нас здесь есть для тебя местечко, сахарок, — сказала Эпплджек. Её самоотверженность уступала лишь яркой улыбке на лице, с которой она быстро подошла к шкафу, открыла его и принялась копаться в рядах висящей внутри одежды. — И у меня ещё кой-чо есть для тя. В самый раз штука, от твоей лихорадочной дрожи.

После мгновения усердного копания она вытащила наружу серый предмет одежды, ухватив его ртом. Она положила его рядом со мной.

— Вот, пожалста. Я эту вещицу надевала часто, когда была чуть моложе, чтоб работать в садах осенью. Конеш, в последнее время я редко её ношу, потомушт вырастила себе вторую шкуру. Хех.

Я посмотрела на неё, потом на подарок. После внимательного изучения я поняла, что это толстовка-свитер с длинными рукавами. Без задней мысли, я окутала одежду сиянием телекинеза и осторожно накинула её на переднюю часть тела. Наконец после некоторой борьбы я просунула копыта в рукава и села с комфортом, что дала мне толстовка, обернувшая дрожащие ноги. Вскоре мурашки ушли, будто куртка впитывала тепло, плывущее ко мне от камина. Оглядываясь назад, я нередко задумываюсь, что больше тепла принёс мне этот щедрый жест сам по себе. Эпплджек желала подарить мне частичку себя, и я будто бы оказалась в беспрерывных её объятьях. Я не могла не улыбнуться, ибо я вспомнила, каково это — быть в компании пони, для которого ты значишь больше, чем какой-то чужак. Я была более чем готова назвать эту вежливую и чуткую кобылу словом «друг».

— С-спасибо. Правда, Эпплджек, — сказала я, свернувшись клубочком у подлокотника кресла, купаясь в тёплом сиянии очага. — Спасибо за всё. Как бы я хотела тебе отплатить...

— Мой дом — это твой дом, — она лишь пожала плечами. — Расслабься, отдохни и приди в себя. Позже мы посмотрим, как тебе помочь с поиском своего места. Хорошо?

Я тихо-тихо хихикнула.

— Конечно, хорошо, — я улыбнулась, оставив серые рукава толстовки свешиваться с копыт, преумножая тепло. Когда я была маленькой, я нередко завидовала Твайлайт Спаркл, желая, чтоб у меня тоже был старший брат, который бы заботился обо мне, пока родителей нет дома. Мне всегда было интересно, каково это. — Хотя не знаю, есть ли в мире место с таким же прекрасным камином, как у тебя.

— Эт хороший камин, — сказала, кивнув, Эпплджек. — Мой Па построил его. «Всегда старайся заложить хорошее основание», говаривал он. «Остальное сделает время, без сучка без задоринки всё будет работать, только если основание твёрдо.»

Она посмотрела на мгновенье в огонь. Казалось, она внезапно постарела, хотя и сохранила куда больше сил, чем другие пони, в лицах которых я вижу эту хрупкую меланхолию.

— Я думаю, я всегда придавала этим словам много весу. Мой Па был основанием моей жизни.

Я плавала в облаке головокружительного тепла, но всё же по-прежнему осознавала вес слов моего нового друга.

— Я уверена, он бы тобой гордился, — сказала я.

— Хм-м-м. Мне остается только дать ему повод гордиться ещё больше, — её зеленые глаза сверкнули мельком, когда она улыбнулась и затем прошла мимо меня. — Пойду узнаю, как там суп Бабули поживает. Вернусь мигом.

— Ага, хорошо, — сказала я, устраиваясь поудобнее на диване. Передо мной на защитном экране камина плясали искры. Я глядела в пламя, отпуская мысли о недавних событиях расплавиться и утечь прочь. Я натянула капюшон свитера-толстовки на рог и глубоко вздохнула, прогоняя прочь мрачную часть себя, что контролировала мои дрожащие в страхе ноги столь много полных отчаяния ночных часов.

Это была моя первая за последние дни возможность сесть и хорошенько подумать. В результате нечто тёмное и таинственное всплыло в моем сознании, нечто, что танцевало на гребнях волн, по которым я плыла всё последнее время. Чем больше я размышляла об этом, тем больше вздрагивали мои уши, ибо, как я осознала, я раскапывала из темных глубин моей души мелодию. Некий бессмертный напев, что рождался в закоулках разума и оставался неспетым с того самого момента, когда я — испуганная и замерзающая жертва вечной ночи — содрогнувшись, очнулась в тёмном переулке.

Будучи столь погружённой в эти размышления, я слишком поздно заметила жёлтую фигуру, возникшую где-то на краю моего бокового зрения… вдруг остановившуюся и ахнувшую.

Я оглянулась на звук. Предо мной возник маленький жеребёнок с большими янтарными глазами. Красный бант болтался на алой гриве: маленькая кобылка дрожала. Не мне одной было холодно? Нет, дело не в этом. Она меня испугалась.

— О, здравствуй, — сказала я настолько мягким и безобидным голосом, насколько смогла. Я улыбнулась и слегка наклонилась. — Ты, должно быть, сестра Эпплджек.

Девочка сделала шаг назад, глядя на меня большими, как тарелки, глазами.

— Э-э-э… — она растерянно разинула рот, а на радужках её глаз заплясал белый отблеск, будто лунный свет на волнующейся глади пруда. — Э-э-э-э-э-э… Эйджей?!

— Ш-ш-ш… всё нормально! — я криво улыбнулась. — Думаю, твоя сестра забыла упомянуть, что у неё гости…

— Чо такое, Эпплблум? — знакомый оранжевый силуэт быстрым шагом вошёл в комнату, затем немедленно застыл на месте. Моё сердце дрогнуло, ибо Эпплджек вдруг закричала: — Эпплблум! Уходи отсюда! Быстро!

Задыхаясь, маленький жеребёнок шмыгнул к своей сестре. Я смотрела, в растерянности моргая, как Эпплблум спряталась позади кобылы. Эпплджек стояла в угрожающей позе, закрывая её и буравя взглядом меня, сидящую на диване. От всей её доброты и гостеприимства не осталось и следа, всё разлетелось осколками, разбившись об обвиняющий нахмуренный взгляд, твёрдый как алмаз.

— И кто-же ты, подери тебя сеном, такая?! И чего ты делаешь в моём доме?!

— Ч-что?! — ахнула я. Моё сердце тяжело застучало, будто намеревалось сию же секунду пробить в толстовке дыру. — Но… но… я просто… я думала…

— И это чо, на тебе моя куртка?! — воскликнула Эпплджек, сурово прищурившись. До моих ушей доносилось хныканье Эпплблум, укрывающейся копытами, прячущей лицо. Позади сестёр, из соседней комнаты подошла старая зелёношкурая кобыла, привлечённая творящимся здесь жестоком беспорядком.

— Ты чо, лазала в моих вещах?! — продолжила Эпплджек, почти презительно. — Колись!

— Эпплджек, я…

— Ты… Ты знаешь моё имя? — Эпплджек наклонила голову набок. Её гнев был на мгновенье потушен растерянностью, но вскоре это облако покинуло её сознание, вновь сменившись презрением. — Тебя кто-то подговорил? Если так — это не смешно! Нам хватило компашки буйных жеребчиков, которые разносили нам амбар несколько месяцев назад! Этой ферме больше беспорядки не нужны! Ну так ты будешь мне отвечать, или нет?!

— Я не понимаю! Я же Лира, помнишь? Мы же только что… — я остановилась на полуслове. Моё сердце на мгновенье застыло, и я почувствовала, как тепло гостиной вновь растворяется в пустоте. Следующий мой выдох был всхлипом, ибо я получила напоминание о собственной глупости. — О благая Селестия, это снова происходит...

— Чего снова происходит?! Чтоб тебя, барышня! Я тебя спрашиваю, с чегой-то ты вломилась в наш дом?!

— Слушай… Эм… — я встала с дивана на слабые дрожащие ноги. — Это… я не…

Я сглотнула и сделала от них шаг назад, махая копытом.

— Я не знаю, как объяснить э-эту…

— А ты попытайся! — по-железному твёрдое и ледяное лицо Эпплджек приблизилось ко мне. Огонь озарял каждую жесткую линию её лица, не оставив и капли света для веснушек. — Пока я не позвала полицию.

— Я же говорила с тобой буквально секунду назад, Эпплджек! Ты принесла меня сюда с окраины города…

— Принесла тебя сюда?! Я тебя впервые в жизни вижу!

— Я знаю, тебе так кажется… но… я клянусь! — я сглотнула и принялась заикаться как жеребёнок-врунишка, отчаянно пытающийся избежать ремня. — Мы разговаривали! Ты разожгла камин! Ты дала мне эту куртку…

— Интересные дела. Ты считаешь, что я тупая?

— Н-нет! Ради милости Луны, я не говорю, что ты… — я остановилась на месте. Дрожь моя возросла четырёхкратно. Я чувствовала, будто мои кости обращаются в лёд. Взгляд рассеянно поплыл по рядам семейных портретов, опоясывающим гостиную. Я не видела ничего, кроме лиц незнакомцев, вроде этих трёх душ, что сгрудились предо мной. Они были для меня незнакомцами, и останутся таковыми навсегда. Лицо моё исказила гримаса, будто я рожала знакомый мне ужас… — Извините… я… м-мне… надо идти!..

— Ну уж нет…

Я развернулась и отчаянным галопом бросилась к дальнему концу дома.

— Простите меня!

— Эпплджек!.. — раздался голос старой кобылы. — Она убегает!

— Нет уж, не убежит! Маки?!

Их крики стихли, едва я свернула рывком за угол и понеслась к входной двери. Но вместо неё я врезалась во что-то большое и красное.

— Умф! — Я упала на задние ноги, чувствуя тошноту. Взглянув наверх, я ахнула. — А-ах!

Надо мной возвышался огромный жеребец. Его красная шкура переливалась волнами моря железных мышц. В любой другой ситуации он был бы для такой кобылки как я прелестнейшим видом. Но в этот момент, тем не менее, он выглядел угрожающе, как плотоядный минотавр.

— Большой Макинтош! — услышала я голос пожилой кобылы, перекрикивающий приближающийся из комнаты позади меня цокот копыт Эпплджек. — Хватай её, пока не сбежала!..

Я стиснула зубы, бросая быстрые взгляды направо и налево. Я заметила ванную комнату на расстоянии прыжка. И едва красный громила бросился на меня, я выскользнула из-под его ног и кинулась к двери. Ручка засияла телекинезом, и я залетела внутрь, магически захлопнув дверь за собой. Дом затрясся от копыт пони, бросившихся по моему следу. Я поскользнулась на коврике и чуть не упала, удержавшись на своих четырёх как раз вовремя, чтобы успеть запереть дверь и прижать её всем своим весом.

Дверь дрогнула раз, потом ещё. Я закричала и прижалась к ней, дрожа, в отчаянии надеясь, что хрупкий бастион моего оголодавшего тела и искрящей магии выстоит против праведного гнева целой семьи.

— О Селестия. О Селестия, прошу тебя… — я начала рыдать. Слёзы скапливались на воротнике толстовки, подаренной мне призраком. Дверь содрогнулась в третий раз, и я чуть не опрокинулась, изо всех сил удерживаясь на копытах, скользящих по гладкой плитке.

— Открой дверь! — услышала я голос Эпплджек. — Клянусь, я тебя не трону, девочка. Но — падуумай сама — тебе придётся объясниться!

Я услышала бормотание одного из членов семьи прямо за дверью:

— Ты разве не знаешь, что полиция может тебя посадить за вторжение в чужой дом?

— Пожалуйста! Просто оставьте меня в покое! — плакала я, почти задыхаясь. Я шептала, прижавшись к деревянной поверхности двери: — Полиция ничего не сделает! Поверьте мне! Никто не может ничего сделать со мной. О благословенная Луна…

Я икнула и сползла по двери на пол, сжав голову копытами и крупно трясясь. Мелодия звучала сейчас громче, будто хотела вырваться у меня из черепа и залить стены ванной тем, что останется от моей души.

— Я просто хочу, чтобы кто-то помог мне, как почти помогли вы. Разве я слишком многого прошу?

С другой стороны не пришло ответа. Я сидела, шмыгая носом, обнимая задние ноги и трясясь, наверное, уже минуту… две минуты… три. Я моргнула, вытерла глаза серым рукавом и взглянула наверх.

— Э-эй? — нервно проговорила я. И вновь, нет ответа. — М-мисс Эпплджек? Эпплблум? — я сглотнула. — М-маки?

Тишина.

Я встала, медленно двигаясь в задумчивости. Я долго смотрела на дверную ручку, но в итоге, наконец, собралась с силами и отпёрла замок телекинезом. Толкнув светящуюся дверь, я высунула голову в коридор. Там никого не было видно. Я успокоила захлебывающееся дыхание ровно настолько, чтобы тихо проскользнуть по коридору. Под копытом скрипнула доска. Напряжённо морщась, я крохотными шажками подошла к порогу гостиной, где эта катастрофа началась, и тихо заглянула за угол.

Эпплджек стояла перед камином, задом ко мне.

— Хм-м-м… кажись, жуткая растрата дров посреди лета, — она опустила шляпу и почесала светлую гриву, глядя на потрескивающий очаг. — И кому эта идея в голову пришла? Эпплблум?

— Эт не я, сис! — ответил маленький жёлтый жеребёнок, проходя мимо. — Мне ж нельзя класть туда дрова без спросу у тя или Большого Мака! Ты ж это мне гришь каждый раз.

— Вот ты себя там возомнила такой послушной вдруг ни с того ни с сего, но чо-то я сомневаюсь…

— Эй! Чегой-то ты сомневаешься-то?!

— Э… Не надо тут друг на друга шипеть, девочки! — старая кобыла уселась на кресло-качалку и улыбнулась, наслаждаясь теплом камина. — Мне старик-доктор прописал такое дело для моих костей, кстати говоря. Хех-ехех-хех. Ох-х-х… Эпплблум, будь хорошей девочкой, сходи за бабушкиным пледом. Вот хорошая моя кобылка.

— Конечно, Бабуля Смит.

— Я, пожалуй, пойду, помогу Большому Маку с делами, — пробормотала Эпплджек, бредя к задней двери дома.

— Разрази меня гром![3] — она улыбнулась и покачала головой, уходя в алеющий закат. — И куда утекает время? Я, наверное, уже старею.

— Хи-хи-хи-хи… — не сдержалась Эпплблум, укрывая бабушку пледом. Издалека было видно, как Эпплджек закатила глаза и скрылась из виду.

Закусив губу, я отошла от этой развернувшейся передо мной сцены. Я стояла, не дыша, в коридоре, наедине со своей дрожью. Я бросила быстрый взгляд на отражение в круглом зеркале на стене. По ту сторону стекла на меня глядел заляпанный грязью единорог с всклокоченной гривой. Подняв копыто, я потеребила свисающий за головой капюшон. Именно в этот момент я осознала предел дружбы, который отмерен мне в этой жизни.

Желудок вновь забурчал. Я бросила печальный взгляд на выход из дома, но он будто магическим образом отдалялся от меня, равно как и вина за то, что я намеревалась сделать далее. За смазанное мгновенье я галопом вбежала на кухню семьи Эпплов. Я открыла дверцы первого же шкафчика, попавшегося на глаза. Там я обнаружила буханки хлеба, которые немедленно смахнула в передний карман толстовки. Здесь ещё было множество других вещей, на этой кухне — дорогие и соблазнительные безделушки, которые я могла бы продать за немало битов в центре Понивилля — но я не стала отвлекаться на то, чтобы коснуться хотя бы одной. Это было моё первое ограбление, и оно было маленьким. Я торопливо помолилась Селестии, чтобы оно стало последним, и побежала прочь с фермы, в отчаянном рывке к моей лире, будто только она теперь могла сказать, что же отныне есть «дом».

Я заметила Эпплджек, как только она завернула на следующее утро за поворот тропинки. Прошла всего одна ночь после моего небольшого «происшествия» на её ферме, и я с того момента не проспала ни секунды. Моё тело поддерживала дрожь, а желудок был полон краденого хлеба. Несмотря на сочетание вины и одиночества, я не пряталась в углу амбара, как должна была бы. Я стояла на его пороге, на виду у оранжевой пони, что неспешно шагала по грунтовой дорожке.

Конечно же, она увидела меня. К моему беспокойству, смешанному с облегчением, она неподвижно встала посреди дороги и улыбнулась.

— Опа, здорово! — её улыбка электризовала. Она, как мне казалось, вполне могла по яркости заменить собой рассвет. — Не ждала тут повстречать пони в такую рань!

Она поёрзала под весом двух яблочных корзин на боках.

— Охота позавтракать? Обычно продаю одно яблоко за один бит, но сёдня я ся щедрой чувствую, так что могу и два за один.

Её веснушки, как далёкий образ любящей сестры, которой у меня не было и не будет более никогда, услаждали мне взгляд. Чем дольше я смотрела на них, тем больше её лицо будило во мне память о кухонных шкафчиках, которые мои копыта распахивали и вычищали один за другим. Я оторвала взгляд от неё, отрекаясь также и от вида вкусных яблок, что она желала продать мне.

— Эм… Спасибо, но не надо, мэм. Я… эм… я тут просто жду кое-кого.

— Неужели? Кого-нибудь, кого я знаю? У меня тут, в этом городке, друзей уже накопилось будь здоров.

Я закусила губу, в неловкости прислонившись к деревянной дверной раме амбара.

— Вы… вы её не знаете, — я вздохнула и провела копытом по гриве, отчаянно стараясь не выглядеть столь жалкой бездомной бродягой, которой я, безусловно, ей казалась. — Но, может… возможно, вы её однажды узнаете.

Я попыталась улыбнуться; проще было бы отрастить себе пегасьи крылья и улететь в небеса.

— Ты в порядке, сахарок? Эт, конеш, не моё дело, но выглядишь ты мрачновато, — Эпплджек поправила шляпу и бросила на меня сочувствующий взгляд, тёплый, как огонь в камине. — Эт красивое утро. Ни к чему бороздить рогом землю. Те над посмотреть в небо, ради разнообразия.

Я почувствовала, как уголки моих губ, наконец, поползли вверх — это движение было мной совершенно неконтролируемо. Я дышала теперь чуть легче, и дрожь вроде как начала стихать.

— Я просто… эм… — я начала говорить прежде, чем поняла, что слова срываются с моих губ. Я задалась вопросом, сколько ещё мне придётся запинаться, прежде чем я смогу выдать истину, хоть как-то подходящую к данной ситуации. — Я просто думала насчёт этого амбара…

— Да? И что с ним?

— Кому он принадлежит? — я глянула на убогую деревянную постройку, в которой провела целых две беспокойных ночи. Где-то там, внутри, лежали, как проклятые сокровища в усеянном занозами саркофаге, мои лира и седельная сумка. — Им вообще кто-то владеет?

Эпплджек тихо хихикнула и, подойдя, встала бок о бок со мной.

— Лучше спросить — кому он вообще нужен? — она безжалостно пнула раму, из-за чего вертикальная доска беспомощно упала между нами на землю. — Наскока я помню, этот амбар старше меня. Ма и Па никогда о нём не заговаривали. Возможно, конеш, он принадлежал семье Филти Рича, пока те не подались в розничную торговлю, но эт, должно быть, было много лет тому назад. Неа, если я правильно понимаю, эт земля ничейная, бери кто хошь. Хотя сомневаюсь как-то, что она кому-то вообще нужна.

Она глянула на плотный ряд деревьев, что отделяли грунтовую дорожку от задней части старой постройки.

— Даже если эти деревья срубить, понадобится сотня пони, или куча магии, чтоб смягчить почву для посадки чего-нить полезного. Короч говоря, дорогуша, амбар этот уже у всех из памяти выпал… как и много чего ещё, что в наши дни осталось от Понивилля.

Я посмотрела на постройку, проведя с любовью копытом по раме.

— Я знаю кое-что о выпадении из памяти… — прошептала я отстранённо.

— Хммф. Забавно.

Я глянула на неё с любопытством:

— Разве?

— Не, не это, — она потёрла подбородок, кося глаза куда-то ниже моей шеи. — У меня раньше была такая же куртка.

Я сглотнула и нервно поправила длинные рукава.

— Неужели?..

— Хм-м-мф-ф… Хе-хех… Но я её не надевала уже кучу лет.

Я подняла бровь.

— Полагаю, из-за того, что часто работая на холодном воздухе, вы отрастили себе вторую шкуру?

От этих слов у Эпплджек дёрнулись нижние веки.

— Ну, эт ловко сказано.

Я глубоко вдохнула, затем прочистила горло, оглядываясь на хрупкие стены амбара.

— Скажите мне… Как можно честно… эм… заработать немного денег в этом городке?

— Денег?

— Битов, ага, — я кивнула и посмотрела на неё. — Вы не знаете, кто-нибудь здесь нанимает пони…

Я закусила губу, обдумывая невозможность мысли, которую высказывала.

—… для разовых работ?

— Если хошь узнать чо-нить о вакансиях, прост сходи, взгляни на доску объявлений на центральной улице, — сказала Эпплджек. — Хотя я сомневаюсь, что ты найдёшь чо-нить кроме постоянных работ.

Я сглотнула и опустила глаза на землю.

— Точно. Могла догадаться…

— Хотя, уверена, что для музыканта разовой работёнки найдется в достатке, — весело сказала она.

— Музыканта?

— Ну же, не тупи, девочка![5] — усмехнувшись, она показала на мою Метку. — Ты ж получила эт не потому-шт любишь лизать марки, а?

— М-мой особый талант, — пробормотала я мертвенным голосом, будто у меня в голове вдруг возник кусок льда. — Точно…

Я оглянулась на лежащую вдалеке внутри амбара кучу соломы, в которой была спрятана лира.

— Хм-м-м… — я повернулась обратно к Эпплджек и указала на её Метку. — Я вижу, ваш талант — продажа апельсинов.

Она моргнула, глядя на меня, затем фыркнула. Чуть было не уронив шляпу, она громко расхохоталась. Я присоединилась к ней, хихикая.

И, внезапно, день стал теплее.

Когда Эпплджек завернула за поворот дороги, она сразу остановилась, глядя на деревянный амбар. Это, разумеется, был тот же самый деревянный амбар, мимо которого она проходила каждое утро на пути в город, только теперь рядом с ним была поставлена зелёная палатка.

— Эт ещё чо за ерунда?.. — она с любопытством скосила на неё глаза. Уши фермерши щекотала мягкая мелодия, доносящаяся сквозь ветви деревьев, возвышавшихся по обе стороны тропинки. — В город чо, цирк приехал?

— Или, может, странствующий менестрель?

Эпплджек посмотрела на меня.

— А? — она вздрогнула, когда ей на поля шляпы приземлилось четыре золотых бита.

Я стояла на пороге амбара, прислонившись к полуразвалившемуся косяку, и перебирала струны лиры.

— Столько хватит на пару ваших вкусных яблок, мэм?

Эпплджек оглянулась на указанные мной корзины, свисавшие у неё с боков. Она опустила шляпу и подобрала биты.

— Ну, честн говоря, барышня, этого хватит на четыре.

Я улыбнулась ей старательно отрепетированной полуулыбкой, которая у меня стала получаться всё лучше и лучше за многочисленные недели, проведённые за игрой в городе.

— Что ж, в таком случае, пусть будет четыре. Они выглядят совершенно восхитительно, и у меня как раз есть свободные биты.

— Вот как? — сказала Эпплджек, подбирая четыре лучших фрукта из своих корзин и складывая их в пакетик. — Я вижу, вы в отпуске?

— Более-менее да, и, кстати, должна сказать, этот город выглядит ярче и ярче с каждым новым днём. Я подумываю о том, чтоб задержаться здесь подольше, — продолжая играть, я пододвинулась к ней. — Вы, я погляжу, в отличной форме, если позволите мне так сказать, мэм. Скажите мне, вы работаете на ферме?

— Хех, на самом деле, да, работаю, — она криво улыбнулась и протянула мне на копыте пакетик с яблоками. — И если вы точн собираетесь тут остаться надолго, тогда вы бы рано или поздно обо мне и моей семье узнали. Мы растим яблоки здесь уже давно.

— Давно, хм? — я осторожно взяла пакет сияющими искорками телекинеза и положила рядом с палаткой у амбара. — Тогда вы, возможно, сможете кое-что мне подсказать.

— Выкладывайте.

— Этот амбар: он кажется заброшенным. Это так?

— Ну, эм… вроде как, да.

— То же касается и этой земли?

— Ага, насколько я знаю.

Я глубокомысленно улыбнулась.

— Итак, полагаю, эта постройка стоит тут без цели?

— К чему вы ведёте? — Эпплджек бросила взгляд в мою сторону. — Собираетесь его снести?

— Ну, возможно, — я снова коснулась струн и игриво пнула задним копытом деревянную стену постройки. — У вас, случаем, нет ли опыта в этом деле?

— Хах! Извините, барышня, но вам не ко мне.

— О?

— Я б хотела вам чего посоветовать, но правда в том, что я ничего не понимаю в сносах амбаров. Но вот постройка амбаров — эт другое дело, — она обмахнула себя шляпой, спасаясь от жара утреннего солнца, затем надела её обратно на светлую гриву. — На самом деле, я не раз видела, как мой Па строил кучу всего в своё время. Пусть он покоится с миром.

Шумно выдохнув, она пробормотала:

— Он мог строить бревенчатые хижины хоть во сне, если б захотел.

Я подняла бровь.

— Бревенчатые хижины?

— На раз плюнуть! Его даж в этих местах так и прозвали: «Домосад». Хех. Но — ага, — она отошла обратно на грунтовую дорожку. — Мне пора на рынок. Но всё ж, если хотите узнать чо-нить о снесении амбаров — поспрашивайте пони в городе.

— Кого, например?

Когда Эпплджек завернула за поворот дороги, она тут же замерла, услышав рык. По воздуху летали деревянные щепки вместе с размытым разноцветным пятном, то возникающим в поле зрения, то исчезающим из него.

— Рейнбоу Дэш? — фермерша напряжённо покосилась на этот беспорядок, сотрясающий утренний воздух. Она медленно отодвинулась к краю дороги, поражённая зрелищем доска за доской разрываемого на части амбара знакомой ей голубой пегаской, которая с силой прошивала насквозь своим ловким телом деревянную постройку.

— Ой-ёй, девочка! — она пригнулась, когда волна ошмётков дерева посыпалась ей на голову. — Смотри куда ныряешь! Серьёзно! Я чо, войну проспала?

— Держи, — к ней магически подлетел шлем.

— Тебе он пригодится, — сказала я с улыбкой, стоя рядом со своей палаткой и припасами. — Ей иногда немного срывает резьбу, но оттого только интересней наблюдать.

— Эм… Думаю, да, действительно срывает, — Эпплджек сняла шляпу и неловко накинула шлем на её место. — Мне вот интересно малость: что здесь вообще творится?

— А что тут так трудно для понимания? Здесь стоит амбар, и скоро его тут не будет. Не так ли, мисс…Рейнбоу Дэш, я права?

— Хы-ы-ы-ы-ы-ы-ых! — пегаска в защитных очках увлеченно расширяла огромную зияющую дыру в стене амбара. Она впилась зубами в несущую балку и, расшатав её, приготовилась вышибить кусок потолка задними копытами. — Ха-а-ах!..

— Ээ-гей?! — крикнула я, сложив рупор из передних копыт. — Земля вызывает Рейнбоу Дэш!

— Чего?! — Рейнбоу Дэш посмотрела на меня сверху вниз. Постепенно гримаса берсерка у неё на лице растаяла, сменившись недоумением. Каждую накатывающую на неё волну растерянности она встречала, часто моргая. — Погодите. Чего? Как вас там, ещё раз?

— Лира.

— Какая Лира?

— Лира Хартстрингс, — я наклонилась вперёд, сверкая рогом сквозь дырку в шлеме, будто это можно было выдать за символ доверия. — Помнишь? Я — та пони, которая платит тебе пятьдесят битов за то, чтобы снести этот амбар до основания.

— Погоди-ка, — Рейнбоу Дэш взлетела над нами, ярко сияя рубиновыми глазами. — Ты хочешь мне сказать, что мне не только можно всё ломать, но ещё и заработать на этом?

— Однозначно! — я широко улыбнулась.

— Охрененно круто! — она свернулась кольцом в воздухе и рванулась ракетой к ещё стоящим останкам постройки. — Подавись, амбар! Р-р-р-р-р-р!

Послышался раскатистый, взрывной грохот. Мы с Эпплджек сжались под дождём щепок.

— Что ж, я погляжу, вы в городе новенькая! — проворчала Эпплджек, отряхивая налетевшую древесную труху с корзин полных яблок. — Но вы, должно быть, хорошенько так расщедрились для ЭрДи, чтоб уболтать её на тяжелую работу с утра пораньш!

— Она ваша подруга?

— Ага, причём верная, хотя иногда она — скорее верная боль в заднице, — Эпплджек спрятала ухмылку, которая, впрочем, прокралась ей в голос. — Например, когда она случайно пригоняет дождевое облако на не тот край яблоневых садов.

— Эй! — над головой мелькнула спектральная молния и снова скрылась в амбаре. — Я всё слышала.

— Вы владеете фермой? — спросила я, откашливаясь от очередного облака обломков.

— Кхм. А-а-ага. Ферма «Сладкое Яблоко».

— Вот это я понимаю, товарное имя.

— Э. Ну, когда надо, так и есть. А чо? Вы намылились влезть в продажу яблок? Поздняк, эт дело у нас в городке уже схвачено.

— Нет, дело не в этом, — сказала я, бросив взгляд на сеющую своей работой хаос Рейнбоу Дэш. Всё больше и больше пятен солнечного света падало на дорожную пыль по мере того, как амбар медленно распадался у нас на глазах. — Я надеялась найти пони, у которой есть какой-нибудь опыт относительно местной земли. Мне, видите ли, нужен кое-какой совет.

— Правда? И какой же вам нужен совет?

— Видите ли я… эм… — я помялась немного, стоя на месте, и мягко улыбнулась. — Я остановилась тут в городе… это вроде как каникулы, более-менее. Но я думаю, что останусь тут на гораздо больший срок, чем ожидала. То есть… почему бы и нет? Хех… это красивая деревушка.

— Я всегда так считала, — сказала Эпплджек с улыбкой.

— Вы, случаем, не знаете ли какого-нибудь пони, кто хорошо разбирается в строительстве?

— Строительстве чего?

— О… — я глубоко вдохнула, глянула на ряд дубов, окружвших рушащийся амбар и прошептала: — Бревенчатых хижин.

Эпплджек мгновенно просияла.

— Отож, ещё как! Хе-хе-хех… забавно, что вы эт помянули!

Я сглотнула и прошептала:

— И не говорите…

— Я как раз знаю кой-чего об этом деле! — она улыбнулась. — Мой Па мог строить бревенчатые избы хоть прям во сне. Он меня научил всему, чо я знаю. Пусть покоится он в мире.

— Мои соболезнования.

— Весьма признательна.

— Что ж… — я поправила рукава толстовки и повернулась к Эпплджек. — Если вы не против, могу ли я спросить… с чего лучше всего начать?

— Начать надо с хорошего, крепкого топора.

Я моргнула. По какой-то абсурдной причине, этого я не ожидала.

— О?

— Хе-хе-хе-хех… — Эпплджек хитро на меня покосилась. — Если, конешн, у вас нет лишних денег, чтоб древесинку купить…

Она указала на лес.

— ...для вас, похоже, тут работенки будет навалом. Именно так каждая семья в этих местах и начинала.

— Да, — я сглотнула и выдавила храбрую улыбку. — Полагаю, это логично. Эм…

Я почесала шею и скромно посмотрела в сторону.

— Могу ли я побеспокоить вас вопросом, где я могу достать подходящий топор… не говоря уж и о других инструментах?

— Эй! Да без проблем! — Эпплджек прислонилась к ближайшему дереву и ухмыльнулась. — Хотя вам, наверно, придется эт всё записать, если вы, конечно, сможете сосредоточиться, когда Рейнбоу Дэш обрушивает нам на голову реконструкцию Лунной Гражданской Войны. Не так ли, Рейнбоу?

— Хы-ых-х-х-х… а? Чего? — Рейнбоу Дэш остановилась и зависла у нас над головами, тяжело дыша и потея. — Эпплджек? Почему на тебе шлем?

Она скрестила глаза и хлопнула защитными очками на резинке себя по лицу.

— На кое сено это мне вообще?

— Ты чо, головой жахнулась особо крепко там что ли? — Эпплджек едва сдержалась, чтоб не расхохотаться. — Те лучше ся поберечь, пока не покончишь с заданием мисс Хартстрингс!

— Каким заданием?! — нахмурилась Рейнбоу Дэш. — Что ещё за мисс Хартстрингс?!

— Эй, привет! — я помахала ей с улыбкой. — Я заплачу тебе сотню битов за то, что ты снесёшь этот амбар до основания!

— Погодите-ка. Ты хочешь сказать, что мне не только можно всё ломать, но ещё и заработать на этом? Охрененно круто! Р-р-р-р-р-р-р-р!

Едва завернув за поворот дороги, Эпплджек тут же нахмурилась. Медленно шагая среди падающих на землю янтарно-жёлтых листьев, она прямым ходом направилась навстречу ритмичному стуку.

— Э… мэм? Вам, случаем, помощь не нужна?

— Н-н-н-н… нет! — воскликнула я. Возглас этот вышел как злобный рык, но я уже слишком утомилась, чтобы извиняться. Потея, я размахивала левитирующим топором в трёх футах от себя, прорубаясь сквозь толстый ствол дуба. Рог пульсировал во лбу, а невидимые нити магической силы звенели в агонии от того, что я напрягала свои телекинетические мышцы до предела их прочности. — У меня всё под контролем! Осталось только убедить это долбаное дерево со мной сотрудничать! Н-н-н-нр-р!

Я вновь махнула летающим топором. Древесные щепки и опилки брызнули над плоским участком расчищенной земли у дорожки. Как бы я ни рубила, ни колошматила и ни крошила дерево топором, структура его древесины не показывала никаких признаков того, что она в обозримом будущем готова сломаться.

— Кхм. Как мне не было бы неприятно влезать в чужое дело… — улыбнулась мягко Эпплджек и обошла, держа безопасную дистанцию, вокруг неуклюже работающей меня. — … но я оченно бы хотела, чтоб вы дали мне показать вам как надо.

— М-м-мф-ф… Разве вам… — рубила я. — …не нужно… — кромсала я. — … идти на… — молотила я. — Соревнование Железного Пони?.. …А-а-ай!

Задыхаясь, я упала на изнеженную свою задницу, а топор шмякнулся в грязь рядом.

— И сколько уже пони знает об этом деле между мной и Рейнбоу? Готова поспорить, она небось хвалилась всему городу, так что даж совсем чужой пони обо всём узнал. — Эпплджек подошла и тронула копытом ручку топора. — Но, серьёзно, всё-таки. Можно мне?

Я несколько раз глубоко вдохнула, вытерла пот со лба и махнула ей.

— Да как хотите…

— Что ж, ладно, — она улыбнулась и подхватила топор зубами. Подойдя к дереву, она приложила инструмент к нему и остановилась, глянув на меня. — Вишь ли, дорогуша, ты эт всё непрально делаешь. Если нужн срубить какое-нить дерево, типа этого красавца, то нужн рассчитать, куда у него больше всего весу опирается, штоб направить его куда надо, когда оно падать будет.

Она обошла дерево кругом и хлопнула по части ствола, перпендикулярной тому месту, где я столь жалким образом в нём ковырялась.

— Вот здесь вот — самое лучшее место. А потом, когда выберешь пральное место, рубить над вот так.

Эпплджек снова зажала топор во рту. Натянув мышцы во всём теле и впившись копытами в землю, она начала раз за разом вгонять лезвие всем весом в толщу ствола. Сколы были весьма заметно наклонены — топор врезался в дерево под сорокапятиградусным углом вниз. Едва диагональный разрез прошёл половину толщи ствола, Эпплджек направила взмахи топора горизонтально, так, что стало видно, как аккуратная зарубка начала возникать в самой толще дерева.

— Э-э-э… — мне оставалось только смотреть на нее, разинув рот, и чесать в затылке. — У вас, наверное, очень, очень крепкие зубы.

Эпплджек закончила работу и выплюнула топор обратно на землю.

— Хм-м… А-ага, думаю, должно быть, так и есть, — она даже не вспотела. Она обошла дерево кругом, на сторону, противоположную зарубке, и сосредоточенно скосила туда глаза. — Я с деревьями работаю всю свою жизнь. Живу на яблочной ферме, там, за углом. Не сомневаюсь, вы когда-нибудь да слышали о ферме «Сладкое Яблоко».

— Вполне возможно, что слышала, — сказала я с улыбкой. — Кстати, спасибо за помощь…

— Э нет, мы ещё не закончили, сахарок, — Эпплджек указала на кору. — Теперь надо врубиться прямо в ствол с другой стороны от надреза. И как только прорубишь чо осталось от толщи — дерево упадет в направлении косой зарубки. Улавливаешь?

— Улавливаю, — я подошла к дереву и, приготовившись, подняла левитацией топор. — Хотя должна спросить, вы всегда проводите утро, помогая случайным встречным единорогам валить деревья?

— И чо ж такого в вас случайного? — Эпплджек отошла на безопасное расстояние и ухмыльнулась. — Вы тут приехали в Понивилль и хотите здесь поселиться, как честная пони, если я правильно поняла. Так что для меня эт было б как-то не по-соседски, просто пройти мимо и позволить вам вот так ни за чо сжечь себе этот ваш магический рог!

— Хех… — я сосредоточилась и принялась рубить дерево параллельно горизонтальному надрезу, что она сделала у основания зарубки. — Вы так говорите, будто любой пони, кто попадется на вашем пути — ваш сосед.

— Да, пожалуй… — Эпплджек отряхнула шляпу, наблюдая за моей работой. — Эт реальн хорошая стратегия, как по мне. Золотое правило не такое уж золотое, если его не полируешь, общаясь с каждым встречным, как думаете, а?

Я остановилась на мгновенье, чтоб помедитировать над этой фразой. Вдохнув чистейший осенний воздух, я улыбнулась, будто получив прилив энергии.

— Это очень хороший жизненный принцип, мэм, — я продолжила рубить. По всей своей длине дерево неустойчиво дрожало, медленно отклоняясь в сторону, в которую Эпплджек его направила со знанием дела своим надрезом. — Неудивительно, что вы — идеальный кандидат на звание Железного Пони.

— Хех. Не хочу вас расстраивать, но вряд ли я заработаю этот титул только лишь за добродушие.

— Позвольте с вами не согласиться.

— Забавно…

— Хм-м-м-м?

— О, да ничо такого… — Эпплджек потёрла подбородок. — Поклясться могу, я помню, где-то здесь раньше стоял амбар.

— Уверена, он последовал примеру всех остальных порядочных бесполезных вещей, — прошептала я, производя последние, финальные удары. — Он исчез.

Дерево треснуло и начало отклоняться назад.

— И-и-и-и… Вот и всё! — я отошла назад, широко улыбаясь.

— Кхм. Щас лучше бы было кричать «берегись», барышня.

— О. Эм… — я глубоко вдохнула и открыла рот. И в этот момент земля содрогнулась от грохота. Оторвавшиеся от рухнувшего на землю дерева листья взметнулись во все стороны. Я моргнула и слегка покраснела. — …берегись?

— Фр-рх-хе-хе-хе-хе-хех.

Я оглянулась на хихикающую кобылу и улыбнулась.

— Полагаю, я не могу просто вырезать в стволе нору и в ней жить, да?

— Вам надо делать зарубки глубже, мисс… мисс…

— Хартстрингс, — сказала я, с лёгким кряхтением вытёсывая топором пазы с боков дубовых брёвен. Деревья, что ещё остались стоять вокруг расчищенной площадки, были голыми, полностью лишёнными листьев. Жгучий холод висел в воздухе, подгоняя меня в подготовке к укладке следующего ряда деревянных балок дома, медленно вырастающего на обочине дороги. — И у меня всё идет хорошо. Я очень бы не хотела вас напрягать в столь прекрасный день.

— Глупости не говорите! — Эпплджек, улыбаясь, помахала копытом. Вокруг её шеи был намотан одноцветный коричневый шарф, защищающий от кусачего ноябрьского холода. — Я всегда на пути домой не тороплюсь, как раз на случай, если мне попадутся пони навродь вас, кому нужно бы копыто помощи протянуть.

— Что ж, я вам благодарна. Мне правда, правда надо его закончить, — заявила я, потея и тщательно концентрируясь, чтобы сделать идеальный паз, который бы подошёл к остальным уже сложенным мной бревнам. — Я и так уже кучу времени потратила. Магия никогда не заменит подлинный опыт, если вы понимаете, о чём я.

— Однозначно. Всегда жалела единорогов... — начала было говорить Эпплджек, но, спохватившись, моргнула и покраснела. — Эм. Без обид.

Я улыбнулась, не прерывая работу.

— Без обид.

— Эт просто оттого, что вы все возомнили себе, будто можете кую угодно грязную работу наотлично сделать этими вашими замечательными рогами. Две моих лучших подруги — единороги, и я знаю совершен точн, что, когда они большие тяжести поднимают, у них потом болит голова. Думаю, оно хорошо, что вы не торопитесь. Я только вот жалею, что не довелось мне заметить вас пораньше и пораньше помочь.

— О, мисс Эпплджек… — я улыбнулась, высекая топором последние штрихи в древесине. — Поверьте мне. Вам волноваться не о чем.

— Ну, если настаиваете. Готовы уложить всё на место?

— Поможете с направлением?

— Не вопрос!

Я глубоко вдохнула, напрягла мышцы и направила по рогу мощный поток магии. Бревно поднялось целиком в воздух и проплыло над протоптанной площадкой к прямоугольному фундаменту, который я уже заложила. Следуя указаниям Эпплджек, я осторожно положила бревно так, что его пазы сошлись с пазами уложенных брёвен.

— Так, сюда… Вот так, отлично! И-и-ха! Видите? Готова поспорить, оно легло куда лучше предыдущих!

— Я уже это вижу, — шумно выдохнула я, поправляя воротник и вытирая пот с шеи. Я искренне улыбнулась кобыле: — Спасибо вам, Эпплджек. Без вас я бы не справилась.

— Пф-ф, — она пожала плечами и поправила шарф. — Я только подкинула вам совет, а вы уже меня благодарите, будто я ваш работник какой-нибудь. Я просто рада помочь, мисс Хартстрингс. Главное, не забудьте положить раствор между бревнами.[6] Я вам могу показать как, если хотите. Мой отец был экспертом по постройке бревенчатых хижин, знаете ли.

— Неужели? — я сделала большой глоток холодного осеннего воздуха и мягко посмотрела на неё. — Могу ли я поинтересоваться, не оттого ли, что он построил большую часть этого городка?

— Забавно, что вы об этом спросили, барышня, — дыхание Эпплджек, стоящей рядом со мной на плоской деревянной платформе лесов, покидало рот клубами густого пара. Работая вместе, мы заканчивали закладку штукатурки под верхние брёвна завершённых стен хижины. — Многие об этом даже не подозревают, но Понивилль вырос втрое, пока мой Па был жив. Это он в ответе за многие решения городского совета, в том числе и за расширение кварталов социального жилья в северной части города.

— Правда? — криво улыбнулась я, кладя новую порцию извести. Снежинки кружили и ложились белыми пятнышками на синий брезент, игравший роль временной крыши хижины. — Значит, интересовали его не только яблоки-яблоки-яблоки?

— Эй! Нет ничо плохого в яблоках-яблоках-яблоках! — Эпплджек на мгновенье нахмурилась в ответ на моё жеребячье хихиканье. Она окинула взглядом со спокойной улыбкой заснеженную стену леса и сказала: — Мой Па верил, что себя надо обеспечивать всем самому, но совесть его распространялась куда дальше того. Для него каждый встречный был пони в нужде, и он ни на секунду не прекращал работать, чтобы все они получили такой же шанс сиять в жизни, какой получил он. А что, по мне, так из него бы вышел превосходный мэр…

Она тяжко вздохнула и опустила зелёные глаза.

— Если б судьба ему с Ма улыбнулась…

— Сожалею, — прошептала я.

— Хех. Ни к чему, — она улыбнулась, вновь подняв взгляд на меня. — Я ни о чём не жалею, потому что Па научил меня всему, что мне нужно знать, чтоб поддерживать семью и всех, кого я люблю.

— Мне кажется, вы очень счастливая пони, Эпплджек, — не могла не пробормотать я. Работа остановилась на мгновенье, пока я боролась с волной холода. — Знать, где и подле кого ваше место…

— Мой Па постоянно говорил: «Всегда будь уверена, что закладываешь хорошее основание. Остальное сделает время, без сучка без задоринки всё будет работать, только если основание твёрдо», — она посмотрела мне в глаза, сказав эти знакомые слова. — И, как я это понимаю, мисс Хартстрингс, все мы в этой жизненной суете на равных. И разве есть способ лучше насладиться ей, чем сделать всё по совести? Прямо вот сейчас нет другого места в мире, которому я бы подходила лучше, чем вот это, где я помогаю вам.

Я тихо вздохнула и поправила рукава толстовки, чувствуя жаркие пальцы каминного тепла в дальнем углу моей памяти.

— Миру нужно больше таких пони как вы, Эпплджек.

— Хех… — её щеки слегка покраснели. — Чепуха! Я ведь просто делаю то, что, как мне сказали, делать правильно. Тут куча пони, куда более добрососедски настроенных, чем я.

— Да? — я наклонилась ближе к настилу и положила новую порцию извести. — И кто же, например?

— Ну вот, возьмём для примеру одну пони, — Эпплджек передала мне очередной кирпич. — Бабуля Смит уверена, что это кобыла. Биг Мак думает, что это один из местных мулов. Кто бы это ни был, мы ни разу не увидели и следа этой личности, но эт ей не мешает заходить последние месяца три каждое субботнее утро и оставлять корзинку с подарком у нас под задней дверью.

— О? — я наслаждалась теплом костра, разведённого вплотную к частично достроенной стене хижины. Потянувшись к нагреваемому корыту цемента, я подхватила немного смеси и намазала её на кирпич, после чего положила оный на медленно растущую дымовую трубу, примыкающую к северной стене дома. — И что же это за корзинка с подарком?

— И это-то самое смешное — две буханки хлеба, и каждый раз они ещё горяченные… будто только-только из местной пекарни!

— Хех… — я безмятежно улыбнулась самой себе, укладывая кирпичи всё выше и выше, следуя руководству Эпплджек. — Кто-то, должно быть, считает, что вам не хватает хлебопекарных навыков.

— Ха! Ещё чего. Но всё ж, мы так и не смогли выяснить, ни кто из городского народа приносит нам подарки, ни почему это делают тайком. Но я жаловаться не собираюсь! Хлеб вкусный, и мне не надо регулярно печь самой. Больше времени для работы на ферме выходит.

— Не сказала бы, что это такой уж ценный подарок.

— Лучшие подарки — это такие вещи, в которых мы нуждаемся, а не которые хотим, — она выдохнула клуб пара на морозном зимнем воздухе и махнула копытом на медленно растущую каминную трубу. — Например, кому ещё в голову придёт проводить Вечер Тёплого Очага, достраивая последние части бревенчатой хижины?

— Я сама виновата, — проговорила я. — Надо было закончить с этим ещё давно.

— По крайней мере, вы твёрдо нацелились на работу, — она улыбнулась и подмигнула мне. — Готовность учиться, даже если работаешь на износ — это отличная рабочая этика.

— Я должна сказать спасибо вам, Эпплджек, — сказала я весело, с широкой улыбкой вытирая пятно цемента у себя со лба. — Камин — это целиком ваши старания. Я очень рада, что покончила с ним быстрее, чем успела кончиться зима.

— Что ж, думаю, он вам всё равно может пригодиться, если вдруг заморозки ударят, — сказала Эпплджек, передавая мне очередную пару гвоздей. Белый снежный мир лежал позади неё. Она стояла на лесах, одетая в зелёную безрукавку и коричневую шляпу. — Однако ж, эт всё-таки отличная труба. Но прям щас лучше б нам поскорее закончить с вашей крышей.

— Очень вам благодарна, Эпплджек, — буркнула я, крайне сосредоточенно прибивая последние несколько досок кровельной дранки к крыше бревенчатой хижины. — Но я и так отняла у вас кучу времени. Разве вам не надо сажать семена?

— Скажете тоже, будто ещё кто-то на ногах кроме нас в такую рань. Хех, — она описала глазами круг и сказала, бросив взгляд в сторону центра Понивилля поверх голых древесных крон: — Будем, пожалуй, делать дела по мере их поступления. Зима, мож и будет убрана к завтрашнему утру, но впереди ещё несколько недель холодной весны. Плохо будет, если ваш дом к тому времени так и не будет достроен.

— Вы ведь очень важная пони в этом городе, я правильно понимаю? — улыбнулась я, прибивая очередные куски дранки. — Могу представить, сколько все владельцы ферм вам должны каждую весну за очистку их полей от снега.

— Хех… Я довольно неплохо умею лаять приказы, да, если вы на это намекаете, — Эпплджек ухмыльнулась с проблеском гордости. — Но я б с радостью выкинула мегафон и взялась бы за плуг, если б это помогло закончить всё вовремя хоть раз.

— Что вы имеете в виду?

Эпплджек вздохнула.

— Я имею в виду, что каждый год Понивилль опаздывает с Уборкой Зимы, и во многом из-за того, что маловато здесь таких ранних пташек вроде нас с вами.

— Хм-м… — я забила последний гвоздь и посмотрела на неё. — Похоже, вам не помешает некоторая организованность.

— Хотелось бы с вами тут согласиться, но меня хватает только на расчистку полей и посадку семян, и тут я стараюсь изо всех сил. Я, мож и не совсем ко времени успеваю, но сеном клянусь, я могу быть пунктуальной.

— Вы не просто находчивы, Эпплджек, — сказала я с улыбкой. Почувствовав краткий порыв холодного ветра, я поправила воротник толстовки на шее и заявила: — Вы из тех кобыл, что протягивают копыто помощи всякому пони на вашем пути. И пока только об этом ваша забота, кого волнует, за сколько времени вы управляетесь? Неужели вы думаете, что только земля нуждается в Уборке? Пони ведь на ней живут, знаете ли.

— Хм-м-м… Думаю, эт хороший взгляд на это всё, — Эпплджек почесала подбородок и вздохнула: — Всё ж, я скорей отдам последний бит за то, чтоб успеть хоть раз.

— Ну, может, я могу в этом году вам помочь! — я положила молоток и извернулась, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. — Таково моё предложение. Если, конечно, вы не против того, что чужак возьмётся участвовать в вашей работе.

— Хех… — Эпплджек ухмыльнулась. — Если вы душой настроены помочь, и у вас есть четыре сильных копыта, чтоб этот настрой направлять — никакой вы не чужак.

— Слова вашего отца?

— На самом деле мои собственные, хотя я б солгала, если б сказала, что он меня на них не вдохновил, — она подмигнула. — Итак, кажись, надо вам достать безрукавку, или чего-нить в этом духе.

— Смотря какую… — я пробежалась копытом по гриве и улыбнулась ледяному воздуху. — Они бывают бежевого цвета?

— А для чего эти палки? — я оторвала взгляд от ряда цветущих побегов, торчащих из земли. — Пони из садового магазинчика про них толком ничего не объяснила.

Эпплджек подошла к рядку юных яблонь.

— Они для того, чтоб деревья росли прямо и как надо. Штука прививания в том, что саженцы не слишком-то готовы расти как надо, держась одними корнями. Так что, подвязав молодые деревца к палкам, вы защитите их от заваливания или чего похуже.

Я усмехнулась. Над нашими головами мелодично пела стая птиц, низко пролетавшая над распускающимися листьями деревьев, что окружали залитую солнцем полянку с моей хижиной.

— Вы, должно быть, знаете яблони как свои четыре копыта.

— Хотела бы, чтоб они сами себя так же знали. Жизнь была бы куда как проще, если б деревья сами себя сажали.

— Ну и в чём бы тогда был интерес?

— Эт я и твержу постоянно брату моему — Большому Маку, — она обошла рядом со мной зеленеющий газон свежепосаженной травы.

— Одной весной он нас подговорил сажать груши. Мне по-прежнему кошмары снятся о том лете, — пробормотала она, с лёгкой дрожью. — С тех пор мы договорились, что я дела в семье веду, а не он. Хе-хех.

— Думаю, из него скорее вышел бы неплохой талисман на вашу эмблему, — сказала я, подмигнув.

— Фу, — она закатила глаза. — Можете спросить половину кобыл в городе, и, думаю, они с радостью согласятся. Никаких дубинок в мире не хватит их отгонять, Селестией клянусь.

— Кстати говоря, о лете, — я глянула на вход в хижину. — Могли бы вы дать мне кое-какой совет насчёт добавления деревянного навеса на вход?

— Что, типа как веранда, что ли?

— Ага, — сказала я, кивнув. — Этот городок куда красивее, чем мое предыдущее место жительства, и я была бы не прочь провести вечер-другой, сидя здесь.

Я пожала плечами.

— И, ну, никогда не знаешь, когда вдруг может пойти дождь.

Уютно обёрнутая шерстяным одеялом Эпплджек подняла глаза от камина и бросила на меня взгляд искоса.

— Оченно мне интересно, вот, — она говорила тихим шёпотом, едва слышимым сквозь рёв ливня, грохочущего по стенам хижины. — Что же такой музыкант, как вы, делает на окраине города? Большинство творческого народу собирается ближе к центру Понивилля. Кажись, жутко жаль, что такая добрая пони ютится в таком одиноком углу.

— Поверьте мне… — я дышала легко, делясь с ней теплом потрескивающего камина. — Я и вполовину не столь одинока, как вам кажется.

— К вам часто ходят гости?

— О… иногда, — я улыбнулась. — Одна подруга, например, взяла в привычку заглядывать сюда регулярно.

— О, да? Как её зовут? Готова поспорить, я её знаю.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как выражение моего лица переплавляется в нечто холодное и меланхоличное.

— Нет. К сожалению, вы её не знаете.

— Что ж, рада слышать, что вы не совсем одинока. Ну и, в конце концов, у вас тут уютная маленькая хижина, — она снова улыбнулась, глядя в мягко-красное сияние огня. — Должно быть, оченно мирная жизнь.

— Да. Очень.

— Не против, если я спрошу: а чем вы занимаетесь по жизни?

— Чем занимаюсь по жизни? — повторила я, оглядывая ряды музыкальных инструментов, окружающие нас на стенах. — Я… живу. Я живу, чтобы жить счастливо, чтобы сочинять аккомпанемент красоте, которую наблюдаю, чтобы записывать всё то, что печально и что утеряно, ибо все мрачные моменты в жизни есть лишь тени того тепла и той радости, для осознания которых мы зачастую слишком заняты.

Я поправила серые рукава толстовки и улыбнулась.

— Но я никогда не бываю слишком занята. Я пони, что слушает, Эпплджек, и гораздо чаще, чем наоборот, мне нравится то, что я слышу, ведь в чём же смысл ненавидеть те немногие достойные любви ценности, что были нам даны? Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, чем же я была благословлена. Но я благодарна за то время. Это ведь как строить дом: можно изучить много нового в процессе возведения стен и крыши в первый раз. И едва он закончен, он перестает быть лишь продуктом твоего труда, и только труда. Скорее, это сумма всей любви и поддержки, которую дают нам наши любимые друзья. В итоге, дом — это скорее продолжение тебя, нечто, что не может существовать без основ, заложенных теми, кто для тебя важен, — я закрыла глаза и спокойно вздохнула. — Пока я живу здесь, все мои новообретённые друзья живут вместе со мной, и посему это место есть нечто постоянное… как память, что никогда не угасает. И разве можно называть это одиночеством?

Я, на самом деле, не ждала ответа на свою прочувствованную речь, но не ожидала я и абсолютной тишины. По мере того, как секунды уносились прочь, сияние огня угасало за закрытыми веками. Я почувствовала, как холодный ветер пронёсся по хижине, хотя все окна были закрыты. Когда я открыла глаза, я увидела пар, срывающийся с моих губ. С неизбежным стуком зубов я глянула в сторону.

— Эпплджек?..

Она тёрла копытом лоб, отходя от краткого приступа головокружения. И едва придя в себя, она широко распахнула глаза.

— Какого сена?.. — растерянность мгновенно расцвела в панику, пока она судорожно оглядывалась на странное окружение, ощущая складки шерстяного одеяла, обволакивающие её, как смирительная рубашка. — Где… ради Селестии…

— Эпплджек…

— А-а! — ахнула она и подпрыгнула, чуть не споткнувшись о корзинку с куклой для Эпплблум. — Ш-что случилось? Что я здесь делаю? Почему у меня грива мокрая?!..

Эпплджек начала дрожать, как та хрупкая душа, которую она однажды вынесла на себе из амбара, в месте давно забытом, в стародавние времена.

— О-ой яблочки гнилые… Я что, потеряла сознание под дождём, да?

— Пожалуйста… — я встала и подняла передние копыта. — Просто успокойтесь…

— Извините, я не хотела быть вам обузой, мэм. Просто, это так…. — она закусила губу и пробежала копытом по мокрым прядям, дрожа всем телом. Я никогда прежде не видела Эпплджек такой слабой или испуганной. Мне немедленно захотелось её обнять. Никто никогда не должен чувствовать на своих плечах вес целого мира, рассыпающегося на части. Никто, кроме меня. Если бы хижина рухнула, обратившись в пыль над нашими головами, я готова поспорить, она бы была напугана куда меньше.

— Как я могла отключиться под ливнем? — её голос ломался, будто она качалась на грани чего-то, чего я едва ли была достойна быть свидетелем. — Что со мной такое? Я никогда вот так… так…

— Эпплджек… Послушайте меня… — я подошла к ней и положила копыта ей на плечи, заставляя её взгляд утонуть в моем. — Вы сильная кобыла. И нужно немало сил, чтобы доверять другим пони. Так что поверьте мне, пожалуйста. Всё нормально. Вы попали под дождь, и я вас приняла у себя.

Я убедительно улыбнулась, замещая тепло, что она потеряла, отойдя от камина.

— Мой дом… это ваш дом.

Постепенно дрожь Эпплджек унялась, как всегда унималась моя… благодаря ей, бессчётное число раз в прошлом. Она сглотнула и кивнула, а её губы слегка изогнулись.

— Думаю, эт хорошо звучит.

— Должно звучать ещё лучше, — сказала я с улыбкой, подталкивая её обратно к камину, чтобы она вновь погрузилась в тёплое сияние. — Я ведь, в конце концов, музыкант.

Я обернула одеяло вокруг плеч растерянной кобылы, помогая ей успокоиться. Ливень по-прежнему бушевал за стенами.

— А что насчёт вас? Вы продаете апельсины?

Эпплджек моргнула, глядя на меня. Поначалу звук был такой, будто она, заикаясь, пыталась что-то сказать, но вскоре она уже хохотала как та замечательная пони, научившая меня махать топором. Вскоре её дыхание выровнялось.

— Кхм… Так, эм, думаю, у вас есть имя? Стыдно даж, что я не знаю, кто меня так тепло принял.

— Лира, — сказала я, слегка кивнув. — Лира Хартстрингс.

— Лира, — повторила она, пока её взгляд, полный жеребячьего удивления, танцевал по музыкальным инструментам, развешанным над головой. — Вот эт оченно красивое имя…

— Хм-м-м-м… Мне говорили, да.

Мы проговорили с ней два с половиной часа, за которые Эпплджек ни разу меня не забыла, и моя благодарность судьбе за это была безмерна. Большую часть из того, что она мне рассказывала, составляли истории, которые я уже прежде слышала за все прошлые месяцы осторожного выведывания информации из множества её веснушчатых забывчивых прототипов, которых я была благословлена повстречать в прошлом. Ни разу мне не пришло и мысли прервать её байки, как бы знакомо они ни звучали. Сладчайшие мелодии, что мы слышим в нашей жизни — это те, что мы жаждем слушать снова и снова. Никакой проигрыватель не способен соперничать с Эпплджек. Она — симфония, которую я имела счастье посещать неоднократно, и каждый раз она была достойна выхода на бис.

Ливень прекратился. Я нехотя помогла ей собрать вещи. Пока она неловко теребила шляпу, я лично завернула в полотенца корзину с игрушкой Эпплблум. Я отдала ей корзинку, и мы расстались. Молчаливая частичка моей души чувствовала, будто я, наконец, нашла свою старшую сестру, которую буквально сразу же провожаю в долгое путешествие.

Я наблюдала с крыльца хижины, как Эпплджек пробирается по грязи. Как я и предсказывала, настал момент, когда она остановилась на своём пути, как раз перед тем, как завернуть за поворот. Я продолжала наблюдать, ибо что-то, очевидно, грузом легло на мысли Эпплджек, нечто тяжелее простой забывчивости. Я увидела, как она покачала на весу корзинку, будто прикидывая, насколько она вдруг потяжелела. Она торопливо развернула полотенца, защищающие содержимое от воды. Шокированное выражение её лица, что за тем последовало, не способен был бы изобразить ни один художник. Она сунулась в корзину, ибо в ней, рядом с куклой Эпплблум, лежали две буханки хлеба, сегодняшней свежести, ещё источающие тепло и аромат.

Эпплджек сжала губы. Шепча безмолвные слова удивления, она обвела взглядом горизонт. Она видела деревья, грязь, туманную радугу и даже одну странную бревенчатую хижину. Но она не видела меня.

Я уже вновь скрылась в доме и, устроившись под одеялами перед камином, работала над последними строчками нотной записи «Плача Ночи». Скоро я покончу с этой композицией, и последним этапом перед её магическим исполнением останется добыча ингредиентов, что послужат мне защитным буфером. Я помнила, что произошло во время моего прошлого эксперимента. Пугающий холодок пробежал по моему позвоночнику, так что я пододвинулась поближе к огню.

Но затем я почувствовала на своем теле складки толстовки, и они показались мне сестринскими объятиями, что никогда не кончались и согревали меня куда сильнее, чем способны когда-либо согреть горящие поленья. Ещё одной ночью я заснула с улыбкой вместо слёз.

Я не беспокоилась о золе в камине, разлетающейся за пределы очага. В конце концов, у очага было заложено хорошее основание.

Я не знаю, как долго займут поиски моего дома, но до тех пор, пока я живу, я никогда не останусь без соседей.

* * *

[1] Деревянный настил крыши

[2] Чисто для информации. Слово nelly, которое, как вы наверняка слышали, часто употребляет Эпплджек – означает именно что лошадку, на южном диалекте. Именно в таком вот уменьшительном обращении.

[3] В оригинале – Heavens to Betsy! – и это очень старое американское выражение. Этимологию его не знает никто. То есть, совсем. Есть гипотезы, что это “оприличенная” версия восклицания “Hell's Bells”.

[4] Удивительно, но факт. Восклицание shucks, которым пользуются пони, может иметь это значение. А также – чушь, ерунда, и прочее. Продолжаем издеваться над речью Эпплджек.

[5] Издевательства над речью Эпплджек — это магия. Ее знаменитое What in tarnation было здесь. Мы будем помнить и скорбеть. Что интересно, это словечко – не изобретение Эпплджек. Именно в таком написании оно включено во все более-менее серьезные словари. И означает почему-то «проклятье!». Ок. И придание анафеме. С осуждением на вечные муки. Ох, Эпплджек, Эпплджек.

[6] Традиционное американское строительство бревенчатых домов (еще индейское, вроде как) предполагает как раз таки использование извести, в качестве прокладки между бревнами. Тогда как в России используется пакля.

## IV — Симфония Одиночества

Дорогой Дневник,

Что это значит — быть одинокой? Я имею в виду, по-настоящему одинокой? Дошла ли я до черты понимания этого чувства? Достаточно ли для одиночества того, что я засыпаю, дрожа от холода, и просыпаюсь в слезах?

Я давно уже переступила через жалость к себе. Мне нравится думать, что пони, которой я являюсь сейчас, старше, сильнее и умнее прошлой меня. Но сколько бы положительных качеств у этой пони ни было, она по-прежнему одинока.

Я… по-прежнему очень одинока. Я не могу этого отрицать. И все же мне нельзя поддаться одержимости этим чувством. В конце концов, каков смысл в подобной навязчивой идее? Каков смысл вообще в чем-либо?

Во всём обязательно должен быть смысл. Вера в некое предназначение — это то, что поддерживает меня на пути, что заставляет биться головой о толстую стену моего затруднительного положения. Нельзя сказать, что мне не хватает вещей, которые толкают меня вперед. Я хочу, чтобы меня запомнили. Я хочу по-настоящему осязаемо повлиять на жизни этих чудесных пони. Я хочу, чтобы мои оставшиеся в прошлом знакомые узнавали бы меня с первого взгляда, стоит мне к ним подойти. Я хочу возможности заводить новых друзей, которые с радостью ждали бы будущих встреч.

Но когда я пишу об этом, и когда я вспоминаю, что я единственная, кто об этом вообще пишет, я задумываюсь: быть может, я так и останусь единственной одинокой пони, которая видит друзей во снах и мечтах… вместо того, чтобы быть с ними в реальности?

— Ну и короче… — Пинки Пай водрузила коробку с шоколадными кексами на стол в центре Сахарного Уголка. Она оглядела подруг голубыми глазами, полными возбужденья. — Он мне говорит: «Пегасы обещают на этих выходных прекрасную погоду. Что вы делаете субботним вечером, мисс Пай?»

Твайлайт Спаркл и Рэрити глядели на неё, разинув от полного удивления рты.

— Ну, и? — настойчиво прощебетала Рэрити.

— А я ему сказала: «Буду делать всё как обычно по субботним вечерам: пить десять бутылок сарсаспариллы и молиться!» Кх-кх…хе-хе-хе-хе-хе! — Пинки Пай прижала передние ноги к груди и, хихикая и хватая ртом воздух, наконец отсмеявшись, воскликнула: — И тут он засмеялся и сказал: «Берега озера Марстром в это время года очень красивы». Пф-ф! — она закатила глаза. — Будто это имеет хоть какое-то отношение к сарсаспарилле!

— Пинки… — едва слышно проговорила Твайлайт.

Рэрити наклонилась вперёд, сверкая голубыми глазами.

— Ты, конечно же, осознаешь, что этот жеребец пытался пригласить тебя на свидание?!

— О, — Пинки Пай моргнула и сощурилась с недоумением. — Правда? А зачем?

— Мне кажется, ты кое-кого поразила в самое сердце, Пинки, — Твайлайт улыбнулась и слевитировала кружку чая к губам. — Пожалуйста, скажи, что ты хотя бы распознала его намерения.

— Эм-м-м-м-м… — Пинки Пай почесала подбородок, блуждая взглядом голубых глаз по потолку. — Я не могу вспомнить, распознала я, или нет. Он от меня реально быстро сбежал галопом.

— О? — Рэрити погрустнела. — С чего бы?

— Без понятия, хотя мне кажется, сбежал он после того, как я швырнула ему в лицо пирог с лимонным заварным кремом.

Твайлайт Спаркл выплюнула полный рот чая. Она навалилась на край стола и судорожно вдохнула.

— Ты… пирог… его… Что?! — Рэрити готова была рухнуть в обморок.

— П-Пинки?! — Твайлайт наконец обрела голос и тут же выпалила: — Что на тебя вообще нашло, что ты решила кинуть пирог в лицо жеребцу?!

— Он же всего лишь пытался найти с тобой общий язык! — Рэрити всё ещё не могла прийти в себя. — Ради Эквестрии, о чём ты думала?

— Я пыталась ему угодить! — резко огрызнулась Пинки.

— И что же это за угождение такое?! — воскликнула Твайлайт. — Он хотел пойти с тобой на свидание!

— Хм-м-м-м-м… — Пинки закусила губу, потом пожала плечами. — Наверное, я просто вспомнила, что мне сказала Дэши: «Все жеребцы от кобылок ничего кроме пирожка не хотят». Бедолага был слишком скромным, так что я решила перейти сразу к делу!

Твайлайт и Рэрити смотрели на Пинки Пай в течение десятка безмолвных секунд, после чего их, наконец, прорвало. Сначала зазвучало сдавленное похрюкивание, а потом весь Сахарный Уголок утонул в заливистом смехе. Стены в их половине кафе задрожали в такт радостным мелодичным переливам.

Пинки присоединилась к их смеху, но уже с расцветшей на щеках нескрываемой краснотой.

— Хи-хи-хи-хи… Эм… Я-я не понимаю! Может, я должна была в него кинуть тортом?

— Хи-хи-хи-хи… Ох, Пинки Пай… — Твайлайт Спаркл почти не могла дышать.

Рэрити потянулась и, тепло улыбаясь, коснулась Пинки носом.

— Никогда не меняйся, дорогая. Когда-нибудь, однажды, ты найдёшь своего джентельпони, который с радостью п-примет от тебя п-пирог в… в… лицо-о-о… пф-фкхе-хе-хе-хе… ха-ха-хах!

— Хи-хи-хи… — Твайлайт Спаркл встала и подняла фиолетовым телекинезом коробку кексов. — Пошли, девочки. Нам надо в парк, пока остальные не решили, будто мы забыли о сегодняшнем пикнике.

— А как насчёт штруделя? — Пинки Пай беззаботно и вприпрыжку последовала за ними к выходу из Сахарного Уголка. — От него куда меньше грязи, чем от пирога! Хотя он, наверное, слишком твёрдый. О! Знаю! Надо сначала убрать глазурь! Из-за неё штрудель слишком аэродинамичный!

Другие две кобылки весело рассмеялись, и их высокооктавная мелодия отдалась звоном в моих ушах, когда они проскользнули мимо моего столика. Я оглянулась на них через плечо, не вставая с места. Внезапно мне в ноздри ударил запах пыли, и я осознала, что прижимаю к груди пару древних исторических книг. Вздохнув, я прекратила обниматься с библиотечной собственностью и открыла фолианты, положив на стол перед собой. Стены Сахарного Уголка каким-то образом утратили часть своей красочности. И тепла. Ощущая, как мои уши покидают последние следы гармоничного голоса Твайлайт, я чувствовала, как меня насквозь продувает ледяной ветерок.

Содрогнувшись, я натянула на копыта серые рукава толстовки и отдалась воле моря текста, столь же забытого и неуместного здесь, как и я.

Прошло уже почти тринадцать месяцев с тех пор, как началось проклятье. В последнее время моя жизнь стала спокойнее. Дни теперь полны покоя, осознания предназначения и решимости. Но я бы солгала, на самом деле, если бы сказала, что жизнь стала хоть немного проще.

Бывали ночи, когда меж стен моего разума не носилась громким эхом магическая мелодия. То были благословенные часы, с единственным но — они давали мне возможность видеть сны. Ничто не делает пребывание в тюрьме более страшной участью, чем возможность видеть сны. В конце концов, столь ли ужасно проклятье без дразнящей капли надежды?

Когда я вижу сны, мне снится, как я иду по пустому Понивиллю. Там нет ни одного пони, кроме меня. Я — единственная видимая и слышимая душа. Каждый цок копыта — только мой. Каждое написанное слово принадлежит только мне. Каждый выдох, каждая песня и каждый всхлип произрастает с моего и только моего языка.

И даже если это кажется кошмаром, иногда я предпочитаю мир этих снов тому, через что я вынуждена проходить каждый день. По крайней мере, в моих снах я окружена запустением — куда более явной тюрьмой, чем та, что забрана решётками из лиц столь великого множества счастливых и тёплых пони.

Видя улыбку Твайлайт Спаркл, слыша её голос, я получаю напоминание о том, кем я когда-то была. Напоминание о тех днях, когда мы с Мундансер были жеребятками, когда мы играли в парках верхнего Кантерлота, воспроизводя ключевые моменты эквестрийской истории. Мундансер любила представлять, что она — Принцесса Луна, а Твайлайт, конечно же, всегда была Принцессой Селестией. А мне, зачастую, приходилось довольствоваться ролью Старсвирла Бородатого. Они обе хихикали и подкалывали меня за то, что на наших маленьких сборищах я изображала грубого жеребца-волшебника. Оно того, впрочем, стоило, потому что ничто иное не приносило Твайлайт больше радости, чем возможность побыть Принцессой Селестией. Мир, казалось, становился ярче, когда она улыбалась, и такое я никогда и ни за что не хотела бы нарушать.

Когда прошли годы, и Твайлайт покинула нас с Мундансер, отправившись под крыло принцессе Селестии, я этого поначалу не осознала, но нечто, что никогда не может быть восполнено, покинуло мою жизнь. Мы втроём тогда были ещё совсем юными единорогами, и как всех волшебных пони в этом возрасте, нас чересчур глубоко затянуло в изучение истории, заклинаний и других кантерлотских искусств. Мундансер перешла в Филлидельфийский университет в погоне за своей мечтой стать учителем. Я изучала музыку и композицию в Школе для Одарённых Единорогов Селестии. Свои дни мы тратили на то, чтобы стать живыми хранилищами знаний. Мы устремились в будущее по разным путям. И в результате наша дружеская компания распалась, уступив место на передовой наших жизней образованию и карьере.

Тем не менее, я не могу вспомнить ни одного момента, когда бы нас это побеспокоило. Наша дружба была чем-то бессмертным, чем-то чистым и светлым. Время от времени Твайлайт Спаркл, Мундансер и я собирались вместе, чтобы поговорить о дорогах, по которым развела нас жизнь. Мы со смехом вспоминали о детских приключениях. И пока у нас оставалась память о том, кем мы когда-то были, мы могли принять то, кем мы стали. Наша дружба будет жить так долго, сколько мы будем помнить то, что нас объединило.

Сегодня же я — единственная пони, что владеет роскошью обладания этими воспоминаниями. Мундансер и Твайлайт утратили нечто важное, даже не узнав об этом. Но должны ли они об этом знать? Пока я помню их, пока они смеются, улыбаются и играют в Селестию и Луну в моей памяти, — ничто не утеряно. Я верю в это всем сердцем.

Так почему же, когда я изо дня в день вижу Твайлайт, я чувствую фантомную боль, будто что-то было оторвано от моей души, и оно кричит мне мольбы о воссоединении, пусть даже только ради того, чтобы остаться онемевшей от холода тенью чего-то тёплого и утерянного навсегда?

Я счастлива: я с чрезвычайным упоением вижу, что Твайлайт обрела в Понивилле так много друзей. Было время, я волновалась за неё. Мы с Мундансер устремились за нашими карьерами с превеликим усердием, но Твайлайт Спаркл относилась к своему будущему с подлинной одержимостью. Я не раз пыталась свести нас троих снова вместе, но каждый раз приходила только Мундансер. Вместе с ней мы волновались о жизненном пути Твайлайт. Мы скучали по ней и делились единодушным беспокойством о будущем, что она для себя строила. В детстве, Твайлайт питала великую привязанность к Принцессе Селестии, но мы с Мундансер обе сомневались, что она в полной мере готова к последствиям столь близкой связи с бессмертным аликорном.

Именно поэтому моё сердце полнится столь великой радостью оттого, что Твайлайт переехала в Понивилль. Ведь здесь живут пони, с коими она получила возможность найти общий язык. Я искренне верю, что они спасли её от жизни в вечной изоляции, от судьбы, что вырвала бы из её сердца саму возможность чувствовать с той же силой, с коей она привыкла упражнять свой ум.

И всё же каждый раз, когда я вижу Твайлайт и её друзей, я не могу не задуматься о том, как бы всё было, сложись жизнь иначе. Я приехала в Понивилль, чтобы навестить Твайлайт во время Праздника Летнего Солнца. Что, если бы возможность, что расцвела для Твайлайт, открыла бы ту же дверь и для меня? Возможно, я бы, так же как и она, завела бы друзей, ходила бы на те же встречи вместе с ней, на те же пикники; смеялась бы над теми же смешными историями и улыбалась бы тем же мыслям.

Я прожила достаточно для того, чтобы знать, что жизнь есть сумма прожитых дней, но при этом, это ещё и вкус увиденных снов. Иногда самый прекрасный хор — это тот, к которому ты не можешь присоединиться, но который можешь только слушать. Прошло уже много лет, но мне кажется, будто я по-прежнему играю роль Старсвирла Бородатого, поддерживая Твайлайт в её главной роли, позволяя её улыбке освещать сцену. Это чудесный спектакль, который достоин выхода на бис. Я просто не знаю, сколь долго я смогу просидеть, аплодируя, в пустом тёмном зале.

Несколько дней назад я ввалилась в дверь своей бревенчатой хижины точно так же, как и в любой другой оставшийся позади вечер. Меня встретили те же самые стены, увешанные изобилием музыкальных инструментов, которых я смастерила только для себя. Камин зиял, ожидая огня, что будет зажжён в ночи. В ночи, ничем не отличающейся от прочих, проведённых наедине с мыслями и с тенями.

Расписание, по которому я живу, притупляет разум. Едва я подойду к очагу, что выстроила сама, я уже точно знаю, как проведу следующие несколько часов. Я знаю, что буду читать очередной неведомо какой по счёту древний том, взятый из библиотеки Твайлайт. Я знаю, что буду прочёсывать тексты в поисках даже малейших крупиц информации, способных подкинуть мне подсказку к магическим секретам, стоящим за Найтмэр Мун. Я знаю, что либо не найду ничего, либо так мало, что мне просто не за что будет ухватиться, а потому остаток угасающего дня пройдёт в сидении на крыльце в бесплодной попытке охватить разумом красоту границы окружающей меня дикой природы. И тогда, когда наступит вечер, и мои кости содрогнутся в ледяной дрожи, готовясь к освещённому луной вальсу, я сдамся зову одеял своей койки. Я буду смотреть в камин, воображая в меру своих сил мир, где на каждую слезинку есть своя улыбка, на каждый всхлип — свой смех, и где найдётся ещё пара ушей, кроме моих собственных, готовых выслушать все те страхи, что я вынуждена бормотать, заикаясь, зияющей бездне ночи.

Зачем я вообще это пишу? Каждые десять записей в дневнике я задаю себе тот же самый вопрос, и он столь же бессмысленнен и риторичен, как и все остальные. Вот сейчас, когда я несу эту поэтическую ерунду, я сижу на скамейке, примерно ярдах в двенадцати[1] от Бутика Карусель. Сейчас солнечный день. В небе почти нет облаков. Одна и та же белка забралась ко мне уже пятый раз подряд. Я не знаю, осознает ли она, что уже четыре раза она получала от меня одинаковые кусочки еды. Кенди Мейн пролетела мимо три раза, каждый раз одинаково махая мне копытом и произнося то же самое приветствие. Мисс Хувз с Динки прошли мимо скамьи, подарив мне ту же самую улыбку и кивок, что и вчера, и позавчера, и за день до того. Двадцать минут назад, подчинившись какому-то капризу, я встала со скамьи и нацарапала на тропинке своё имя задним копытом. Сев обратно, я решила посчитать число пони, которые бросят хоть один любопытный взгляд на слово из четырёх букв. Прошло двадцать минут — мой счёт по-прежнему на нуле. Пройдёт час, четыре часа, пять дней, тысяча лет — я не жду, что это число сдвинется хоть на единицу.

Для кого я записываю это, кроме себя? Есть ли другой пони, за кем я могу приглядывать, о ком могу заботиться, кого могу кормить, укладывать спать, утешать в печали? Кто ещё это когда-нибудь прочитает? Кто ещё сможет это прочитать? Неужели я просто спускаю слова в зияющий водоворот? Иногда мне кажется, будто я балую себя питием из великого кубка пустоты. Куда больше смысла в написании безымянных песен в пыли или набивании белки едой, пока та не лопнет.

Были времена, когда я сочиняла музыку в качестве хобби. В конце концов, к чему изучать музыку, если ты не собираешься вносить свою лепту? Я помню, как доставала этим родителей. Я проводила немало ночей в спальне на верхнем этаже, раз за разом упорно повторяя на лире или арфе одну и ту же мелодию, пытаясь родить музыкальную симфонию, которая, я верила, станет новым шедевром Кантерлота.

В настоящие же дни симфонии мне не принадлежат. Я ложусь в кровать и просыпаюсь с мелодиями, что подобно призракам преследуют мои мысли, резонируют в моём роге, как в каком-нибудь проклятом камертоне. Я делаю всё, что в моих силах, чтобы вытащить их наружу, надрываюсь почти что до крика. Ночи холодны, леденящи, пугающи. Когда я, наконец, расщепляю музыку до осмысленной композиции, она почти не приносит мне тепла, ведь другая мелодия занимает её место, наполняя мои уши призрачным шёпотом. Не осталось более струн, на которых можно играть, считая музыку своей, ибо я по-прежнему потерянно блуждаю в тенях вечной ночи Найтмэр Мун.

Тогда, возможно, своей собственностью я могу назвать только слова на этих страницах. Этот дневник — одинокое произведение, исполненное а-капелла, ода радости… до тех пор, пока моему восприятию доступна радость — скользящий взгляд в прошлое и надежда на будущее. Я очень хорошо понимаю, что я — единственная пони, которой суждено прочитать написанное на этих страницах, но, возможно, оно и к лучшему. И пока я наполняю эти строки тем, что прекрасно и тем, что вдохновляет — эту симфонию я могу назвать своей собственной. Ещё много мелодий мне предстоит открыть, прежде чем я смогу хотя бы понадеяться одолеть проклятье. Тем не менее, я не должна терять контакт с самой главной композицией, той, которой я единственная подлинная исполнительница.

Одного я бы хотела — чтобы элегии были столь же чётко определены.

— Вы уверены, что хотите взять именно эти книги? — Спайк смотрел на меня с вершины лестницы на колесиках, прислонённой к уставленной пыльными томами полке. — Они написаны не на общем эквестрийском. Твайлайт Спаркл говорит, что многие из них написаны на мунвайни.[2] Как-то мне сомнительно, что у вас есть хотя бы любительский уровень знаний лунной речи, мисс...

— Хартстрингс, — шепчу я. Пройдя по библиотеке, я встаю у лестницы. — И тебе не стоит об этом слишком беспокоиться. Я знаю, что это сложный материал для чтения. Давай просто предположим, что у меня было… время, чтобы вложиться в изучение кое-каких старых языков.

— Эй, я не против, — сказал Спайк, пожав плечами, и вытащил две большие книги с полки. Он поморщился при виде суетливо удирающего паука и стряхнул несколько хрупких паутинок. — По мне, так это довольно круто. Большинство пони, которые заходят в библиотеку, и Твайлайт первая вам об этом скажет, приходят за поваренными книгами или за приключенческими повестями, или ещё за каким-нибудь простым чтивом. Жалко, что её сейчас нет, она была бы рада помочь с такой литературой. Но, всё же… хех… — он улыбнулся и спустил своё маленькое, но дородное тело обратно на пол, балансируя книги на крохотной руке. — Может, оно и к лучшему. Она бы так перевозбудилась от того, что за этими старыми книгами пришёл такой же единорог, как она, что обязательно прожужжала бы вам все уши лекцией по древней эквестрийской истории.

Я не могла не улыбнуться тончайшей из улыбок:

— Ты считаешь, это плохо?

— Фе. Каждому своё. Я вообще не завидую тем пони, которые сюда приходят что-нибудь изучать, особенно когда снаружи такой прекрасный день. Некоторых, такое ощущение, отсюда вообще потом не выгонишь.

Я глубоко вздохнула и взяла у него книгу осторожным касанием телекинеза.

— Поверь мне, я тебя прекрасно понимаю, — почувствовав лёгкую дрожь, я поправила воротник толстовки, прежде чем продолжить: — И всё же, ждущие открытия забытые сокровища того стоят.

— Хм-м-м. Прямо захватывающе говорите, — он улыбнулся, сверкнув рядами крохотных бритвенно-острых зубов. — Вы, должно быть, занимаетесь каким-то люто крутым исследованием, мисс Хартстрингс.

— Насчёт «лютого» я согласна, — сказала я, кивнув. — Но вот крутым ли — это ещё под вопросом.

— Ну, не знаю, — он почесал зелёные шипы на голове и бросил взгляд с заметным отвращением на книги в моём телекинетическом захвате. — Меня всегда холодок продирает, когда я касаюсь книг из нашей «Лунной Коллекции».

— Не только тебя.

— Потому что… ну, правда! Твайлайт мне про них всякого нарассказывала. Наследие Найтмэр Мун ещё за долго до возвращения из тысячелетнего заточения было острой темой. Твайлайт говорит, что многие написанные на мунвайни книги были под страхом кары изъяты из всех библиотек Эквестрии. Представляете? Это связано с чем-то там… э-э-э… что Принцесса Селестия беспокоилась, что смертные пони прочтут написанное Луной и каким-то образом заразятся порчей Найтмэр Мун.

— Это зовётся «Великое Кантерлотское Затмение», — объяснила я ему, мысленно цитируя Твайлайт и, шаркая, пошла к столу, чтобы приготовиться к долгим вечерним часам изучения. — Учёные до сих пор пишут об этом. После тирании Найтмэр Мун наступили тёмные времена, когда литература подвергалась обширной цензуре. В конце концов, по прошествии столетий, Принцесса Селестия осознала ошибку и отменила запрет. Это дало рождение современному эквестрийскому Возрождению и заложило основу Кантерлоту как центру искусств и наук, что привело в итоге к превращению его в столицу. И всё же последствия Великого Затмения весьма заметны в культуре пони, и многие секреты, записанные в Лунных Архивах, остаются по-прежнему нераскрытыми.

Спайк присвистнул.

— Ого. Вы это объясняете не так, как Твайлайт.

И это пробудило во мне любопытство.

— И как же она это объясняет?

— Просто, что пони слишком боялись читать книги, хранившиеся раньше в библиотеке Принцессы Луны.

— Что ж, это вполне понятно, — сказала я многозначительно. — Великая мера тьмы и потерь связана с именем Найтмэр Мун.

— Ага, ну, — он подмигнул, и ткнул в мою сторону пальцем. — Если эти книги окажутся слишком капризными для чтения в одиночку — только свистните. Даже Твайлайт скажет, что я вполне неплохой ассистент. Не стесняйтесь меня о чём-нибудь попросить, мисс Хартстрингс.

— Правда? — я открыла один из старых томов и, развеяв копытом поднявшееся облако пыли, прищурилась на ряды чужеродных слов. — Не можешь ли ты тогда, случаем, рассказать мне что-нибудь про Вселенского Матриарха? — вопрос мой прозвучал крайне комичной и немузыкальной жалобной мольбой.

— Э-э-э-э-э… — Спайк растерянно моргнул изумрудно-зелёными змеиными глазами. — Кого-кого там Вселенского?

— По мнению большинства пони, это всё сказки старых кобылиц, — как-то однажды сказала мне Твайлайт Спаркл. — Но мне довелось узнать, что всё далеко не так просто.

Я нервно сглотнула. Я содрогнулась. Прошло всего два месяца, может даже меньше, с того дня, как началось моё проклятье. Я обитала в зелёной палатке, разбитой у стен заброшенного амбара, у самой границы города. В тот день, я сидела в приёмной Дневного Спа Алоэ и Лотос, прикидываясь очередным беспокойным клиентом — исключительно лишь для того, чтобы отвлечь Твайлайт этой беседой, что была так отчаянно мне нужна. И по сей день я благодарю свою счастливую звезду, что Твайлайт хватило благородства не обращать внимания на внешний вид дрожащей бродяги в серой куртке, явно нуждающейся в вещах более полезных и первостепенных, чем легкомысленный массаж или педикюр.

— Откуда вы знаете? — прошептала я, стараясь держать себя в копытах. Мир вокруг был ледяной могилой. Мой разум крутился вокруг всё той же жалкой мелодии, играющей как испорченная пластинка где-то в глубине моего черепа. — Откуда вы знаете, что это не просто сказка старой кобылицы?

— Потому что Принцесса Селестия говорила об этом… или о ней… — она хихикнула. — Или, возможно, о них. Так или иначе, у меня нет ни малейшего сомнения в том, что Вселенский Матриарх реален. Я достаточно пробыла в ученицах нашей волшебной правительницы для того, чтобы иметь кое-какие догадки с её слов.

— Догадки? — я сглотнула, стараясь неподвижно усидеть на стуле. Дрожь была невыносимой, но я храбро боролась с ней. Мне нужно было казаться заинтересованной в разговоре настолько же, насколько моё сердце по-настоящему ощущало. — Вы хотите сказать, что она на самом деле ни разу в полной мере не открылась вам и не рассказала о том, что же есть Вселенский Матриарх?

Твайлайт поёрзала, будто почувствовав на мгновенье дискомфорт. На какой-то миг мне показалось, что я наступила на мозоль, что я потеряла её жажду заниматься моим образованием. К моему облегчению, она продолжила, пусть и с печальными нотками в голосе:

— Мне кажется, для неё это очень личная тема. И я говорю это не просто так, за этими словами многое стоит. Принцесса Селестия прожила очень, очень много времени. Очень непросто наткнуться на что-то, что она может воспринять близко к сердцу.

— И это — одно из тех вещей?

— М-м-мхм-м. И для Принцессы Луны тоже. Видите ли… — Твайлайт улыбнулась и провела копытом по гриве, ожидая «нашей» очереди на приём у Алоэ и Лотос. — Приглядывающие за солнцем и луной принцессы бессмертны. И, хотя этот факт и неоспорим, из-за него пони упускают кое-что очень важное. Что особенно иронично оттого, что именно это знание постигает каждый маг в Эквестрии, прежде чем начать свою карьеру.

Я напряжённо сглотнула и пробормотала:

— У всего есть начало.

Твайлайт глянула на меня с приятным удивлением.

— Так ведь… да! Хи-хи… Откуда вы знаете? Вы, получается, тоже изучаете магию, Мисс Хартстрингс?

Я закусила губу, избегая её взгляда. Это была моя пятая, абсолютно одинаковая беседа с Твайлайт Спаркл, и я только тогда начала привыкать к этому ритуалу.

— Мне… довелось немало прочитать, — призналась и солгала я одной фразой. Я знала лишь слова, термины, имена, и из их числа, лишь считаные единицы принадлежали современному эквестрийскому языку. — Но как я понимаю, ни один пони ни разу не был посвящён в тайну истинного происхождения Принцесс Эквестрии.

— И на то есть причина, — кивнула Твайлайт. Очертания её лавандового тела купались в нежном свете ароматической свечи, что придавала небесный образ моей подруге детства, говорящей о священных вещах. — Смертные пони живут... сколько? Шестьдесят, семьдесят лет? Девяносто лет, в лучшем случае? Старсвирл Бородатый, конечно, был огромным исключением, но большинству пони повезёт, если им доведётся увидеть, как проходит век, прежде чем их время на земле подойдёт к концу. Способен ли кто-либо из нас представить себе, что такое быть аликорном? Жить миллионы лет? Видеть, как были заложены основы этого мира, и как рождались сами солнце и луна?

Я боролась с очередной волной дрожи, уставившись на стоящие вдалеке свечи, будто на чужие звезды, мерцающие над головой.

— Я могу себе представить многое. Всё должно чувствоваться по-другому в такой ситуации, — я вновь глянула на неё. Я могла лишь понадеяться, что глаза мои выглядели столь же искренними, как и слова. — А что чувствует Принцесса Селестия? Вы знаете?

— Хотела бы я вам сказать, мисс Хартстрингс. Хотела бы я знать, чтобы я могла рассказать об этом всем своим друзьям, или всем пони вообще, если уж на то пошло. Но, хотя я и ученица Селестии, для меня по-прежнему многие вещи остаются тайной, а если говорить о Вселенском Матриархе, то мне кажется, это слишком болезненная тема для Принцессы, а потому не стоит на неё давить.

— Вы думаете, она не желает делиться с вами тем, что знает?

Твайлайт поёжилась во внезапном приступе неловкости.

— Эм… Нет. Здесь что-то совсем иное, я так думаю… ну или, по крайней мере, предполагаю.

— О?

Она посмотрела на меня. Её глаза были на удивление уязвимы.

— Смогли бы вы, мисс Хартстрингс, говорить о своей матери… если прожили так долго, что уже почти не можете её вспомнить?

С моих губ сорвался резкий вздох. Тени в комнате сгустились вдвое, будто всё подёрнулось непроглядным покровом ночи.

— Я… Я никогда об этом не задумывалась…

Твайлайт тихо кивнула.

— Мне кажется, что Селестия думает об этом каждый день, и потому я стараюсь не поднимать в разговорах эту тему.

Я печально опустила глаза.

— Простите меня…

— Эй… — она улыбнулась и наклонилась ближе. — Ни к чему извинения. В любопытстве нет ничего нездорового, но мы не должны забывать, что в мире по-прежнему существуют священные границы. К тому же хоть Селестия, быть может, не слишком много говорила на эту тему, но она всё же однажды сказала кое-что, что осталось в моей памяти навсегда.

Я снова подняла на неё взгляд.

— И что же она сказала?

Твайлайт широко улыбалась, мягко и по-детски.

— Когда я только стала её ученицей, я спросила у неё о сотворении мира, и она ответила очень уклончиво, но я обратила внимание на одну любопытную деталь, — она сдержанно хихикнула, прочистила горло и процитировала наставницу: — «Мир начался, как начинается всё, моя ученица, — не с одного лишь слова… но с напева».

Что это за напев? Тот ли самый, что крутится у меня в голове каждое утро и каждую ночь? Была ли я одарена или проклята способностью чувствовать то, чему ни одной другой эквестрийской душе не дано стать свидетелем? Почему я? Почему только я? И как со всем с этим связана Найтмэр Мун?

Именно над этим я и бьюсь. Именно над этим я ломаю голову. День за днём, в библиотеке ли, на парковых ли скамейках, перед камином ли моей хижины, под светом ли свечей, под ледяным ли сиянием луны или нежным поцелуем утреннего солнца, я роюсь в книгах, фолиантах и свитках в поисках ответа, пока глаза не начнут стекленеть от пыли и усталости всех тех веков, за которыми моя смертная душа непрерывно пытается поспеть.

Позади осталось уже немало месяцев, а я лишь едва оцарапала поверхность толщи забытых секретов истории. Если, конечно, учесть, что это действительно секреты, а не просто отвлекающие обманки, укрытые под мутными наслоениями времён. Самые богатые детали затеряны во множествах языков, большинство из которых мертво. Я откалываю по камешку, по песчинке от горных вершин Лунной Речи, полагаясь на кодексы, переводы, альманахи и разнообразные легенды; и узнавая многое, я понимаю, что несравнимо больше мне по-прежнему неизвестно, и, возможно, не будет известно никогда.

Была ли Найтмэр Мун в первую очередь музыкантом, и лишь потом только деспотом? Я бы не удивилась. Непрерывные исследования в течение последнего года даровали мне поразительное озарение. Выяснилось, к примеру, что культура каждого разумного вида в Эквестрии содержит в себе пересказ историй о великом обманщике, чьим даром, прежде чем он становился погибелью праведных, были музыкальные искусства. Минотавры писали о поэте королевских кровей, который, будучи отверженным своей любовью, заточил своё королевство в заклинании, обернувшем всё в лабиринт. Алмазные Псы, зачастую считающиеся неграмотными, на самом деле обладают некоторым числом свитков, рассказывающих историю племени убийц, уведших своих братьев за собой с помощью «Воя Бурь». Даже у драконов есть устная легенда о древней королеве, обратившей своих братьев и сестёр в камень с помощью магически резонирующего алмаза.

Возможно, мои открытия — целиком и полностью мои детища, как одного конкретного проклятого единорога, что целенаправленно ищет любую информацию, относящуюся к своему положению. И всё же я не могу просто отбросить эти нагоняющие жуть свидетельства столь великого множества одинаковых легенд, принадлежащих столь разным цивилизациям.

Ни для кого не секрет, что принцесса Луна отдаёт должное музыкальным искусствам. И, в то же время, в этом ей не уступает и принцесса Селестия. Обе сестры являются аликорнами, правительницами народов пони, а потому было бы гнусным преступлением для них не внести свою лепту в культуру, что определяет бытие их подданных. Тем не менее, всегда было принято считать, что в древние времена пони куда больше привлекал день, чем ночь, и в результате чего поддержка Селестии выражалась в песне и танце, тогда как поклонение Луне было куда более сдержано. Не нужно самой быть бессмертной, чтобы представить, что Луне захотелось бы найти собственную музыку, дабы заполнить эту пустоту.

Но в чём же у этого связь (если она есть) со Вселенским Матриархом? Я уверена, нет, я твёрдо убеждена, что здесь должна пролегать связующая нить. Твайлайт Спаркл — ученица Селестии, разделяющая взгляды учителя целиком и полностью. И если она цитирует Принцессу, говоря, что «Всё начинается с напева», то у меня просто не остается никакого выбора, кроме как поверить ей. Наши правительницы-аликорны были рождены тогда же, когда был рождён весь наш мир; только они обладают способностью помнить. И разве есть способ лучше сохранить воспоминания, чем обратить их в музыку?

Да, этот напев реален. И я — одинокая душа, заточённая в холодную бутыль, меж стенок которой эхом блуждают эти призрачные мелодии, подобно незримым фантомам на тёмной стороне луны. И как только я найду их, я смогу найти и себя, и, возможно, всего лишь возможно, я смогу озвучить их миру, так, чтобы все пони, не только аликорны, смогли вспомнить о том, что было утеряно с момента основания всего. И тогда я сама смогла бы стать столь же реальной, как и этот напев.

И вот вчерашним утром я поняла — время пришло. Я уже слишком долго откладывала исполнение Плача Ночи. У меня уже кончились отговорки, равно как кончился и страх. Бывает, приходит время, когда отчаяние в поиске ответов превосходит трепет перед предстоящей холодной дорогой. Вчера пришло то самое время. У меня было достаточно битов для всех нужных ингредиентов. У меня было достаточно времени для того, чтобы отправиться в необходимый мне поход. Только одного у меня не хватало — желания отдавать энергию, которую он из меня высосет.

Мне нужно было отправиться в Вечносвободный Лес, а, значит, мне нужна была подготовка. Там, куда я направлялась, одной моей толстовки будет недостаточно. Для начала, нужны шерстяные носки. Я натянула их на копыта, затем надела поверх толстые галоши, чуть-чуть не доходящие до бабок над копытом. Схватив толстый коричневый плащ, который не надевала уже больше месяца, я замоталась им с головы до ног. Затем настала очередь памятного жёлтого шарфа, что по-прежнему хранил в себе благословенное тепло щедрой улыбки элегантной единорожки. Наконец, я взяла чёрную зимнюю шапку, которую сшила себе сама, и в которой проделала дырочку для рога. Схватив сумку с монетами, я накинула на голову телекинезом оба капюшона, от толстовки, и от плаща, и, спотыкаясь, вышла за дверь хижины.

Чтобы дойти до края Вечносвободного Леса, где толстые наслоения одежды окажутся действительно полезны, мне нужно тридцать минут рысью. Но пока — я неприятно потею, страдая от тепла, которое в кои-то веки кажется невыносимым. Несмотря на соблазн стряхнуть хотя бы плащ и галоши, я продолжаю идти, зная, что скоро буду мечтать о том, чтобы меня укрыли все одеяла в мире. Мне было интересно, чего я меньше всего хотела делать: отправляться в этот поход, или исполнять композицию, когда я получу всё, что мне нужно. Мне приходилось занимать ум чем-нибудь отвлеченным хотя бы для того, чтобы придать себе сил. Хотя бы для того, чтобы думать о других ситуациях, в которых обильное потение смотрелось бы столь же комичным, сколь и неловким, как, например, при попытке в миллионный раз рассказать значение своей Метки сёстрам Эпплджек и Рэрити. Или же при получении цветка от Морнинг Дью.

Морнинг Дью.

С губ сорвался вздох и впервые за последние несколько дней я улыбнулась. Забавно: после всех моих записей о красоте дружбы и о надеждах на разрыв пут этого проклятья, эти два слова по-прежнему всенепременно приносят мне радость. Моё тягостное путешествие стало чуть менее тяжким, и я решительно вошла в густой лес с силами столь свежими, что я в кои-то веки смогла спокойно помедитировать, и заняться тем, что делает каждый музыкант, когда он расслаблен.

Сочинением музыки.

С моим проклятьем связаны семь элегий. По крайней мере, я пока обнаружила только их. Они приходят ко мне без предупреждения или предзнаменования, они заражают мой разум, рождаясь в кошмарах во сне или наяву. Если они — тот напев, с которого начался мир, то он же положил конец мне, а потому я должна с осторожностью прокладывать мост меж созиданием и уничтожением.

Первая Элегия Луны, как Твайлайт помогла мне узнать, называлась «Прелюдия к Теням». Согласно всего лишь единственному упоминанию в Королевском Эквестрийском Компендиуме, том двенадцать, это было первое свидетельство в недрах Лунных Архивов, дающее намек на то, что Принцесса Луна вообще когда-либо увлекалась сочинением музыки. И к тому же то была первая мелодия, что застряла в моей голове в то самое мгновенье, когда я очнулась в непрерывно забывающем о моём существовании мире.

Как и со всеми элегиями, что посещали впоследствии мой разум, я стремилась понять природу «Прелюдии к Теням». А это означает самостоятельное исполнение мелодии, сразу по завершению её составления. Я знала, что в этом произведении кроется нечто мистическое, нечто колдовское. Но чего я никак не ожидала, так это полноценного магического эффекта от проигрывания её на лире. Едва я закончила играть «Прелюдию к Теням», я обнаружила у себя серьёзный скачок настроения. Я стала нервной, параноидальной, очень пугливой. Любая неопределенная форма, каждый луч света говорили мне, будто по ту сторону стен есть нечто жуткое, и оно надвигается на меня. Я была напугана практически до смерти, когда ещё одна мелодия немедленно заняла место Прелюдии в моей голове.

Название второй, вновь благодаря познаниям Твайлайт, оказалось «Закатное Болеро». Сыграв Прелюдию и Болеро подряд, я осознала, что эти композиции содержат в себе плавный переход друг между другом. И в тот момент я поняла, что элегии, приходящие в мой разум — не просто случайные мелодии. Они были сюитой, и я оказалась на границе открытия грандиозной симфонии неведомой величины.

Когда я впервые сыграла «Закатное Болеро»,я с радостью обнаружила, что на мою голову не обрушиваются волны беспокойства наподобие тех, что приносила с собой Прелюдия. Вместо этого меня накрыло возбуждением, которого я никак не ожидала. Моё сердцебиение ускорилось и не замедлялось в течение тридцати шести часов. Мне казалось, я способна пробежать марафон. Я не знаю, было ли это воздействием магии тяжёлых ударных ритмов Болеро или же какой-то необъяснимой силы, природу которой только Найтмэр Мун способна понять. Ведь я была лишь смертной, играющей мелодии неземного духа-аликорна. Я готова была поспорить, что одними только двумя исполнениями я удержала больше знаний, чем даже несчастная Принцесса Луна была способна знать в тот момент.

Третья Элегия Луны потребовала у меня довольно большого времени для понимания, ибо поначалу я просто услышала то же «Закатное Болеро» заново. Потребовалось немало часов медитации долгой холодной ночью, чтобы, наконец, осознать, что третья элегия является модифицированной версией Болеро, замедленной, и с добавлением меланхоличного диссонанса. Отчаянно ища объяснения, я зарылась в лунные тексты, доступные мне в библиотеке Твайлайт. Для этого потребовалось больше двух месяцев, но, освоив нужные слова Лунной Речи, я, наконец, смогла отыскать отрывок, посвящённый Принцессе Луне и второй композиции одной из её предыдущих сочинений. Так родился «Марш Приливов».

Исполнение «Марша Приливов» произвело на меня мгновенный эффект. Он заставил мою голову закружиться, а время, казалось, замедлилось. Я тогда поняла, что «Закатное Болеро» готовило меня к этому, потому что моё сердце оказалось бы ошеломлено жуткими эффектами Марша, и у меня, возможно, не хватило бы сил закончить композицию. Тот момент в моих изысканиях дал мне понимание того, что эти элегии не только предназначены для исполнения подряд, но они также подавались мне в идеальной последовательности, как будто бы за этим всем стояла какая-то незримая цель. И после этого, я пришла к ещё большему пониманию, что исполнять эти магические мелодии важно, ибо внезапно я ощутила участие в происходящем ещё какого-то духа помимо меня.

Четвёртая Элегия Луны получила название далеко не так быстро, потому что я дольше всего не желала его давать. При первом исполнении меня охватила паника, потому что я оказалась ослеплена, проиграв только половину произведения. Действительно, не существует более подходящего слова, чтобы это описать. Вдруг, на середине композиции, из мира, казалось, утёк весь свет и цвет. Я помню, как той ночью упала посреди хижины, дрожа и хватаясь за тени. Мне кажется, я, возможно, даже кричала, зовя на помощь. Впрочем, всё равно никто не смог бы откликнуться. Я почти ничего не помню. Но самое главное, когда взошло утреннее солнце, я смогла увидеть его, и то была величайшая радость.

После этого я отказалась от погони за элегиями больше чем на шесть недель. Разве можно меня в этом винить? Я имела дело с симфонией, существовавшей по собственным законам, далеко за пределами моего понимания и контроля. Проклятье явно не снималось ни одним из последующих исполнений. К тому же, понимание их не делало меня хоть сколь-нибудь менее уязвимой смертной душой пред творением богини пони. Тем не менее, по мере того как утекали дни, четвёртая элегия продолжала резонировать в дальних уголках моего разума, и меня вновь потянуло к лире, как мать к больному жеребенку.

Я выбрала вечер, когда взошла полная луна. Когда я вновь взялась перебирать струны, её бледное сияние успокаивало мои потревоженные страхом чувства. Я исполнила первую элегию, затем вторую, затем третью. И, конечно же, на середине Элегии №4 зрение покинуло меня. Храбро (и слепо) я продолжала играть и затем, когда я закончила композицию, зрение вернулось. И не только оно — помимо всего, я ощущала странное спокойствие, покой, что удерживал меня в бодрствовании и твёрдости духа под леденящим взором ночи. На следующий день я взялась за исследования в библиотеке Твайлайт, и практически немедленно наткнулась на древнее сказание о том, как Принцесса Луна излечила целую деревню от болезни, поражавшей глаза пони. И более того, она сделала это с помощью мелодии, имя которой было «Соната Тьмы».

После мучительных обстоятельств, касающихся Сонаты, я почувствовала, что могу справиться с чем угодно. Потому я взялась за Элегию №5 с превеликой смелостью и решительностью. Как выяснилось, моё усердие было совершенно ни к чему. Пятая элегия оказалась очень успокаивающим, почти что утончённым переживанием. Я бы не назвала её, конечно, «счастливой»: более подходящим словом было бы «безопасная». Согласно Твайлайт Спаркл, имя этой композиции было «Звездный Вальс» — очень подходящее название. Её каденция повторяет собой воодушевляющий ритм «Закатного Болеро», и при этом примешивает некоторый диссонанс, сродный со звучанием «Марша Приливов»; но, при этом, «Звездный Вальс» достигает куда большего эффекта неземной запредельности.

Исполнение «Звездного Вальса» было, по завершению, абсолютно нейтральным. Тогда как вычурность и неземной эффект мелодии поначалу очаровали меня, спустя дни после исполнения композиции я ощущала печаль разлуки. Я не могла даже спать от ощущения того, насколько одинокой и жалкой я себя чувствовала. Я не могла перестать думать об этой мелодии, о пустоте, в которой эхом блуждал звук струн моей лиры, как будто я звала своих давно потерянных сестер, которых я никогда более не могла увидеть. Почему сестёр? Я по-прежнему это плохо понимаю. Но когда я думаю об этой композиции, я поднимаю взгляд на звёздные просторы, и внезапно ощущаю, будто у меня есть ответ, пусть ещё и не до конца раскрытый.

Затем пришла очередь Элегии №6. Твайлайт Спаркл мгновенно распознала мелодию, а затем поразила меня, сказав, что это — ни много, ни мало — Гимн Лунной Империи. Она объяснила мне, что эта композиция, на самом деле, использовалась в качестве призыва к сборам солдат в годы, предшествующие восстанию Найтмэр Мун. Прежде чем Принцесса Луна была изгнана с помощью Элементов Гармонии, её порченный дух обманом заставил многих единорогов подчиняться своей воле. В результате, под командованием Найтмэр Мун собралась могучая армия. Используя этих несчастных пони, тёмный аликорн попытался отнять у своей сестры власть над душами тех, кто её защищал.

Мне больно от мыслей, что какие-то невидимые языки учат меня музыке, что когда-то была создана на погибель моих собственных предков. Единороги практически вымерли в результате войны между святыми сёстрами Эквестрии. Элегии, открываемые мной, были пугающи и таинственны, но они не были лишены своей особой красоты. Думаю, можно и не говорить, что даже самые страшные орудия, создаваемые нами, зарождаются первоначально как благородные предметы искусства.

Итак, с величайшей самоотверженностью я погружалась в тексты каждого древнего фолианта, что мне удавалось найти. Вскоре я обнаружила, что практически всё имеющее отношение к шестой элегии было вымарано из современной истории. В некотором роде, то было предсказуемым открытием. Никто в здравом уме не хотел бы, чтобы что-то подобное Лунной Империи возродилось в наши дни, в наш век. И всё же, по-настоящему трагично, что такие фантастические произведения искусства, прекрасные по одному только своему качеству, должны быть совершенно окончательно уничтожены вместе с нечестивыми тенями прошлого. По мере того, как меланхоличные мелодии текли в моём сознании, я всё больше понимала, что мне нет необходимости знать подлинное имя элегии, чтобы установить её структуру. С тех пор, как начались мои тяготы, я обрела непостижимое чувство, что не может быть запятнано страхами и предубеждениями прошлого. Более того, я, из числа всех пони, должна понимать, что слова бессмысленны в моих поисках. Я могу только представлять, сколь много от своей души Принцесса Луна вложила в симфонию, прежде чем отравленный разум превратил её во что-то нечистое.

Я решила назвать шестую композицию «Лунной Элегией», и её воздействие на меня было заметно сразу же при исполнении. Как только я закончила перебирать струны, я почувствовала, как ледяное дыхание моего проклятья удвоилось… утроилось. Казалось, будто каждый тёплый уголок мира отдалился на недосягаемое расстояние. Я ощущала онемение, холод, голод, и небывалую внушаемость и доверчивость. Внезапно мне открылось понимание, почему эта мелодия так соблазнительна для жестоких подстрекателей к войне. Если достаточно фанатиков услышит «Лунную Элегию», то несложно представить, как тиран, подобный Найтмэр Мун, заставляет их делать что угодно за одно лишь обещание избавления от эффектов этой мелодии. На самом деле, единственный способ, который я смогла отыскать, чтобы освободиться от этого парализующего холода, состоял в том, чтобы проиграть все элегии подряд, начиная от первой, кончая пятой.

И тогда, возможно, мне простительна такая нерешительность перед штурмом Элегии №7, мелодии, которую сама Твайлайт Спаркл назвала «Плачем Ночи». Плач — это песня, посвящённая мёртвым. Я надеюсь отыскать немало к концу распутывания этого проклятья, но мёртвые к моим надеждам не относятся.

И в то же время, что мне остаётся делать? Я определенно не могу бросить эти композиции. Я изучила их, я открыла их. Нельзя пропустить мелодию, нельзя перепрыгнуть вперёд, чтобы посмотреть, чем симфония кончится. Я не могу отыскать Принцессу Луну и спросить её помощи. Я не могу послать письмо Принцессе Селестии, дабы просить её мудрости. За исключением проницательности Твайлайт и исследовательских способностей Спайка, которые были, в лучшем случае, помощью хрупкой и мимолетной, я на этом пути одинока. Это холодная и полная опасностей дорога, подобная слепому полёту маленькой пони сквозь бесконечность ночи или шагам одинокого путника сквозь мрачные джунгли.

Вчера в полдень я медленно шагала по Вечносвободному Лесу. У меня не было никакого выбора, кроме как постараться не слишком волноваться. Не имело значения, сколь отчаянной я себя чувствовала. Срываться в полный галоп было бы пустой тратой энергии, и я сохраняла каждую толику своих сил, чтобы не упасть без сознания посреди густой растительности.

Было холодно. Очень, очень холодно. Зубы стучали, и волоски шкуры стояли торчком. Даже под всеми слоями одежд — плащом, шарфом и зимней шапкой, а также курткой-толстовкой — я была готова рассыпаться на миллион замороженных осколков.

Когда проклятье пало на меня, я находилась в центре Понивилля — в эпицентре, где Найтмэр Мун впервые коснулась земли после тысячелетия изгнания. По этой причине, похоже, для меня это место в самом сердце Понивилля самое тёплое. Отходя от него, я дрожу у границ городка, замерзаю в своей хижине, и окончательно теряю чувствительность в местах столь далёких от центра, как, например, ферма Сладкое Яблоко.

В Вечносвободном Лесу я, наверное, могу и погибнуть. Температура невыносима. Для любого другого пони, я, наверное, кажусь лихорадочной размазнёй, дрожащей под слоями шерсти и ткани. Это подвиг сам по себе — выдавать своё состояние просто за временную болезнь. Я редко, на самом деле, хожу так далеко, и делаю это только тогда, когда это совершенно необходимо. Мне необходимы материалы для исполнения «Плача Ночи».И потому я должна идти. Я должна продираться сквозь лес. Вскоре я уже достигну своей цели.

Каждый раз, когда я смотрю на уходящую вперёд кривую тропинку, дорога, кажется, вытягивается всё дальше. Чувствуя, что готова потерять сознание, я подняла взгляд наверх, чтобы сочащиеся сквозь листву хрупкие лучики света играли с моими глазами. Я слышала, что Вечносвободный Лес должен быть пугающим, что бесконтрольный природный рост — это страшная вещь, противостоящая порядку в мире, который поддерживают для нас хранители, например, пегасы. Лично мне кажется, что все эти кошмарные вещи, кроющиеся в Вечносвободном Лесу — они невидимы и безвредны, по крайней мере по сравнению с очень настоящим холодом, что атакует моё тело каждый раз, когда я решаюсь сюда войти. Путь, что я проделала вчера, подобен в своей мистической характеристике нырянию в пещерное озеро, укрытое под полярной ледяной шапкой. Для меня теплее было бы ввести себе в вену полный шприц вечной мерзлоты. Баловство с мистическими эффектами лунного проклятья едва ли можно назвать игрой, и всё же, я не могу разрешить свою ситуацию без того, чтобы не поиграть с ними хоть чуть-чуть.

Мне нужно было постоянно отвлекаться. Я думала о Плаче. Я думала о нотах, выжженных в моём мозгу. Я невольно прядала ушами, представляя себе каждую мелодию задолго до того, как я её исполняла. Я репетировала мелодии на улицах Понивилля, и благодарные слушатели кидали мне под ноги монеты — но в каждом следующем исполнении я преднамеренно изменяла оригинальную композицию. Я не могла репетировать настоящие элегии, в точности попадая в каждую ноту: идеальное воспроизведение приведёт к активации магического заклинания, вплетённого в музыку. Меня глубоко пугала перспектива наградить других пони той же мистической тяготой, что я и только я одна должна нести. В конце концов, смысл освобождения от моего проклятья состоит в поисках способа сперва найти общий язык с этими душами. Это благородная цель, и она стоит всех этих испытаний, несчастий, дрожи… по большей части.

Я ощутила у себя над головой огромную тень. С радостным вздохом я поняла, что наконец-то наткнулась на дом-дерево. Меня встретили разнообразные маски экзотического вида, когда я, спотыкаясь, достигла двери и постучала по ней дрожащим копытом. Я с трудом держалась на ногах, дрожа на пороге. В этот раз я чувствовала себя слабее. Я не знала, сколько ещё смогу продержаться.

К счастью, мне не пришлось ждать слишком долго. Я услышала её голос практически мгновенно:

— Входи. Войди же, чужак или друг. Ибо зелья, что есть у меня, любой излечат недуг.

Я глубоко, очень глубоко вдохнула и отрыла дверь. Мне пришлось по отдельности заставить каждую из дрожащих мышц сформировать добрососедскую улыбку.

— Добрый день, мисс Зекора, — я чуть не упала замертво на пол. Заклинив себе суставы в ногах, я встала настолько прямо, насколько смогла, скаля зубы в зелёном свете факела. — Извините за беспокойство.

— То едва ли беспокойство, моя добрая кобыла, — сказала вечно созерцательная зебра. Она стояла над кипящим котлом, косясь на смеси трав, которые крошила в него, создавая новое экспериментальное зелье. — Пока гость в доме моём, о заботе я не забыла.

— Ну, э-это хорошо… — я поморщилась от очередной волны холода. Я боялась поднять глаза, будто ожидая, что развешанные по потолку украшения из её пустынной родины превратятся в смертельно опасные сосульки. — Эм… Мне сказали, что вы местный знахарь, и что вы редко ходите в город…

На самом деле, это был пятый (или шестой?) раз, когда я повторяла те же самые слова, но они оставались всё столь же неуклюжими.

— … но мне отчаянно необходимо закончить научный эксперимент, над которым я работаю в Мейнхеттенском Университете, и м-мне не хватает четырёх реагентов. Мне сказали, что у вас в достатке звуковых камней, которые в-вы обычно продаёте, я права?

Я стиснула зубы. Я знала ответ Зекоры прежде, чем она сказала его. Мне нужно лишь было, чтобы слова были произнесены. Если бы только зебры были столь же пунктуальны в своей предсказуемости, как пони…

— Хм-м-м-м, звуковые волшебные камни, турами сработанное наслажденье, — пробормотала Зекора сквозь туманную дымку, помешивая отвар в котле. — Я скажу, пять битов за камень, войди в моё положенье. Я бы непрочь спросить и меньше того, но, увы, звуковые камни достать — испытанье порой тяжело.

Она подошла к полке, где располагался чёрный ящик. По пути, она впервые с тех пор как я вошла, глянула на меня, и широко распахнула глаза:

— Тенями клянусь, твои одеянья! Неужто ужасной метели в Эквестрии есть обещанье?

Ну начинается…

Я тяжело сглотнула и рискнула. Я опустила оба капюшона — плаща и толстовки. Заметит ли Зекора клацающие зубы под моими улыбающимися губами, или нет, я сказать не могла. Могла лишь понадеяться на то, что этот жест сам по себе отвлечёт её, ведь прежде он работал успешно.

— Вам ни к чему б-беспокоиться, мисс Зекора. В Понивилле суровой погоды не ожидается. Я просто болею.

— И что же за болезнь это, позволь мне спросить? — Зекора взяла из чёрной коробки четыре тёмных кристалла и аккуратно подхватила их цепким хвостом. Она подошла ко мне с выражением лица наполовину обеспокоенным, наполовину весёлым. — До тебя у пони видала я лишь обычай шляпы носить.

— Это генетическое, так что н-ни одно из ваших л-лекарств мне не поможет, — после такого количества путешествий сюда, я поняла, что эта отговорка — самая лучшая, чтобы сократить время визитов. Я ничего не имела против Зекоры. Я уверена, что насладилась бы её компанией, если бы могла предсказывать её визиты в Понивилль. Тогда я бы встретилась с ней пообщаться безо всяких сомнений. Просто тогда, чем дольше я находилась в её доме, тем больше я обретала уверенность, что мои копыта онемеют навечно.

— Но правда, я з-здесь только за звуковыми камнями, — я уже тянулась телекинетическим щупом в левитирующую передо мной сумку с битами. Несколько недель уличных выступлений привели меня к этому полному дрожи моменту, и я не собиралась мешкать. — Пять битов за камень? У меня как раз с собой двадцать…

— Наверняка-же, есть что-то, что могу я для тебя совершить! — лицо Зекоры вытянулось в печали. Затем, оно внезапно просияло. — А! Быть может тебе стоит драконьего зелья испить?

Ох беда.

Она ещё ни разу этого не говорила в прошлые визиты.

— Э-э-э… — я стояла, замерев с битами перед собой, как турист, внезапно обнаруживший, что заблудился в ужасающих джунглях. — Д-драконье зелье? Мисс Зекора, клянусь, мне не нужно ничего кроме…

Но она уже достала банку из ближайшего шкафчика, и наполняла деревянную миску красной жидкостью.

— Есть благородная мысль, что научил меня пони народ — гостеприимство должно стоять впереди всех забот. Можешь звуковые камни уж своими считать, но я б жестока была на морозе тебя оставлять!

— Мисс Зекора, ну правда… — я провела по лицу копытом.Почему? Почему мне суждено быть проклятой посреди этого океана благословений? Я могла бы просто схватить камни и сбежать. Я могла бы украсть их, и использовать эти двадцать битов для своей пользы когда-нибудь в другой раз. Какое бы это имело значение? Зекора не вспомнила бы обо мне, будь я грабителем или святой. Зачем? Зачем я играю по этим правилам? Разве я не прошла уже через достаточно страданий? Я одинока в этом кошмаре. Разве я не заслуживаю права немного сжульничать, особенно, когда это означает, что я получу то, что мне необходимо быстрее?

— Вы не должны мне ничего…

— Слова твои говорят «нет», но голос твой говорит «да», — она поразила меня своей улыбкой не меньше, чем своими словами, продолжая подталкивать меня к свежеприготовленному зелью. — Дрожь уменьшится твоя, глоток нужно сделать едва.

Иногда я задумываюсь, была бы я менее прямолинейна в своём поведении, если бы те, с кем меня сводит жизнь, меня бы запоминали. Со вздохом поражения, я подошла к ней и с благодарностью приняла её лекарственный дар. Вкус его не был и вполовину столь горек, как осознание его бесполезности. Я не сомневалась, что зелья Зекоры способны исцелить пони-оспу, проказу и даже пегасский артрит. Единственная вещь, способная облегчить мою ситуацию — это улыбка, счастливая и невежественная, и моим долгом было явить её в этот момент перед ней.

— Большое спасибо, мисс Зекора. Это было очень благородно с вашей стороны.

— Оно должно дать довольно тепла, чтоб вернулась ты туда, откуда пришла, — сказала она. — И теперь, когда драконьего зелья отведала ты, жажду просить тебя — имя своё ты скажи.

— Лира, — продекларировала я. — Лира Хартстрингс.

Я запустила невидимый метроном у себя в голове, в ожидании того, что придёт следом.

— Ах, «Хартстрингс», столь прекрасное имя. Если б только всякая душа хранила частичку этого стиля.

Я не могу сдержаться. Я хихикаю каждый раз, когда слышу эти слова. И только это, куда лучше зелья, сделало холод гораздо терпимее.

— Ой, спасибо. Как жаль, что у вас нет инструмента, чтобы под него читать ваши прекрасные рифмы.

— Рифмы речи моей, лишь традиции шаманов, — объясняла Зекора, идя к ближайшей стойке, чтобы подобрать камни и вернуться назад. — Посягательство на пути музыканта для меня нежеланно.

— Почему же? — спросила я. Сказав это, я взглянула на деревянную резьбу на ближайшей полке. Там я увидела сценку из нескольких фигур зебр, собравшихся вокруг праздничных барабанов. Я почувствовала, как моё сердце забилось от одной только мысли об этом.

— Музыка — это самый лучший способ выражения движений души, — прошептала я, неприкаянно разглядывая увлажнившимися глазами картинку из жизни пустыни. — Как для пони, так и для зебры.

После паузы, я протянула ей двадцать битов, и положила четыре звуковых камня в сумку. Зекора сказала что-то новое, потому я тоже хотела сказать что-нибудь «новое» ей.

— Уверена, в городе полно сочинителей, которые бы с радостью согласились работать с вами над чем-то, что не связано с травами и зельями. Твайлайт Спаркл и её друзья очень высоко отзываются о вас. В противном случае я никогда не подумала бы идти сюда за этими камнями.

— Уверена, у них есть и поважнее дела, чем время терять, и рифмы зебры музыкой обвивать.

— Но… ведь вы столь… — я оглядела стены. И совсем скоро я почувствовала, как вернулась моя дрожь; но на этот раз не моё одиночество было тому причиной, а её. Я осознала, что я — единственная посторонняя вещь в этом месте. Зекора создала дом для себя вдали от дома родного, и основы её маленького гнезда были прекрасны, равно как и чужды мне.

— Вы столь о-одиноки, — прошептала я наконец, не в силах более прятать дрожь своего тела. — И меня не покидает чувство, что это от того, что вы сами так решили, м-мисс Зекора. Будь я на вашем месте… — я закусила губу.Что я делала? Мне нужно было просто уйти и покончить со всем с этим. Я добыла камни. По-жеребячьи наивно, я продолжила: — Если бы я знала, что у меня так много друзей в городе, я бы проводила куда меньше времени в одиночестве, чем обычно провожу сейчас.

На Зекору, казалось, мой страстный призыв не произвёл впечатления. Она отошла обратно к котлу как солдат, вернувшийся на свой пост.

— То, чем я занимаюсь в единении, я делаю во благо. Работа шамана не знает конца, пока не достигнет она того, что ей надо.

Я посмотрела на неё взглядом, полным печали.

— И все наши годы мы тратим силы на работу над тем, что важно для нас… — на меня обрушилась волна мороза, и я изо всех сил сопротивлялась ей. Я чувствовала, будто мои глаза готовы замёрзнуть прямо в глазницах, и всё равно я продолжала глядеть на неё. — И эти годы — это ведь немалый срок. Слишком большой срок, когда нет музыкального сопровождения, разве я не права?

На этих словах она с любопытством глянула на меня и мягко улыбнулась:

— Любопытно мне, с чего говоришь ты, используя «мы». Неужели шаманом являешься здесь так же и ты? Хе-хех… — уверена, что эта усмешка, сорвавшаяся с её губ, должна была прозвучать легкомысленно. Но, тем не менее, для меня она была как горькая пилюля, отвратительнее на вкус, чем все экзотические зелья, слитые воедино.

— Шаман… Музыкант… Богиня?.. — я тяжело сглотнула. Стены, будто покрытые острыми льдинами, казалось, грозились меня раздавить. Спотыкаясь, будто застряв копытами в сугробе, я попятилась из домика-дерева. — К чему звания, если нам не с кем поделиться своим даром, кроме нас самих?

Что-то отразилось на поверхности булькающего котла Зекоры, что-то иное, не то, что на её лице. Сощурив голубые глаза, она увидела лишь только густой клок тумана. Зебра огляделась из стороны в сторону, разглядывая стены своего дома. Кроме любопытного ощущения от того, что она будто бы только что произнесла фразу без рифмы, это откровение не оказало на неё никакого эффекта. В конце концов, она всегда была одинока.

Я вернулась в хижину ещё задолго до заката. Но даже с учётом этого, я не бросилась тут же исполнять «Плач Ночи». Мне нужно было прийти в себя после похода в Вечносвободный Лес, который мне казался настоящей тундрой. Я улеглась по центру койки, съёжившись под горой одеял. Так я пролежала какое-то время, пережидая утихающие волны холода и репетируя в уме Плач. Но не только этим я занималась — я должна была укрепить свой дух перед тем, что мне предстоит совершить, перед тем, к чему долгие часы медитации, вне зависимости от их числа, не способны в действительности подготовить.

Вы, наверное, думаете, что моя жизнь предсказуема, с учётом всех обстоятельств. Трудно предположить что-либо столь далёкое от истины. Всё моё положение как таковое — один слепой прыжок в неизвестность. Даже сам аликорн, сотворивший эти мелодии, пребывает в забвении касательно произведений, что я стремлюсь раскрыть. Единственная душа в этом мире, кто, возможно, знает хоть малую частицу истины — это Найтмэр Мун, окончательному поражению которой были рады все пони, равно как проклятые, так и благословленные.

Это задача смертных — обретать смысл в бессмысленном. Богини ходили по земле среди нас тысячелетиями, истинно это и по сей день. Когда моя задача становится слишком неподъемной, я просто напоминаю себе, что, хоть у меня нет ничего, кроме воспоминаний, я всё же едва ли одинока в своей борьбе. Понимание этого не даёт мне особого утешения, но наделяет меня силой во вполне достойной мере.

После полутора часов отдыха я решила, что готова. Я взяла лиру. Я взяла факел. Я взяла нотные листы, записи и масляный фонарь. Наконец, я прихватила четыре тёмных звуковых кристалла. Эти устройства использовались поколениями как туров, так и единорогов, благодаря способности поглощать акустические волны. После долгих часов, проведённых за чтением в библиотеке Твайлайт, я выяснила, что аналогичные материалы использовались протоэквестрийскими жителями для укрощения магических волн. Бытует гипотеза, что это вещество изначально было создано из вибрирующего камня, существовавшего ещё до первого Восстания Дискорда. На самом деле даже считается, что эти камни невосприимчивы к энергиям Хаоса. Единожды воспользовавшись ими, я осознала, что смогу направлять эффекты элегий Луны куда мне надо. Я смогу удержать их в сфокусированными в одной области таким образом, чтобы дольше продержаться под воздействием элегий. Единственное, что мне оставалось сегодня сделать — это найти способ справиться с последствиями исполнения.

Следуя красивой иронии, опустился вечер. Освещая дорогу тусклым светом фонаря, я преодолела погруженное во тьму расстояние, отделявшее хижину от крохотной деревянной лачуги на краю леса. Достигнув постройки и откинув защёлку, я открыла дверь, за которой скрывалась потайная лестница, круто уходящая в выкопаный в земле котлован. Я вырыла эту яму самостоятельно, в течение нескольких месяцев подряд напрягая свои телекинетические мышцы на износ. Закрыв дверь «хижины» за собой, я спустилась на глубину пятнадцати футов, достигнув в итоге центра прямоугольного погреба двадцать на тридцать футов[3]. Когда я только начала эти эксперименты, я не могла точно сказать, какую опасность для окружающих меня жителей Понивилля могут представлять эти магические композиции. Я решила подстраховаться и соорудила себе в некотором роде «бункер», в котором могла бы исполнять свои одинокие симфонии в полной уверенности, что ни одна другая душа, кроме проклятой моей, не услышит композиции Принцессы Луны.

Я повесила фонарь на металлический крюк, вбитый в крышу подземного тайника. Тусклый янтарный свет плясал на досках, поддерживающих земляные стены. Пол был равномерно покрыт кусочками гравия, которые хрустели под копытами. Море камней занимало собой всю площадь, кроме деревянной панели по центру, на которой был установлен металлический пюпитр. На него я водрузила свою лиру. Притянув деревянный табурет магией и поставив его перед инструментом, я затем разложила звуковые камни в ключевые позиции — во все четыре угла деревянной панели таким образом, чтобы они окружали меня и мою лиру. Я погрузилась в медитацию, сосредоточившись на энергетических нитях магии, настроенных на мой рог, и зачаровала четыре кристалла. Они озарились тёмно-изумрудным мутным светом, что заиграл под янтарным поцелуем фонарика над головой. Это слияние цветов напомнило мне об утре Тёплого Очага. Сидя в центре неземного сияния, я успокоила дыхание, а затем вставила записную книжку, полную музыкальных записей, в засечку на середине ножки пюпитра.

В течение нескольких немых минут, я сидела в мертвенной тишине, будто качаясь на краю неведения наполовину погребённая в земле, как подобает призраку, которым меня сделали. Самая тяжёлая часть эксперимента — это, пожалуй, его начало. Что мне предстоит открыть? Ужас или экстаз ждут меня у последней ноты, сорвавшейся со струны? Найду ли я излечение от проклятья, или же наоборот, новую глубину мучений?

По какой-то причине, я подумала о Зекоре. Я задумалась о том, как она сидит посреди дома, столь же одинока и столь же далека от родины, и работает над очередным шаманским экспериментом. Меня волновал вопрос — что же заставило её пойти по этому пути, и пойти по нему в таком одиночестве? По причине ли чистого медицинского альтруизма? Или у неё есть какая-то цель? Обрела ли она какую-нибудь пользу из всего того, что когда-либо делала… особенно в одиночку?

Я завидовала её рвению, её смелости — ввязываться ежедневно в работу без остановки только лишь для того, чтобы занять себя. Что я буду делать в тот день, когда проклятье будет снято? Будет ли у меня столько же движущей силы, сколько таится в Зекоре? Смогу ли я когда-нибудь достичь того, чем я всегда хотела быть в глазах других пони в городе?

Когда я слишком много думаю, дела обычно не делаются. Именно поэтому иногда бывает полезно просто делать дела. И единственное дело, что у меня было вчера — это эксперимент. Я вынудила себя погрузиться в его родовые муки, дыша при этом ровно и сидя в спокойной позе на табурете. Я с усилием заставила первые касания струн вибрировать вслед за нитями телекинеза.

Началась «Прелюдия к Теням», и с ней ко мне пришли дрожащие волны паранойи. Я чувствовала, как янтарные тени фонаря танцуют над головой в пробуждающемся диссонансном ритме струн. Я продолжала играть, предпочтя сосредоточиться на зелёном сиянии окружавших меня звуковых камней. И вот, вскоре жуткая мелодия Прелюдии подошла к концу. Она была, в конце концов, короткой композицией. Моё сердце было готово к «Закатному Болеро». Погреб задрожал в резонансе пульсирующего ритма, когда невидимые ударные зазвучали в моей голове. Я увидела, как зелёный свет разгорелся ярче, но не сразу поняла, что этот свет исходит от моего рога, не от кристаллов. Изумрудное сияние задёргалось и затрепетало, и так я узнала, что начался «Марш Приливов». Онемение, порождаемое этой музыкальной композицией, охватило моё тело, но я не сопротивлялась ему, когда оно, лишив веса и страха, отправило меня навстречу следующему произведению.

Заиграла «Соната Тьмы», и я уже начала ощущать, как замерзает кровь. Свет фонарика угасал, ну или я себя в том убеждала. Я сдержала стон, родившийся глубоко в горле; держа глаза открытыми, я чувствовала, как подземная чернота погребает меня с головой. На тело, казалось, обрушился вес дюжины тысяч лунных фаз. В отчаянии, я плыла навстречу бледному оку в неких воображаемых небесах, когда вдруг обнаружила, что множество невидимых рук несут меня в потоках чарующих каденций. Я более не боялась, ибо «Звездный Вальс» сопровождал меня на пути. Ко мне вернулось зрение, и я приветствовала свет фонаря с железной твёрдостью, ибо труднейшая из преград ещё лежала впереди. Она ударила меня, как тяжёлая глыба льда. Я чуть не упала с сиденья, когда леденящий поцелуй «Лунной Элегии» взорвался в теле, грозя разбить душу как стекло. Я скользила по алебастровой глади этой мелодии с неумолимым упорством, выжимая каждую капельку таланта, оставшуюся в арсенале одинокого музыканта, ибо то был последний слой тайны, проход сквозь который был мне известен.

Следом шёл «Плач Ночи» — смерть для всей моей музыки и, как следствие, гимн, её воспевающий. Я взялась за погребальную песнь подобно монаху, искренне и чисто, без показного блеска. Перед лицом жнеца не следует рисоваться; я не собиралась превращать произведение искусства в фарс. Торжественность мелодии терзала мои уши. Каждый вдох ощущался подобно аккуратной границе меж касаний струн. Если бы я не видела стены вокруг себя невооруженным глазом, я могла бы поклясться, что погреб обратился в бездонный провал. Куда делось всё эхо? Это звуковые камни породили мёртвую тишину, что поглотила вибрирующий тон каждой струны? Неужели акустика просто умерла?

Я не могла паниковать. Подобную ошибку в такой момент я позволить себе не могла. Кто знает, что произойдёт, если я прервусь на середине произведения, особенно после того, как сыграла столь большую его часть идеально? Идеально ли? Иначе и не может быть. Что вообще может быть мелодичнее этих звуков? Я играла вариации этой мелодии на улицах Понивилля великое множество раз. И ни разу она не являла мне такой красоты; мучительной красоты, красоты, способной убедить больного жеребёнка, что принять объятья тьмы не страшно, что там, за чёрной завесой, можно найти что-то даже более успокаивающее, чем поцелуй матери.

О святая Селестия. О чём я думала? Или то Плач говорил со мной? Я пыталась ответить ему, но что-то заглушило мне уши. Я слышала лязг бесконечных цепей, вьющихся подобно чёрным кишкам в тёмной сердцевине мира. Преподаватели искусств лгали мне, когда я была юна, ибо вопреки их словам, всегда существовали цвета, не предназначенные для наших глаз. Цвета чернее черноты, подобные крови чего-то, что ползало, хрипя, по этому миру задолго до того, как Богини породили воздух, свет и скорбь. И вот, внезапно, каждый из этих цветов, устремился ко мне из глотки Плача.

Мне было слишком холодно и страшно. «Лунная Элегия» тому виной. Я обратилась в нелетающее насекомое, брошенное в пасть чего-то столь гигантского, что невозможно описать словами. Невозможно, ибо единственный способ узнать, что всё это существовало — забыть об этом. Мой разум не в состоянии вместить в себя такое. Я пыталась остановить музыку, но лира продолжала играть уже без моего участия. Если б у меня был молоток, я бы раскрошила свой рог в пыль, но тут я обнаружила, что и копыта больше меня не слушаются и продолжают играть. Я посмотрела на передние ноги, но не увидела ничего, кроме слёз.

Воздух пах гнилью. Я смотрела не смотря; я больше не чувствовала своего тела. Свет фонарика пропал. Кристаллы все до единого разбились. Серая муть заполняла погреб. У неё был вкус первого младенческого кошмара. Я взмолилась стенам, и стены прогнулись. Они протекли в тысяче мест. Они, должно быть, были столь же печальны, как и я, и, так же как и я, они рыдали. Когда их слёзы прорвались, накрыв меня леденящим потопом бездны времён, я оставила попытки сосчитать дыры в мироздании, которые они пробили собой. Так много умирающих, чёрных звезд — как песчинок на пляже, загорающихся и угасающих навсегда…

Я упала на спину, и погреб упал вместе со мной. Плыли мы в чернейшую черноту, мимо цепей, мимо струн лиры, растянувшихся подобно гигантским костяным крыльям от горизонта до горизонта, уходящих за край, сверкающих в блеске вечного лунного света. Здесь, спрятавшись за всеми возможными тенями, я наконец-то обрела голос, и голос этот был плачем.

Одна, под сенью всех своих надежд и страхов, я бросилась в объятья этого голоса, и я услышала…

Я услышала…

— Лира?

Газели северной Зебрахары уже давно научились приспосабливать полые стебли тростника молокерева[4] для создания флейт, традиционно используемых в их брачных церемониях. Тем не менее, под влиянием полигамических ритуалов, занесённых мигрирующими антилопами гну, флейты были заменены на окарины, сделанные из засохшей речной глины, что в итоге стало стандартной формой социально значимых музыкальных инструментов на протяжении последующих пяти десятилетий.

— Лира?!

С момента первого контакта с племенами зебр, населяющих южные равнины, газели начали внедрять ударные инструменты в композицию своих традиционных напевов. Это привело к первому исторически зарегистрированному случаю сочинения музыки после исхода туров в Северные Горы, последовавшего за приходом Эпохи Дискорда.

— Лира Хартстрингс!

Мамин голос…

Я поднимаю взгляд от раскиданной по постельному покрывалу горы разнообразных тетрадей и конспектов.

Крыши Кантерлота за окном сияют всеми возможными цветами радуги.

Мамина грива каким-то образом кажется ярче, чем всё остальное.

Хотела бы я сказать то же самое о её нахмуренном лице.

— Э-э-э-э… — я сажусь прямо, устало моргая. Воздух холоден, но я внезапно задрожала не от этого. — Я, кажется, что-то забыла?..

— Твой поезд уходит меньше, чем через два часа!

— Ох блин! — я бросаюсь сгребать учебные материалы и заталкивать их в бирюзовую седельную сумку. — Праздник Летнего Солнца! Твайлайт же меня убьёт!

— Убьёт? Она не видела тебя несколько месяцев! — усмехается мама. У меня никогда не получится воспроизвести тон её голоса. Да я и не хочу. — Но, в самом деле, Лира. Тебе обязательно тащить с собой все эти бумажки? Ты же собираешься встретиться с Твайлайт на празднике. У тебя будет ещё куча времени на учебу, когда вернёшься.

— Мне не хватает всего двух десятых балла до звания лучшей в классе! — восклицаю я, укладывая последние вещи и плотно затягивая тесёмки на седельной сумке. — Мне нельзя оступиться ни на секунду!

— Что ж, по крайней мере, постарайся не обидеть Твайлайт тем, что будешь рядом с ней учиться, вместо того, чтоб расспрашивать, как у неё жизнь.

— Мне кажется, со мной всё не настолько плохо, мам, — подмигиваю я. Подбежав, я быстро тыкаюсь носом ей в щеку и бросаюсь вниз по лестнице. — Я пришлю открытку, когда доберусь до Понитона.

— Понивилля, — кричит она мне вслед. — И, Лира…

Её тон заставляет меня замереть на месте. Я издаю стон, стоя в напряжённой позе посреди лестницы.

— Только не говори мне… что я ещё что-то забыла?

— Что же ещё? — боковым зрением я вижу, как зажигается её рог, и она с изяществом, приходящим только с возрастом, подносит ко мне левитацией столь, к моему стыду, знакомый инструмент. — Даже если тебе не понадобятся конспекты, ты, может быть, сыграешь песню-другую на празднике.

Я улыбаюсь, чувствуя, как краснеют щёки.

— Спасибо, мам, — я хватаю лиру магией и заталкиваю её в сумку. — Клянусь, я бы забыла свой рог, если бы он не был к голове приделан.

— Пока наш маленький гений приглядывает за своим рогом, ей открыты любые дороги, — говорит она и подмигивает. Это последнее выражение её лица, которое я вижу.

Я спускаюсь по лестнице.

Окна широко открыты.

Воздух Кантерлота свеж, ароматен и полнится вкуснейшими звуками.

Папа стоит в потоках этого воздуха, возясь со своей последней картиной.

— Проклятье, — бормочет он. — Никак не получается смешать цвета как надо.

— Выглядит нормально, пап, — весело говорю я. Подскочив к нему, я быстро целую его в щеку. — Фото Финиш будет в восторге от своего портрета.

— На самом деле, это натюрморт с чашей мускусных дынь.

— Эм… Да. Ну… Она, вроде, любит фруктовые мотивы, — я нервно хихикаю и кидаюсь к двери. Яркий солнечный свет поглощает меня. — Пора идти! Скоро увидимся!

— Постарайся не слишком прикипеть к Понивиллю, Лира, — бормочет папа. — Это фермерский городок. Я слышал, запах приходится отмывать целую вечность.

— Па-а-а-а-а-ап… Я там всего на несколько дней! Хи-хи! Ты даже не заметишь, что я уходила!

Он исчезает позади, вместе со своей картиной.

Всё смазывается в пятно.

Вагон всё трясется без остановки.

Трудно сосредоточиться.

Через два сиденья от меня плачет жеребёнок.

Что напоминает мне композицию Пониреки.

Я записываю в блокнот несколько строк.

На странице остается ещё тридцать пять строчек, и я задумываюсь — смогу ли втиснуть туда по памяти последнее сочинение Октавии — «Адажио для Бородатого Волшебника».

— Понивилль! Следующая станция! Следующая станция! Понивилль!

Благая Селестия, как много шума.

Поезд входит в большой поворот.

Я чувствую, как меня накреняет к окну.

В раздражении, я смотрю наружу.

Я вижу яблони, мельницу, соломенные крыши, колокольню, и ещё больше яблонь.

— Тьфу… — усмехаюсь я про себя. — Что за проклятая дыра.

Я снова смотрю на пустую страницу — она куда интереснее.

Я напеваю мелодию про себя.

Богиня, как же я завидую Октавии…

— Твайлайт?! Э-э-эй!

Я прыгаю, улыбаясь как безумная и выныривая раз за разом на поверхность океана толпы.

— Эй! Твайлайт! Смотри сюда!

Она сидит за столиком для пикника, окружённая со всех сторон пони-фермерами.

На тарелке перед ней покоится полусъеденный пирог.

Он сияет, как окружающие нас ряды яблонь, как её фиолетовые глаза, которые она на мгновенье поднимает на меня.

— О, Лира. Привет, — она натянуто улыбается. Что-то довлеет над ней, и мне кажется, это что-то гораздо серьёзнее набитого деревенским яблочным пирогом живота. — Мундансер написала мне, что ты придёшь. Я очень рада, что ты смогла.

— Ну, хоть одна из нас пришла, — я морщусь от запаха пота, источаемого спинами многочисленных рабочих пони, гарцующих по яблочным садам. — Фу! Ты это чуешь? Зачем принцесса Селестия выбрала в этом году самый глухой медвежий угол Эквестрии?

— Не такой уж и плохой городок, на самом деле. Но пони здесь совсем уж чересчур дружелюбные. Впрочем, думаю, с этим придётся смириться.

— Хи-хи-хи… Я погляжу, тебе не помешает долгий сладкий сон, — я подмигиваю и указываю на её живот. — Или промывание желудка.

— Я не могу, Лира, — стонет Твайлайт. — Меня, как личную протеже Селестии, назначили контролировать церемонию. Здесь был первый пункт моей инспекции. Но если так и будет продолжаться, я не знаю, смогу ли вообще стоять на ногах! Про расспросы остальных ответственных за приём я вообще молчу.

Я оглядываюсь вокруг.

Никто на нас не смотрит.

Я ни разу не упускала подобные волшебные возможности.

— Эй… — я наклоняюсь к Твайлайт. — Может, простым пони хватит и простого отвлечения?

— О, я тебя прошу!.. — сидящая напротив меня Твайлайт складывает копыта в мольбе. — Делай что угодно, Лира! Но, пожалуйста, помоги мне!

— Не волнуйся, — я достаю лиру. — Я знаю, что делать.

Я последовательно касаюсь каждой из струн, затем кричу:

— О, мои звезды и подвязки! Неужели здесь сам Вайни Нельсон?!

К моему удивлению, огромная семья фермеров только моргает в недоумении.

Миг спустя, я прочищаю горло и произношу:

— О, и ещё, яблони горят!

Все пони мгновенно бросаются с криками в поля.

Вскоре, мы с Твайлайт остаёмся наедине с нашим шумным, взволнованным дыханием.

— А теперь наш шанс! — кричит Твайлайт и бросается бежать.

Я, хихикая, кидаюсь галопом за ней.

— Твайлайт! Вот ты где! — завидев нас издалека, восклицает стоящий посреди дороги Спайк. Он бросает на свою наставницу странный взгляд. — Дофига мне пирога! Ты, гляжу, напробовалась уже яблочных угощений?

— Уф-ф-ф-ф… — Твайлайт сглатывает, чтобы не дать ничему вырваться на свободу из живота. Она болезненно улыбается мне и подходит к своему ассистенту. — Скажи спасибо Лире. Она пришла как раз вовремя, чтоб спасти мой хвост.

— Поблагодари заодно и Спайка, — говорю я с улыбкой. — Он мне подсказал, что я тебя могу здесь найти. Я даже и подумать не могла, что в тебя будут запихивать целый воз пирогов.

— Пожалуйста… — Твайлайт вздыхает с печальным лицом. — Не говори этого слова. Будто бы и без того у меня тут каша не заварена…

Я обхожу подругу детства с другой стороны, чтобы увидеть выражение ее лица.

— Тебя что-то гложет, Твайлайт? В прошлый раз, когда мы общались, твои бессвязные восторги о последнем заклинании от Селестии было невозможно заткнуть. Она ведь сюда прибудет завтра, чтобы поднять солнце, так? Что же ты не закусываешь удила от желания её увидеть?.. эм… прости уж за бабкину присказку. Хе-хе-хе…

— Лира, ты же постоянно изучаешь историю музыки, так?

— Если бы я её не изучала, со мной было бы что-то очень сильно не так.

— Ты, случаем, не натыкалась в своих изысканиях на песни, имеющие отношение к «Элементам Гармонии»? — она прочищает горло и произносит: — Особенно возрастом, примерно, в тысячу лет?

— Ох… только не снова, — Спайк закатывет глаза с вертикальными зрачками и направляется к центру городка, лежащему за поворотом дороги. — Я пойду, разведаю, где можно найти эту «Стремительную Радугу», или как там зовут эту пегаску, с которой мы должны встретиться следующей.

Почесав гриву, я с любопытством кошусь ему вслед.

— Какая муха укусила его за шипы?

— Ему кажется, будто я преувеличиваю.

— Что именно преувеличиваешь?

Твайлайт вздыхает. Она обладает невероятным богатством знаний, большая часть из которых навсегда останется для меня тайной. Я никак не могу понять её — я могу лишь ей восхищаться. Если бы только Мундансер тоже была здесь... Вдвоем, мы бы смогли её развеселить.

Она подходит ко мне с натянутой улыбкой.

— Забудь, Лира. Этот… Этот год ничем не отличается от любого другого. Нам надо радоваться и наслаждаться теплом, который принцесса нам дарит каждый день.

— Эй, меня это устраивает, — говорю я с улыбкой. — Я слышала, ты будешь сегодня ночью в библиотеке, в центре города.

— Да. Я там остановилась на время празднования.

— Как думаешь, не будешь возражать, если надоедливый мятно-зелёный единорог постучится тебе в дверь, чтобы прожужжать уши всякой ерундой о музыке?

— Хм-м-м… Я бы очень хотела посидеть и поболтать с тобой, Лира. Но у меня слишком много работы, — какое-то отвлечённое выражение мелькает у неё на лице. Оно утягивает мою улыбку прочь, столь же быстро, как притягивает её лицо для дружеского касания носом. — И все-таки, я очень рада услышать твой голос. Он — как песня, которую я с радостью вспоминаю каждый раз, когда ты ко мне заходишь. В последнее время творятся странные вещи. Принцесса Селестия очень от меня отдалилась, и я никак не могу добиться от неё прямого ответа.

— О чём, Твайлайт?

— О делах. Важных делах. Странных делах, — она делает шаг назад и, проведя копытом по голове, вздыхает так, будто вес целой вселенной повис у неё на роге. — У меня нет времени объяснять.

Сглотнув, я и посмотрела на неё в беспокойстве.

— Времени нет даже для друзей?

Поначалу она не говорит ничего.

Она идёт по дороге и, только став далёкой тенью, оглядывается через плечо с неловкой улыбкой:

— Просто дай мне разобраться с работой. Тогда увидишь, что будет дальше.

— Я заскочу к тебе в библиотеку попозже! — кричу я ей вслед. — Хочешь, принесу какую-нибудь еду, и, может, игру?

— Пожалуйста, только не еду! — восклицает она в ответ, затем, практически рыча, говорит: — И никаких игр! У меня сегодня нет настроения для сюрпризов!

— Ладно, Твайлайт! Можешь на меня рассчитывать!

— Итак, короче, ты должна ей устроить настоящий сюрприз! — говорю я с широкой улыбкой. — Закати эту свою вечеринку так, будто хочешь бурю с грозой!

Розовая пони по ту сторону стойки Сахарного Уголка ахает в восторге:

— А-а-а-а, я знала, я знала! Я знала! — её голубые глаза буквально искрят электричеством. — Как только я её увидела, я поняла, что это пони, которой нужна добро-пожаловать-в-город вечеринка! Это правда? Ну, что она будет этим вечером в библиотеке?!

— Хи-хи! Ага! И она там будет, скорее всего, всю ночь, до самого поднятия солнца в вашей ратуше.

— Прекрасно! Не всем пони нравятся костры, ну ты знаешь. Слишком много комаров. Фу! И-хи-хи-хи! Это будет супер-пупер круто! Я закачу внутри банкет с самыми лучшими угощениями от мистера и миссис Кейков, подходи и обжирайся! О-о-о! И острый соус! Главное не забыть острый соус! Он хорошо идёт с сарсаспариллой, не так ли?

Ага, ага. Мы все любим острый соус, — я уже тянусь к седельной сумке. — Сколько вся эта веселуха будет стоить?

— Хи-хи! Нисколько! — она безумно улыбается. — Считай, за счёт заведения, и когда я говорю заведения, я говорю заведения в дереве, то есть о библиотеке, которая в нём построена. Тот пони, который до этого догадался, наверное, помешан на термитах, потому что я могу поклясться…

— Ты надо мной издеваешься, да? — я вскидываю бровь. — Я, знаешь ли, из Кантерлота. Если бы я хотела, я бы могла себе позволить сразу три банкета и танцевальную вечеринку, и у меня ещё останется на то, чтоб позвякать коридорным.

— Хи-хи-хи… глупый единорог! Коридорами не надо звякать! По ним надо ходить!

— Знаешь что? — ухмыляюсь я и закрываю сумку. — Кто я такая, чтобы отказываться от щедрого предложения, а, мисс Пайн?

— Пай.

— Неважно. Просто постарайся прийти туда вовремя.

— У-у-у-у-уху-у-у! — она подпрыгивает, вскинув копыта в воздух. — У нас будет вечеринка, и вечеринка будет громкой!

— М-м-м-м-м-м…хи-хи-хи-хи… — злорадно хихикаю я. — Почему-то я в этом ни минуты не сомневаюсь.

Спайк выходит из маленькой комнаты с ламповым абажуром на голове.

Меньше чем минуту спустя Твайлайт спускается к громкой, энергичной вечеринке в центре библиотеки.

Её лицо горит злостью, направленной целиком на меня.

— Я. Тебя. Ненавижу.

— Хи-хи-хи-хи… — я падаю на задние ноги и обхватив себя передними копытами, подмигиваю ей: — Тоже тебя люблю, лавандовая ворчунья.

— Почему никто этого не понимает?! — ворчит она. — Почему никто не может понять, что значит следующий день?

— Это же Праздник Летнего Солнца, Твай! — я пододвигаюсь к ней, и заключаю её в крепкие объятия. — Ну-у-у-у же-е-е! Хочешь я сыграю песенку Смарти Пантс?

Шёрстка на спине Твайлайт встаёт дыбом.

— Нет. Нет! — шипит она и беспокойно оглядывается на окружающих. — Ты обещала никогда не упоминать песенку Смарти Пантс!

— Хи-хи-хи-хи… Но ты от неё всегда улыбалась, когда мы были маленькими!

— Многое изменилось с тех пор, Лира. У меня больше нет времени валять дурочку — во всех смыслах! Слишком многое поставлено на карту!

— Да? Хи-хи… — я стёрла слезинку и схватила бутылку газировки с ближайшего столика. — И что же, например?

Она опускает голову и стонет.

— Меньше чем через час — когда придёт рассвет — официально будет самый длинный день тысячелетнего срока, и всё, что было заложено так давно, как только помнит история, принесёт плоды.

— Хех, — подавив отрыжку, я вытерла губы и поставила напиток на место. — Звучит жутковато. Эм… Тысячелетний срок после чего?

— Лира, ты когда-нибудь задумывалась, откуда взялась Кобыла на Луне?

— Твайлайт, нам всем рассказывали сказки об изгнанной принцессе…

— Её звали Луна.

— Какая разница. Самое главное, что это всё далекое прошлое. То, что мы забыли, мы забыли неспроста, а? — я улыбаюсь ей. Я вижу, как моя улыбка отражается в её глазах. — Ты тратишь силы на ерунду, Твайлайт. Если бы здесь была Мундансер, она бы сказала то же самое! Не позволяй кучке старых сказок лишить тебя возможности жить сегодняшним днём.

Твайлайт закусывает губу. Не успела она подготовить ответ, как раздаётся громкий шорох многочисленных копыт.

Все пони покидают библиотеку, присоединяясь к большому табуну, что несётся к ратуше, возвышающейся на другом конце города.

— Принцесса Селестия… — шепчет Твайлайт.

Я улыбаюсь, и подталкиваю её рогом.

— Чего тогда ждёшь? Давай, пойдём к твоей наставнице.

— Да… Я так по ней скучала…

Твайлайт дышит гораздо легче. Она не улыбается, но я вижу, как цвет возвращается на её лицо.

Она оживлённо шагает, а я — сразу следом за ней.

Затем я останавливаюсь.

Я вспоминаю…

— Блин… Ну вот опять! — я бросаюсь к дальней стене библиотеки. — Догоню тебя через секунду!

Мне приходится прорываться сквозь горы конфетти и брошенный на пол плакат от игры «приколи-хвост-на-пони».

Наконец, я нахожу её, как всегда сияющую и золотую.

— Мне, похоже, надо тебя просто пришить к своему хвосту и больше не мучиться, — я опускаю лиру в седельную сумку и со счастливым видом выхожу из библиотеки.

— Ладно… Где же здесь эта тупая ратуша? — говорю я со стоном.

Улицы, внезапно, совершенно пусты.

Все пони единым порывом покинули библиотеку, и я теперь совершенно одна.

Мне следовало бы раздобыть карту города вместо того, чтобы устраивать эту глупую вечеринку — всё равно Твайлайт она похоже не понравилась.

— Фу! Идиотка! — я закатываю глаза и усмехаюсь звёздному небу. — Просто следуй за шумом!

Так я и поступаю.

В центре городка царит симфония шёпота, шагов, хихиканья, голосов и восклицаний.

Я неторопливо иду ей навстречу.

Есть что-то волшебное в том, чтоб оказаться в месте незнакомом и странном.

Я даже хотела бы написать об этом песню.

Я напеваю мелодию себе под нос, уже размечая её ритм, когда вдруг что-то мелькает у меня над головой.

Я бросаю взгляд наверх и вижу луну — но это не луна.

В ней что-то изменилось.

— Как странно… — я останавливаюсь и щурюсь на знакомый предмет. — Пятна исчезли. Где же Кобыла на Луне?..

И едва я произношу это, как четыре искорки света вспыхивают вокруг лунной сферы, будто бы обрамляя её.

Я столь поглощена зрелищем, что практически не замечаю, как стучат мои зубы.

— Что… ч-что? — дрожу я и растираю дрожащими ногами торчащую дыбом шерсть. — Откуда такой холод? Сейчас же середина лета. Как?..

Мой голос замирает.

Нет.

Голос отбирают у меня.

Я продолжаю говорить, но я не слышу себя.

Я не слышу ничего.

Мёртвая музыка.

Она вскидывает мою голову вверх, как мать, показывающая своему малому жеребёнку тишину ночи.

Я гляжу на звёзды.

Звёзды расходятся в стороны.

У черноты меж ними есть крылья.

Она опускается на меня.

Я падаю на землю, и её прибытие сотрясает землю.

Звук возвращается, и он пронизан громом, ибо она возвышается над миром.

Чернильно-чёрная шкура.

Ониксовые крылья.

Шлем и металлическая обувка.

Полированное серебро, подобное оголённым костям больной богини.

Глаза бледно-бирюзового цвета, рассечённые безжизненным острием полумесяца.

Её дыхание — лёд, холоднее чем смерть, и оно высасывает из меня жизнь.

Я не могу кричать, даже если попытаюсь.

Я — просто отброс, мусор на разверзшейся земле, валяющийся рядом с упавшей лирой и рваной седельной сумкой.

Я поднимаю взгляд на неё, и чувствую, будто меня утягивает в великую бездну.

Море неземной синей порчи поглощает меня.

Я — её первая.

Она — моя последняя.

Не существует слов, есть лишь мелодия; нечто резонирующее глубоко позади её чёрных как смерть ноздрей.

Она поёт о пустоте, ибо она есть пустота, и пустота — её дар мне.

И я принимаю его.

Я приемлю сие, твоя я, о жнец теплоты, слуга уничтожения, пока не прозвучит последний всхлип времён.

Мы приемлем сие, и мы сим оборачиваемся.

Мы, покорительница света утра, твёрдый страж супротив возмутительного спектра всеоскверняющего.

Едины мы с безвременьем, мы суть мудрец, вечное вчера верно хранящий.

Благословенное забвенье храним мы, пока Вселенская Матерь вернуть не изволит великолепие Твердям Небесным.

Петь мы будем о песне лишенных, как ты будешь петь о дочери драгоценной твоей, и хранить ты будешь славу свою в мире, что под мирами лежит.

Воля твоя отдана нам.

Помнить будешь ты счастье.

А мы не будем помнить ничего.

— Ы-ы-ы-ых! Ах! А-а-а-а!

Я мечусь.

Яркий свет.

Обжигает.

Пара передних ног пинает солнце, пытается отпихнуть его прочь.

Два лица.

Они смотрят сверху на меня, встревоженные и напуганные.

Я чувствую копыта, прижимающие меня к брусчатке улицы.

— Просто расслабься! Мы тебя отведем к Сестре Ред Харт! С тобой всё будет хорошо!

— Где… — голос слаб. Слишком тих, слишком слаб. — Ы-ых-х-х.. Где обретаемся мы?

— А?

— Благая Селестия, она в бреду.

Я брыкаюсь, дрожу и хнычу.

— Мы… Я… Г-Где я…?

— Всё хорошо. Просто успокойся.

— Так… шумно… — я вся дрожу. Что-то пронзает мою голову, сверлит мне рог прямиком в череп с силой миллионов пылающих звезд. — Слишком… шумно, — я плачу и задыхаюсь. — Пожалуйста… остановите это…

— О чём она говорит?

— Без понятия. Она в бреду. Помоги мне её дотащить…

— Так громко… Уберите… Я не слышу… — я рыдаю. Мы двигаемся. На земле остаются капли слёз, там, где должны быть цепи и лёд. Всё ярко, слишком ярко. И шумно. — Кто-нибудь, прекратите играть… прекратите играть музыку. Её никто не должен услышать. Мы должны ждать, пока не возвратится она… Ы-ы-ых-х-х…

В глазах туман.

Всё затопили колокола и голоса.

— Быстрее! Кажется, у неё начинается припадок какой-то!

— Что с ней случилось?! Она вся мокрая, будто тонула!

— Ты её когда-нибудь раньше видела? Я думала, все пони прятались по домам, пока Найтмэр Мун была на свободе.

— Ы-ы-ых-х-х… М-матерь… — мои глаза закатились. Я не могу её найти. Я ужасно одинока. — М-матерь! Не слушай! Мы… Я молю тебя!

Я кричу.

Я ору

Музыка ужасно громка; она услышит её.

Она не должна её услышать.

Мы не можем этого допустить.

— Матерь!

— О великие небеса… Она ужасно выглядит! — белоснежная кобыла склонилась надо мной внутри какого-то помещения. — Что с ней случилось?

— Она… Эм…

— Ну, мы… Это…

— Ну?! Где вы нашли эту несчастную кобылку?

— Ну… Эм…

— Я не помню. А ты, Клауд Кикер?

— Где-то в городе, наверное.

— Наверное, мисс Рейндропс?

— Эм… Или прямо у больницы? Не злитесь на нас, Сестра Ред Харт. Мы тоже ничего не понимаем.

— Этот праздник! Селестией клянусь — ну нельзя раздавать всем сидр как праздничные ленточки, — она осматривает меня, вооружившись разными инструментами, тыкая и трогая. — Скажи, ты чувствуешь какую-нибудь боль?

— Я… Я… — мир кружится кругом. — Моя голова. Музыка…

У вас болит голова? Как насчёт вашего рога, мисс…

— Хартстрингс. Лира Хартстрингс. Можете, пожалуйста, выключить музыку?

— Мне кажется, это сотрясение. Сестра Вивер?! Принеси воды и…

— Пожалуйста, выключите музыку. Я ничего больше не прошу…

— Мы поправим вашу голову. Просто постарайтесь расслабиться, и… и…

Воздух холодеет.

Я дрожу и жмусь.

Мои глаза фокусируются, и я вижу затмивший всё пар.

Пар и свет.

— Что за… Что только что?..

— Эм… Изв… Извините...

Я смотрю на другую сторону больничной кровати.

Медсестра стоит, пошатываясь, рядом со мной. Она прислоняется к стене и трясёт головой, после чего смотрит на меня окосевшими глазами.

— Вы страдали от… от… — она вздрагивает. — Благословенный Гиппократ, что я только что делала?

— Мне кажется… — я сглотнула. — Вы сказали, что у меня должно быть сотрясение. Вы сказали…

— Извините, я могу вам чем-нибудь помочь?

— Эм…

— Вы больны? У нас вообще-то есть порядок записи пациентов, вы же понимаете…

— Эти два пегаса только что меня сюда притащили … — я указываю на одну из двух молодых пони, стоящих в другом углу комнаты. — Я была… где-то на улице, и они… они…

Я замолкаю, глядя на них.

Они глядят в ответ, обе пары глаз — совершенно пустые.

— Извините, Сестра Ред Харт. Но мы ни разу в жизни не видели этого единорога.

Я тяжело выдыхаю с жалобным выражением лица.

— Я… но… Ч-что?!

— Если это какая-то глупая шутка, — ворчит Ред Харт, хмурясь на нас троих. — Я даже не подумаю смеяться.

— Я… я же сказала вам… — я тру лоб, практически скуля. — Меня зовут Лира. Лира Хартстрингс. Я собиралась забрать свою лиру.

Я сглатываю и содрогаюсь. Ужасно холодно. Я снова слышу музыку. Она приходит и уходит, как сокрушительные волны, и я по кусочку распадаюсь под её ударами.

— Я взяла её и пошла в лунном свете, и… — я прижимаю копыто к лицу. — О Селестия, она была прямо передо мной. Она была прямо передо мной, и я ничего не могла поделать. Я посмотрела ей в глаза. Я посмотрела ей в глаза и упала. Я падала ужасно глубоко и ужасно долго… — я снова сглатываю, трясясь всем телом. Стены сплавляются воедино в размытое пятно шума и слез. — Где я была? Кто-нибудь, скажите мне пожалуйста…

Ответ мне — тишина, как песня, в которой нет каденции.

Со страхом, я оглядываю комнату.

Всё обретает чёткость.

На меня глядят три лица.

Все пустые.

— Простите. Эм… Вы кто?..

Я вываливаюсь на яркий свет.

Кружится голова.

Я шатаюсь.

Я не могу перестать смотреть.

Я не могу перестать моргать.

Пони танцуют.

Пони празднуют.

Фейерверки кругом грохочут как пушечные выстрелы.

По всей деревне развешаны флаги с символами солнца.

Я — лишь тень спектра, поглощенная шумом, рождённая, чтобы жить в растерянности.

— Пожалуйста… Хоть кто-нибудь, помогите, — бормочу я. Я указываю назад на больницу, из которой только что вышла. — Там с пони творится что-то странное.

Я вздрагиваю, но продолжаю говорить:

— Там что-то не так со всеми. У них с головами беда, наверное. Мне кажется… Мне кажется это какая-то эпидемия, или… или…

Я растеряннно стою на месте.

Что-то неправильно.

Что-то ужасающе, ужасающе неправильно.

— Эй? — шепчу я. Боль в голове сменилась всепоглощающим онемением растерянности, когда я вижу столь много радостно празднующих пони, беспечно скачущих вокруг. — Эм… Извините?

Пони смотрят на меня. Они моргают тревожно. Затем их утягивает обратно в толпу. Деревня полнится бурлящими потоками тел. Лица поворачиаются ко мне вновь, чтобы вновь поприветствовать с той же улыбкой, что и прежде… Чистой и непорочной.

— Меня зовут Лира Хартстрингс. Пожалуйста, послушайте. В больнице что-то случилось. Мне кажется, что… Эй?!

Лица мелькают, вот они здесь, и вот уже ушли. Каждый раз, когда я их вижу, они смотрят на меня так же глупо, как и в первый раз. Это как приходить в первый раз на одну и ту же вечеринку, только снова и снова. Так же как и Твайлайт, я не люблю сюрпризов.

— Послушайте, я серьёзно! Хоть кто-нибудь, обратите внимание на меня! Что-то страшно неправильно с… Почему на меня никто не обращает внимания?!

— Простите? — ко мне сзади подскакивает смеющаяся пони. К моему ужасу — это одна из пегасок, что нашла меня всего несколько мгновений назад. — Вы кто будете?..

Я практически рычу:

— Лира! — я со злостью тыкаю копытом ей в грудь. — А как вы вышли из больницы?

И в этот момент мимо меня проскакивает бледная фигура.

— Наслаждайтесь, пони! — весело кричит Сестра Ред Харт, перекрывая шум Праздника Летнего Солнца. — Но помните! Главное — безопасность! Мой пост открыт весь день!

Я смотрю на неё, разинув рот. Я чувствую, как колотится сердце. Ужасно холодно… Адреналин не спасает.

— Эй! ЭЙ!

Я рявкаю.

Я бешено размахиваю копытами.

Продравшись сквозь толпу, я чуть ли не падаю без сил на стоящий перед Сахарным Уголком стол с кексами.

Тяжело дыша, я хватаю за плечи розовую кобылу, кидающую пробные кусочки проходящим мимо празднующим.

— Я так рада, что нашла вас, мисс Пайн!

— Хи-хи! На самом деле я Пинки Пай! Но я не возражаю, если меня иногда будут звать «Пинки Пайн» время от времени!

— Хех. Виновата, — я нервно улыбаюсь и сжимаю ей передние ноги. — Послушайте. Вы должны мне помочь. Твайлайт, должно быть, отыгрывается на мне за вчерашнюю неожиданную вечеринку…

—… потому что сосны [6] пахнут та-а-а-а-а-ак здо-о-о-о-о-орово, правда? Они мне напоминают о Вечере Тёплого Очага и о распаковке подарков! Кстати, был один раз, когда я разворачивала коробку с серебристыми блестяшками, и оттуда выскочил маленький аллигатор! Вух! И укусил меня за голову! Хи-хи-хи-хи-хи… Хорошо что у малыша нет зубов! Потому я назвала его Гамми…

— Пожалуйста… Послушайте меня! — я чуть ли не рычу на неё. Я отпихиваю нескольких пони, пока те не успели ухватить кексики и прервать тем самым нашу «встречу». — Где Твайлайт? Я должна перед ней извиниться, чтобы она остановила эту глупую шутку. Я знала, она способна организовать Праздник Летнего Солнца, но… хо-хо-хо-хо-хо-о-о-о… — я безумно усмехаюсь, скривив губы. — Но вот такое провернуть — это не торт испечь!

— М-м-м-м-м-м… Торт.

— Ну так и где она?

— А? Где кто?

— Твайлайт Спаркл!

— А зачем вам? Она что, сделала что-то не так?

— Да. То есть нет. То есть не совсем. Слушайте, мне просто нужно её найти и извиниться за вчерашнюю неожиданную вечеринку…

— Вы были на вчерашней вечеринке?! — Пинки улыбается до ушей. — Потому что там было та-а-а-а-а-ак весело! Рада, что я это придумала!

Я не верю своим ушам.

— Какого сена вы вообще говорите?! Я придумала этот сюрприз!

— Хм-м-м-м… А вы кто будете?

— Лира! — кричу я. — Лира Хартстрингс! Богатый единорог, для чьей подруги вы согласились провести вечеринку «за счёт заведения»?

— Хи-хи-хи-хи… Красивое имя, мисс, — она невинно мне улыбается. — Но я прошу прощения. Я никогда вас раньше не видела.

Я тупо уставилась на неё. Вены мои наполняет лёд, столь же холодный, какими вдруг кажутся её голубые глаза.

— Потому что если б видела, то я бы точно замутила бы супер-пупер приветственную вечеринку и для вас тоже. Хотела бы, чтоб в городе было больше пони с зелёными шкурками, потому что зелёные шкуры очень редко встречаются, и… и… Эй, куда вы идете?

Я ухожу.

Оставляю ее.

Оставляю этот город.

Оставляю шум, и яркость, и безумие, и…

— Ы-ы-ых! — Я падаю на грунтовую дорогу и поджимаю ноги к телу. — Ы-ы-ых… Прошу тебя, Селестия…

Холодно.

Холоднее холода.

Я не могу дальше идти.

Я на границе городка. Высоко в небе пылает солнце. Мне кажется, будто мои ноги сделаны из чистого льда.

— Ы-ы-ых… Ах!

Я кричу.

Морозные иглы впиваются в каждый квадратный дюйм моей плоти.

Я почти не могу двигаться.

Я так испугана, что не могу идти в нужном мне направлении.

Потому я ползу.

Как увечный маленький жеребёнок, я ползу.

Дюйм за дюймом, я продвигаюсь обратно к сердцу города.

Постепенно лёд в моих венах тает.

Он уже терпим, но агония пропитывает собой всё.

И шум, и музыка, и слёзы…

— Кто-нибудь… Хоть кто-нибудь…

Я плачу. Я хнычу. Я поднимаюсь на ноги и срываюсь в отчаянный галоп.

— П-помогите мне!

— Что с ней такое?

— Она выпила слишком много сидра?

— Хе-хех… Тусовщики как всегда такие тусовщики…

— Пожалуйста! — я кидаюсь на первую же пони, которую увидела в центре города. В её глазах отражается задыхающаяся единорожка с растрёпанной гривой. Я хочу прыгнуть в эти озера и вытащить её наружу, но она отдаляется от меня. — Вы должны мне помочь! Меня зовут Лира Хартстрингс! У меня семья в Кантерлоте! Мне нужно к ним попасть! Мне нужен хоть кто-то, кто помнит меня!

— Эй! Расслабься! Тебе нужна помощь, мы можем найти тебе пони, кто… кто… — пони внезапно застывает, покачиваясь, и её зрачки уменьшаются. Между нами ложится холодный туман, и она уже бормочет: — Ых… Фух. Перегрелась на солнце.

Она слабо улыбается мне:

— Извините. Могу вам помочь?

— Что со всеми вами, пони, такое?! — я отталкиваю её и злобно рычу на многочисленных горожан, гуляющих вокруг по улице. — Вам что-то в уши набилось?! Вы все больны! Я не шучу!

— Кто-то сказал что болен?

Я резко разворачиваюсь, со вдохом полным надежды. Но моё сердце мгновенно сжимается.

— Сестра Ред Харт…

Она косится на меня, стоя у входа в больницу.

— Извините, мы знакомы? Кто-то вас за мной послал?

Я пячусь от неё, и чуть было не спотыкаюсь обо что-то. Я натыкаюсь на маленький комок фиолетовых чешуек.

— У-уф! — меня выкидывает из оцепенения, и я радостно восклицаю: — Спайк!

Я поднимаю маленького драконьего детеныша обоими копытами и безумно улыбаюсь ему в лицо.

— Спасибо Селестии, я тебя нашла! Спайк, ты должен помочь мне найти Твайлайт! Что-то ужасно неправильно, и быть может, она сможет помочь! Она ведь хорошо разбирается во всякой магии, правда?! Где мне её найти?

— Э-э-э-э… э-э-э-э… — Он заикается, отчаянно пытаясь удержать в руке леденец на палочке, на котором нарисовано солнце. — Твайлайт Спаркл в библиотеке со своими новыми друзьями. Но зачем вам с ней говорить?

— Зачем же ещё?! Только она может понять, что вокруг меня творится, больше, наверное, никто! Я её не видела уже… ну… дюжину часов! — я сглатываю и восклицаю: — Она разве не спрашивала, куда я ушла? И где я всё это время была?

Спайк мечется взглядом зелёных глаз из стороны в сторону. Он закусывает губу и нервно выдавливает слова:

— Эм… мэм? До сегодняшнего дня у Твайлайт была только одна настоящая подруга, и она осталась на учёбе в Кантерлоте.

Я испускаю дрожащий вздох.

— Мундансер, — пищу я, как котенок. — Но… А как же я? Как же Лира?

— Я прожил с Твайлайт практически всю свою жизнь, — говорит Спайк с нервной улыбкой. Он избегает моего взгляда. Я чувствую, как по его чешуйчатому телу пробегает дрожь страха. — Она… эм… она ни разу не упоминала никакой «Лиры».

Я тупо гляжу на него. Он грохается на землю и крякает от удара. Я оглядываюсь кругом. Сестра Ред Харт разговаривает с другим пони так, будто этой сцены вовсе не происходило. Кобыла, которую я схватила до того, уже скрылась. Ни один пони на меня не смотрит.

Я чувствую, как сердце колотится с головокружительной скоростью. Кровь, бросившаяся мне в голову, почти заглушает музыку. Почти.

— Что ж, может быть ты просто… — я оглядываюсь кругом. Спайк уковылял прочь, совершенно меня игнорируя. Он уже в нескольких метрах от меня, стоит, разинув рот, и хлопает в ладоши вместе с несколькими жеребятами и маленькими кобылками. — … бредишь.

Я начинаю задыхаться. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу нечто по ту сторону тьмы, место, куда песни приходят умирать. Я чувствую, что я устремляюсь туда же. Гравитация тянет меня, а потому я бросаю ей вызов, со всех ног срываясь в бешеный галоп.

Я практически врезаюсь в дверь библиотеки.

Я стучу по ней.

Я царапаю её.

Я не могу отдышаться. Мне кажется, будто я должна обогнать что-то, но я не знаю что.

Наконец верхняя половина двери открывается. Ершисто выглядящая кобыла с оранжевой шкурой и веснушками разглядывает меня с подозрением.

— Эм… Чем вам можем помочь? Кажись, вы знаете, что это библиотека, так?

— Где Твайлайт?! — я бросаюсь прямо на неё. Кобыла отпрыгивает назад в испуге, чуть не уронив шляпу. — Где она?! Я должна с ней поговорить! Это срочно!

— Э-э-э-э-э… Барышня, вы ся в зеркало видели? Да вы же совсем грязная, как лопата огородная, и лохматая вся, прям сил нет. Кажись, кое-кому пора завязывать с сидром, а? Хех… поверить не могу, чо сама это сказала.

— Эпплджек? — доносится голос из дальних глубин дерева-дома. Сердце мгновенно ёкает в груди. — Кто там?

— Хех, да какая-то крышей поехавшая единорожка, Твайлайт. Мне кажется, она слегка переборщила с празднованием.

В прихожую влетает голубая пегаска.

— Ха! Нельзя переборщить с празднованием!

— Ох, может завяжете уже со спорами, а? — хихикает Твайлайт Спаркл, входя в моё поле зрения. — Это ведь мой новый дом. Дайте мне самой разобраться.

— Ты уверена, сахарок? Мне кажется, она не в ладах с головой.

— Я Элемент Магии, помнишь? Хе-хе-хе. Я думаю, со мной точно всё будет в порядке, — она отпихивает кобылку-фермера и улыбается мне. — Итак, в чём у нас проблема?..

— Твайлайт! — я хватаю её за копыта, чуть ли не вытянув по пояс за дверь. В её глазах на мгновенье что-то блеснуло, но я тут же поняла, что это лишь отражение моих собственных слёз счастья. — Слава Селестии! Я тебя искала по всему городу! Ты была права! Что-то безумное происходит! Тысячелетие там или нет, но у нас тут что-то случилось! Не могу объяснить, что произошло со мной, но я вдруг как будто не здесь! Но я же здесь! Все пони меня игнорируют! Не только они — и Спайк тоже! Поначалу я думала — это шутка, но мне кажется — это что-то ещё! Пожалуйста, ты должна мне помочь! Если ты не можешь, то, наверное, Принцесса сможет! Мне кажется, это… ох… это что-то вроде дегенеративного поражения мозга или ещё какая ерунда. Я помню, я что-то читала об этом в ежемесячнике “Здоровье Кантерлота”. Если… если мы проверим всех пони, т-т-то, может, мы сможем… не знаю… понять, что с ними не так, и всех вылечить! Они ведь тебе задолжали из-за всей этой подготовки к Празднику, и всё такое! И я без сомнений готова… помочь… помочь… — тепло уходит из моего голоса, как прерванная песня. Я сглатываю болезненный комок в горле и вперяюсь взглядом в поисках ответов в лицо подруги, взирающей на меня пустым, как чистый холст, взглядом. — Твайлайт?..

— Вы… вы, похоже, через многое прошли, — говорит она. Её голос ровен, как поверхность пруда, которую не смог потревожить ни один камешек. Я стою на его берегу, смотрю в его глубины, но более не вижу себя в отражении. — Но вам лучше начать сначала. Успокойтесь, и говорите медленнее. Я сделаю всё, что в моих силах, мисс…

Мне слишком холодно, растаять я уже не могу. И мой голос трещит как лёд.

— Л-Лира… — нечто умерло, и я внезапно осознаю, что мне не дано это похоронить. — Я… Лира. Твоя Лира. Твоя подруга. Твайлайт, почему ты не…

Спотыкаясь, я делаю шаг назад. Я — ветка, отрубленная от дерева, навечно потерянная деталь. Я пытаюсь заговорить, но выходит лишь задыхающаяся дрожь. Я вижу её в проёме двери, и одновременно я вижу её растянувшейся, споткнувшись из-за чтения на ходу, на тротуаре в Кантерлоте, за два квартала от моего дома. Я медлено подхожу к ней, к первой единорожке моего возраста, которую я повстречала с тех пор, как мы переехали сюда из другого района. Я прикидываюсь, будто не замечаю её слёз, поднимая книгу с земли. Мы разговариваем обо всяком. Она любит магию. Я люблю музыку. Однажды, совсем скоро, мы обе встретим другую единорожку, которая любит играть в «прикидки», и так начнётся незаписанная хроника приключений у самых порогов наших домов.

Наших домов…

Мама.

Папа.

Что-то ещё умерло, и я хотела бы, чтобы то была я.

— Пожалуйста, давайте просто поговорим… Погодите! — она тянется ко мне, но я уже ухожу.

— Послушайте меня! Посмотрите на меня! Пожалуйста! Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь!

По улицам какого-то захолустного городка бегает безумный единорог.

Я её ненавижу.

Я не хочу рядом с ней находиться.

Она следует за мной, как мелодия, что никогда не покинет моей головы.

Я хочу вырвать её.

Я хочу вырвать и ее тоже.

Я хочу вырвать ее с мясом.

— Пожалуйста! Прошу вас! Обратите внимание на меня!

Я окружена смехом.

Я окружена танцем.

Куда я ни поворачиваюсь, повторяющийся мотив становится только громче и громче.

Я не могу заткнуть его даже насилием и огнем.

— Меня зовут Лира! Ради любви Селестии, пожалуйста, послушайте меня! Я настоящая!

Вот есть взгляд, и вот его нет.

Единственное, что постоянно — свет, но вот, вскоре он уже проглочен голодной тьмой.

— Я настоящая!

Моё пробуждение сопровождалось криками. Стена деревьев дрожала от воплей, эхом отражая мою агонию под звёздным небом. Я металась, каталась по палым листьям и траве, мокрая насквозь, погруженная в непроглядную темноту, пока луна не отыскала меня. Даже тогда я не сумела затихнуть. Миллион невидимых забытых существ кричал в ночи; я была одной из них.

Остановившись от нехватки дыхания, я осознала, что оказалась совсем в другом месте. Это не мой погреб. Свет фонаря исчез. Звуковые камни пропали. Я находилась посреди леса, окружена высокими, яркими от лунного сияния стволами деревьев. И «Плач Ночи»…

Сменился новой музыкой.

— Ы-ы-ых-х… Селестия! — я обхватила голову копытами и стиснула зубы, вспахивая носом влажную землю. Я ползала по земле промокшая насквозь, но эта влага — не мой пот. Откуда эта мерзость? Из какого скрытого от глаз океана я вынырнула? И эта мелодия… эта новая, инфернальная мелодия...

— Благая Селестия, нет, — хныкала я. — Только не новая элегия… Только не восьмая!

Я неловко вскочила на копыта, но тут же поскользнулсь и рухнула в огромную лужу. Моё тело обжёг мороз. Я снова замерзала. Холод был в десять раз хуже, чем в Вечносвободном лесу, и мало того: я была обнажена.

Ноги были подобны туманным отросткам лишённого чувств призрака; я путалась в собственных копытах. К тому времени, когда я смогла перейти на торопливую рысь, я всё ещё не знала, куда иду. Я не видела ничего, кроме бескрайнего моря деревьев, что сияли в бледном свете луны, подобно белёсым бедренным костям, воткнутым в землю: столь же стерильным и безжизненным. Лишь по чудесной случайности я наткнулась на тропинку, благодаря которой поняла, куда идти. Я шла, спотыкаясь, оставляя на утоптанной земле капли стекающей с моей шкуры влаги. Что это было? Где я была?

Я нашла свою хижину и сразу же влетела внутрь. Мне потребовалось три долгих минуты, проведённых в каменной неподвижности, прежде чем я нашла силы в ногах, чтобы разжечь огонь. И запалив пламя, я не беспокоилась о скромности и экономии. Я бросила в огонь десяток цельных поленьев и уселась перед камином, закутавшись в целое море одеял.

Там, у очага, я дрожала в течение всей этой ночи агонии. Сон был для меня невозможен, никакой отдых был недосягаем. Дрожь сотрясала тело так сильно, что я боялась, как бы позвоночник не протер кожу насквозь. Я молилась о приходе дня. Я устала от этой тьмы. Я устала от непрерывного ожидания, от непрерывной борьбы с безымянными напевами в тщетной попытке найти смысл в моей болезни одиночества.

Когда серый туманный свет утра потёк, наконец, сквозь окно, я оглядела себя. Шерсть по-прежнему была мокрой насквозь. У этой жидкости не было ни цвета, ни запаха, ни, как я храбро убедилась, вкуса. Я, конечно, только предполагаю, но получается, что промочило меня ни что иное, как обычная чистая вода. Но почему?

Что случилось со мной посреди исполнения? Почему меня переместило вглубь леса? В этом состоит предназначение Плача? Неужели больше ничего мои труды мне не принесут? Неужели это всё, что разгадка симфонии Принцессы Луны могла мне предложить?

Только по наступлении полудня я решилась выйти наружу. Неприкаянно, я вошла в погреб под выстроенной мной лачугой в страхе обнаружить какие-нибудь свидетельства произошедшего. Но я не обнаружила ничего: ни следов, ни царапин, ни вообще каких-либо подсказок, указывающих на сущность того, что утащило меня в темнейшие глубины ночи. Я нашла лиру там, где её оставила. Звуковые камни утратили зачарование. И, среди прочего, я нашла толстовку… совершенно сухую, лежащую плоско на полу… там, где моё тело упало посреди исполнения последней композиции.

По крайней мере, она была последней. Теперь же моя голова полнилась чем-то совершенно иным, чем-то ужасно, омерзительно новым. Оно наполняло меня страхом больше, чем «Прелюдия к Теням». Оно промораживало меня до костей безжалостнее, чем «Лунная Элегия». Память уже впитала достаточно для составления первых десяти аккордов, и я могла бы их записать, если бы захотела. Но я не могла себе этого позволить.

— Но ведь если ты так старательно пытаешься раскрыть тайну этих мелодий, что же тебя останавливает от составления этой?

— Может, потому что меня уже тошнит от этой погони вслепую, с единственной наградой в виде потерь сознания, промороженной крови и мигреней?! — рыкнула я, хлопнув пыльные книги на библиотечный стол и неуклюже попытавшись выдернуть записную книжку из седельной сумки. — Быть может, это оттого, что уже тринадцать Богиней проклятых месяцев я задаю себе вопрос — а стоит ли оно того?! Непохоже ведь, что я куда-то продвигаюсь! Непохоже, что я… ы-ы-ых!

Не сдержавшись, я крикнула в сердцах и швырнула записную книжку в стену, после чего грохнула копытами по соседней книжной полке.

— Все это кажется таким бессмысленным! Зачем я вообще с этим мучаюсь… — я остановилась на полуслове, осознав, что дрожу теперь не только я. Я глянула на своего собеседника.

Спайк смотрел на меня, нервно теребя кончик хвоста. Встретив мой тяжёлый взгляд, библиотечный ассистент отвёл глаза, будто чувствуя вину за то, что не разделяет боль этого бешеного единорога.

Моё сердце сжалось. Я вспомнила день, когда Твайлайт Спаркл впервые показала его мне, малыша, едва вылупившегося из яйца, — в равной степени как дар принцессы своей новой ученице, так и дар жизни самой по себе. Перед моими глазами вновь предстал маленький детёныш, которого я однажды держала, напуганного и непонимающего, в передних ногах посреди Праздника Летнего Солнца. Жизнь — слишком драгоценная штука, чтобы подвергать её нападению чего-то столь сокрушительного, и не один, а два раза подряд. Я мгновенно утихла, успокоив себя глубоким вдохом и улыбкой столь искренней, сколь я смогла из себя выжать.

— Извини. Тебе… тебе ни к чему слушать мои жалобы. Ты ведь просто хочешь мне помочь. Я просто так расстроена, что у меня от этого голова болит, и… и…

Я содрогнулась. Глаза закрылись сами собой. И вновь тьма показалась знакомой — горькая чернота родины чёрных песен. Они преобразили меня в нечто лучшее, как мне теперь кажется. Они стесали прочь неприятные черты того единорога, которым я была когда-то. Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое, то я бы, пожалуй, отказалась. Я вовсе не горжусь делами и словами той кобылки, которой когда-то была. Я постоянно стремлюсь раскрыть в себе характер кобылы, которой я, надеюсь, когда-нибудь стану, чтобы та, кто покинет эту тюрьму забывчивости, гордилась собой, была достойной памяти. Но всё это лежит на границах тьмы. Я вижу ту же единорожку, дрожащую в одиночестве перед углями умирающего пламени. Я задумываюсь — перевесили ли те вещи, которых я достигла больше чем за год проб и ошибок, то, что я утеряла или утеряю навсегда? Прямо как слова, что соскальзывают беззащитно с моих дрожащих губ…

— Просто я очень одинока… — прошептала я. Я не могла сдержаться. Я не хотела сдерживаться. — Просто я очень одинока, и это очень тяжело… это очень тяжело, пытаться это всё изучать. Даже заручившись помощью всего мира, я всё равно сама по себе. Мне суждено быть одинокой в раскрытии этой симфонии, и у меня нет никого, к кому я могу обратиться. Хотя, когда есть возможность, я стучусь в каждую дверь, что попадётся мне на глаза. Я… я не знаю, понимаешь ли ты, каково это — чувствовать такой холод, когда тебя окружает столько тепла. Это… тяжело иногда, и я приношу извинения. Извини меня за срыв. Ты молод, ты любим, и ты благословлён возможностью иметь собственный дом. Тебе ни к чему слушать всё это.

Я вздохнула, склонившись над книгами, над сакральными реликвиями запретных языков, что вновь оказались вытащены на свет для внимательного изучения.

И тогда слова Спайка просочились сквозь завесу моих мыслей, застав меня врасплох.

— На самом деле… эм… мэм… н-на самом деле, я, типа, вроде как вас понимаю.

Я глянула на него с любопытством. Я молчала.

Он, казалось, тоже хотел бы смолчать, но сдержаться у него получалось даже хуже, чем у меня.

— Я знаю, что я любим. Я знаю, что у меня есть дом. Но это не влияет на моё “я”, — он застенчиво улыбнулся. Улыбка его была вымученной, и он крутил пальцами кончик хвоста, будто силясь найти подходящие слова. — Я дракон, детёныш фиолетового магического существа. Даже сама Селестия говорила мне, что я — единственный известный представитель такого народа. Я… я очень благодарен Твайлайт Спаркл и многим другим пони, которые меня опекают. И я знаю, что они очень меня любят. Но… Но я никогда не смогу заставить их понять, что это значит — быть мной. Я не уверен, смогу ли я сам когда-нибудь узнать хоть что-нибудь, что я должен знать о себе, ну или о драконах в целом, если о том говорить. Но это меня не останавливает в поисках истины. Может, не сейчас, может быть, когда я стану старше — я вложу в эти поиски всё, что у меня есть. И хоть я знаю, что Твайлайт с радостью мне поможет, мне, на самом деле, сомнительно, что она сможет, понимаете? — он тихо шмыгнул носом, но его уверенная улыбка была храбрее любой улыбки, которую я смогу изобразить сама. — Впрочем, я думаю, иногда побыть одному — это нормально. Если нам нужны другие пони для того, чтобы понять, кто мы такие, то… ну… как же тогда понять, как нам быть самим собой?

Я вымученно ему улыбнулась. Вытянув переднюю ногу вперёд, я положила её на фиолетовое плечо.

— Спайк, я не сомневаюсь, что ты сможешь однажды себя познать. И если ты обнаружишь, что ты поистине от природы добр и благороден, как то существо, что стоит сейчас передо мной, то… ну… я не удивлюсь.

Нечто пролегло между нами связующей нитью. Я благодарна за это, потому что слёзы, что уже почти начали наворачиваться у него на глаза, стремительно высохли.

— Твайлайт вечно мне повторяет, что я должен быть верен себе. Я раньше считал это сопливой чушью, но мне кажется, это просто её способ сказать, что, бывает, приходит время, когда мы можем помочь себе только сами. Это, конечно, довольно сложно, встречать жизненные испытания лицом к лицу, в одиночку, но… ну… по-другому как-то скучно выходит, а?

Он хихикнул над своей попыткой вывести мораль. Я растерялась поначалу, но часть меня, та часть, что была на тринадцать месяцев старше других, с лёгкостью поняла это детское заявление.

— Да, — прошептала я тихо, расслабляя его шипы нежной улыбкой. — Да, и правда было бы очень скучно.

— Итак… эм… — он прочистил горло, решив вернуть разговор к пыльным томам, покоящимся перед мрачным единорогом. — Древний мунвайни. Хех. Думаю, вам пригодится помощь с переводом? У меня где-то на другом конце библиотеки лежит античный лексикон.

Я знала, что произойдёт, едва он отойдёт от меня.

— Нет. То есть… если хочешь, просто побудь со мной ещё немного, — сказала я тихо. Я глубоко вздохнула, потеребив рукава толстовки, пока мои глаза искали что-то в далёком холодном месте, глубоком и тайном. — Одни одиноки по выбору. Другие же…

Раздался стук в дверь домика-дерева.

— Входи. Войди же, чужак или друг, входи за порог. Ибо зелья, что есть у меня, любой излечат недуг.

С глубоким деревянным скрипом двери, я вошла в дом зебры. Я немедленно опустила оба капюшона с рога и храбро заговорила в ледяном воздухе:

— Это вы — мисс Зекора?

— Да, да, — проговорила она, внимательно читая многочисленные свитки, присланные ей с родины. — В домах Понивилля моё имя известно. По пони словам, лекарство моё бывает порою чудесно.

— Ну, я ничего про это не знаю, но кое-кто послал меня сюда, чтобы я вам дала кое-что.

— О?

— Ага. Эти штуки нашли посреди центра города, и ни один пони из этих мест на них не претендует. Мы решили, что они… ну… принадлежат единственной в округе кобыле с гривой ирокезом, улавливаете?

— Боюсь, яснее вы выражаться должны, — Зекора свернула свитки и бросила на меня подозрительный взгляд с другой стороны деревянной прихожей. — Что за интересные штуки в мой дом принесены?

— Да вот… — я невозмутимо развернула свёрток, и протянула внимательно глядящей зебре пару барабанов. — Эти предметы значат для вас что-нибудь?

Я сохраняла безразличное лицо. Я ждала.

На мгновенье, я готова была поклясться, что полоски на шкуре Зекоры будто бы побледнели. Её рот распахнулся, и она на заплетающихся ногах медленно подошла к висящим в моей магии предметам. Шёпот сорвался с её губ — без сомнения, мимолётный отголосок её родной речи. Наконец, она сглотнула и воскликнула:

— Частичка Зебрахарской души — сушёная солнцем на барабане петля. Тенями клянусь, не видала подобных вещей с тех пор как была я мала.

Я понимающе на неё покосилась.

— Значит, я была права. На них просто ставить печать «зебра» больше некуда, а?

— Можно сказать, так и есть, — запинаясь, сказала она, держа копыто у груди. — Ценность их для народа родного мне и не счесть.

Нечто особенное разгорелось у неё на лице — милая улыбка, выкованная множеством воспоминаний, мелькнувших в голубых глазах, что глядели на барабаны и, одновременно, будто сквозь них.

— Братья и сёстры мои играли на них, когда я была лишь дитя. Одна только память о них силой и юностью полнит меня.

— Ага. Ностальгия — штука такая.

— Но присутствие их поистине с толку сбивает меня, — заявила она с растерянным выражением лица. — Как же пони может наткнуться на них вот так, среди обычного дня?

Я бросила взгляд в дальний угол её рабочего места. Глаза мои задержались на деревянной резной панели — как на далёком закате, тепло которого нам обеим не дано ощутить на своих шкурах в этом холодном царстве. На самом деле, я сделала эти барабаны сама — точно так же, как создала все инструменты, как классические, так и экзотические, что висят сейчас на стенах моей хижины. Иногда одиночество отчасти значит поиск смысла одиночества. И стоя там, практически замерзая до смерти в присутствии этой зебры-отшельницы, я обнаружила нечто куда более сакральное, чем забытый напев.

— Что ж, и куда более странные вещи случались, — легкомысленно заметила я. — Как бы то ни было, ни один пони в городе их не желает. По-видимому, вам они подходят лучше всего.

Зекора закусила губу во внезапном приступе меланхолии.

— Что случилось? — спросила я, изображая беспокойство. — А, точно. Пони в городе говорят, что вы шаман. Дайте угадаю, ваши обеты запрещают вам играть музыку?

Она помялась слегка, хоть и не в силах оторвать взгляд бирюзовых глаз от предлагаемых ей чудесных инструментов.

— Должна признать свое я смятенье, ибо в работе, а не игре, вижу я своё предназначенье. К чему же ещё мне работать в чуждой стране, если не для разгадок тайн мировых взглядом извне?

— Мисс Зекора, я содрогаюсь от мысли, что ищущий знаний забывает о поисках себя.

Она ничего на то не ответила и лишь печально повесила голову.

Тем не менее, я улыбалась.

— Что ж, если вам нельзя играть столь дорогие вашему сердцу напевы… — я проковыляла к деревянному табурету и уселась на него. Чудесным образом дрожь прекратилась, а потому я с наслаждением встретила этот драгоценный момент, занеся пару копыт над барабанами-близнецами. — То, наверное, ничего плохого не произойдёт, если попробует кто-то другой, а вы просто насладитесь знакомыми звуками?

Она разинула рот, глядя на меня так, будто я вдруг загорелась.

— Неужели правду вы мне говорите? Что зебрахарских ударных искусство в себе вы таите?

— Хм-м-м… Должно быть так и есть, раз вера в это так исказила ваши рифмы, — подмигнула я ей и указала на другой табурет. — Присаживайтесь. Всякая хорошая музыка создана, чтоб её слушать не в одиночку. Даже шаман может позволить себе время от времени компанию.

Она улыбнулась, и влага в её глазах была подобна оной у юной очарованной кобылки. Зекора устроилась напротив меня, с лицом, полным света и весёлого нетерпения, когда я только начала исполнение ритуального напева, что разучила довольно давно, аккомпанируя ритмом барабанов, который освоила до мастерства благодаря времени, терпению и одиночеству. Мы с ней сошлись — одинокие души в чужеродном холоде мира, для того, чтобы насладиться давно утерянным для нас обеих прошлым. И хоть мы, возможно, и не достигли чего-то нового, мы всё же напомнили себе (пусть и кратко), о том, чем же это новое вообще является.

Однажды я излечу своё проклятье. Может, это потребует возвращения к отрывкам «Плача Ночи». Может, это потребует сведения воедино кусочков новой мелодии в моей голове. Может, мне придётся взяться за исполнение этой элегии, или ещё десяти новых, или даже тысячи. Вдруг оказалось, что длина лежащей впереди дороги ничего не значит. Друзья ждут меня со всех сторон, и пусть они не знают моего имени, я вижу и слышу, как мой дух отражается в них — в их тепле и в их искренности. Мечта об их глазах, глядящих на меня, и о том, что однажды я не утеряю этот взгляд, хранящий мою душу, ни на один день — её я буду преследовать с радостью, ибо существует ли другая движущая сила, побуждающая продираться сквозь морозные глубины этой вселенной?

В этой жизни мне гарантирован хотя бы один друг.

И пока я верна себе, я сама могу быть верной другим.

* * *

[1] 10 метров

[2] Moonwhinny. Лунноржание. Напрямую связано с городом Вайнпег. Который, ясное дело, переводить ни в коем случае нельзя.

[3] 5 метров и 7х10 метров.

[4] Milkwood = milk+wood придумано от milkweed=молочай.

[5] Ха! Тут даже понифицировать нечего. Hyppo – лошадь. В оригинале было Haypocrates.

[6] Пайн=Pine=Сосна. Имена переводить у нас не принято.

## V — Индустрия

Нередко я задумывался — а для чего же мы действительно существуем в этом мире? Конечно, этот вопрос так или иначе задавали себе все. Мало того, он стал даже, в своем роде, немного затасканным. Очень много разнообразных ответов давалось на это. Одни говорили глубокомысленные и прочувствованные речи, другие просто повторяли чужие догмы, третьи молча пожимали плечами. Я в своей жизни проходил через все три типа этих ответов. Но вот относительно недавно, я кажется нащупал ответ, который устраивает меня больше всего. И, как оказалось, не я один. Эту же точку зрения разделяет и Рарити, по крайней мере, эти слова вложил в ее сознание Скиртс. Об этой главе можно многое сказать — она затрагивает важные темы. Но, пожалуй, я буду краток. Эта глава разворачивает поднятую в серии «Suited for Success» тему на новый уровень, извлекает те чувства, мысли и образы, что не смогли уместиться в тесные рамки 20и минутной серии. Я знаю, каждый художник проходит через этап, описанный в этой главе. Каждый встает перед этим распутьем. Так что же важнее — успех или душа? Механическое, холодное исполнение чужой серой воли, или свободный полет в теплых лучах вдохновения? Ответ на этот вопрос каждый художник должен найти для себя твердо и до конца, ну или хотя бы найти компромисс. Потому что в противном случае — нет человека (или пони) несчастнее, чем творец чьи порывы игнорируют, или ремесленник, которому претят результаты его труда.

/Более полная, с точки зрения форматирования, версия доступна на Gdocs

Напоминание об аналогах цветовой маркировки: имя Лиры (зеленый) — наклонный шрифт. Ядро проклятья(магента) — подчеркивание.

/////////////////////////////////////////////////

Дорогой Дневник,

Что это значит — быть проклятой? Что же это в действительности значит? Значит ли это, что меня ограбили? Значит ли это, что я еще владею чем-то, что будет еще только украдено у меня? Испытала ли я уже самое худшее из того, что жизнь может на меня обрушить, или я просто лежу беспомощно, в ожидании самой темной, самой жестокой последней усмешки судьбы?

Это так просто — жалеть себя. Я не могу не мусолить в своем сознании эту жалость каждый день. Какое-то время я боялась, что если позволю подобным мыслям окопаться в моей голове, то я паду так низко, что буду творить дела в равной степени отчаянные и жалкие, что только будут ранить те призрачные тени друзей, которыми я, как себе воображаю, постоянно окружена.

И тогда я сталкиваюсь с душами, поразительными, вдохновляющими душами, каждая из которых была рождена с возможностью сиять, как сияла когда-то я. Только вот даже несмотря на то, что они не были магическим образом лишены возможности достичь величия, они, как я вскоре осознала, тоже не в силах оказались превозмочь самих себя. В конце концов, что есть жизнь, как не сложная игра, в которой есть одновременно и победители и побежденные, и при том недостаточно очков для того, чтобы спокойно удовлетворить обоих?

На самом деле нельзя отрицать, что я — пони без какого-либо реального будущего. И пока я, каким-то образом, не сумею раскрыть и обуздать магическую силу элегий, являющихся толстыми черными стенами моей невидимой тюрьмы, я не могу лелеять надежду на что угодно, кроме будущего, укрытого пеленой забвения, неясности и пустоты.

Что же можно сказать о тех, кто окружает меня? На самом деле, пони всегда были прокляты, с самого начала времен. Но проклятье их — не ледяной купол амнезии, но прозрачная сфера невежества, что постоянно угрожает нашим мечтам и нашему вдохновению, начиная от гениальных идей, с которыми они приходят, кончая отчаянными попытками их выражения.

У меня, по крайней мере, есть надежда, которой, похоже, нет ни у одного другого пони. Как только я покончу с этим проклятьем, я верю, что тут же вернусь к реальному существованию. Тем не менее, судя по моему опыту, в мире живет множество кобыл и жеребцов, и все они — чуткие сердца, что никогда не смогут жить столь ярко, сколь того желали бы, как бы сильно они ни пытались. Какое решение должны достать они из жеребьевочной шапки? Какая серебряная пуля сразит зверя, что пожирает их художественное начало, сразит столь же легко, как мне удалось освободиться от своего?

Нет. Я не проклята. Я просто менее благословлена, менее полирована, менее сияюща, чем те, кто окружают меня. Со временем, я верю, что оживлю то, что умерло во мне. Я верну свет моему блеклому существованию. И все же, как далеко бы я ни продвинулась, если продвинулась вовсе, я не могу отбросить надежду; я не могу перестать мечтать о том, что каждому, кто меня окружает, однажды улыбнется та же удача.

Когда я вошла, у меня над головой звякнул дверной колокольчик. По богатому интерьеру магазина мод прокатилась нежная мелодия. Вскоре, впрочем, этот небесный перезвон был оттенен выразительным голосом, что сам мог похвастаться не менее певучим тоном.

— Добро пожаловать в Карусель-Бутик, где всякое одеяние — chic, unique et magnifique[1].

Я не могу сдержать улыбку. Поистине, это потрясающе утонченное приветствие, насколько я вообще могу судить по своему опыту.

— Простите… — я заговорила столь мягко и вежливо, как только могла. Прошло уже около недели с тех пор как я исполнила Плач Ночи. Я почти восстановила свои нервы, а потому вновь была рада выйти на публику. Ласкающие глаз занавеси и запах чистых тканей убаюкали мой дух, когда я со своей грубой седельной сумкой и непритязательной толстовкой вошла в это роскошное заведение. — Мне сказали, что здесь работает кобыла по имени Рарити. Могу ли я поговорить с ней?

Давным-давно, я установила себе простое правило «приветствия» для пони, которых я уже неплохо знала. Исключительно для простоты процесса, изображение неведения оказалось полезной привычкой: мне не хотелось никого пугать обращением к ним сходу по имени. Уже очень долгое время я ни разу не сомневалась в необходимости этого моего жизненного принципа.

— О, дорогая, но вы и так говорите с Рарити. Единственной и неповториииимой, — она укорила меня как принцесса, отчитывающая нерадивого слугу. И в то же время у ее голоса была некоторая музыкальная сторона, как будто она специально подчеркнула сатирой саму идею подобной снисходительности.

— Ах, только послушайте, что я говорю, — воскликнула она, подавив смешок. — Приношу извинения, мэм. Клянусь, наверняка есть поговорка насчет работы над прекрасным платьем, когда внутри все поет. Это как закупаться продуктами на голодный желудок. Только напрашиваться на неприятности, хмм? Хмм-хмм-хмм…

Снаружи стоял прекрасный день, и это я могла сказать уже только по одному сиянию, что сочилось на стены сквозь ажурные окна этого заведения. Упомянутая белая единорожка вертелась вокруг бального платья, которому еще предстояло пройти долгий путь, прежде чем стать атласным шедевром. Тон голоса Рарити соответствовал игривому художественному настрою ее нынешнего проекта. Я, можно сказать, ощутила себя преступницей из-за того, что вмешалась в это действо.

— Ни к чему извиняться, — сказала я с улыбкой, стоя позади нее. Я вытянула шею, косясь на ее фигуру, будучи вдруг притянутой любопытным зрелищем ее работы. Есть в мире вещи, способные неожиданно поглотить все внимание. И Бутик Карусель пропитан атмосферой волшебства — мне казалось, я попала на родину всех магических вещей.

— Я слышала в городе о ваших талантах и мастерстве, — воскликнула я, сопротивляясь дрожи достаточно для того, чтобы не подавать виду. — И мне интересно, не желаете ли вы заработать еще несколько битов?

— За какую же работу, позвольте поинтересоваться? — тихо произнесла Рарити, не оборачиваясь. Она добавила еще одну голубую ленту на край расклешенной юбки голубого одеяния. Она была неразлучна со своей работой; я — лишь терзаемый любопытством спутник на орбите священного для нее проекта. — Как бы я ни хотела избежать того, чтобы показаться пренебрежительной по отношению к новым фантастическим возможностям, я иногда бываю перегружена крайне внушительным списком заказов. Если вы действительно слышали обо мне в городе, то, не сомневаюсь, вы уже осведомлены о моем в последнее время довольно строгом расписании встреч. Загляните на рецепцию[2], дорогая, там вы найдете очень детально проработанный список с условиями, по которым я принимаю заказы.

— О, я хочу вовсе не платье, — сказала я с нервной улыбкой.

Она слишком сильно дернула ленту, чуть не порвав нитки свежих швов, которыми та крепилась к платью. Даже не глядя на нее, я буквально ощутила, как она часто-часто заморгала.

— О? — ее голос слегка надломился. Комната потускнела на кратчайший момент. — Если не платье, то что же тогда, позвольте спросить?

Я решила быть настолько прямолинейной, насколько возможно.

— Я слышала, что ваш особый талант — работа с драгоценными камнями, — мой взгляд пробежался быстро по ее сапфировой Метке, пока я теребила неловко свою седельную сумку. — Пони сказали мне, что вы хороши в обнаружении и зачаровании по-настоящему редких драгоценных камней.

— С-сказали, вы говорите? — ее голос был лишен выражения, напоминая собой гладкую ткань ее неоконченного платья. Она застыла на месте, будто глядя сквозь свою работу. — Что ж, эти пони определенно честны. Что же вам нужно, мисс…?

— Лира Хартстрингс. И мне нужно кое-что зачаровать, — сказала я. Чувствуя холодок в воздухе, не идущий от проклятья, я добавила с улыбкой: — И я не хотела бы без необходимости обращаться к каким-либо другим мастерам в городе. Я слышала, что вы — лучшая, так к чему мелочиться?

— Хмммм… — она медленно и изящно повернулась, чтобы посмотреть на меня, и улыбка на ее лице возникла столь же легко. — Говорят, я лучшая? Что ж, полагаю, это что-то то значит.

— Но… я не знала, что вы так заняты, — сказала я, слегка поежившись смущенно. Я давно уже поняла, что я всегда буду занозой в теле этого города. Что бы я ни делала или ни говорила, ситуация всегда даже близко не остается столь же безмятежной, как до моего появления. — Вы работаете над чем-то действительно прекрасным. Я не хочу нарушать ваше сосредоточение подобным жалким запросом.

— О, дорогая, гоните подобные мысли! — она немедленно бросилась ко мне так, будто я была качающимся на краю лестницы, готовым упасть, маленьким жеребенком. Я внезапно стала самой важной персоной в ее мире. Я не слишком-то ожидала такого эффекта, а потому мое сердце екнуло. — Не хотела бы я излишне рисоваться, а именно этим я это и считаю, но я могу зачаровывать камни буквально не глядя. Среди прочего, это дело только помогает мне лучше сосредоточиться, так что, по сути, это положительно скажется на моей работе над платьем! А теперь… кхм…

Она царственно мне улыбнулась. В ее глазах сияли искорки, что их не покидали. Я вдруг поняла, откуда она взяла свой вкус к красоте.

— И о скольких же каменьях идет речь, мисс Хартстрингс?

Я заглянула в седельную сумку. Все четыре звуковых камня, что продала мне Зекора несколько дней назад, совершенно лишились зачарования. Если, исходя из предположения, что мне хватит храбрости, я вообще надеюсь исполнить застрявшую у меня в голове новую мелодию, то я не добьюсь решительно никакого прогресса, пока не заряжу все четыре камня до их полной магической силы. И чем скорее я верну их к изначальному великолепию, тем скорее я снова окажусь в погребе, и буду исполнять элегии, бросая свою душу в темные глубины бездн тайны, холода и теней…

— Только один камень, — сказала я ей. Я достала один темный кристалл из сумки и поднесла его телекинезом к кобыле. — Я работаю над кое-какой новой композицией, и мне не помешает мана-батарейка поблизости, чтобы… чтобы… ну…

— Чтобы поймать ту особую искорку вдохновения? — Рарити мгновенно выхватила камень, как будто он принадлежал ей самой с самого начала времен. Она повертела его телекинезом перед глазами под разными углами, изучая взглядом эксперта. — И не говорите. Я очень хорошо знаю, каково это чувство. Единорог зачастую является отражением своего окружения. Нередко я практически жалею тех, кто не благословлен возможностью контакта со щедрыми энергетическими нитями нашего сверхъестественного мира. Вы когда-нибудь слышали о Хойти Тойти? Воистину, настоящий бриллиант в серой массе кутюра земных пони. Широко ходит легенда, что он якобы создал свой первый успешный модельный ряд, работая в деревянной лачуге на окраинах Лас Пегасаса. Ха! Можете в это поверить?

— Оххх…

— Хммм… Охохо, теперь я понимаю, почему вам пришлось прийти к самой-самой лучшей зачаровательнице камней во всем городе, — сказала она, игриво подмигнув мне. — Бедняжка через многое прошел! Он теперь, можно сказать, годится только на то, чтобы подпирать дверь! Что же вы, дорогая с ним делали? Вызывали с его помощью Виндиго из небытия?

Я закусила губу. С боем я прорывалась сквозь свежую волну воспоминаний, всех как одно очерченных морозом и тенями.

— Скажем так, я не такой уж среднестатистический сочинитель музыки, — тихо произнесла я в итоге. Мои уши дернулись, когда я попыталась вытрясти мелодию из своей головы хотя бы для того, чтобы добавить ровности звучанию моего голоса. — Иногда мне приходится достигать великих глубин — глубже, чем история помнит — для того, чтобы восстановить священнейшие из баллад, утерянных для нас. Я верю, что существуют песни, значащие для народа пони так много, что мы более не способны удержать их в памяти, и процесс их нахождения требует от меня куда больше, чем только лишь один мой талант. Он требует так же и много… эмм… магической энергии. Это… не слишком, случаем, бессмысленно звучит на ваш взгляд?

Я поморщилась, не таясь. Я уже собиралась покинуть Карусель и попытаться повторить всю эту встречу заново на следующий день.

Но нечто, что могло быть утеряно, оказалось вовремя спасено любезностью Рарити, и только ею одной.

— Что для меня очевидно, дорогая, так это что передо мной художник, ищущий красоту, и это нечто, что я без единой задней мысли глубоко уважаю, — она улыбнулась мне поверх тусклого драгоценного камня. — Я тоже питаю глубокое восхищение перед классицизмом. Если бы я могла изобрести машину времени и отправиться в эпоху Старсвирла Бородатого…

Она поднесла ко лбу копыто и описала взглядом круг по потолку бутика.

— Оооо, звезды, сколь много было утонченных произведений дизайна брошено на съеденье голодной моли и обречено на горькое увяданье в веках! Если бы я только могла вернуть в наши дни хоть одну иллюстрацию, я бы возродила в современной Эквестрии истинный вкус и элегантность. Но, увы… — она вновь сосредоточилась на темном камне и любяще прошептала, будто лаская отражение, кроющееся под ониксовыми гранями. — Для чего же еще мы живем наши жизни, если не для того, чтобы изобретать, вдохновлять и просвещать?

Я сглотнула и неловко улыбнулась.

— Не могу сказать, что я хоть чуть-чуть столь же творчески одарена как вы, мисс Рарити. Я просто историк.

— Чушь! Не недооценивайте свои способности! — она улыбнулась мне. — Никто не может быть на самом деле только лишь придатком прошлого. У нас у всех есть будущее, которое мы строим все вместе, каждый в своей уникальной, особой манере, разве не так?

Я отвела от нее взгляд. Стены здесь были усеяны в случайных местах сияющими каменьями и зеркалами. Куда бы я ни поглядела, я видела белую шкурку Рарити и ее фиолетовую гриву в отражениях этого сверкающего калейдоскопа. Моих цветов не было видно нигде.

— Я не слишком-то загадываю на будущее, — в конце концов пробормотала я, и снова глянула на нее. — Разве это такое уж преступление — жить в настоящем?

— Мой опыт мне говорит, что святые и преступники зачастую разделяют подобный взгляд, так что к чему на это налегать, хмм? — легкомысленно отметила она, затем прочистила горло. — А теперь, дорогая, насчет… возвращения великолепия вашему когда-то великолепному драгоценному камню…

— О, эм… — я переступила с ноги на ногу. — Я знаю, сейчас он не слишком впечатляюще выглядит, но это…

— Созданный турами звуковой камень. Поверьте мне, дорогая, я в камнях разбираюсь. Должна сказать, это замечательный экземпляр. Там, где турам не хватает эстетики, они восполняют ее внутренней сущностью. Если бы он был сделан любой другой культурой Эквестрии, то можно было бы и не надеяться его перезачаровать.

— Какая цена будет приличествовать подобной услуге?

— Хмм… — Рарити говорила громким шепотом, подходя к ближайшему окну и, раздвинув телекинезом занавески, пропуская тем самым прямиком в самое сердце бутика сияющий луч полуденного солнца. — Ужасно много времени прошло с тех пор, как я последний раз предоставляла услуги зачарования, если так подумать. Но, если я правильно припоминаю цены, которые я требовала…

Она остановилась на несколько секунд, столь долгих, что я могла лишь только предположить: она просто изображала поиски в памяти, исключительно только для того, чтобы их изображать. Вскоре она бросила умиротворенный взгляд на меня.

— Три бита, дорогая. Вполне подходит, как вы думаете?

Я не могла сдержаться. Я сощурила один глаз, моргая на нее, и помялась, перед тем как ответить:— Эм… Да. Это… очень щедро с вашей стороны.

— Хммм… Пожалуй, мне это часто говорят, — ее голос задрожал к концу фразы, будто она проснулась этим утром, хихикая, и до сих пор не могла перестать; и воздух тут же засверкал не только от ее искристого телекинеза, которым она перенесла металлический штатив из шкафа. Она сдула с треножника пыль, слегка кашлянув, и установила его прямо перед окном. — О, я рада, что эта штука еще не заржавела. Я очень бы подвела свою семью, если бы из-за меня этот станок оказался потерян.

— Если вы не против, я хотела бы узнать… эм… — я подошла к ней и к ее устройству. — Что именно это такое?

Она издала легкий смешок.

— Вы действительно всю жизнь держали свой рог застрявшим в исторических книгах, не так ли? Я внутри тихо рыдаю каждый раз, когда встречаю единорога, не экспериментировавшего хотя бы с еще одним стилем магии, — она прочистила горло и продолжила, методично устанавливая подлетевшую стеклянную линзу на верхний стержень устройства. — Это, моя дорогая, — селестионный увеличитель. Каждый предмет, что можно в этом мире зачаровать, имеет в себе общий элемент, который практически всегда способен вернуть блеск магии этих вещей без потерь.

Я моргнула и произнесла:

— Солнечный свет?

— Ммммхммм, — напела Рарити, наклоняя линзу и располагая ее под нужным углом так, чтобы сфокусировать тонкий луч усиленного света сквозь кольцо металлических зажимов на вершине установки. — Ее Величество Принцесса Селестия дает нам больше, чем просто тепло и красоту дня. Она дарует нам самую суть своего естества, нечто священное, что было унаследовано ей от самого Вселенского Матриарха. Правильно сфокусировав энергию солнца, мы, можно сказать, берем магию прямо из воздуха.

С напряженным выражением лица, она осторожно, осторожно поднесла магией тусклый камень и плотно его закрепила в полированном кольце зажима.

— Иииии… вот! Ах… Скажите мне, разве могут быть пони одарены чем-то более щедрым, чем свет самой Принцессы?

Я подошла ближе и внимательно уставилась на камень с чутким, жеребячьим любопытством. Поистине, прямо перед нашим взором, унылый вид звукового камня растворялся без следа, сменяясь сиянием, исходящим из центра темного кристалла в ответ на сфокусированный луч света. Оно было тусклым поначалу, но вскоре знакомое изумрудное свечение начало пробуждаться к жизни под гладкой поверхностью камня.

— Это… действительно красиво, — отметила я. — Это как поймать в банку величие аликорна!

— Нет, еще нет, — решительно сказала Рарити. Она отодвинула меня в сторону и подошла к камню так, будто он был алтарем. — Кхм. Теперь начинается моя работа, дорогая.

Она подмигнула мне и только тогда я поняла, что она действительно достойно заработает свои биты. С великим сосредоточением Рарити сфокусировала магическую энергию в своем роге. Еще одно сияние озарило эту часть Карусели, когда она вскоре принялась окружать камень каскадом искр.

Я поняла, что она использует свои таланты для того, чтобы установить на звуковой камень удерживающее заклинание. О том, чтобы повторить что-то подобное, я даже и мечтать не могла. После года изучения каждой посвященной лунной магии книги в библиотеке Твайлайт, я научилась исполнять фантастические приемы, но все равно дар Рарити меня поражал.

— Это… это невероятно, — я, улыбаясь, переводила взгляд с нее на камень и обратно. — И вы, кажется, это делаете с такой легкостью...

— Только потому, что это действительно легко, дорогая. Мммм… для меня, по крайней мере, — тихо проговорила она куда-то в сторону, не прерывая сосредоточения. — Я бы не хотела звучать хвастливо. У нас у всех есть свое место в мире. Я встречала единорогов, которые могут делать подобное в два раза быстрее, и при этом, они запрашивают за услугу в три раза больше. Я изо всех сил стараюсь не быть на них похожей. Истинный талант, в конце концов, служит для того, чтобы зарабатывать куда больше, чем просто деньги.

— Что ж, вы заработали мою благодарность, мисс Рарити, — кратко усмехнулась я, вынимая левитацией три золотых монетки из седельной сумки. — А также мои биты.

После того, как она грациозно приняла оплату в собственный захват, я добавила:

— Хотя, сколько бы я вам ни заплатила, ничто не сравнится с тем, каким золотым кажется сегодняшний день.

— О?

— Я осмелюсь сказать, что вы, кажется, сегодня в прекрасном настроении. Хотела бы я, чтобы все пони были бы в столь же солнечном настрое.

— Разве есть какой-нибудь повод, по которому они не желают в нем быть? — она продолжала зачаровывать камень, бросив на меня взгляд уголком глаза. Ее губы были сложены в улыбку так, будто она с ней была рождена. — Что ж, возможно, только я так говорю. Так уж сложилось, что на меня в последнее время свалилась удача в немалом количестве. Уж простите меня, если слова мои звучат несколько грубо.

— Нет ничего грубого в том, чтобы быть счастливой, мисс Рарити. Могу ли я осмелиться спросить, каков повод?

— Скажите мне… — мелодичный тон Рарити не поколебался ни на мгновенье. — Вы когда-нибудь слышали о Силвер Симс[3]?

Мой взгляд поплыл по богатым украшениям бутика, и у меня не нашлось слов для ответа.

— Не могу сказать, что слышала. Но, опять же… хех… что в имени?[4]

Ее реакция была весьма бурной.

— Однако же все, мисс Хартстрингс! — на какую-то секунду мне показалось, что она может случайно опрокинуть стенд, на вершине которого лежал заряжающийся камень. Она вновь бросила на меня взгляд, и глаза ее были жестки как алмазы. — Это то, что определяет пони! Имя есть сосуд славы и предназначения!

Я не ответила ничего.

К счастью, Рарити не закончила.

— И слава Силвер Симс опережает ее! Она — одна из самых престижных дизайнеров одежды в мире моды Мейнхеттена! Она создавала одеяния высочайшего класса для каждого показа мод в Филлидельфиии и Троттингеме за последнее десятилетие! Она производит роскошные костюмы для регулярного представления на Вечер Теплого Очага в Кантерлоте, и она даже создала самый последний на данный момент дизайн униформы для Вондерболтов!

— Ух ты, серьезная карьера.

— И это еще не все. Эффект, оказанный Силвер Симс на культуру Эквестрии положительно легендарен! И я не могу дождаться возможности поговорить с ней лицом к лицу.

— Еще как, готова поспорить, — сказала я, кивнув, прежде чем встряхнуться, когда внезапное понимание настигло меня. Я бросила взгляд на сияющие чистотой просторы бутика, изысканные платья, выставленные на показ, включая и последний проект Рарити. — Погодите, значит, Силвер Симс приезжает сюда?

— Уииии-хихихихи-Да! — Рарити изогнулась на месте. Я бы не удивилась, если бы у нее внезапно выросли пегасьи крылья, и она бы бросилась накручивать круги под потолком. — Выяснилось, что она едет в Троттингем и собирается остановиться в Понивилле по пути. Хойти Тойти, с которым, у меня, кстати, хорошие деловые отношения, кхм, смог с ней поговорить и лично порекомендовать ей заглянуть в мой Бутик! Сама Силвер Симс! Божественная королева моды! Заглянет сюда!

Она, казалось, была на грани обморока. Луч магического света мигнул в глубинах звукового камня, пробуждая ее от приступа восторгов.

— О, но это все только лишь моя маленькая жизнь. Я просто себя чувствую так… так… пузыристо, как сказала бы Пинки Пай. Прошу простить меня за то, что я не могу сдержать своего возбуждения.

— Похоже, у вашего возбуждения более чем уважительная причина! — сказала я с улыбкой. Она поднесла мне левитацией заново зачарованный камень, и я с благодарностью его приняла. — У вас, очевидно, отличный вкус к красоте. Не сомневаюсь, что мисс Симс с удовольствием посмотрит ваши работы.

— Что?! — ахнула Рарити, резким и помертвевшим голосом. Она пренебрежительно махнула копытом на просторы своего бутика. — Вы имеете в виду эти жалкие попытки в создании повседневной одежды?

Я бросила взгляд на ряды изящных сверкающих платьев, выставленных на показ.

— Они, на мой вкус, очень милы и впечатляющи…

— Вот именно! — она вяло прошла мимо меня, обращаясь к унылым манекенам, внезапно ее окружившим. — Если я хочу впечатлить кого-нибудь наподобие Силвер Симс, то мне нужно нечто большее, чем просто очень милое и впечатляющее! Мне надо нечто космического масштаба! Мне нужно выудить сверхъестественные способности, которые моя фантазия может предложить, из абсолютно всех уголков моего разума!

Я почувствовала, что оказалась вдруг зрительницей драматического представления театра одной актрисы, и оно стоило каждого потраченного золотого бита.

— Она здесь будет меньше чем через неделю! У меня осталось всего несколько дней на то, чтобы в лоске сделать Бутик достойным своего веса в золоте! Я должна сделать платье что поразит ее, ошеломит ее и отпустит из города лишь с моим именем, врезавшимся в ее разум столь глубоко и крепко, как ее собственное имя выжжено в сердцах каждой уважающей себя модницы отсюда до Голубой Долины!

— Похоже, вы уже спланировали всю свою работу, — сказала я. Я кинула звуковой камень в сумку и, застегнув ее, криво улыбнулась. — Нисколько не сомневаюсь — у вас получится найти время сделать что-нибудь совершенно ослепительное.

— Дело здесь, пожалуй, не сколько во времени, дорогая. Вдохновение — явление столь же спонтанное, сколь и божественное по своей природе. Я тянула свою лямку, работая по спискам заказных проектов, в надежде, что новая идея расцветет на почве повседневности. Увы, положению моему не помогает то, что по большей части мои клиенты делают… хех… весьма плебейские заказы, в лучшем случае. Будто Селестия накажет того пони, что пожелает заказать у меня что-нибудь с огоньком, во что я могу в полной мере вложить свою душу…

— Пожалуй, я этого не знала, — тихо и огорченно проговорила я. — Я почти что даже хотела бы чем-нибудь вам помочь.

— Хммм. Вы мне помогли вполне достаточно, дорогая. Вы мне позволили нести всю эту ерунду как раз тогда, когда оно мне было необходимо, — издав аристократичный смешок, она повернулась, чтобы меня оглядеть.

— Хотя… — она потерла подбородок в задумчивости. — Справедливость возможна будет только если я смогу помочь вам.

Я моргнула.

— Я не понимаю, — возможно, я была еще не в себе после исполнения Плача несколько дней назад. В противном случае мне было сложно найти причину для объяснения моей рассеянности. — Вы и так уже помогли мне с зачарованием.

— Забудьте о светящемся булыжнике, дорогая. Я, должна сказать, не могу не обратить внимание на несколько… теплый тип одежды, что вы для себя выбрали.

А. Ну конечно же.

— А что такого? — я бросила на нее лукавый взгляд. — Дайте угадаю. Она выглядит «поношенной»?

— Да, мягко говоря, — она улыбнулась и наклонилась ко мне, поднеся копыто, но буквально на дюйм не доводя его до моих передних ног. — Эм… если вы позволите…

— Конечно…

Она ощупала рукава, капюшон и всю остальную светло-серую ткань, обходя меня по кругу вплотную.

— Мммм… Да, да, да. Она определенно изношена на манжетах. И, ах, дорогая моя, эти заплатки! Даже если отбросить их неприглядный вид сам по себе, их швы уже начали распадаться! Родная, я знаю, что вы в этой куртке для того, чтоб согреться, но с учетом того, как стремительно она разваливается, я даже не могу представить, как она умудряется справляться с этой задачей!

Я лишь пожала плечами.

— Она вполне неплохо мне служила. К тому же, когда мне бывает холодно, эм, когда мне бывает очень холодно, я знаю и другие способы согреться.

— Одно дело заботиться о своих чувствах, но как же внешний облик?

— Прошу прощения?

— Ваша шкура редкого цвета, и она в этом просто невероятна, мисс Хартстрингс. И вы так хорошо заботитесь о своей гриве. Вы, очевидно, единорог с душой утонченной и благородной. Какая жалость, что вам постоянно приходится заворачивать столь милый образ в сущие лохмотья, — она сделала шаг назад и властно устремила свой рог в небо. — Я настаиваю! Вы совершенно точно обязаны позволить мне сделать для вас что-нибудь новое, что будет служить вам ту же службу, и даже лучше!

— О, мисс Рарити, — я покачала головой. — Правда, все нормально…

— Все, что скучно и обыденно — это нормально до тех пор, пока у нас не появляются средства, чтобы сделать это лучше. Пожалуйста, я обещаю вам, что вам будет лучше, — ее зубы блеснули в чарующем солнечном свете, изливавшимся на нас из окна поблизости. — Я даже не запрошу с вас оплаты! Помимо всего прочего, это ведь, в некотором роде, одновременно позволит мне и поразмять мои ментальные швейные мышцы и сделать вам в итоге подарок, достойный гордого ношения! Разве можно придумать лучший способ отметить прибытие Силвер Симс, чем отдать должное моде в компании столь грациозной кобылы, как вы?

— Прошу вас… — я глубоко вдохнула, хватаясь за края светло серых рукавов, чувствуя, будто цепляюсь за грани столь великого множества тайных, холодных, и в то же время священных воспоминаний одиночества. — Как бы я ни восхищалась вашей щедростью и готовностью оказать мне услугу…

Я кратко содрогнулась. Я получила то, что мне было нужно на тот момент. Мне и так более чем хватает разных вмешательств в жизни этих прекрасных и блаженных в своем неведении жителей Понивилля. У Рарити и так чересчур много дел, и мне не хотелось бы паразитировать на избыточном, в тот момент побочном продукте ее радости. И потому я решила сказать ей правду:

— Но я не могу расстаться с этой курткой, даже если вы, Хойти Тойти и Силвер Симс будете вместе работать над моей обновкой. У меня… у меня к ней в некотором роде особая привязанность. Это подарок, который одна очень добрая пони сделала мне, когда я в том больше всего нуждалась.

— Хммм… Что ж, тогда ладно.

Меня поразило, как легко мне удалось выиграть спор. Я даже, на самом деле, почувствовала некоторое разочарование.

— Я не могу заставить вас разрешить мне что-нибудь сделать для вас, дорогая. К тому же… — Рарити подмигнула мне, шагая к платью, над которым она работала, когда я только вошла. — Я прекрасно понимаю, что нельзя недооценивать силу искреннего подарка. Сентиментальность это, можно сказать, еще одно основное чувство, присущее пони. Я сильно сомневаюсь, что без него мы бы вообще помнили о том, что нас сделало такими, какие мы есть.

Я сглотнула и кивнула в сторону теней, скопившихся в углах бутика.

— Я говорю себе то же самое каждый рассвет.

— Но я никуда не собираюсь уходить отсюда, мисс Хартстрингс, на тот случай, если вы решите вернуться и принять мое предложение, — она добавила еще несколько лент в юбку платья. Ее голос отдалялся по мере того, как она погружалась в глубокое сосредоточение. — Я не могу дождаться возможности произвести впечатление на Силвер Симс, хотя я и очень не хотела бы забывать свою собственную клиентку, пусть даже на кратчайший момент.

Мне потребовалась целая гора усилий, чтобы поддержать жизнь в моей улыбке, пусть даже я и понимала, что она все равно ее не видела в тот момент.

— В этом я ни на минуту не сомневаюсь, мисс Рарити. Я… я желаю вам приятного дня, — я развернулась и пошла без оглядки прямиком к двери. Копыта мои, царапающие плитку пола бутика, звучали громко и чуждо этому месту.

По просторам бутика прокатился мелодичный звон колокольчика.

— Извините, — я прошла в главный зал, таща за собой седельную сумку. — Мисс Рарити здесь…?

— О звезды! — ахнула Рарити. Она взмахнула всеми четырьмя ногами, с трудом накинув глухую черную парусину на фигуру манекена, что стоял на центральном постаменте Бутика. Она тяжело дышала, будто успела пробежать десятимильный марафон, стартовав сразу, едва заслышав первый звук моего голоса. Перед моими глазами предстала картина поля боя, усеянного беспорядочно разбросанными подушечками для иголок, измерительными лентами, швейными иглами и разнообразным многоцветием тканей; посреди всего этого стояла Рарити, закрывая своими объятиями висящее платье. С тех пор, как я в последний раз видела ее, прошла уже практически неделя, и каждый прошедший день тяжким грузом давил на нее, оттягивая мешки под глазами, дергая волоски растрепанной гривы. Стекла рабочих очков отразили мои моргающие глаза, когда она обернулась ко мне, разинув рот. — Я… я д-думала, что заперла дверь!

— И… Извините! — я была искренне поражена. Я всегда боялась, что что-то в этом роде может случиться по вине природы моего проклятья. Иногда меня посещают мысли: быть может, я столь же бестелесна, сколь и невидима? — Вы должны были быть закрыты? Я… Я не заметила таблички, или чего-нибудь вроде того…

— Ооххх, что у меня с головой творится?! — Рарити закатила глаза, переходя на тихий грудной голос. — Я, должно быть, забыла запереть главный вход, вернувшись с обеда! Мммм… Я просто была так ужасно, ужасно занята. Кхм.

Она встала в гордую и твердую позу, отбросив в сторону несколько упавших на лицо локонов фиолетовых волос, и сказала, продемонстрировав вежливую улыбку:

— Мне невероятно жаль, мисс…

— Хартстрингс.

— Прошу вас, простите меня мисс Хартстрингс, но Бутик, на самом деле, на данный момент закрыт. Я закончила последние проекты моих клиентов два дня назад и больше не собираюсь принимать заказов до следующей недели. Надо мной в последнее время… висит одно важное дело.

— Важное дело? — моргнула я, затем мое лицо осветилось улыбкой. — О, вы имеете в виду это платье для Силвер Симс, которое вы собирались…?

Лицо Рарити побледнело еще больше, если это вообще возможно.

— Вы… Оно… Она… — ее нижнее левое веко начало дергаться. На какой-то момент мне показалось, что она собирается откинуться назад и окончательно лишиться чувств. — Откуда вы знаете о визите Силвер Симс?!

Я мгновенно сжалась.

Ой.

— Это… это кто-то из моих подруг проболталась? — она мигнула, после чего выражение ее лица заострилось как меч. — Пинки Пай. Каким-то образом она всегда умудряется воспользоваться своим языком самым неподобающим образом…

— Эм. Нет. Н-ничего подобного! Я… эм… — я отчаянно искала объяснение. Я по-прежнему не знаю, зачем иногда делаю подобные вещи. Очень сильно сомневаюсь, что чего бы я ни сказала, будь то выдумка или нет, в цельном виде просуществует дольше моего визита к кому угодно. Так к чему тогда искать оправдания? Полагаю, я хочу, чтобы каждая моя встреча с понивилльцами всегда оставалась столь же сакральной, какой она обычно является для меня. — Я-я п-проездом из Лас-Пегасаса, и я там была на показе мод…

— Лас-Пегасас? — угроза на лице Рарити мгновенно рассеялась, едва слово «мода» сорвалось с моих губ. Она даже улыбнулась мне на кратчайшее мгновенье. — Тогда вы, должно быть, знакомы с работами Хойти Тойти!

— Да! Хойти Тойти! И… эм… предположительно, он столкнулся с Силвер Симс и предложил ей заехать сюда…

— И если вы добрались из Лас-Пегасаса до Понивилля за такой короткий срок… — Рарити ахнула чуть слышно, едва мысль невероятного масштаба обрушилась ей на голову. — То невозможно предсказать, когда прибудет сама Силвер Симс! Прямо вот пока мы с вами говорим, она уже может регистрироваться в отеле в центре!

Она заметно изменилась лицом и принялась накручивать панические круги вокруг укрытого парусиной платья.

— О благая Селестия, я еще даже и близко не закончила! Я и так потратила кучу времени! О, что же мне делать?

— Эй! Все нормально! Просто… эм… Просто расслабьтесь! — я помахала ей обеими копытами и мягко улыбнулась. — Силвер Симс ведь состоятельная и влиятельная пони, да?

— О, совершенно верно!

— В таком случае, как и все богатые и знаменитые кобылы, она, скорее всего, никуда не торопится, — я широко улыбнулась и коснулась парусины копытом, чтобы подчеркнуть свои слова. — Уверена, у вас будет полно времени закончить ваш шедевр…

— Нет! — она размытым пятном метнулась ко мне и довольно грубо убрала мое копыто от материала, скрывающего платье. Она прошипела: — Вам нельзя его видеть! Нельзя!

— Эм… Я и не собиралась, мисс Рарити. Если только вы не хотите…

— Даже не обсуждается! — чуть ли не рыча воскликнула она, обнимая громоздкий манекен, будто умирающего питомца. — Ни единая душа в Эквестрии не должна видеть его сейчас!

— О, тогда ладно, — я сглотнула и пробежалась копытом по своей гриве. Я бросила на Рарити тревожный взгляд. — Э… а могу я узнать, почему?

— Почему?! — ее глаза стали как две большие ярко-голубые тарелки. — Почему?! Потому что, дорогая, произведение искусства всегда выглядит жалко и неприглядно на ранних этапах своего сотворения! Я тем самым прямиком обрекаю платье на разгромную критику, если я позволю хоть одному пони увидеть уродливые рабочие куски финального продукта, прежде чем оно получит шанс воссиять! Любая уважающая себя швея никогда не покажет свою работу, пока та не будет близка к завершению!

— Ох. Ну, думаю, в этом есть смысл, — мне надо было просто закончить разговор на этом месте, но от того, что я видела Рарити столь нервной и растрепанной, во рту у меня появился неприятный привкус. Почему я всегда привязываюсь к пони, с которыми я не могу даже позволить себе общения? — Но… я же не Силвер Симс, не так ли?

— Эм… и к чему вы ведете?

Я оглядела темные просторы Бутика Карусель. Половина тех ламп, что светили на прошлой неделе, теперь были погашены, и только одинокий рабочий прожектор освещал платье, над которым работала Рарити, прежде чем я к ней заявилась.

— У меня такое впечатление, что вы засели здесь уже давно, работая над этой штукой…

— Ну конечно же! Силвер Симс скоро приезжает, и я должна сделать все, что в моих силах, чтобы показать ей что-нибудь достойное письма домой. В конце концов, это единственный мой шанс за всю жизнь!

— И за все это время вы когда-нибудь позволяли критическому взгляду, отличному от вашего, судить вашу работу?

Рарити ничего не ответила. Она только лишь моргнула.

Я не обратила внимания на это выражение ее лица.

— Даже своим друзьям?

Она закусила губу почти до крови.

Я мягко улыбнулась.

— Я веду к тому, мисс Рарити, что, возможно, вам не повредит мнение о вашей работе даже на таком раннем этапе, — улыбаясь, я повернулась к ней боком, чтобы она могла видеть мою Метку. — Опыт в написании музыки научил меня, что финальная композиция всегда получается реально красивой, только если я доверяюсь какому-нибудь другому пони помимо меня самой для того, чтобы критиковать меня по ходу творческого процесса.

— Ммммм… Да, — она дышала теперь чуть легче. Казалось, всклокоченность ее гривы сама собой волшебным образом разглаживается по мере того, как она переваривала мои слова. — Да, полагаю, это очень… разумное наблюдение.

— Итак, значит… — я повернулась к ней прямо. — Почему бы нам не выйти наружу, не насладиться солнечным светом, и, заодно не прихватить одну из ваших близких подруг для критического взгляда на платье?

— Мммм. Нет. Н-нет, так мы сделать не можем.

Я моргнула.

— Не можем?

— Девочки… эм… мои друзья — они, конечно, очаровательная компания, но столь многие из них склонны к преувеличению исключительно лишь чтобы меня поддержать… — она медленно прошлась по Бутику. — Бывают времена, когда я рада подобной предвзятости, и даже времена, когда она мне необходима.

Ее челюсти крепко сжались, а в глазах загорелся огонь.

— Но только не сейчас, — после паузы, она снова вскинула голову и, с озарившимся лицом, глянула на меня. — Мисс… Хартрстрингс, так?

— Ээ… Да?

— Хотели бы вы сказать мне, что о нем думаете? — спросила она с сияющими глазами.

Хотела бы сказать то же самое о моих собственных глазах.

— Эм… Ехехех… — я нервно переступила с ноги на ногу, стоя на месте, и помахала передним копытом так, чтобы она смогла лучше разглядеть заплатку на рукаве моей «поношенной» толстовки. — Ответьте честно, мисс Рарити, разве я вам кажусь подходящей на роль знатока того, что принято в мире моды, а что нет?

— Вы — идеальная незнакомка; это достаточная квалификация! — улыбнулась она. С каждым новым вдохом мне все сложнее и сложнее было не замечать надежды, излучаемой всей ее сущностью. — Но что еще важнее — вы, очевидно, будучи единорогом хорошего вкуса, также одновременно прямолинейны и красноречивы. Прошу вас, можете ли сделать мне одолжение? Извините, что беспокою вас этим, но сейчас я достигла дна своей фантазии!

— Но я думала, что это почти что преступление — смотреть на платье прежде, чем оно будет закончено!

— К счастью, дорогая, вы меня только что в этом переубедили!

— Ээ… ага…

— Только для чего вы вообще зашли сюда, позвольте мне узнать?

— Эм… — я открыла седельную сумку и достала второй темный кристалл. — У меня есть камень, который надо зачаровать, и…

— А! Я могу зачаровывать буквально не глядя! Будем считать это равным обменом, хмм? — она практически выхватила парой копыт камень из моего захвата и подтолкнула меня к платью. — Пожалуйста. Будьте хорошей пони, и посмотрите на то, что я на данный момент сделала. Я буду очень вам благодарна!

Сказав это, она нацелила рог и без усилий стянула парусину с запретного для посторонних глаз произведения швейного мастерства.

На мгновенье мне показалось, что те лампы в Бутике, что прежде дремали, внезапно пробудились все разом. Мне потребовалось несколько секунд на то, чтобы понять, что это на самом деле сияющий, алебастрового цвета шелк платья отражал, определенно усиливая собой, скромный дневной свет, текущий из окружающих окон. Верхний воротник платья сверкал рядами бисера цвета слоновой кости. Пояс, пролегающий через середину одеяния, тоже был усеян этими сверкающими шариками. Кант юбки, очевидно, еще не законченный, но, тем не менее, впечатляющий даже на этой стадии, состоял из множества слоев простроченных кромок, подчеркивающих вес ткани.

Полагаю, в отличие от большинства кобылок, я никогда особо не интересовалась модой. Как и у Твайлайт, мой юный нос чаще оказывался зарыт в исторические книги вместо каталогов платьев. Это Мундансер в нашем жеребячьем трио была маленькой принцессой, и, без сомнения, она бы была вне себя от счастья, если бы перед ее глазами предстало столь восхитительное одеяние. Но при этом даже я не могла сопротивляться восхищенному вздоху. Эта работа Рарити была шедевром, достойным особы королевских кровей. Я боялась, что смотря на него слишком долго, спать я пойду в депрессии, ибо что бы я ни увидела бы тем днем впоследствии — ничто не способно было бы сравниться по красоте со стоящим передо мной платьем. Настоящий критик написал бы эссе о нем. А все, что сказала я, было…:

— Оно прекрасно.

— И все? — Рарити, как оказалось, стояла прямо у меня под боком. Я чуть не подпрыгнула от испуга. — Просто «прекрасно»?

— Я… Эм…

— Вы ведь едва посмотрели на него; каких-то десять секунд! Пожалуйста, прошу вас! — ее тело низко склонилось к земле, как будто аристократичная модистка готова была умолять, валяясь у меня в ногах. — Не спешите! Хорошенько осмотрите его! Очень хорошо его осмотрите, и скажите то, что думаете!

Ну ладно…

Сделав глубокий вдох, я подошла к платью, как вежливый танцевальный партнер. Я сощурилась на него. Я ощупала взглядом складки юбки. Я пошла вокруг него кругами. Я обнюхивала его как лев, берущий след добычи. Я постаралась, чтобы мой взгляд оглядел каждый дюйм шелка, пока я не набрала достаточно деталей, чтобы быстро выдать:

— Оно по-прежнему прекрасно.

Я на мгновенье испугалась, что Рарити взорвется.

Я быстро добавила:

— Я-я только что поняла… — я указала на сияющие шарики на поясе платья. — Это… это все жемчуг?

— Ммммхммм. Да. Натуральный как воздух. Прямиком из бассейна реки Голубой Долины! — она широко улыбнулась. Глаза ее как поверхность озера мерцали в такт ее тревожного сердцебиения. — Не пожалела ни бита! Я их хранила на черный день… хехехе… так сказать. Разве они не блистательны?

— И они прекрасно дополняют воротник, — указала я.

— И… И-и-и… — она подскочила ко мне и указала на множество слоев юбки. — И еще больше ждет добавления! Каждые три финальных шва будут ими подчеркнуты! Таким образом получается пять слоев жемчужин!

— Это… это смело… — кивнула я, гладя копытом подбородок. — Экстравагантно, даже. Оно… оно просто кричит об уверенности и красоте… естественной красоте.

— Да! Да! Хихи… кхм, — она успокоилась и заговорила более спокойным голосом. — Напоминает вам кого-нибудь?

Я моргнула. Я поглядела на нее, затем на платье.

— Эм… Разве вам не стоит тогда добавить побольше голубых драгоценных камней, если вы хотите, чтобы платье демонстрировало…

— Хммм? — она покосилась в неловкости, затем закатила глаза. — О, ха! — она легко усмехнулась. — Я никогда не решилась бы продемонстрировать такую нарциссичность! Эм, по крайней мере не в этом случае. Кхм. Подумайте еще…

— Эм… — я почесала голову под моей гривой. — Это платье предназначено для самой Силвер Симс? Я… не слишком знакома с цветом ее шкуры. Он совпадает?

Рарити уставилась на меня разинув рот, будто я только что совершила наглое преступление.

— Вы… вы хотите сказать, что не видите? Не видите того, что я сделала?

Я осмотрела платье, искренне ища подсказки. Все было белым, сияющим, жемчужным и восхитительным. Что еще тут можно сказать?

— Через два дня ведь уже десятое августа, не так ли? — подсказала мне, наконец, Рарити.

Я бросила на нее взгляд, ломая голову в поисках связи.

— Десятое августа… Десятое августа…

Рарити степенно обошла меня, официозно провозглашая:

— Эта дата не только является днем, на который я ожидаю прибытия Силвер Симс, но так же и днем рождения легендарной Платины, Принцессы Юникорнии!

— О… — я моргнула. — О! — я моргнула еще раз, зажмурившись. — Это одна из трех основателей Эквестрии!

— Иииии… — она наклонилась ко мне с сияющей улыбкой. — …первая особа королевской крови, объединившая пять племен единорогов в одну нацию!

Я уставилась на нее. Секунды проходили лишь при звуке дыхания. Ее звучный вздох я ощутила подобно пушечному ядру, врезавшемуся мне в грудь.

— О, дорогая, надо помнить свои корни! — сказала она, дефилируя к платью и указывая на ряды жемчужин. — Каков был подарок Принцессы Платины матриархам-основательницам пяти племен?

— Эм… — озвучила я свою задумчивость, после чего широко улыбнулась, когда ко мне пришло осознание. — Ну конечно же! Она дала им жемчужины, добытые из давно утерянного Сапфирового Озера Долины Снов!

Рарити широко улыбнулась мне как учитель, хвалящий способного жеребенка.

— И когда она дала им эти жемчужины, этот символ ее щедрости и благородства, она объявила новую эру для единорогов, эру, в которой они вложат свои объединенные магические силы в движение солнца и луны в течение многих последующих поколений, — Она указала на очевидные слои на платье, куда лягут жемчужины. — Пять племен, пять слоев, полный ансамбль красоты, изящества и надежды.

Она встала прямо и гордо.

— Силвер Симс — один из самых выдающихся членов элиты Мейнхеттена, и, как всем пони известно, Мейнхеттен в прошлом звался Нэй-Амстердам и являлся столицей Старой Юникорнии!

— И она прибывает так близко ко дню рождения самой Принцессы Платины. Сколько же лет, получается, этому монарху? — я бросила на нее любопытный взгляд и улыбнулась. — Две тысячи? Ее правление началось практически за тысячелетие до падения Луны.

— Вы не понимаете, да?

— Совершенно, мисс Рарити. Я просто… — я сглотнула. — Я думаю, у меня голова была не тем занята. Но Силвер Симс? — я подмигнула ей. — Похоже, вы знаете, для кого работаете. Это все… ну… это все однозначно ослепительно!

— Вы действительно так думаете?! — Рарити чуть не захихикала, как жеребенок, но в который раз прикрыла этот порыв покровом сдержанности. — Кхм… но я просила вашего наблюдения не для того, чтобы вы просто излили на плод моего труда свои чувства. Скажите мне, как вы думаете, то, что я хочу сказать этим платьем не слишком ли очевидно, теперь, когда вы знаете о чем идет речь, и все такое?

— Рарити, на мой взгляд очевидно, что вы вложили много труда и идей в эту работу. Я не только думаю, что заложенная идея попадет Силвер Симс точно в цель, но я думаю, что ее великим образом впечатлит то, что вы способны придумать что-то столь невероятное за столь короткий срок.

— Да, забавно, что вы так сказали. Я работала над ним всего неделю, — она сглотнула и посмотрела на платье со вновь обретенной печальной задумчивостью. — Все же этого недостаточно. У меня осталось так мало времени, и так много жемчужин еще не пришито. Боюсь, я уже слишком плотно украсила ими переднюю часть платья. Не знаю, что я с собой сотворю, если они вдруг кончатся на середине последнего слоя.

— Уверена, вы проделали все измерения правильно…

— Хммм. Да. Но я не могу знать, сколько жемчужин необходимо пришить, до тех пор, пока платье не было хоть раз надето… — она остановилась и посмотрела на меня.

Я посмотрела на нее в ответ.

— Эм… О чем вы…? — я внезапно почувствовала, как разгораются мои щеки. — О нет. Серьезно, мисс Рарити. Я никак не могу.

Тридцать минут спустя, я это делала.

Звуковой камень покоился на металлической стойке у окна, мягко сияя в процессе зачарования, пока Рарити сосредоточилась на другом «магическом» деле. Я стояла на постаменте, а она бегала вокруг меня, склоняясь время от времени, раздвигая мне ноги, чтобы достичь слоев платья, к которым еще осталось пришить жемчужины.

— Вы даже не представляете, что это значит для меня, мисс… Хартрстрингс, я правильно помню?

— Да.

— Эм… да. Приношу извинения. Это просто ужасно — неправильно запомнить имя кобылки.

— Меня бы это не оскорбило, — я старалась дышать ровно. — Поверьте мне.

— Я просто сейчас так замоталась! — она нервно хихикнула, прежде чем продолжить свою работу, старательно щуря глаза за очками. — Если бы вы не явились сюда вот так внезапно, открыв замок на двери, и все такое, у меня была бы огромная проблема! О, спасибо Селестии! Клянусь, вы как ангел-хранитель!

— А-Ангел? — я отвела взгляд к окну. Я подумала о Морнинг Дью. Щекочущая теплота разлилась по моему телу, делая в одно мгновенье неловкую ситуацию куда более легко переносимой. Я представила себя в этом шикарном платье в другой обстановке, и не смогла сдержать улыбки и вздоха. — Щедрые пони всегда останутся щедрыми, как и их дела.

— Хммм… — Рарити улыбнулась, левитируя между нами нитку с иголкой и пришивая жемчужины одну за другой ко швам юбки. — Многое из того, что вы мне говорите, мисс Хартстрингс, очень проницательно. Я борюсь с искушением спросить вас, а что еще вы знаете обо мне, помимо моих талантов в швейном деле и зачаровании?

— О. Эм. Не больше того, о чем… э… говорят в городе.

— Да? — Рарити обошла вокруг меня и внимательно сощурилась на свою работу. — И что же такое говорят обо мне в городе?

Я закусила губу. Бывают времена, когда не так уж и плохо оказаться припертой к стенке. Но в такие моменты я не желала бы иметь на себе хрупкое дорогое платье.

— Ну, пони говорят, что вы хорошая швея, очень верная своему делу.

— О, — ее голос отчасти звучал мертво. Она теперь вдруг стала водить иглой с куда меньшим энтузиазмом. — И это все? Что ж, я не слишком-то удивлена…

— Н-но я ведь не совсем из этих мест! — попыталась я исправить свою ошибку.

— Приехали из Лас Пегасаса, верно?

Я это ей и сказала? Благая Селестия, я должна была бы придумать чего-нибудь получше.

— Уверена, если бы я пробыла здесь подольше, я бы больше услышала о вас. Но, если честно, я стараюсь не слишком-то полагаться на слухи, — это, по крайней мере, была правда. Я расслабилась с мягкой улыбкой и дала ей больше пространства для работы над надетым на меня платьем.

— К тому же, популярность, на самом деле, никогда меня волновала, — я сглотнула. — Особенно в последнее время.

— И зачем вы говорите подобные вещи, дорогая? — голос Рарити вновь стал мелодичным, что мгновенно захватило мое внимание. — Вы красивая, элегантная, интеллигентная молодая кобылка — если я осмелюсь так сказать. Я уверена, что вы — поистине объект желаний жеребцов и мишень для зависти кобылок, куда бы вы ни пошли!

Я усмехнулась этим словам:

— Мне кажется, вы заразились от ваших друзей тягой к восхвалениям, мисс Рарити.

— О, прошу вас! Хороший комплимент не хуже любого другого подарка! К чему его так резко отбрасывать?

Я помялась.

— И-извините.

— И совершенно ни к чему! Есть кое-что, что я могу сказать насчет излишней скромности. Но, так же как и в случае с моей дорогой подругой Флаттершай, это может быть иногда немножечко раздражающе.

— Вы так же засыпаете эту Флаттершай комплиментами?

Губы Рарити скривились.

— Так же, как и любую другую добрую пони, что этого заслуживает.

— Все, что я сделала, это помогла вам с платьем.

— О, но в этом кроется куда большее.

— Например?

— О, но ведь самые разные мелкие детали, дорогая. Такие, например, как обращение ко мне по имени, когда впервые пришли сюда.

Я уставилась на нее сверху вниз.

— Вы… вы действительно это оценили, да?

— О, даже и не говорите! — она остановила шитье на мгновенье для того, чтобы описать круг своими очаровательными голубыми глазами. — Если бы я получала сияющее красное яблоко от каждого пони, что проходил под этим дверным колокольчиком не в состоянии распознать ни меня, ни работу всей моей жизни, то, клянусь, я бы лишила Ферму Сладкое Яблоко прибыли своей добычей! Пфф! — она улыбнулась. — Именно поэтому я так горжусь тем, что абсолютная незнакомка вроде вас, приходит сюда, спрашивая меня, даже если я была… эм… н-не слишком доброжелательна, когда вы только вошли. Ех хех хех…

Я отвела взгляд, разглядывая углы заведения. Мне никогда не нравилось думать об этом, но вот уже целый год только я всегда была первой пони, называющей свое имя в подобных ситуациях. Не уверена, что целого года записей в дневнике будет достаточно, чтобы объяснить, как это вообще ощущается. Были времена, когда я, клянусь, забывала, что меня когда-то звали «Лира». То были мрачные серые утра, в которые я пробуждалась навстречу моим страхам и сожалениям — обычным спутникам проклятья, которое невозможно понять.

— Быть узнаваемой — это чудесное чувство, — услышала я свой голос, озвучивший мои мысли. — Но мне остается только надеяться на то, чтобы хотя бы видеть об этом сны. Мне нравится мое имя. Но мне, пожалуй, было бы все равно, если бы им размахивали как флагом.

— Вы боитесь света прожекторов, дорогая?

— Чего?

— Прожекторов, — она улыбнулась мне, поднеся по воздуху несколько сверкающих булавок. — Я верю, что рано или поздно всем нам суждено попасть под их свет, хотим мы того, или нет. И я работала всю свою жизнь, готовя себя к этому моменту.

— Вы говорите, значит, что популярность — это то, для чего был рожден каждый пони?

— А разве нет?

— Я… — я пожевала губу. — Может, когда-то я в это верила. Сейчас же…

Я почувствовала волну холода, но постаралась изо всех сил сдержать свою дрожь, пока на мне надет неоконченный шедевр Рарити.

— Я надеюсь, что когда мое время в этом мире подойдет к концу, я оставлю все позади, будучи совершенно удовлетворенной собой.

— Благие небеса, — сказала она, практически ворча. — Это в высшей степени мрачно, вы не находите?

— М-мне больше нравится считать, что это положительная перспектива, — я ободряюще ей улыбнулась. — Я, по крайней мере, верю, что счастливый конец хотя бы возможен. Только как популярность может заполнить эту нишу?

— Ну, я не считаю себя вправе читать другим пони лекции по философии, — Рарити пришила еще одну жемчужину и остановилась, медленно оглядывая алебастрового цвета ткань неоконченного платья перед ней. — Но я твердо верю, что сущность пони не только определяется ее славой — она, на самом деле, расширяется ей. Популярность и вполовину не столь пуста и поверхностна, как многие склонны считать, хотя в этом я их и не виню. Ведь все, на что она опирается, это то, кем мы являемся и кем нам суждено стать.

Признаю: она определенно привлекла мое внимание. Я внимательно на нее поглядела:

— О, правда?

— Мммхмм... — она встала со спокойной улыбкой передо мной на задние ноги. — Популярность значит больше, чем обладание славой, или состоянием, или добрым именем среди народа пони.

Она элегантно смахнула локон своей гривы копытом, продолжая бросать время от времени взгляды на звуковой камень, зачаровывающийся на установке на другом конце зала.

— Пони, в конце концов — социальные существа; прекрасно сработанные бриллианты Творения, что были созданы для того, чтобы сиять вместе. Когда чужой пони, входящий в мой магазин, осчастливливает меня знанием моего имени, я чувствую, будто часть меня рождается заново. Это означает, что то, что я сделала; то, что я привнесла на холст этого мира — зацепило их внимание, и наши сердца тем самым соединились.

Она посмотрела обратно на меня, с лицом столь же светлым, как и та картина, что она пыталась нарисовать в моем воображении.

— Мы все в душе художники, мисс Хартстрингс, каждый из нас, и мы все оставляем свои следы в этом мире мазками кистей наших неукротимых душ. Я всегда только лишь одного желала — написать шедевр, что будет вдохновлять других, ибо для чего же еще мы существуем, как не для столь замечательным образом созидания?

Пока она говорила, жуткие аккорды восьмой элегии возвращались в мой разум. Но вместо того, чтобы топить ее голос в себе, они лишь подчеркивали каждое слово, что срывалось с ее губ, как если бы те слова созданы были для звуков лунной композиции с самого рассвета времен. Я вспомнила на какой-то миг, что это значит — писать музыку до того, как проклятье меня утопило в себе. Сочинение музыки, равно как и множество других прекрасных сторон наших жизней, — это нечто, чем надо делиться.

Нет, я никак не могу судить Рарити за желание быть больше, чем жизнь сама по себе. Щедрая душа заслуживает покоя на высочайшем из пьедесталов. Ведь как иначе ей осыпать мир своими дарами? Дарами наподобие того, что давала она мне тогда. То был ценнейший из даров, и в мудрости своей я знала, что утеряю его куда скорее, чем хотела бы, как бы моя надежда и моя вера ни были крепки.

— Хотела бы я быть столь же замечательной как вы, мисс Рарити, — печально, несмотря на мою счастливую улыбку, сказала я. — Но я думаю все же, что хоть некоторые из нас рождены, чтобы сиять, другие же рождены лишь мерцать.

Я не знаю, поняла ли она то, что я сказала, но ее жеманное подмигивание намекнуло мне, что здесь есть еще что-то, чего я до того момента не улавливала.

— Это самое крупное заблуждение касательно популярности, дорогая. Популярность — это не соревнование. Скорее, я воспринимаю ее как марафон, — она зашла ко мне сбоку, продолжив работать над юбкой платья. — Настанет день, и вы, мисс Хартстрингс, сорветесь в быстрый галоп, и я искренне завидую тем пони, что станут свидетелями вашего звездного часа под светом прожекторов.

Слова Рарити, столь же ошеломляющие, сколь и родственные моему духу, теснились в моем мозгу, заставляя меня трепетать. Они отвлекли меня до такой степени, что я даже не могла более сосредоточиться на восьмой элегии. На самом деле, я даже потеряла счет времени, стерев границу между тем днем, когда я помогала ей с платьем, и тем, когда я несла в Бутик третий камень.

Все мысли мои были только о том, чтобы осчастливить ее хоть в малейшей степени столь же значительно, как она однажды осчастливила меня. И когда я вошла в дверь и услышала звонок, объявляющий о моем прибытии, я немедленно тонким голоском заявила этому царству тканей и блесток:

— Мисс Рарити, вы здесь? Меня зовут Лира Хартстрингс, и я о вас наслышана. И если вы не заняты чем-то в данный момент, мне интересно, могу ли я привлечь ваши небезызвестные таланты в зачаровании драгоценных камней, один из которых как раз…

Я застыла на месте.

Высокая кобыла с коричневой шкурой и серой гривой уставилась на меня презрительным взглядом поверх темных очков в толстой оправе. Она была одета в черную блузку и соответствующие ей брюки, не мешавшие ее ослепительному хвосту свободно торчать наружу. Ни один из ее строгих предметов одежды не преуспевал в сокрытии тонкой и жесткой фигуры ее тела.

— О… — я моргнула.

— Хмммм… — вот и все, что она произнесла поначалу. Она сузила глаза, глядя на меня. Когда она снова заговорила, я не могла точно сказать, к кому она обращалась, пока не услышала суетливое цоканье копыт в отдалении. — Ваш постоянный клиент, я понимаю?

— О! Эм… Ехехехех! — растрепанная и потеющая, потерявшая всякое достоинство Рарити выскочила между мной и этой угловатой незнакомкой. — Сейчас же середина дня! Мне не избежать клиенток, приходящих тогда, когда им покажется удобным!

— Я была совершенно уверена, что вы прекратите обслуживание своих обычных клиентов в день моего визита…

— А! Да! Ха! Забавно, я так и сказала, не так ли?! — Рарити рывком развернулась к ней лицом, чуть ли не кланяясь, чтобы целовать копыта невозмутимой кобылы. — Хехех… Разум гения бывает рассеян! Наши слова забредают туда, куда копыта едва ли за ними последуют!

Она обернулась ко мне.

— Эм… Чем могу вам помочь? Эм… то есть… — она рассеянно помотала головой, затем воскликнула: — Я чрезвычайно рада была бы вам помочь, но в данный момент, боюсь, я занята. И, все же, если вы оставите краткое описание того, что вам требуется, я определенно оставлю себе детальное напоминание о том, чтобы должным образом вас обслужить в первую же очередь завтрашним утром. Исключительно потому, что я склонна прилежно уделять внимание каждому из моих верных, хорошо платящих клиентов! Ехехехех…

— Эм… — я неприкаянно посмотрела на кобылу, стоящую позади нее, возвышающуюся над нами великой устрашающей тенью.

— Это… это не так уж важно, — в итоге тихо произнесла я, пятясь из магазина в сопровождении своей седельной сумки и своей дрожи. — Правда. Я могу зайти в другое время.

— О, но прошу вас! Позвольте мне узнать, что вам нужно, чтобы я смогла первым делом помочь вам завтра же! — умоляющий взгляд глаз Рарити на мгновенье пробился сквозь стену ее неподдельной паники. — Да, я не обслуживаю сегодня, но я бы возненавидела себя, если бы отослала прочь пони в нужде, не найдя способа вернуть ее назад…

— Без сомнения, ей нужна новая зимняя одежда, — сказала кобыла. Мое внимание при этих словах привлек к себе ее скучающий взгляд на моей толстовке. — Или же серьезная переработка того, что есть.

Она вяло перевела взгляд на Рарити.

— Из того, что я слышала от Хойти Тойти, я пришла к выводу, что все обитатели этого городка носят кантерлотскую коллекцию, которую вы сшили для него год назад.

Рарити сглотнула, затем бросила боковой взгляд на меня.

— Ну, да. Кажется, действительно, я… эм… оставила в Кантерлоте кое-какой след. В здешних же местах… эм… — она погрызла немного свое копыто, стараясь прикрыть это улыбкой. — Ну, это же фермерское поселение, мисс Симс. И вы знаете, какие они, эти земные пони. Они в очень большой степени полагаются на одежду, прошедшую через вторые копыта.

— И ваше заведение… — Силвер Симс быстрым шагом пересекла бутик. — Оно стоит здесь уже не меньше пяти лет?

— Эм. Да. Я выпустилась со второстепенным дипломом по бизнесу, а моя мать — предпринимательница, так что…

— Этого времени должно быть вполне достаточно, чтобы оказать влияние на местную моду, не так ли?

— Эм. Да. Полагаю, так и…

— Что ж, я пришла сюда, чтобы меня заинтриговали, — губ Силвер коснулось нечто отдаленно напоминающее улыбку, но даже то было преувеличением — выражение это больше походило на попытку прорезать тонкую линию в черном граните. — Что ж, вот ваш шанс, Рарити, дорогая. Заинтригуйте меня.

Рарити была в совершенно ином мире, и я, очевидно, не являлась его частью.

— О! Безусловно! У меня как раз есть кое-что, что мне просто не терпится вам показать! — волна холода пробежала по комнате, и я поняла причину моей внезапной невидимости. Молодая единорожка нетерпеливо подошла к Силвер Симс. После немалого количества драматического повествования о деталях наследия Принцессы Платины, Рарити дернула за шнур, разворачивая пару занавесей, чтобы явить своей гостье законченное платье, во всем его великолепии стоящее на центральном помосте Бутика. Рарити разъяснила каждую деталь, подсвечивая каждый из пяти рядов жемчужин голубым магическим сиянием, не прекращая услаждать слух Силвер безвременной повестью об объединении Юникорнии, предшествующем ее вливанию в единый Эквестрийский табун.

— И как она одарила своих сестер-единорогов, я подношу этот дар вашим глазам! Оно определенно сияет извечным духом Платины, не так ли?

— Мммм. Да. Оно весьма красиво. Я вижу, что вы вложили в него немало времени и сил.

— О, безусловно! Хотя, должно быть, я была невероятно воодушевлена, ибо весь процесс производства слился в одно восхитительное мгновение. Клянусь, все было так, будто последние пять дней я пролетела на крыльях моего вдохновения!..

— Но, если вы позволите, я бы хотела посмотреть исходные модели вашей кантерлотской линейки.

— Моей… К-кантерлотской линейки?

— Да, той, которой вы снабжали чудесный бутик Хойти Тойти. Он — главный поставщик для высшей знати, как мне говорили.

— О… О! Эм… Д-да! — Рарити сглотнула и боком отошла от своей детальной работы. Я наблюдала за ней издалека. — Мне… мне кажется, у меня еще где-то остались некоторые из этих… эм… прошлогодних моделей. Дайте мне пару минут, и я расположу их для демонстрации как следует…

— Вы хотите сказать, что у вас нет готовой выставочной витрины? Я думала, ваши клиенты были бы рады видеть ваши лучшие работы ежедневно.

— О, едва ли их можно назвать моими лучшими работами. Хехехех… Я продала уже их так много, что на улицах Кантерлота они уже, практически, банальность…

— Да, да. И судя по прибыльным продажам Хойти Тойти, я могу себе представить — это определенно что-то значит. Ну так где же они, дорогая? У меня для Понивилля не так уж много времени, в конце концов.

— Эм… С-сию секунду, мисс Симс! Обещаю вам. Ехехехех… Вы не будете разочарованннныыы!

И когда обе они ушли, я, как всегда, осталась стоять в тенях, всеми забытая. Перламутровое платье, созданное в честь Принцессы Платины, ярко сияло в свете прожектора, но впервые за практически год, я не могла припомнить более точной иллюстрации одиночества. Я скучала по словам Рарити, но что бы ни прозвучало под сводами Бутика, оно обязательно тут же утонуло бы во всепоглощающем присутствии Силвер. Я медленно покинула магазин. Звон колокольчика был лишь мертвым и бездушным шумом. Уходя, я оказала кое-кому услугу, перевернув табличку на переднем окне надписью «Закрыто» наружу.

На следующее утро я вошла медленно, не говоря ничего. Бутик был открыт с раннего утра, и висящие под потолком лампы горели все до единой. Две вещи сияли в центре магазина. Одной из них было жемчужное платье, стоящее совершенно нетронутым на том же месте, где я его видела в последний раз. Другой же была белоснежная шкурка Рарити, отражающая солнечный свет как дорогой бриллиант.

Ее сияние, тем не менее, тонуло в скучном выражении лица, с которым она без эмоций подшивала шарф, вертя его перед собой в телекинетическом поле. Под глазами у нее были мешки, а потому я боялась узнать, что еще, помимо желания спать, мучило ее душу.

Решившись, я прочистила горло и спросила:

— Мисс Рарити?

В один миг глаза художницы-модельера озарились при звуке ее имени, будто огонь зажегся где-то внутри нее. Рарити повернула ко мне свой взгляд, сияющий, но пустой, как чистый холст.

— О! Что ж, здравствуйте, — теперь была ее очередь прочистить горло. Она выпрямилась на ногах, чтобы не казаться более столь сутулой. — Добро пожаловать в Карусель-Бутик, где всякое одеяние — chic, unique et magnifique.

Я искренне улыбнулась ей, надеясь, что эта улыбка будет заразительной. Но она таковой не оказалась. Тем не менее, я заговорила:

— Я приехала из другого города… — я помедлила и начала сначала. — Меня зовут Лира Хартстрингс, и пока я здесь, я хотела бы поинтересоваться, могу ли я заплатить вам, мисс Рарити, за кое-какие услуги.

— Хммм. Да. Я более чем рада буду вам помочь, — сказала она. Голос ее едва ли мог отобразить тот энтузиазм, с которым эти слова должны были быть сказаны. Это всегда очень трагично, когда песня покидает душу пони. — Тем не менее, я должна заранее извиниться. Мне необходимо закончить этот шарф для другого моего клиента, и я ему обещала, что займусь им первым делом после открытия.

Я бросила взгляд на дверь, затем снова на нее.

— Вы открылись сегодня рано, ну, или так, по крайней мере, гласит табличка на двери. Я не могла это не заметить, когда, прогуливаясь утром, проходила мимо.

— Ну, мне не слишком-то удалось поспать этой ночью, так что я решила, что ждать лишних два часа ни к чему.

— Мне очень жаль это слышать, мисс Рарити, — я сглотнула и слегка попятилась. — Если это вам поможет, я могу прийти в другой день…

— Нет! Ни в коем случае! Я вам запрещаю! — сказала она с еле слышным рыком. Затем, поморгав немного, она вздохнула и провела копытом себе по лбу. — О, я прошу у вас прощения. Я знаю, это прозвучало ужасно дерзко.

— Я слышала, как пони говорили и худшее, — сказала я с мягкой улыбкой.

— Я никогда не отказывала пони в своих услугах. Я не хочу, чтобы вы оказались в этом первой, мисс Хартстрингс, — она сделала глубокий вдох, глядя куда-то в пустоту по ту сторону рамы ближайшего окна.

— Хартстрингс, — улыбнулась она. — Однако же это приятнейшее имя, заслуживающее славы.

Мое сердце екнуло. Поначалу я думала, это от того, что какая-то часть меня глупо понадеялась на то, что она помнит меня. А потом я осознала, что меня просто сразило это давящее чувство, клубящееся над ней. И каждый раз, когда я пыталась найти в нем логику — в моем воображении не всплывало ничего, кроме темного, безэмоционально пронизывающего взгляда Силвер Симс. В подобных ситуациях я делаю обычно что-то импульсивное и отчаянное, чтобы стряхнуть это оцепенение, поразившее меня. Возможно, это не случайность, что подобное произошло со мной в присутствии Рарити.

— Я слышала, у вас вчера был посетитель, — вырвалось у меня. — Сама Силвер Симс, собственной персоной.

Я затем попыталась оправдать эти слова, которые можно было бы назвать ударом в больное место.

— Это одна из причин, по которой я пришла сюда, — я постаралась выдавить игривую улыбку. — Если Силвер Симс закупается в Бутике Карусель, то это однозначно означает, что это заведение высочайшего класса!

Мой весьма неловкий комплимент не оказал на Рарити никакого эффекта. Мне не следовало этого делать, но я отчаянно чувствовала необходимость поднять ей настроение. Хотела бы я, чтобы она тоже чувствовала эту необходимость.

— Хммм, боюсь, насчет этого еще ничего не решено, — сказала она обреченно.

Я сглотнула.

— Зачем… эм… зачем вы такое говорите? Мне казалось, что любая модистка будет счастлива, если кто-то вроде Силвер Симс лично зайдет с визитом в ее заведение.

— Если это можно назвать визитом, — громким шепотом произнесла она, с внезапной злостью вернувшись к починке шарфа, что давалась ей с трудом.

— Ыыых… О провалиться мне, кого я обманываю? — ее губы слегка скривились. — Это была приятная встреча. Поистине, так и есть. Силвер Симс — удивительная кобыла, и она умеет совершенно блистательно вести беседу. Поистине же, я провела два часа, загипнотизировано слушая рассказ о ее дизайнерских подвигах на мрачных улицах Сталлионграда. Пони такого возраста и такого величия — это нечто замечательное. Поистине замечательное, — ноздри Рарити раздулись, а ее взгляд заблудился в складках моря ткани, которое она обращала во что-то целостное. — Такие пони, как она, действительно зарабатывают свою славу.

Я поежилась, стоя позади нее подобно тени от чего-то, что когда-то сияло в этой комнате. Я смело спросила веселым голосом:

— А вы говорили ей что-нибудь о вас самих? Я так понимаю, Силвер Симс много путешествует. Уверена, она бы хотела узнать побольше о делах моды в Понивилле.

— Боюсь, нашему разговору так и не довелось принять подобный оборот, — быстро ответила Рарити. — Ей нужно было уйти на встречу с одним из ее агентов. Прямо сейчас, она, скорее всего, завтракает в постели, ожидая полуденного поезда, который отвезет ее в Троттингем, навстречу очередному сезону пышных показов мод. Хммм. Я всегда буду восхищаться стремительным темпом и решительной энергией работающей элиты. Хотя, я подозреваю, восхищение это будет всегда выражаться издалека.

Я не знала, как еще выдавить из нее что-нибудь на эту тему, кроме как сказать:

— Я… я не понимаю.

— А чего здесь понимать? — так холодно и резко ответила она, что меня даже посетила мысль, что она говорит более не со мной. Фоном звучал холодный тук-тук-тук левитирующих игл, с силой ударяющихся друг от друга, грозя порвать нитки, которыми она прошивала ткань. — Что я просто обреку себя на очередное падение? Я, конечно же, могу винить только себя в том, что возложила столь великие ожидания на один единственный момент, на один взгляд, на одну проклятую возможность, как будто бы вся жизнь определяется в мгновенье ока! Я не знаю, что глупее: тот факт, что я унизилась до того, что понадеялась на что-то столь отчаянное, или то, что это произошло не в первый раз!

Я сглотнула и сказала:

— С моей точки зрения, дело, скорее, не в том, что мы учимся на наших жизненных ошибках, а в том, что мы учимся встречать ошибки будущие с большей стойкостью.

— Ну, может быть, эти ошибки и есть проблема сама по себе! — наконец проворчала Рарити, кинув на очень знакомое платье злейший из взглядов, и чуть ли не бросая швейные принадлежности на пол. — Может, у гения нет права на глупые ошибки, или в противном случае это получается и не гений вовсе!

На комнату опустилась тишина, не нарушаемая ничем, кроме ее резкого раздраженного дыхания. Медленно единорог обрела спокойствие. Голос, что прозвучал вскоре, был по-прежнему взволнованным, но удерживаемым под контролем.

— Мисс Хартстрингс, кто бы вы ни были, я могу только предполагать, что вы музыкант, и, причем, талантливый. Я права?

Я сглотнула и слегка кивнула.

— Да. По крайней мере, я склонна в этом с вами согласиться. Талант же — вещь относительная…

— Но он реален, — сказала она, и, когда она глядела на меня, огонь на мгновенье мелькнул в ее глазах. — Или же, почему вы вообще утвердили себе это имя?

— Э… Я с этим именем родилась.

— Неужели? — спросила она резко.

Я моргнула, глядя на нее.

— Ну, да, насколько я знаю.

— И оно вас в действительности определяет? Доносит ли оно до других пони то, кем и чем вы являетесь, когда они говорят его вслух? Наполняет ли ваше имя их разум удовольствием и радостью от одной только мысли о нем, потому что они совершенно точно уверены в том, что вы значите для них, и какую лепту вы вносите в полотно нашего прекрасного мира?

Я глубоко вдохнула и взгляд мой в поражении опустился к копытам.

— Я… я не знаю…

— Что ж, позвольте мне осмелиться и сказать, что когда я слышу ваше имя и вижу вашу Метку, я тут же начинаю вами гордиться, даже если я не знаю, кто вы такая, — сказала она. Ее лицо было слишком напряжено, чтобы отобразить улыбку, но слишком гордо для того, чтобы натягивать лживую маску. Она продолжила: — Потому что если можно назвать что-то, во что я совершенно точно верю, так это то, что все мы здесь для некой цели. Мы все были помещены на эту землю для того, чтобы сиять. Кому-то из нас это удается лучше, чем другим, но я веду не к тому. Для того, чтобы стать успешной, мисс Хартстрингс, чтобы стать популярной, чтобы оставить свой след в обществе, необходимо убедиться, что выполнены два условия. Во-первых, мы должны быть уверены в себе и в тех дарах, которыми мы владеем. Во-вторых же, мы должны повстречать других, кто разделяет этот взгляд, для того, чтобы правильным образом совместно направлять наши воздействия на мир художественного выражения.

Она вздохнула и снова посмотрела в сторону сияющего платья.

— С каждым новым днем я чувствую, что будто бы под этим небом остается все меньше пони, знающих, как правильным образом удерживаться на этой волне. Самоуверенность заменила собой жажду творить. По крайней мере, я надеюсь, что это именно так, как ужасно бы это ни звучало. Потому что если я не права, и дело только во мне… — дыхание Рарити стало неровным. Она провела копытом по лицу, заглушая свою следующую фразу. — В таком случае, о Селестия, как низко я пала…?

Я притворилась, что проследила за ее взглядом, для того, чтобы найти повод упомянуть прекрасный шедевр, находящийся в этой комнате.

— Все-таки, я должна сказать... Я не могу оторвать глаз от этого платья с того самого момента как сюда вошла. Вам удалось показать его Силвер Симс, пока она была здесь?

На мгновенье, Рарити лишилась слов.

Потому я продолжила:

— Я думаю, оно абсолютно восхитительно. И даже больше, — я открыла рот, чтобы продолжить, но некая часть меня, часть очень чуткая, заставила меня помедлить. Слишком хрупко было это мгновение. После небольшой борьбы с самой собой, я все же решилась закончить мысль: — Забавно, что вы выбрали мотив жемчужин, особенно с учетом, что вчера был день рождения легендарной Принцессы Платины.

Рарити мгновенно устремила на меня взгляд, взгляд, продержавшийся на мне несколько бледных секунд. Ее лицо исказило нечто среднее между усмешкой и всхлипом. Услышав, как она шмыгнула носом, я на мгновенье испугалась до смерти. Вскоре, тем не менее, она собралась с духом, чтобы улыбнуться и прошептать:

— Вы действительно оправдываете свое имя, мисс Хартстрингс[5]. Мне лишь остается гадать, где ваше мнение было вчера, когда наследие Юникорнии начисто подвело меня.

— Этот вопрос теперь задаю себе и я.

— Можно подумать, она носит имя «Силвер» как торговую марку, и при этом у нее хватает смелости одеваться лишь в черное.

— Простите?

Рарити посмотрела на меня.

— Я полагаю, это мои друзья направили вас сюда, или же кто-нибудь из более высокопоставленных жителей Понивилля. Хммм?

— Я-я пришла сюда исключительно по делу! Клянусь, — это была правда. По большей части. — Я думаю, вы куда более известны в городе, чем вам кажется, мисс Рарити.

— Поправка, дорогая. Я — коммунальщица.

— Что-что, простите?

— Слово, связанное с хозяйством, — сказала она с улыбкой, сокрывшей собой наслоения разочарования, что, казалось, исходило от ее взгляда. — Часто используемое существительное. Местная швея — это такая пони, к которой другая пони посылает подругу, если ей нужно поправить шов, починить подол или заштопать манжет. Без сомнения, они часто поминают мое имя, так же как и любой пони в Эквестрии поминает Силвер Симс. Но задумываются ли они еще раз о нем, его произнеся? Возникает ли у них желание, характерная тяга приглядеться получше, в надежде, что существуют пони, хранящие свои сокровища достаточно глубоко, чтобы вознаградить те души, что решатся их отыскать? Я должна вам сказать, что я не была рождена с именем, которое вы слышали из уст жителей нашей деревни. Я не всю свою жизнь была Рарити.

Я моргнула. Я этого совсем не ожидала.

— Не были?

— Нет, дорогая, — она медленно покачала головой. — На самом деле, я была рождена с именем «Сапфир Сайт»[6]. Я происхожу из старого рода ювелиров и зачарователей. Само собой, они ожидали, что я займу свое место в ряду носителей традиции, закрепившейся уже, можно сказать, биологически. Естественно, день, когда я обрела свою Метку, был днем, в который я обнаружила чудесное месторождение настоящих драгоценных камней. Но если мой талант и был определен судьбой, я совершенно не собиралась сдаваться ей, и позволять ей определять мое положение в жизни. Мой рог обязан своим талантом драгоценным булыжникам, но мое сердце верно мечтам и тому будущему, которым они смогут меня обеспечить. И вот почему в столь юном возрасте, даже до окончания начальной школы, я сменила свое имя на «Рарити».

— Почему? — спросила ее я. — Почему Рарити?

Она устремила на меня серьезный, пристальный взгляд.

— Потому что я хотела имя, к соответствию которому я могла бы стремиться, — она печально посмотрела на платье. — И, более того, по прошествии времени и при приложении сил, его превзойти. Я хотела быть особенной. Я хотела быть знаменитой. Я хотела быть пони, которую все пони будут знать не только за звучание ее имени, но и за скрытые, глубоко внутри лежащие значения и смыслы, подобно тому, как таит в себе внутреннюю красоту многослойный алмаз. Драгоценные камни существуют не только для того, чтобы их просто добывали. Их предназначение в том, чтобы быть на виду, чтобы заполнить мир сверкающим чудом. Потому что ведь, в конце концов, в этом мире рождены те, кому даровано право видеть выделяющееся из общих рядов и наслаждаться этим. Давным-давно я перестала зваться Сапфир Сайт и выбрала себе имя Рарити. Как еще мне было вдохновиться на путь к величию? Какой еще выбор у меня был? Пошла бы я по следам семьи и осталась бы в их тени, став не более чем пятном позора на их имени? Самое большее, чего я достигла бы — я стала бы лишь крупинкой соли в глубоком колодце традиции, или же лишь шестеренкой в какой-нибудь лишенной воображения индустрии.

— Индустрии? — заметила я, вскинув бровь.

— Именно этим все, к сожалению, и становится, — тихо проговорила Рарити. — Дайте достаточно времени. Дайте достаточно устоявшийся ритуал. Ты повторяешь одни и те же движения, и эти движения становятся тобой, и тогда что остается от жизни за пределами совершенной необходимости и механизации? Вчера я весь день смотрела в глаза Силвер Симс, слушала ее голос, купалась в ее ауре. И когда все на этой нашей встрече было сказано и сделано, и после того, как я закончила переваривать все те ее слова, что хоть сколь-нибудь содержали в себе приятный вкус, коим можно насладиться, я осознала, что не больший катарсис я бы извлекла из машины. И знаете почему? Потому что Силвер Симс стала частью индустрии, процесса, рожденного от искусства, и, при этом, совершенно к нему слепого. Когда-то она была вдохновенной сорвиголовой в среде Мейнхеттенского кутюра. Сегодня же она — старая заезженная кобыла, которая разрабатывает дизайн копытами, более не соединенными ни с душой, ни с сердцем. Все, что имеет значение, — прибыль, извлекаемая из процесса, нечто, измеряемое деньгами, но не магией. Я бы, наверное, пожалела ее… если бы не одна деталь…

— Да? — я с любопытством наклонилась к ней. — Что же это?

Рарити тяжело сглотнула. Она, казалось, боролась с собственной разновидностью дрожи на тот момент, когда, в итоге, сказала:

— …деталь, состоящая в том, что она — единственная кобыла в Эквестрии, кто делает это правильно. Что все сейчас — есть ни что иное, как индустрия, ибо банальность отныне не только приемлема, но и является объектом глубочайшего поклонения. Потому что теперь все пони боятся думать, оспаривать, искать нечто новое… нечто особенное… нечто редкое, — она выдохнула шумно и долго. — И все недавнее время я бесплодно потратила на поиски способа выделиться, собрав все свои жемчужины для создания этого единственного прекрасного платья, тогда как мне следовало бы занятья выпуском дюжин платьев, что дали бы мне мое место под солнцем, даже если я тем самым стану лишь очередной деталью большой бездушной машины.

Я слушала ее, но слова еще одной пони поднимались к поверхности, и той пони была я. Я думала о своих дневниковых записях — таком множестве совершенно идентичных той, что я пишу в данный момент. Если бы я не писала их для самой себя, то, полагая, что у какого-нибудь пони зрение будет благословлено возможностью видеть записанное мной, какой реакции я бы надеялась достичь? Будет ли это глубокая и вдумчивая критика, или рассеянное листание страниц, прежде чем эти же копыта забросят текст в пыльную гору вчерашних трагедий? Даже песня способна вдохновить душу только на то, чтобы идти вперед лишь до тех пор, пока другая мелодия, подобно порыву штормового ветра, не отбросит ее в противоположном направлении. Как же тогда пони следует строить парус, дабы ходить под штормовыми ветрами этого насыщенного мира?

— Может… — заговорила я. — Может… вы просто все еще ждете подобающего представления для себя, — я бросила на нее взгляд. — Это долгое ожидание, безусловно, но это вовсе не значит, что оно бесконечно, мисс Рарити. Возможно, придет день, и вы воспарите, как воспарила Силвер Симс, только вы не удовлетворитесь обыденностью. Вы не совершите той же ошибки, что совершила она.

— Хмммм… Ошибки? — Рарити улыбнулась. — Мисс Симс достигла всего, чего я когда-либо мечтала достичь, и дошла ли она до того, совершая ошибки? Что ж, если это так, то я, очевидно, должна пойти на те же преступления.

Она глубоко вздохнула.

— Но никогда, абсолютно никогда я не работала так. И не хотела бы.

— Полагаю, жизнь жестока к перфекционистам, — сказала я.

— Я никогда не винила жизнь в жестокости мира, — тихо пробормотала Рарити. — Только лишь невежество.

Она болезненно улыбнулась мне.

— И я бы очень не хотела стать подобным преступником, особенно под взглядом столь милосердно терпеливой и благородной кобылы как вы. Прошу вас простить меня за мои эгоцентричные бредни, мисс Хартстрингс, и рассказать мне, чем же я могу вам сегодня помочь.

Мое сердце мгновенно ушло в самые глубины моего тела.

— О. О… Эм… — моя седельная сумка придавила меня к земле, будто была набита могильными камнями с соседнего кладбища. — Знаете что? У нас была прекрасная беседа. Мне кажется, я получила как раз то, что мне было необходимо от моего визита…

— Ну же, не позволяйте моим страстными разглагольствованиям о жизненных бедах вас спугнуть, моя дорогая, — сказала она мягко. — Мои друзья однажды прилепили мне ярлык «королевы драмы», и большую часть времени они правы. Прошу вас, скажите мне, для чего вы пришли сюда. Вы целиком и полностью завладели моим вниманием. Вы его заслужили.

Я сглотнула, поерзав виновато, как юный жеребенок, только что убивший птичку из рогатки. Я теребила телекинезом мою седельную сумку, и, стараясь избежать ее взгляда, заикаясь, проговорила:

— Я пришла сюда… я-я пришла сюда потому что… эм…. Я слышала, что вы хороши в зачаровании камней.

Я должна была дать ей два последних камня. Вместо этого некая искренняя сущность в душе вынудила меня достать только один.

— И мне крайне необходимо вновь насытить его магией. Мне… эм… мне говорили, что вы лучшая в городе. Я не хотела довольствоваться меньшим.

Ответ Рарити был столь же искренним, как и кивок ее головы:

— Никому не следует довольствоваться меньшим, дорогая.

Услышав эти слова, я немедленно сжалась.

— Но… Но ведь вы заняты с этим шарфом, и я уверена, вам надо делать другие платья, и…

— Мисс Хартстрингс.

— Я пойму, если вы просто не готовы…

— Мисс Хартстрингс, — она выхватила камень усиленным зарядом телекинетического поля. Встав прямо, она безмятежно мне улыбнулась, и прошла к необходимому оборудованию, стоящему у окна. — Зачарование камней — просто один из множества моих способов заработка на жизнь. С тех самых пор, как я приехала в Понивилль, я только тем и занималась — я жила. Но это вовсе не значит, что я не могу это делать с изяществом и с гордостью. Пожалуйста, позвольте мне вас обслужить.

Я издалека протянула в ее сторону копыто, но она уже ускользнула от меня. Что разбило мне сердце, так это то, что ей больше некуда было ускользнуть. Этот дом принадлежал ей не больше, чем мне. Она была в равной степени пленницей что и я, но при этом на ней не лежало проклятья. Или лежало?

Если так подумать, какой пони не проклят? Я не слишком-то прикладывала философскую мысль к этой идее до того момента. До того момента, как увидела Рарити, повторяющую привычные движения подобно поршню под давлением пара, вновь перерождаясь в Сапфир Сайт, для того, чтобы установить линзу перед окном и поймать свет солнца. В итоге я дам ей три золотых бита и она улыбнется мне, но с того момента я более не могла определить, кто из нас более загнанная кобыла.

Едва я покину Рарити, она тут же забудет о моем существовании. Но она не забудет о своих бедах. Ее беспокойства были реальны как воздух, и она столь же отчаянно от них зависела. Какое у меня было бы право убедить ее в обратном, даже если бы у меня была на то возможность? Слава для меня ничего не значит, но виной тому исключительно мое проклятье. Насколько же хуже того иметь возможность, которой никогда не реализоваться, несмотря на весь реальный потенциал?

Раздувала ли она из мухи слона? Думало ли общество о ней только лишь как об очередной вносящей свою лепту детали машины, да и думало ли оно о ней вообще? Я задалась вопросом: существует ли пони, достаточно подходящий для проведения подобающего непредвзятого исследования известности личности? И тогда я поняла, что таким подходящим пони была я.

— Рарити? Ага, знаю ее. Это пони, которая управляет каруселью рядом с ярморочной площадкой Понивилля, да? Погодите… а? Вы мне хотите сказать, что это ненастоящая карусель? Тьфу. И зачем тогда все эти долбаные тенты на том краю города?

— Хмммм… Мисс Рарити… Мисс Рарити… О! Я ее помню! Белая шкура? Голубая грива? Я слышала ее выступление на танцевальной вечеринке в Ратуше, на Праздник Летнего Солнца. Как там ее кличка? DJ-P0N3?

— Она модельер, так? Шьет платья там, вот это все? Или это она та единорожка с полоской в волосах? Неважно. Одна из них живет в дереве. Я могу идти? Я опаздываю на обед в центре.

— Я смутно припоминаю что-то про единорога, которая чуть не погибла на Соревновании Лучших Юных Летунов в Клаудсдейле. Эй, вы слышали, что наша местная погодная летунья Рейнбоу Дэш в тот день сделала? Она сделала прекрасный Звуковой Радужный Удар — прямо перед глазами Принцессы Селестии! Вух! Бабах! Ага! Она при этом спасла аж сразу трех членов команды Вондерболтов! Вот это я называю пятнадцать минут крути! Хех!

— Это не та, случаем, кобыла, с голосом как у вампира, которая еще ходит в Дневное Спа Алоэ и Лотус дважды в неделю?

— Почему же, я постоянно хожу в Бутик Карусель! Значит, вы мне говорите, она этим заведением владеет? О небо, я думала, она просто служащая. В смысле, разве может единорог в столь юном возрасте не наследовать такой вот бизнес? Вы понимаете, о чем я?

— Я знаю, что здесь живет белый единорог, которая, по слухам, является одной из Элементов Гармонии. Знаете, потомушт, ну, вроде как Элементы больше не священные предметы, как в старые времена, а теперь они слиты воедино с душами живых пони. Все что я знаю, что одна из них — Верность, и это белая единорожка. Или она Элемент Красоты? Хммм… Зачем вы еще раз меня об этом спрашиваете?

— Отвяньте, леди. Я тут пытаюсь есть сэндвич.

— Если подумать, был тут у нас однажды в Понивилле показ мод. Почти год тому назад. Какой-то расфуфыренный художественный критик приехал на это событие из Кантерлота. И знаете что? Это все от начала до конца было какой-то жестокой шуткой над бедолагой. Иначе и быть не могло! Показанные платья были просто в высшей степени безвкусны! Клянусь, никогда не видела столь разъяренного пафосного зазнайку. Хех… Погодите, чего? Почему именно это мне пришло в голову? Потому что вся эта долбаная шутка была идеей этой самой «Рарити», не так ли? В смысле, именно поэтому вы о ней и расспрашиваете, так? Как раз вовремя карма добралась до этой кобылы.

— Фу… типа… зачем я вообще пойду что-то покупать в эдакую дорогущую дыру на восточной окраине города? Я совершенно точно… типа… закупаюсь только в Нитках Рича. В конце концов, именно туда все популярные кобылки и ходят. Оставьте Бутик Карусель для снобов-выскочек, которые этим местом владеют!

— Как вы смеете!

Я оглянулась на звук, стоя в Сахарном уголке и опрашивая пару молодых кобылок с пастельными завитыми гривами. Обе они посмотрели в том же направлении с выражением запредельной скуки на лицах.Автор этого последнего восклицания мгновенно поник под весом их объединенного взгляда.

— Эм… Не то чтобы я имею что-то против вас как пони… но… — Флаттершай глубоко вдохнула и вновь изобразила ту же суровость, которая была облечена в ее голос секунды назад. — Но Рарити — не выскочка и не сноб! Она — талантливая пони с даром создавать прекрасные платья, и она совершенно точно не завышает свои цены! И что самое главное, она мой друг, и она заслуживает большего уважения!

— Хех. Ну дааааа… — одна из кобылок закатила свои раскрашенные глаза. — Значит, типа, если это так, то почему мы ее имя не слышали ни разу еще?

— Ага… — добавила другая пони, сверля Флаттершай взглядом. — Если она такая замечательная, не должна ли она тусоваться в Троттингеме, а не в эдаком глухом медвежьем углу?

— Я вот думаю, что ты ее защищаешь только потому, что она твоя подруга, — снова презрительно усмехнулась первая. — Хех… Дай угадаю. Она совершенно точно тебе дает скидки только за то, что ты о ней хорошо говоришь.

— Я… Я… — голубые глаза Флаттершай задрожали. — Это неправда! Рарити… — она сглотнула. — Она просто…

— Хех. Так я и думала, — обе кобылки ушли прочь, махнув в унисон хвостами. — Пошли, ну их, этих неудачниц. И коктейли здесь все равно гадостные.

— Типа, омоябогиня, я как раз то же самое хотела сказать!

— Да ладно?! Нам определеееенно стоит об этом написать в дневники!

Они обе ушли, унеся с собой запах своего парфюма. Я глянула, сощурив глаз, им вслед, прочистила горло, и медленно повернулась к Флаттершай.

— Итак… Вы говорите, что Рарити — талантливая пони, заслуживающая уважения?

— Мммм… — мысли Флаттершай определенно еще крутились вокруг бессердечных слов той пары. Спрятав лицо за блестящим локоном розовых волос, она развернулась и направилась в дальний конец наполовину заполненного кафе. — Не обращайте внимания. Это было грубо с моей стороны, так вторгаться в ваш разговор.

— Но что если я хочу услышать, что еще вы хотели сказать?

Она, не ответив, просто пошла прочь, медленно, как капля дождя, стекающая по окну.

Я пожала плечами и поправила рукава толстовки.

— О, что ж, ладно. Думаю, я узнала достаточно о снобе-выскочке из Бутика Карусель.

— Оооохх… — я заметила едва видный намек на скрежет зубов, и вскоре она вновь метила на меня свой ангельский гнев. — Заберите свои слова немедленно!

Она моргнула, взмахнув ресницами, и густо покраснела:

— Эм… если вы не против, конечно…

Я улыбнулась ей.

— Значит, вы вновь хотите ее защищать?

— Я… — она содрогнулась, и смахнула несколько локонов ярких волос со своих голубых глаз. — Я никогда не думала, что мне придется это делать. У Рарити всегда была хорошая репутация. По крайней мере, я всегда так считала.

Она подняла на меня взгляд, и улыбка, с которой она это сделала, была столь же мягкой и нежной, и дважды столь же искренней, как ее голос.

— Как и всякую пони, ее нужно узнать, чтобы понять. Она самая элегантная, щедрая, заботливая и добрая кобыла, которую я знаю.

— Меня терзает один вопрос… — глядя на Флаттершай, я прислонилась к стойке с укрытыми стеклом десертами. — Удовлетворена ли Рарити этим?

— Эм… Удовлетворена чем?

— Тем, что пони должен узнать ее получше, чтобы ее понять. Рарити ведь творческая натура, не так ли?

— О. Безусловно…

— И вы говорите это, потому что вы ее подруга?..

— Н-нет! — воскликнула Флаттершай, разворачивая крылья одновременно с этим тревожным выдохом. — Ее работы говорят сами за себя! Она сделала сотни разных платьев для всяких разных пони, начиная со своих знакомых и местных знаменитостей, кончая приезжими дипломатами!

— Итак, мне интересно… — я бросила взгляд на выход, через который только что покинули заведение наши две «компаньонки». — Отчего же большинство пони, которых я опрашиваю, так мало о ней знают?

Флаттершай пожевала нижнюю губу и отвела стыдливо взгляд.

Я с любопытством на нее посмотрела.

— Неужели я попала не в ту ноту? Я музыкант. Так что будьте со мной честны, я действительно не люблю такое делать.

— Почему… вы хотите так много о ней знать? — сказала Флаттершай, сглотнув. — О моей дорогой подруге Рарити?

Я почесала шею, пережидая волну холода.

— Как ваше имя? — я спросила только лишь для того, чтобы она сказала его сама.

— Эм… Ф-Флаттершай.

— Вы знаете имя своей матери?

— Эм. Да. К чему это?

— Просветите меня, если вам не трудно.

— Мою маму зовут Виндфликер[7]. Она родом из Стратополиса.

— А каково имя вашей бабушки?

— Флаттерскай. Меня… в-вроде как назвали в честь нее.

— У ее матери тоже было имя, не так ли? У вашей прабабушки?

— Эм… — Флаттершай уже пришлось задуматься об этом на секунду. — Силверклауд… Кажется. Ой мамочки, мне так ужасно неудобно, что я не могу ее сразу вспомнить…

— И… — я слегка наклонилась вперед. — Что насчет вашей прапрабабушки? Вы ее имя знаете?

Флаттершай не смогла ничего вспомнить. Ее щеки порозовели, и она поежилась под давлением неожиданного допроса.

— Если хотите знать, я тоже не помню имя моей прапрабабушки, — тихо произнесла я и сглотнула. — И не могу даже вспомнить имя прабабки. Так что вы на одно очко меня определили, мисс Флаттершай, если это вас хоть как-нибудь утешит.

— Что… эм… что вы хотите этим мне доказать?

— Рарити здесь. В отличие от ваших и моих предков, она жива. Она живет среди нас, и ее отделяет от повседневной жизни других пони считанная пара стен. Так отчего же столь мало из них знает ее имя, даже если она прилагает столько усилий для создания себе репутации? — я поправила воротник толстовки и прошептала, отвернувшись к стене. — И сколько же потребуется поколений для того, чтобы забыть, что у нее вообще хотя бы было имя?

— Если честно, я никогда об этом не думала с такой стороны.

Я медленно кивнула.

— Так же и я. До недавних пор. Я долгое время… принимала подобные вещи как должное. А теперь у меня нет никакой возможности не зацикливаться на этом. Только вот, я считаю, мисс Рарити нацелила на это всю свою жизнь, и что же ей это принесло?

— Вы, очевидно, очень о ней беспокоитесь, раз так все это глубоко обдумали, — скорбно сказала Флаттершай. — Как бы я хотела быть столь же внимательной к ней.

Я бросила на нее любопытный взгляд.

— Поправьте, если я не права, но разве не вы ее подруга? Что вас заставило так о себе подумать?

— Потому что… — с трудом выдавила Флаттершай. — Потому что когда я должна была быть рядом с ней в прошлом, меня там не было. И не только меня. Все пони, на кого она полагалась, подвели ее.

— Не могу себе представить, как такое может случиться.

— Но это правда, — прошептала Флаттершай. — В этом году, я, Рарити и пятеро других были приглашены на королевскую церемонию на Гранд Галопинг Гала. В честь этого случая, Рарити вызвалась бесплатно сделать для всех нас платья. Я никогда не видела ни прежде, ни после, чтобы хоть один пони совершил бы столь щедрый поступок. Но после всего того времени и сил, что она вложила в эти платья, мы… эм… мы не высказали ей совершенно никакой благодарности.

— Никакой?

— Мммммм… никакой, — она виновато помотала головой. — Не поначалу, по крайней мере. У нас были свои идеи относительно того, как платья должны выглядеть. И каждая уважающая себя швея отказалась бы от наших заказов прямо на месте. Но не Рарити. Ее жажда нас порадовать оказалась больше ее жажды самовыражения, на которое она имела полное право. Она сшила для нас такие платья, какие мы хотели. Но они были просто чудовищны. Мы были слишком слепы и эгоистичны, чтобы это понять. И потом… ммммхх… — она содрогнулась, будто ее хрупкое тело накрыла волна обморочной слабости. — Тогда был организован показ мод, и эти ужасные платья продемонстрировали самому Хойти Тойти из Кантерлота. Это был шанс Рарити сиять в лучах прожекторов, тот момент, о котором она мечтала... и мы его разрушили.

— Это… — я закусила губу и беспомощно кивнула. — Это звучит ужасно.

— Так оно и было. Она была просто растоптана. Но мы все же попытались загладить свою вину. Мы закончили платье для Гала, которое она делала для себя. И тогда, когда нам удалось второй раз привлечь внимание Хойти Тойти, мы организовали второй показ, закрытый на этот раз, и на нем он смог в первый раз увидеть все эти восхитительные творения Рарити. Они его поразили, и он в итоге заплатил ей огромную сумму за право продавать линейку ее платьев в своем бутике в Кантерлоте.

— Хех… — тепло улыбнулась я. — Что ж, вы все сделали правильно. Друзья до конца. Похоже, вы отплатили ей сполна.

— Отплатили? — Флаттершай посмотрела на меня с грустным, поникшим выражением лица. — О, если бы это было правдой. Неужели вы не понимаете? Урон уже был нанесен. Даже если Рарити и удалось впечатлить Хойти Тойти, помогло ли это ее дизайнерской карьере?

Она тяжело сглотнула и стыдливо зажмурилась.

— Да, она заработала кучу битов на этом закрытом показе. Но то, что случилось в городе, разрушило для нее всякую возможность заполучить клиента в этой части Эквестрии. Она продала сотни платьев, работая по договоренности с Кантерлотским бутиком. Но здесь, у нее дома, где репутация дороже всего, у нее был шанс на звездный час и… он покинул ее. Навсегда.

Погруженная в мысли, я оглядывала окружающие нас стены Сахарного Уголка. Наконец я не смогла сдержаться и спросила:

— Тогда почему же она остается в Понивилле, если ее шанс ускользнул от нее здесь, но ждет где-нибудь в другом месте?

— Хотела бы я знать. Я просто рада, что она поблизости, потому что она моя подруга, и ее присутствие наполняет меня радостью, — с болью в голосе сказала Флаттершай. — Особенно с учетом того, что это не последний раз, когда мы… эм, то есть я, пошатнула землю под ее мечтами.

— Как… К-каким образом?

— Нечто вроде этого произошло опять, — Флаттершай снова избежала моего взгляда. — Знаменитый фотограф — Фото Финиш — приехала в город. У Рарити появилась возможность продемонстрировать ей свои работы, и ей нужна была модель. Она выбрала меня. Для меня это была большая честь. Но, вдруг случилось нечто неожиданное. Фото Финиш целиком сосредоточилась на мне. Она вообще не обращала никакого внимания на прекрасные платья Рарити. А ведь именно благодаря ей я привлекла внимание фотографа. Мне не слишком-то это нравилось, и все это дело продлилось недолго, но какое-то время я пробыла, можно сказать, знаменитой моделью.

— И за все это время Рарити не досталось ни единой крупинки славы…

Голос Флаттершай слегка дрожал, когда она произнесла:

— Все, что эта милая кобылка хочет от жизни — это сделать свое имя узнаваемым. Она хочет делать красивые вещи и привлекать к ним внимание других пони. И по крайней мере уже дважды слава прошла у нее буквально над головой. Ну, или даже три раза, если считать ее связи с лучшей ученицей Принцессы Селестии.

— Твайлайт Спаркл…

— Это имя всенепременно войдет в историю, — отметила Флаттершай. — И я знаю Твайлайт. Так же как и для меня, слава для нее не важна, тогда как для нашей общей подруги Рарити она значит все. И она отдавала все, который раз подряд, от самого своего щедрого сердца, что снова и снова не устает удивлять меня каждый день.

Я глубоко вдохнула и нежно опустила копыто на плечо Флаттершай.

— Я завидую вам, очень во многом.

— Мне? — Флаттершай моргнула в неловком замешательстве. — Почему?

Я улыбнулась.

— Потому что у вас в близких друзьях — такой живой фонтан благословений, как Рарити.

— Я знаю. Но все же есть кое-что, чего я не понимаю, — она возвела на меня свои нежные глаза, будто моля об ответе на невозможный вопрос. — Отчего же в этом мире этот фонтан благословений кажется столь ужасным образом проклятым?

Я тоже не знаю на это ответа.

Но я, пожалуй, хотела бы об этом узнать у Рарити самостоятельно.

— Здравствуйте, — на следующий день сказала я поверх резонирующего тона колокольчика, что висит над входом в Бутик Карусель. — Меня зовут Лира Хартстрингс, и я хочу узнать…

Моргая, я застыла на месте, проводив взглядом несколько пролетевших мимо меня развевающихся кусков ткани, подобных шелковым кометам.

— Эм… что-то не так?

— О, что же может быть не так?! — огрызнулась Рарити. Она была как готовый извергнуться вулкан с фиолетовой снежной шапкой. Если она, конечно, еще не начала извергаться за часы до моего прихода. Ее голос был горяч, как и ее покрасневшие глаза; она яростно рылась в море беспорядочно разбросанных швейных материалов, в которое превратился центр бутика. — Может быть, что-то не так оттого, что у меня нет тесьмы, необходимой мне для завершения платья, которое я должна была закончить еще неделю назад?! Может быть, что-то не так оттого, что я поставила свои мелочные проблемы впереди всего остального в моей жизни, как, например, мой долг перед клиентом? Или, может, оттого, что я готова поклясться, что купила желтую тесьму три дня назад, а сейчас она, видать, отрастила себе копыта и ускакала прочь?!

— Э… — я нервно сглотнула и застыла на месте как айсберг, тогда как она продолжала носиться вокруг меня. — Может вам… может мне вам немного помочь с…?

— С чем?! Я сама поставила себя в эту ситуацию! Мне самой себя из нее и вытаскивать! Будто бы я и так достаточно не наотвлекалась на всякое, — она замолчала ненадолго, стоя по колено в горе тканей, и, затем, со стоном вздохнула, повернувшись ко мне. — Мэм, я безгранично сожалею, что устроила вам такую демонстрацию незрелости, но, боюсь, вы застали меня в неудачное время. Я запоздала с большим количеством проектов, и хотя я желаю принимать новые заказы, я сомневаюсь, что мои услуги будут в ближайшее время доступны.

— И я п-прекрасно понимаю! — сказала я в попытке ее утешить, с трудом протолкнув улыбку сквозь барьер моей дрожи. — Я просто наслышана по слухам в городе о ваших работах, Рарити, и я хотела посмотреть…

— О! Я поражена, что у местных кумушек нашлось слово-другое обо мне! — она горько улыбнулась, копаясь в очередной неопрятной горе беспорядочно сваленного материала. — Они, кажется, все чересчур воодушевленно увлечены вылизыванием каждого дюйма, по которому ступало копыто Силвер Симс!

— Силвер Симс? — я осторожно заглянула за грань возможных ответов на ее слова, прежде чем выбрала счастливое неведение. — Вы хотите сказать, она была здесь? В Понивилле?

Я забыла, насколько Рарити ненавидит невежество.

— Ха! Но, конечно же, ее здесь больше нет! Только этого недостаточно, чтобы заглушить звук ее имени в воздухе! Ну или, по крайней мере, недостаточно для того, чтобы спрятать тот факт, что она уехала в свою поездку в Троттингем не с пустыми копытами!

— Уехала… — я моргнула в неловкости. Очевидно, именно ярость Рарити правила разговор по своему пути. Я была лишь, в своем роде, рулем в ее копытах. — Не с пустыми?

— А что? Разве вы не слышали? — Рарити резко развернулась ко мне лицом и ударила копытами по плитке пола, будто ставя тем самым вокруг своего следующего восклицания скобки, подчеркивающие ее абсолютную серьезность: — Она скупила целый гардероб осенней коллекции Ниток Рича, перед тем как села на идущий на восток поезд! Она даже заплатила владельцу щедрое комиссионное вознаграждение!

Ее глаза сверкнули как два смертельно опасных голубых метеора.

— А вот еще то, что мало кто слышал! Она заглянула также и в Бутик Карусель! И что она мне пожертвовала? Полный кошелек зевоты и два часа автобиографических баек, из которых мне даже нельзя составить книгу! Она даже и не глянула толком на мою работу; даже на те платья, интерес к которым она хотя бы изобразила! И теперь она уезжает в Троттингем с половиной запасов товара Ниток Рича! Ха! Клянусь, последние святость и достоинство ушли из мира в могилу вместе Старсвирлом Бородатым!

— Я… Эм… — нервно замялась я. — Это звучит довольно… странно.

Я прочистила горло и осмелилась взглянуть на нее:

— Я никогда не бывала в Нитках Рича. Это модное заведение достойно такого внимания?

— Модное Заведение? Пффт… — Рарити чуть не выплюнула собственный язык. — Модное Заведение?!

Она сделала в мою сторону несколько шагов и со злобой ткнула перед собой копытом.

— Дорогая, позволь мне кое-что рассказать вам о жеребце, который владеет тем заведением. Филти Рич и вся его семья разбогатели, продавая яблоки — причем яблоки, которые они даже не сами вырастили! Он — всего лишь счетовод, к которому приделан галлон геля для волос, хотя, признаю, хорошего геля. Но не более того! Он разбирается в делах моды не более, чем минотавр разбирается в ароматических смесях! Он одинаково легко может посвятить отдел своего магазина как платьям, так и яблокам, и медвежьим капканам, и… и… Селестия знает чему еще!

Рарити зашипела и принялась, скрежеща зубами, душить перед собой невидимую шею.

— И… Силвер… Симс… ыыыыхх… — она с силой зажмурила глаза и шумно выдохнула. — Не сомневаюсь, она выскребла до донышка весь его запас женских нарядов только для того, чтобы утащить свою гигантскую добычу в Троттингем и разобрать там эти платья на исходные детали. А потом с ленцой сляпать из них лишенную вдохновения, безвкусную, но при этом успешную линейку осенней коллекции напыщенной ерунды! Потому что, в конце концов, вот чем отныне является искусство шитья платья! Обезличенная куча отходов производства, которую мы якобы имеем божественное право своровать и выдать миру результат ее пересборки как свой собственный, наплевав на то, что он окрашен в тошнотворные цвета прошлогоднего мусора!

К концу эдакой тирады, ее, казалось, действительно вот-вот стошнит, так что, чтобы прийти в себя, она уселась на край постамента, прямо под знакомым белым платьем.

— Ыыыыхх… Меня это просто невероятно злит, — пробормотала она, грациозно обмахиваясь копытом. — Все это отныне лишь процесс — производство, подминающее под себя обыденность. Мы ведь способны на лучшее… способны быть лучше этого. В чем же тогда смысл самовыражения, если популярно лишь то, что его лишено?

Она сглотнула и посмотрела на пол; локоны гривы легли с обеих сторон лица, заключив его тем самым в рамку водопадов растрепанных фиолетовых волос.

— Я всегда хотела как-то повлиять на мир. При помощи моего Бутика и моего ремесла я хотела делиться своим вдохновением со всей Эквестрией. И вот приходит какая-то пони по типу Силвер Симс, и я вновь встречаю в ней душу, что дошла до тех вершин, которых я только мечтаю достичь, и что же я в ней вижу? Что я вижу в той пони, которой мечтаю стать? — она закрыла глаза и провела обоими копытами по лицу. — Мммммфф… Клянусь, я не знаю, есть ли вообще еще какой-то смысл пытаться. Весь этот… этот вкус. Я до смерти устала от этого вкуса…

Я стояла там неподвижно, в той тишине, что последовала за ее тирадой. Я боялась нарушить ее: как будто разбиение этого безмолвия никто из нас не был бы в состоянии пережить. Я понимала — мне нужно что-то сказать, так как больше некому. Но моему голосу вечно суждено быть в забвении. Хотя, в то же время, я ожидала, что эхо моих слов останется в целости.

— Возможно, мисс Рарити, имеет значение только то, что у вас самой есть собственный вкус? — сказала я, подойдя поближе, чтобы погладить ткани юбки перламутрового платья. Я мягко улыбнулась и продолжила: — В этом затхлом мире какого-нибудь пони обязательно привлечет ваша свежесть.

— Хммм… благородная мечта, — прошептала она и опустила копыта. Она хмурилась, глядя на то же платье, на которое, улыбаясь, смотрела я. — Но как долго мне ею грезить, ужасно боясь от нее пробудиться?

Она перевела взгляд на меня.

— Превращусь ли я в итоге в старую кобылу, когда, наконец, соберу плоды своих амбиций? Меня бросает в дрожь от образа того, во что обратится тогда мой гений, моя душа, из которой высосано всякое вдохновение, а также оттого, что я буду вечно в тени таких, как Силвер Симс и Хойти Тойти, потому что я сама стану слишком хрупкой для собственного сияния.

— Я не знаю, что об этом сказать…

— Равно как и я не стану прикидываться, что знаю, — она встала и посмотрела на платье столь же пренебрежительно, как одна серогривая личность, виденная мной недавно. — Я убеждаю себя, что думаю о будущем. Но грезить о нем — дело совершенно иное. От моей молодости осталось не так уж и много лет. И для меня пришло время употребить их наилучшим образом. Слишком долго я гонялась за ветреными веяниями души очарованной кобылки. Такие, как Хойти Тойти и Филти Рич нашли свои теплые места в индустрии, — она сглотнула, принимая решение. — Теперь пришла моя очередь.

— Но Рарити… — я пристально на нее посмотрела. — Это платье! Оно… оно прекрасно!

— И, действительно, оно навечно займет свое место в сердце какой-нибудь пони, — Рарити раздула ноздри. — За подходящую цену. В конце концов, такова природа вещей.

Она повернулась ко мне; призрак той кобылки, что однажды щебетала как певчая птичка, теперь смотрел на меня с каменным лицом.

— Не могу ли я, случаем, помочь вам сегодня с его покупкой? Уверяю вас, дорогая, что, несмотря на мой бурный характер, я от начала и до конца перфекционистка в том, что касается моих услуг.

— Я… Я… — я переводила взгляд с нее на платье, потом на седельную сумку. Я пыталась быстро что-то выдавить из себя, и, наконец, тихо проговорила, обращаясь к стенам: — На самом деле, я не собиралась ничего покупать или заказывать…

— О?

— Эм… На самом деле… — я посмотрела на платье. Что-то заиграло внутри меня, что-то, что иногда искренне жаждет подражать собой трещащим языкам пламени камина в моей хижине. Мне необходимо было знать, что в мире существуют вещи, способные восставать из пепла. Единственное, что реально в слове «поражение» — лишь буквы, что его образуют. — Меня… Меня прислали к вам передать сообщение...

— Сообщение?

— Да, — я сглотнула, дрожа от осознания того, что намереваюсь сотворить. — От одной пегаски, которую я встретила в Сахарном Уголке — очень милой кобылки с бабочками в качестве Метки.

— Флаттершай? — лицо Рарити отчасти неизбежно озарилось. Она моргнула. — Что такого важного произошло, о чем она не может мне рассказать лично?

— Она сказала, что она… Что ей нужно сделать свитер для ежика, который у нее живет в доме… эм… потому что несчастная зверюшка заболела.

— Для ежика…? — Рарити сморщила нос. Она почесала подбородок в глубокой задумчивости. — Странно. Я не знала, что у нее в доме живет ежик.

— Эм. Она сказала, что нашла его только этим утром. Он, наверное, упал ночью в реку, и ей кажется, что он заболел пневмонией. Если она быстро не достанет для него свитер или одеяло, то…

— Ни слова более! — взмахнула копытом Рарити, а затем, вздохнув, устало улыбнулась. — Бедняжка, наверное, не находит себе места от беспокойства. Я больше волнуюсь за нее, чем за маленькое животное, по правде говоря. Все остальное может подождать, как мне кажется. Спасибо, что доставили это сообщение, мисс…

— Хартстрингс. И… Эм… я рада, — я сглотнула и нервно ей улыбнулась. — Права ли я, что вам будет не найти в этом беспорядке материалы для вязания свитера?

— Фу! — Рарити взмахнула головой и прошла в дальний конец комнаты. — Даже не напоминайте! Я увязла в заказе на платье, требующем огромное количество атласа и тесьмы. Если я просто успокоюсь и открою глаза, то наверняка найду, чего мне не хватает. Не сомневаюсь, ваша самоотверженность, с которой вы слушали меня, этому определенно поможет.

Она окончательно вышла из моего поля зрения; ее голос раздавался из глубокой кладовки, пристроенной к главному залу.

— А теперь… прошу тебя, Селестия, скажи мне, что я не потеряла еще и свои вязальные принадлежности! Ха! Клянусь, все эти дела с Силвер Симс перевернули у меня все с ног на голову!

Пока она продолжала бормотать себе под нос, я, закусив губу, на цыпочках продвигалась к жемчужному платью. И только когда я убедилась, что она не собирается в скором времени вернуться, я распахнула свою седельную сумку…

В тот полдень, в первый же миг, когда я увидела Рарити, я ожидала, что выражение ее лица будет полно злости. Но вместо того оно выражало шок — глубокий, оглушенный шок. Именно так я и поняла, что достигла желаемого.

Мне трудно было поначалу разглядеть ее лицо, но не по причине расстояния, а по вине всех остальных чувственных деталей, которыми мне в тот момент приходилось мысленно жонглировать. Когда она быстрым шагом направилась ко мне через центральную площадь Понивилля, я отвлеклась от взгляда ее глаз на побледневшем лице, от яркого алого заката, озаряющего меня подобно театральным прожекторам, от хора сверчков, аккомпанировавших на границе ночи моим струнам, и, наконец, от десятков и десятков пораженных лиц пони, образовавших вокруг меня плотное кольцо. Я с точностью касалась каждой струны лиры телекинезом, вылавливая из прошлого приятные мелодии и раскрашивая ими настоящее в попытке сформировать нечто, что было бы дважды столь вдохновляюще, сколь и прекрасно.

Сквозь аккорды я слышала мою аудиторию, и я наслаждалась их голосами — ибо они были также и аудиторией Рарити.

— Вы когда-нибудь слышали что-нибудь столь прекрасное?

— Она играет «Оду Единству» Принцессы Платины, как мне кажется, но я никогда не слышал столь деликатного исполнения!

— Когда в последний раз вы слышали подобное в Понивилле?

— Шшш… Пожалуйста! Я хочу послушать!

— Я едва ли могу слышать музыку! Я слишком поражена этим платьем на ней! Где она достала столь царственное одеяние?

— Это что, настоящие жемчужины? Они поразительны!

— О, как кстати! День рождения Ее Величества Принцессы Платины был всего несколько дней назад…

— И мне казалось, что подобное можно наблюдать только где-нибудь в Кантерлоте!

— Восхитительно. Просто восхитительно, говорю вам.

— И это платье! Она его специально заказала под себя?

— Не говори глупостей! Этот наряд должен принадлежать особе королевской крови!

— Кто эта кобыла?

— Я без понятия! Она просто пришла сюда на видное место и принялась играть!

— Я должна узнать у нее, где она достала такое изумительное платье! Клянусь, это лучшее, что я видела за вечер…

Уголком глаза, я видела мечущуюся фиолетовую гриву Рарити, когда она бросала взгляд то налево, то направо, разевая рот все шире и шире в ответ на каждый следующий восторженный шепоток толпы. Пока она пыталась наскрести из глубин своего ступора объяснение происходящему, к ней подошла и встала рядом мягкая желтая фигура.

— О! Силы небесные, Рарити! Это же…?

— Да, Флаттершай. Это… это платье, пропавшее из бутика несколько часов тому назад! Я уже собиралась пойти в полицию, чтобы заявить о краже, и тут… — она сглотнула. — О звезды…

— Ты думаешь, этот единорог украла…?

— Шш! Флаттершай, дорогая! Только послушай это!

— А? О. Очень приятная музыка. «Ода Единству» Принцессы Платины, мне кажется…

— Нет, нет, нет… послушай пони! — прошипела Рарити. — Ты слышишь, что они говорят?

Обе подруги вытянулись к толпе, навострив уши на звуки симфонии шепота, продолжавшего создавать фон для моей безудержной игры.

— Клянусь, это платье будто создано из морской пены с берегов Голубой Долины!

— Может быть, это импорт из страны морских пони?

— Ты что, рехнулась? Они же миф!

— Это платье само слишком великолепно, чтобы быть настоящим, если уж о том говорить.

— И оно подходит к выступлению просто прекрасно. Будто Вечер Теплого Очага наступил пораньше.

— Хихихихи…

— Скажите, эта единорожка принимает оплату?

— Или автор ее платья, раз уж вы упомянули…?

Я глубоко дышала, впитывая каждое слово, услышанное мной. Я отыгрывала последние ноты композиции, закрыв плотно глаза и медитативно улыбаясь. И только закончив, я подняла веки. И когда я открыла глаза, я в первую очередь устремила свой взгляд в глаза Рарити. Я не переставала смотреть на нее все время, пока аплодисменты толпы разрывали собой хрупкую свежесть грядущей ночи. Искривив губы в улыбке, я блеснула зубами, прежде чем грациозно поклониться и уложить лиру в седельную сумку.

— Браво! Браво!

— Восхитительное представление, юная леди!

— Очень, очень много времени прошло, с тех пор как я слышал «Оду Единству» целиком, и это было лучшее соло, которое мне вообще доводилось слушать!

— Скажите пожалуйста, вы из Кантерлота? Вы представляете здесь один из знатных домов?

— Прежде чем вы на это ответите, скажите, где вы достали это чудесное платье?

Толпа смеялась от неудержимого восторга, наэлектризовавшего воздух. Я добавила собственный смех в общий хор, прежде чем склонила голову.

— Я, быть может, одета по-королевски, но только лишь от того, что королевское внимание было уделено производству этого наряда, — я оглядела толпу и указала копытом. — О, взгляните же… вот и сама модельерша! Никто иная, как сама Рарити, хозяйка Бутика Карусель! Именно она сделала это платье. В конце концов, разве в этом было какое-нибудь сомнение?

Вся толпа разом развернулась, чтобы, разинув рот, уставиться на нее, разделившись на две половины, будто я одним только жестом проплавила в их рядах дорожку. Рарити чуть не опрокинулась на спину, пораженная внезапно обрушившейся на нее стеной сияющих глаз. Флаттершай покраснела как свекла и немедленно отступила назад, когда масса исступленных пони окружила ее подругу-модельершу.

— Рарити! Если бы я только знала!

— Пони с вашим вкусом не согласился бы на меньшее!

— Рада слышать, что вы по-прежнему вкладываете душу и сердце в ваше ремесло.

— Да, Понивиллю определенно не помешает больше подобного — да всей Эквестрии, чего уж говорить!

— О, прошу вас! Пожалуйста, скажите мне, что в вашем магазине еще остались жемчужины!

— Мы определенно просто обязаны заказать у вас парные платья для Троттингемской Садовой Вечеринки!

— О! И Ночь Кошмаров! Я всегда хотела платье Принцессы Платины! Ни минуты не сомневаюсь — вы сумеете сделать что-нибудь столь же прекрасное, как этот чудесный ансамбль!

— Какой удачный выбор — продемонстрировать работу с исполнением «Оды Единству». Чувствую, будто я отправилась в прошлое.

— Да. Столь прекрасная музыка отлично сочетается со столь прекрасным платьем!

— Прошу вас, скажите, вы принимаете заказы?

— Вы работаете вместе с этим музыкантом, мисс Рарити?

Она закусила губу и медленно повернулась, чтобы оглядеть все восторженные лица. Ее тело заметно дрожало, но глаза ее бесспорно сияли.

— Я… эм… Хехех… Так сказать… эм… — она оглядела множество голов и грив, пока ее взгляд не пересекся с моим. — Я… просто столь же удивлена, как вы, — она сглотнула. — Довольно… забавно, каким спонтанное вдохновение иногда бывает, не так ли?

Толпа усмехнулась. Флаттершай гордо улыбнулась. А я…

Я была жива.

— Честно! Я не знала, что он украл это платье! — воскликнула я. Прошел уже час, и мы обе заходили в одиночестве в Бутик. Мир за окнами потемнел, окрасившись фиолетовыми тонами. Я знала, что у меня осталось очень мало времени, чтобы «прибрать за собой», но я была убеждена, что я сделала все, что было нужно.

— Простите мою наивность, мисс Рарити, — я медленно сняла с себя платье, стараясь не слишком мять его девственные ткани. — Меня легко увлечь, когда я, как сейчас, на отдыхе. Когда пони предлагает платье такой красоты за столь низкую цену, я обычно дважды подумаю, прежде чем принять предложение. К сожалению, Кантерлот далеко, и мне кажется, мой здравый смысл я там и оставила. Хихихи!

— О, я очень хорошо понимаю это чувство, мисс… Хартстрингс, я права?

— Ммммхмммм.

— О, в мой первый визит в Эпполузу, я чуть не объелась тянучками из кактусового нектара из запасов местного общего магазина. Это одна из тех вещей, которую я и мои друзья редко желаем вспоминать.

— Хихихихи… ага! — я покончила с грациозным выпутыванием из ткани и передала платье ей. — Могу себе представить.

Она осторожно приняла платье, поднимая его с помощью своего прозрачного телекинетического поля. Ее лицо было спокойно и безэмоционально, когда она хмыкнула и спросила:

— Не могли бы вы еще раз описать этого жеребца? Того злодея, который, как вы говорите, спихнул его вам на улице за Ратушей?

— Ммммм… — я прикинулась, что глубоко задумалась, оглядывая глазами потолок магазина. — Он был невысоким, коренастым. Пегас, мне кажется. Одно из крыльев было облезлым. Желтая шкура, вроде бы. Мерзкий цвет.

— Бывает иногда, — легкомысленно промычала Рарити, аккуратно вешая платье на манекен. Не оборачиваясь ко мне, она проговорила: — И сколько же битов он с вас взял?

— О, вы, наверное, не поверите, но… три сотни битов! Разве это не безумие? — я закатила глаза и драматично махнула копытом. — Благая Луна, если бы мои родители узнали, они бы меня убили! Кхм. Мне просто жаль, что это все обернулось таким жалким ограблением. Жеребец сказал, что купил наряд в «Бутике леди Рарити на восточном краю города». Он вообще даже не побеспокоился о том, чтобы сказать правду: о том, что он его украл.

— Он, должно быть очень привередливый грабитель, — сказала Рарити. — Мы обе должны быть ему благодарны хотя бы за то, что он сохранил платье в хорошем виде, — она, наконец, глянула на меня. — Не сомневаюсь, вы хотите найти способ вернуть свои биты.

— Э… — я помахала копытом, с легкомысленным выражением лица. — Мои родители, бывало, спускали на меня раза в два больше трех сотен битов. Хихи… Как иначе, думаете, я продержалась до конца в кантерлотской музыкальной школе?

— У вас весьма замечательный талант, мисс Хартстрингс.

— Хех, это просто хобби, — я широко ей улыбнулась. — Но, эй! Это дело в итоге пошло нам обеим на пользу, не так ли?

— Боюсь, вам надо выражаться чуть яснее, дорогая.

— Ну, а как же та толпа, что я собрала? — я указала за дверь с пьяной улыбкой. — Честно говоря, я просто хотела покрасоваться платьем, которое только что приобрела…

— Неужели…?

— Но я была совершенно без понятия, что соберу больше трех десятков пони, желающих послушать мое выступление! Я вот что вам скажу, мисс Рарити: это платье — нечто особенное! Я никогда раньше не привлекала столько внимания!

— Правда?

— Ага. Мне даже казалось, что я жульничаю. Правда! Я задолжала за это вам, и вашему платью.

— Хмм-хмм-хмм… — она легко усмехнулась и, обойдя меня кругом, чтобы посмотреть мне в лицо, положила пару копыт мне на плечи. — Мисс Хартстрингс, дорогая, присядьте со мной, если вы не против.

Я моргнула, глядя на нее, со ртом застывшим в попытке что-нибудь сказать. Я почувствовала, как мое сердце неровно забилось, будто бы я не попала в ноту впервые за вечер. Нервничая, я сделала, как она просила. Меня не покидало чувство, будто меня собирается отчитывать мать.

Когда Рарити заговорила, я вскоре поняла, что не так уж и ошиблась в этом предчувствии.

— Моя дорогая, ни один грабитель с хоть каким-нибудь самоуважением, оставшимся в нем, не украдет мою работу, чтобы продать ее меньше чем за две тысячи битов.

Я сглотнула и продолжила столь же пластмассово улыбаться.

— Ну, эм, может он был… хм… в о-отчаянии! Ага! Именно ведь потому у нас есть преступники, так? Некоторым пони так нужны деньги вот прямо сейчас, что они готовы продать что угодно!

— Гораздо проще было бы подобному громиле ночью вломиться в окно продуктового магазина, чтобы перехватить себе что-нибудь поесть, — она бросила взгляд за окно. — И в самом деле, Понивилль — фермерский городок. Моя подруга Эпплджек говорит мне, что из ее садов регулярно выносят яблоки.

— Но… может быть… — я крепко закусила губу. Мой контроль над ситуацией распадался с пугающей скоростью — мой мозг пока не готов был это принять. — Может, он не был таким уж умным…

— Должно быть, его поразило очень серьезное психическое заболевание, раз он проигнорировал цену такого количества натуральных жемчужин, оказавшихся в его копытах. Если этот пони догадался украсть это платье из моего магазина, то он… или она мог бы год ни в чем себе не отказывать, после продажи его на Мейнхеттенском черном рынке.

Я пыталась сказать что-то еще, но во рту у меня пересохло. Прошли уже часы после того, как я совершила немыслимое, и только в этот момент я начала ощущать первые волны ужасающей вины.

Стоит поблагодарить мягкий голос Рарити, что успокоил мой оглушающий поток моего пульса, обращая его в тихий ручеек.

— Вы производите на меня впечатление весьма изобретательного и интеллигентного единорога, мисс Хартстрингс. Сегодня в полдень, я вошла в эту самую комнату в поисках чего-то. Что это должно было быть, я более не могу вспомнить. И вдруг я узнаю, что последнее созданное мной платье внезапно пропало, и я не могу толком понять, куда, или кто мог его забрать… до настоящего момента.

Я разглядывала пол между нами. Я скребла копытами плитку, ощущая первые за эту ночь волны холода, накатывающие на меня.

— Мисс Рарити, я не буду вас судить за любое действие, которое вы решите сейчас предпринять против меня. Но остановитесь на секунду. Остановитесь и подумайте о том, что произошло в центре города.

Даже не глядя, я знала, что ее лицо приняло недоуменное выражение.

— А что насчет центра города?

Я снова подняла глаза, чтобы встретить ее взгляд. Мне трудно было сказать, блестели ли в них слезы, или это было просто мое отражение.

— Там были пони, с которыми вы живете в одном городе, Рарити! И они влюбились в ваше платье! В его качество! В ту идею, которую вы в нем реализовали! И в то мастерство и в те силы, что вы в него вложили!

— Позволь мне поправить вас, дорогая, — болезненно улыбнулась она. — Они восторгались вашим выступлением. Так просто совпало, что оно было окрашено в созданные мною цвета.

— Но… но это же то же самое!

— Нет, — мягко вздохнув, помотала она головой. — Не то же самое.

— Вам… Вам просто нужно как-то привлечь к себе внимание! — воскликнула я, и дыхание мое стало рваным, когда и я тоже стала свидетельницей своего отчаяния. — Ваше платье невероятно, Рарити! И все, что ему нужно — лишь его миг в свете прожекторов и… и…

— Шшшш… — она нежно погладила копытами мои плечи и, добро глядя прямо мне в душу, произнесла: — Я не знаю, кто вы, мисс Хартстрингс. Я не знаю, откуда вы обо мне услышали, или что вы полагаете, что знаете обо мне как о художнике. Единственное, что я знаю о вас — это то, что вы абсолютная незнакомка. Тем не менее, несмотря на это, я действительно верю, что между нами есть одна общая черта. Это знание о том, что в этом платье не осталось более ничего из того, во что я верю. Ничего, кроме парочки уроков о том, как направить мои таланты по куда более светлым и широким дорогам.

— Но… — я изо всех сил старалась не разрыдаться. Сидя перед ней, я ощущала себя маленьким жеребенком. Избегая ее взгляда, я погрузилась в созерцание платья, будто бы пытаясь омыть жемчужины в своих слезах. — Но вы достойны того, чтобы о вас помнили, мисс Рарити. Вы такой талантливый, работящий единорог. Вы заслуживаете внимания…

— Не имеет никакого значения то, чего мы заслуживаем, дорогая, — она наклонилась ко мне, ловя мой взгляд. — Значение имеет то, что мы зарабатываем. Говорил ли вам кто-нибудь, что я — живая часть Элементов Гармонии?

Она откинулась назад и заговорила глубокомысленным тоном:

— Предназначение, по каким-то одному ему известным причинам, назначило меня Элементом Щедрости. Я была инструментом изгнания порчи Найтмар Мун из Принцессы Луны. С тех пор моя привилегия и мое благословение заключается в том, что я бок о бок иду с Твайлайт Спаркл, первым единорогом, что за долгие пятисот лет стал личным протеже самой Принцессы Селестии. Разве вам не кажется, что если бы я захотела воспользоваться преимуществами таких связей и занять себе теплое местечко на сцене кантерлотской высокой моды, я бы уже давно это сделала?

Я тихо задумалась об этом, чувствуя, как в глотке у меня растет болезненный комок.

— Хмммм… — она улыбнулась своей приятной мысли. — Я бы солгала, если бы сказала, что в прошлом меня не искушал соблазн сделать что-нибудь столь жалкое и никчемное. Но мне нравится думать, что с тех пор я стала куда лучшей кобылой.

Она уголком глаза взглянула на меня, и взгляд этот был мягок, но пронизывающ.

— В мире много вещей, которые я хотела бы заполучить. Слава — одна из них; и даже самые близкие мои друзья вам скажут то же самое. Но вот чего они не знают, но что должно быть очевидно для любого пони с душой, подобной моей собственной, так это того, что я всегда жажду стать лучше: как леди, так и творческой личностью. И жажда эта сильнее всех моих других мечтаний, тех, что я могу хотя бы осмелиться назвать высокими. Видите ли, мисс Хартстрингс, если я не заработаю самостоятельно свое место в этом мире, то самое большее, чем я смогу стать, так это королевой никчемных побед. Ни один подобный матриарх обыденности не достоин короны — хихихи — неважно, сколь сияющей.

Сделав дрожащий вдох, я посмотрела за окна, на сгущающую тьму подкрадывающейся ночи.

— Я тоже разделяю с вами это желание, Рарити. Но… Но уже давно я познала, что более не могу ему следовать с прежней легкостью, — я всхлипнула и изобразила пусть и лишенную выразительности, но ощутимую храбрость на своем лице. — Я просто хочу помогать окружающим сиять там, где я не в состоянии.

— Все мы родились с возможностью сиять, мисс Хартстрингс. Но мы не можем силой привлекать друг к другу лучи прожекторов. В противном случае, мы тогда будем лишь плясать под старую, скучную мелодию, возвысившись только единожды, ценой потери возможности цвести самостоятельно. И если есть что-то, чего я терпеть не могу, так это представления, не заслужившего себе выхода на бис.

Я бросила на платье последний, неприкаянный взгляд. С губ моих сорвалась усмешка вместо всхлипа, когда я болезненно выдавила:

— Думается, некоторые вещи в нашем мире не в состоянии пережить перезачарования.

— Именно поэтому я поставила целью своей жизни изобретение новых, более красивых вещей, — улыбнулась Рарити. — И тем же следует заняться и вам.

Я проводила ее взглядом, когда она встала и прошлась из стороны в сторону.

— Я не люблю отказываться от подарков, особенно от тех, что столь искренне и страстно преподнесены, — она подхватила телекинезом черную парусину и отнесла ее туда, где покоилось на манекене жемчужное платье. — То, что вы сделали сегодня… то, что вы попытались сделать сегодня, было лихо, смело, и при всем при этом, щедро. Именно потому я не собираюсь подавать заявления о краже. Пропажа длилась всего лишь несколько часов такого дня, что в противном случае был бы крайне скучен.

Она уложила полотнище поверх платья. Комната мгновенно стала темнее настолько, что светлые линии тела Рарити тут же выделились, сияя как полированная слоновая кость.

— Я очень завидую вашему таланту, дорогая. О, как бы я хотела начать сначала и увлечь себя искусствами, плоды которых куда менее… бессмертны.

Я тяжело сглотнула и склонила голову, чтобы она не увидела слезы, стекающей по моей левой щеке. В памяти своей я видела улыбающиеся лица пони, собравшихся вокруг меня и слушающих мое выступление. И вновь они напомнили мне угасающие угли камина моей хижины.

— Не завидуйте слишком много, мисс Рарити, или вы всю жизнь только и будете делать, что н-начинать все сначала…

— Хммм… — она мягко улыбнулась мне. — Я это запомню.

Вытерев лицо, я кивнула.

— Почему-то мне кажется, что вы это действительно запомните…

Мы говорили еще о разных вещах, пока не пришла ночь. Мы говорили о сплетнях. Мы говорили о популярных личностях. Она назвала мне имена нескольких известных музыкантов, с которыми ей доводилось встречаться, и я снова прокляла звезды за то, что мне так и не довелось увидеться лицом к лицу с легендарной Октавией. Когда на небе начали появляться звезды, я решила покинуть ее, ибо в противном случае был риск, что луна безжалостно обрежет эту встречу, ставшую столь приятной.

— Ну что же. Мне и правда пора вернуться к работе, — сказала Рарити. Она закончила убирать беспорядок, что оставил за собой ее злобный двойник несколько часов назад. — Это платье, над которым я работаю, само себя не закончит, в конце концов.

Я проводила ее взглядом, когда она быстрой рысью подошла к упомянутому недоделанному платью. Медля на выходе из Бутика, я выдохнула первые клочки пара.

— Будет ли когда-нибудь конец вашей работе, мисс Рарити? Вы когда-нибудь остановитесь?

— Решать это индустрии, а не мне, — сказала она. Тон ее голоса был изношен, как множество материалов, копящих пыль в дальних углах заведения. Возможно, она все это время говорила сама с собой.

— Хммммм… Что еще здесь мне нужно добавить? — задал вопрос ее звонкий голос куда-то в направлении платья. — Здесь уже есть тесьма. И изумруды, — по залу прокатился вздох, подкрашенный бледным сиянием луны. — Нужно больше лент…

Звон колокольчика над дверью был оглушающим.

Прошло уже три недели. Мне казалось, что я археолог, наткнувшийся на неоскверненный храм, веками стоявший заброшенным. Мое сердце, на самом деле, ушло в копыта, вместо того чтобы плясать от радости, когда ее певучий голос поприветствовал меня, обвивая собою лучи утреннего солнца.

— Добро пожаловать в Карусель-Бутик, где всякое одеяние — chic, unique et magnifique.

— Здравствуйте. Я… — я закусила губу, запнувшись и затем выдохнула: — Я только проездом в городе. Я не ищу ничего особенного. Но…

Скованно шагая, я подошла к центру зала, еще по пути начав рыться в седельной сумке. Я достала звуковой камень и подняла перед собой этот унылый предмет, будто он был прилетевшей по ветру пылинкой. Моя голова все не переставала болеть от восьмой элегии, но этим утром у меня уже не оставалось сил, чтобы плакать.

— Мне было интересно, не владеете ли вы, случаем, навыками зачарования камней. Как видите… эм… здесь есть над чем поработать.

— Давайте его сюда, я посмотрю, дорогая, — Рарити отошла грациозной походкой от куртки, над которой работала, и приняла камень из моего магического захвата. Поправив очки на носу, она промычала себе под нос: — Хммммм… Да, он определенно через многое прошел. Для меня перезачарование старых камней — довольно редкий заказ. Но тот день, когда я более не возьмусь за возвращение былого лоска драгоценному камню, будет днем моего выхода на пенсию. Ехехех…

— Я… эм… Я уверена, что у вас и так полно куда более важных дел.

— О, не говорите ерунды! Эта неделя у меня свободна — ничего толком не происходит, — она описала глазами круг. — Нечем заняться, кроме как возиться с этими унылыми полотнами шерсти, прикидывая, смогу ли я превзойти последний писк моды, образец которого прислали мне из Кантерлота. Кхм. Если честно, — она улыбнулась мне сладчайшей, но и не менее элегантной улыбкой. — Вы для меня настоящее украшение утра. Не будете ли против присесть здесь, пока я работаю?

— Посмотрим. Сколько, как думаете, я должна вам заплатить?

— Однако же, дорогая, раз уж вы так говорите, то я просто борюсь с искушением стребовать с вас ваш первый локон гривы, с которым вы родились! Ехехехехехххх…кхм. Я не знаю, как это получается у Пинки, — она прочистила горло и подошла к металлическому штативу, расположенному у окна. — Если же говорить серьезно, то примерно трех битов будет достаточно. Процесс займет считанное мгновение.

— Очень вам благодарна…

— Хотя, должна сказать, я хотела бы, чтобы вы дали мне больше времени, — она пристально поглядела на меня с другого конца комнаты, где закрепляла камень на месте и фокусировала солнечный свет сквозь свое сдерживающее поле. Она взмахнула ресницами, как какая-нибудь кобылка из жеребячьей сказки, когда прощебетала: — У вас очень утилитарный наряд, дорогая. И, говоря без прекрас, он определенно изношен! У меня есть неплохая идея — почему бы не сделать вам новый свитер, который согреет взгляд других, согревая ваше тело?.. Если вы понимаете, о чем я.

— Спасибо, но я воздержусь. Вы очень щедры, но я… — я мгновенно остановилась. Сухость в моей глотке покинула меня, едва я увидела куртку, над которой работала Рарити. Я увидела аккуратные швы на карманах, замысловато опутанные вышивкой растительного мотива. Я увидела множество слоев ткани, образующих сетку божественных смешений цветов. Подобно внезапной волне вдохновения, мне пришло в голову, что пони, которой нечего терять, нечего и отдавать. Это, наверное, нельзя назвать тем самым моим моментом под светом прожекторов, но определенно я не собиралась отступать от столь прекрасной идеи, что, как я знала, достойна выхода на бис.

— Да, прошу вас.

— Хммм? — Рарити, подняла свой немного удивленный взгляд от той черной работы, что я на нее водрузила. — Прошу прощения?

Я поглядела на нее с нежной улыбкой.

— Да. Я бы хотела, чтобы вы сделали мне что-нибудь новое. Что-нибудь теплое… и восхитительное.

Рарити моргнула. Когда она открыла глаза, то они не просто сияли, они положительно сверкали.

— О. О да! Конечно же! — жеребячьими прыжками она бросилась ко мне; ее дыхание было подобно взрывам сверхновых. — О, я ничего не делала для кобыл с зеленой шкурой, да еще такой яркой и сияющей, как у вас, уже так много лет! Хммм… Что насчет новой куртки-свитера, но на этот раз — с блестящим золотым швом по бокам? Или, может, модный желтый шарф… Ооо! Ну конечно же! Ослепительный красный свитер с янтарными тесемками, подходящими по цвету к вашим глазам! Такой наряд определенно буквально кричит «Теплый Очаг»! Хихихихи…

Она внезапно прижала передние копыта к губам.

— О небеса! Только послушайте, что я несу! У вас… эм… конечно же, должно быть, есть какая-нибудь своя идея.

— Нет… — выдохнула я, медленно качая головой. — Я даже близко не смогу придумать что-нибудь столь восхитительное, что можете придумать вы. Сотворите то, чего пожелает ваша душа.

Она резко вдохнула; черты ее лица озарились как самое солнце.

— Правда? Вы это действительно, действительно серьезно?

Я улыбнулась ей до ушей.

— Заинтригуйте меня.

— ...и вот я продолжала и продолжала весьма мелодраматично ныть, упирая на то, что эти наглые собаки рискнули сравнить меня с мулом. Я закатила им то еще представление, скажу без ложной скромности. И если не мой показной глубокий ужас, который я им демонстрировала, то, определенно, оглушительная громкость моего нытья нарушила в итоге их злонамеренную решительность. Они прекратили попытки склонить мою волю к поиску драгоценных камней, и к тому моменту, когда мои дорогие друзья, наконец, прибыли на выручку, я уже успела освободить себя из хватки этих подземных бандитов. Кхм… Как сидят рукава? Не слишком плотно?

— Нет, мисс Рарити, — ответила я. Она носилась кругами вокруг меня, сидящей на пьедестале. Море швейных принадлежностей плескалось в левитационном захвате вокруг ее последнего произведения искусства — свитера ярких и сочных цветов, облегающего ныне мои светло-зеленые конечности. — Они сидят просто идеально. Вы все правильно измерили.

— Вы в этом совершенно точно уверены, дорогая? — она принялась поднимать и опускать мои ноги, внимательно следя за тем, где и при каких движениях материал рукавов начинал натягиваться. — С самого момента, как мы начали, вы не прекращали дрожать. Свитер не дает вам достаточно тепла? Если это так, то мне необходимо исправить это с самого начала, прежде чем я углублюсь в украшательства…

— Поверьте мне, — улыбнулась я, едва ее лицо появилось в моем боковом зрении. — Со мной все совершенно нормально. Я уже обожаю этот свитер.

— Хммм… Что ж, в этом вы не одиноки! — она подавила тихий писк восторга, и принялась стягивать манжету на конце одного рукава. — Мне действительно не доводилось пускать свои таланты в столь свободный полет уже многие годы! Прошу прощения, что это потребовало так много времени. Совершенство и гений редко танцуют танго, когда вместо него они могут выбрать вальс.

— Вам совершенно некуда торопиться, мисс Рарити, — сказала я. — Так что вы там говорили про Алмазных Псов?

— О! Да. Хотите ли знать секрет?

— Конечно. Почему бы и нет?

— Хихихихи… Я сказала всем моим друзьям, что для отклонения требований этих грубиянов я просто положилась на благородные таланты леди. На самом деле, это только лишь отчасти правда. Так уж сложилось, что моей семье уже доводилось иметь дела с Алмазными Псами, и я заранее прекрасно знала, как обратить в свою пользу их… о, как бы мне это назвать… ах да, их жалкое простодушие.

— Да что вы говорите, — хихикнула я.

— О, но ведь так и есть! — она играючи работала надо мной, как художник, пишущий картину на тряпичном холсте. — На самом деле, так уж неудачно сложилась судьба для моей прапрабабушки, аристократичной кобылы по имени Руби Джой, что она наткнулась на целую колонию этих землеройных шавок! Тем не менее, она была очень спокойной, интеллигентной леди, и вскоре она не только заставила всех этих псов буквально есть с ее копыта, но и разработать для нее гигантскую жилу алмазов, а так же доставить ее с добычей прямиком к дому в Чикакольте, в котором обитали мои предки. Хмм-хмм-хммм… откуда же еще, как думаете, взялось пристрастие моей семьи к редким минералам? Хихихихи…

Я улыбалась. Я слушала ее. Я была ее моделью. И в течение всего этого блаженного дня, я ни единой секунды не задумывалась о своем будущем. В конце концов, проклятье делает щедрость поистине, поистине восхитительным блюдом. Все то в моей жизни, за что я больше всего благодарна судьбе, пришло ко мне неожиданно — как свет прожектора из ниоткуда.

Кто знает, сколько у нас еще есть возможностей в этой жизни по-настоящему воссиять?

Но до тех пор, пока нам эта возможность доступна, нам ни в коем случае нельзя позволять себе становиться скучными.

=====

[1] Фр.: шикарно, уникально и восхитительно.

[2] Стойка в магазине, за которой обычно сидит рецепционистка. То есть, девушка отвечающая на глупые вопросы. И да, это слово входит в нормы русского языка.

[3] Серебряные Швы. Первый ОС детектед.

[4] Цитата из Шекспира.(Щепкина-Куперник)

[5] Heartstrings, на всякий случай, означает “глубочайшее чувство” или “трогающее душу”.

[6] Сапфировый Взгляд.

[7] Имена: Рябь Ветра, Трепет Неба, Серебряное Облако. Индейское племя прям какое-то. У каноничных пони имена более все-таки кличкообразные.

## VI — Герои и Барды

Самые извечные вопросы, что звучат, возможно, по тысяче раз в этот самый момент в разных уголках Земли… Каково наше предназначение? Какова наша цель? Для чего нам даны возможности, для чего нам дано право жить? Таково свойство разумных существ — задаваться этим вопросом. Искать причины, докапываться до истины, пусть даже она и скрыта за тысячей ложных завес догм, убеждений, идеологий, слабостей и желаний. Совершая какое-то доброе дело — меняем ли мы мир к лучшему? Следуем ли мы нашему предназначению, или все это тщета? Увы, это лишь вопрос перспективы. Все относительно. Все всегда относительно. Но что если есть что-то однозначное в этом? Что если мы, совершая какое-то полезное дело, не говоря уж о подвиге, мы исполняем предначертанную нам роль? И если существуют такие фаталистические механизмы, то что если у этих фаталистических механизмов есть свои особые слуги? Самые главные шестеренки, скрытые от наших глаз. Мы не знаем кто они. Мы не видим их, или мы их просто… не помним. Наши невидимые стражи, что вершат добро, просто потому, что у них более не осталось никакой цели. Что вершат добро, потому что любят нас, помня свои прошлые жизни, когда они были рядом с нами. Меня вдруг посетили такие странные мысли. Странные чувства. А что если... Что если за вами приглядывает ваш друг, брат, сестра… которых у вас никогда не было? Оглянитесь, вдруг какая-то тень, неуловимо знакомый образ мелькнет на краю поля зрения. Вы живы и счастливы благодаря им. А потом оглянитесь в другую сторону. Там вы увидите живых, настоящих родственников и друзей. Самых ценных существ на Земле. Не дайте им ускользнуть в небытие. Шестеренка механизма судьбы не может стать героем. И, возможно, многие известные нам герои не совершали подвигов, что им приписали… Подвигов, которые, как будто, совершились сами по себе. Удача. Случайность. «Не то время, не то место».

Внимание! Пока на сторис не добавили поддержку цветовой разметки, более полная с точки зрения форматирования глава доступна на GDocs.

Напоминаю принципы альтернативного способа разметки:

Имя Лиры, обозначаемое зеленым, здесь изображается курсивом. Остальной курсив в этой главе к Лире отношения не имеет.

Ядро проклятья, обозначаемое магентой, здесь изображается подчеркиванием.

Также вашему вниманию доступна скомпилированная pdf версия для черно-белых читалок с 6" экраном (или больше, само собой). В которых эти текстовые эффекты обозначены другими шрифтам и другим тоном.

//////////////////////////////

Дорогой Дневник,

Существуют ли герои только потому, что история решила сохранить о них записи? Величайшие пони из тех, что когда-либо жили, являются таковыми потому, что заработали этот статус, или потому, что получили его только лишь оказавшись в нужном месте, когда их настиг удар судьбы? Если пони из эпических песней преодолели ловушки и стрелы времени только лишь по прихоти публики, то не можем ли мы тогда в наши дни и в наш век по недоразумению поклоняться злодеям?

Я никогда не искала себе известности. Не слишком к этому стремилась. Конечно, я была бы непрочь заполучить хотя бы самую малую толику популярности. Определенно, в своем стремлении раскачать музыкальную сцену, я бы порадовалась, когда мое имя появилось бы на слуху. Тем не менее, я никогда не собиралась совершать что-нибудь столь драматичное, от чего мое имя начали бы произносить с придыханием.

Теперь же я не могу сопротивляться противоположным мыслям. Борясь с приступами дрожи, я ворочаюсь в ночи, мечтая о том дне, когда я войду в город, и какой-нибудь пони, любой пони, на самом деле произнесет мое имя, пусть даже в шутку, или же передавая его по легкомысленным волнам сплетен. Я не хочу попасть в учебники истории. Я даже не хочу видеть свое имя в лучах прожекторов. Я просто хочу слышать, как кто-нибудь говорит обо мне, и я хочу, чтоб слова эти были приятными и веселыми.

Прошел уже долгий год существования под сенью проклятья, и я теперь понимаю разницу между мыслями рациональными и мечтательными. Я столкнулась со многими страхами, и я преодолела немало тягот. Неужели это слишком эгоистично — думать, что этим я должна была хотя бы заработать себе хоть немного известности?

Нет. Нет, это не эгоистично. Тем не менее, это глупо. В конце концов, кому тогда останется воспевать трагедии или триумфы этого композитора? Кто еще впишет в грандиозный припев летопись ее действий и открытий?

Теперь я начинаю понимать, что этот летописец — это я. Я пою не о бесстрашной стерве, той, что лицом к лицу, не дрогнув, встречает чернейшие тени промораживающей насквозь ночи. Нет, я говорю об одинокой исследовательнице, что ступает во тьме в сопровождении лишь звука собственных копыт. Что бы она ни извлекала оттуда, она извлекает это в одиночку. И это очень страшная задача, если не сказать больше. Если сохранение знаний обо мне делает из меня героя, то тогда я ценю это всеми фибрами своей души. В конце концов, не таким уж я буду героем, если я не смогу спасти страждущую публику. Даже если публика эта состоит только из одной пони.

Десять маленьких аккордов.

Десять маленьких аккордов, с которых начинается Лунная Элегия №8, играли в моей голове; этого было еще слишком мало. Если я хочу хоть чуть-чуть приблизиться к составлению цельной композиции, не говоря уж о проверке подлинности мелодии у Твайлайт Спаркл, мне нужно узнать больше.

Конечно, начало процесса разметки элегии — всегда самая сложная часть работы. Я просыпаюсь под звуки мелодии, что застряла в моей голове. Я позволяю ей играть от начала до конца несколько раз. Музыка обретает форму, формирует аккорды, и вырастает тем самым в древнюю композицию, которую я с великим трудом должна привести обратно в мир живых. Бывают иногда времена, когда призрачной мелодии требуется целая вечность, чтобы принести плоды. Такие моменты сказываются на моем разуме, и это самое меньшее, что я могу сказать о своем психическом здоровье. Так что, чтобы способствовать этому неторопливому процессу, я обычно занимаю свой разум и тело простыми, но полезными делами, с целью излить эти соки из моей головы, вместо того чтоб оставлять их там вечность бесцельно вариться.

Именно поэтому я сидела однажды в своем саду, ответственно ухаживая за грядкой моркови. Занимаясь этим уже в течение целых двух часов, а также засаживая новые овощи, я как раз в тот момент услышала первый звук, знаменующий ее прибытие.

От границы леса позади меня эхом отразился звучный гром, сопровожденный возгласом ломающегося голоса:

— Ай!

Я подняла глаза и вытерла потный лоб передней ногой. Сегодня она раньше чем обычно. Эти столкновения все-таки обычно происходят гораздо позже днем. Я встала и медленно пошла к дому, где и увидела ее, лежащую на земле и трущую ушибленный нос.

— Кхм. Могу вам чем-нибудь помочь?

— Оооох… Может только если у вас среди ваших садовых инструментов есть запасной череп потолще, — поморщилась Рейнбоу Дэш и кинула злобный взгляд на враждебную ей постройку. — Откуда эта тупая хижина тут взялась?

— Это все сезон дождей, — сказала я с ехидной ухмылкой. — Всякие штуки как грибы прут прямо из-под земли.

— Эй! Я — пегас! — Рейнбоу Дэш вскочила на ноги и отряхнулась. — Уж кто-кто, а я знаю кой-чего о сезонах дождей! И у меня все равно нет ни малейшего ляганного понятия, чего этот дом о себе возомнил, решив встать поперек моего обычного летного маршрута!

Покипятившись еще немного, она вскоре успокоилась и бросила на меня взгляд краем глаза.

— С добрым утром, кстати, — пробормотала она.

— И вам того же, — кивнула я. — Как ваша голова, все хорошо?

— Нормально, несмотря ни на что, — Рейнбоу Дэш сжала голову меж двух копыт и крутанула ее в сторону. Верх ее позвоночника издал несколько традиционных щелчков. — Фух! Если так и будет продолжаться, у меня скоро клеток в мозгах не хватит, чтоб пройти вступительный экзамен у Вондерболтов. Если, конечно, они вскоре устроят все-таки еще один долбаный конкурс нового летуна. Хех. Ждала когда они откроют прием уже долгие шесть лет, с тех пор как к ним присоединился Флитфут из Троттингема. Ух… этот везучий, перьеголовый, …

— Что ж, похоже, вы себе уже распланировали свое будущее! — сказала я с мягкой улыбкой. Сегодня стояло прекрасное утро, и это живое воплощение спектра цветов прекрасно дополняло собой приятность момента. На мгновенье я даже забыла, как мне холодно. — Куда так спешить? К чему так, не задумываясь, носиться по воздуху? Если так дальше пойдет — заработаете себе мерзкое сотрясение!

— Хмфф… — Рейнбоу Дэш ухмыльнулась и потянула крылья, распушив перья. — Как мне тогда иначе поддерживать славу своего имени?

А, вот оно. Стоит ли мне? Да. Да, стоит.

— И что же это за имя? — бросила я ей с кривой ухмылкой, в точности зная, что за этим последует.

Я бы наблюдала ту же реакцию, даже с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Рейнбоу Дэш, ахнув, уставилась на меня, подлетев в воздух, будто сама трава под ее ногами стала столь же ядовитой, сколь и невежество моих слов.

— Да ладно! Вы хотите сказать, что не знаете обо мне?! О Рейнбоу Дэш?! Главном погодном пегасе Понивилля? О Мастере Радужного Звукового Удара и владелице короны прошлогоднего Лучшего Юного Летуна?!

Я хихикнула. Некоторые самые лучшие развлечения в этой жизни совершенно бесплатны.

— Что ж, приношу извинения! Вы определенно звучите как очень важная пони!

— Я не просто важная! Я… я радикальная! Это как эти ваши «важности», сложенные одна на другую в такой крутой сэндвич с ломтиками охрененного хлеба!

— Я должна вам поклоняться или вас съесть?

— Ни то, ни другое! Э… в смысле… оххх… — она облетела вокруг меня кругом, подозрительно щурясь. — Это типа такая шутка? Ну правда, ведь ни один пони из этих мест не может в настолько темном подвале жить!

— Поверьте мне: хотела бы я, чтоб у меня была подобная отмазка, — я бросила взгляд на морковные грядки, меланхолично вздохнув. Как бы ни была очаровательна эта встреча, я все больше отдалялась от принесения в реальность Восьмой Элегии. Время от времени я получаю напоминание о том, что жизнь моя стала всего лишь коридором зеркал, в котором даже самые яркие цвета есть не более чем просто отражения вчера и завтра, что каскадом уходят в унылую бесконечность. — Я прошу прощения, мисс Дэш. Полагаю, можно сказать, что я в городе новенькая. В каком-то роде это очень успокаивает — видеть кобылку, так прекрасно осведомленную о своей известности и важности, как вы.

— Еще как! — гордо у

лыбнулась Рейнбоу Дэш. Трепеща крыльями, она игриво «проплыла на спине» вокруг меня и моей хижины. — Я никогда не оставляю Понивилль в беде: и предупрежу местных пони о бегущем табуне, и даже прогоню храпящих дымом драконов! К тому же, я типа в подружках у самой магической ученицы Принцессы Селестии!

— Хммммм… — я уселась обратно у грядки и вернулась к осмотру морковной ботвы. — Да что вы говорите?..

— Мммхмм! — трепет крыльев Рейнбоу Дэш успокоился, когда она взгромоздилась на деревянную крышу крыльца моей хижины. — Именно поэтому я здесь. Я тренируюсь!

— Тренируетесь? — я оглянулась через плечо. — Для чего же?

— Твайлайт Спаркл, наш главный в Понивилле яйцеголовый гений, помогает какой-то большой ученой профессорской шишке из Троттингема с телепортационным экспериментом. И им нужна помощь быстролетающего пегаса, чтобы отслеживать… эмм… подопытный предмет. Фиг знает. Я знаю только, что Твайлайт обещала — там будут лазеры. А лазеры — это круто!

Я вскинула бровь и вновь оглянулась на нее.

— Вы сказали… телепортационный эксперимент?

— А-ага! — широко улыбнулась Рейнбоу. — Разве вы не слышали? А, точно, вы говорили, что в городе недавно. Хммм… Ну, я даже пытаться не рискну объяснять все эти скучные цифры и слова, но, проще говоря, этот жеребец… «Доктор Хэй»… «Доктор Хаус»… «Доктор Хорс»… пофигу, короче он пытается поймать единорожью магию в, так сказать, бутылку. Не, конечно, все из вас умеют скакать на большие расстояния и все такое, но он хочет найти способ телепортации для немагических пони. Думаю, наверняка это серьезно повлияет на транспортную систему, экономику и прочую хрень, от которой мне хочется зевать.

— Правда? — я перевела взгляд на темные стволы деревьев, что меня окружали. Я не ожидала такого поворота в нашем разговоре. Впервые за несколько часов холод добрался до меня. — Это… это весьма занимательно.

— Мда… ну, как скажете. Я это так вижу: прошли уже тысячи и тысячи лет, сколько уже существует Эквестрия, а другие пони по-прежнему пытаются догнать по крутости пегасов, — она подмигнула, улыбнувшись. — Хех, будто бы телепортация реально им поможет везде успевать, как успеваем мы! Но мне плевать. Эксперимент — хороший повод потусоваться с Твайлайт, и Твайлайт крута, когда взрывает всякую хрень в лабе, вместо вспахивания книжек носом.

Рейнбоу Дэш ухмыльнулась и взлетела в яркое небо над лесом.

— Короче, мне еще надо облака попинать, а потом я полечу к Твайлайт, помогать ей «вершить историю», как они там об этом говорят. Я типа в ответ «да пофигу». Если нам там доведется взорвать хоть самую мелкую кучку мана-пыли или типа того, день, считай, прожит не зря.

— Есть кое-что, что можно сказать о мелких кучках и взрывах…[1]

— Э-эй! А мне нравится ваш подход! — усмехнулась Рейнбоу Дэш и пронеслась высоко надо мной. — В следующий раз как с вами увижусь — напомните мне, чтоб я рассказала, как все прошло! Уверена, наверняка я сделаю что-нибудь крутое, о чем как-нибудь при случае можно будет похвастаться.

Я помахала ей вслед, когда она улетела. Ветреной ледяной пустоте, что пришла ей на смену, я прошептала:

— Крутости достаточно помнить только себя.

Я не печалилась об уходе Рейнбоу Дэш. Я прошла уже через такое количество представлений себя ей, что светлая грусть ее ухода давно уже утратила свой очищающий надрыв. Пожалуй, можно сказать, что я вынудила себя смириться с неизбежностью апатии, что приходит после этих болезненно коротких встреч. Сопротивление ей лишь утопит меня в слезах.

Тем не менее, то, что сказала мне Рейнбоу Дэш, не выходило у меня из головы. Готовится, должно быть, действительно неизмеримо поразительное достижение в науке, способное заставить даже ее о нем восторженно лопотать.

Твайлайт Спаркл и профессор из Троттингема экспериментируют с телепортацией для не-единорогов? Может, они используют что-нибудь вроде локализованного заклинания? Или манипуляцию лейлиниями?[2] Может, какую-нибудь машину?

Я потянула тесемки капюшона, сопротивляясь волнам дрожи, пришедшей едва я позволила выйти на поверхность кое-каким воспоминаниям. Я вспоминала множество встреч с Твайлайт с первых дней моего проклятья. Я вспоминала наши отчаянные попытки передать Принцессе Селестии знание о моем существовании. Записанные слова не помогали. Прибыв к адресату, они или исчезали с бумаги, или свитки сами обращались в пепел от зеленого огненного дыхания Спайка.

Следующим вариантом, к которому пришла Твайлайт Спаркл, была телепортация. После долгой медитации и сосредоточения, она переместила нас обеих так далеко, насколько смогли дотянуться ее лейлинии. Мы материализовались в двух с половиной милях от границы Понивилля. План Твайлайт заключался в том, чтобы отдохнуть, сосредоточиться, и, затем, совершить еще несколько телепортационных прыжков, пока мы не достигнем дальних восточных ворот Кантерлота. Но этот план, тем не менее, оказался обречен на провал буквально в первый же миг после перемещения, едва произошло два события. В первую очередь, Твайлайт забыла обо мне после первого же прыжка, будто бы магического напряжения от заклинания оказалось достаточно для того, чтобы заставить проклятье заразить ее. Во вторую же, расстояние в две мили от центра Понивилля было подобно падению ледяного лезвия гильотины на мой позвоночник. Никогда в жизни я прежде не чувствовала такого холода, и никогда более не почувствую. Я галопом бросилась прямиком в заброшенный амбар, в котором жила в тот момент, и сложила самый большой костер, который история пони когда-либо помнила. И даже несмотря на это, мне потребовалось целых две недели, чтобы вернуть чувствительность конечностям.

Но теперь я узнала об эксперименте, дающим надежду на телепортацию на расстояния, далеко выходящие за пределы магических способностей единорогов. Понимая, что сама невообразимо далека от освоения дара Твайлайт к пространственным прыжкам, я задавалась вопросом: кто знает, может, мне удастся воспользоваться преимуществами столь замечательного научного достижения? Я не могла не заметить, как, вопреки смертной дрожи, ускорилась кровь в моих венах. Мне надо узнать об этом еще. Мне надо…

Мои мысли были немедленно прерваны громким ударом по стене хижины. Поначалу я подумала, что это опять бедная Рейнбоу Дэш, проклятая своей забывчивостью. Но затем прозвучал писклявый голос:

— Аай! Кто поставил сюда эту хижину? — голос был слишком высок, чтобы принадлежать кому-нибудь, кроме маленького жеребенка.

— Эм?.. — я развернулась и подошла к стене дома. — Могу я чем-нибудь тебе помочь?

На голой земле сидела, упав на круп, крохотная оранжевая кобылка. Перевернувшийся самокат (со все еще крутящимися колесами) лежал рядом с ней на земле. Она стянула свой фиолетовый шлем и, встряхнув, распуская, гриву, потерла пульсирующую шишку на лбу.

— Ух. Ага. Можете сказать, в какой стороне тут земля?

— Там же, где ты ее и оставила. Та сторона, что с травой и тлями.

— Хи, спасибо, — она моргнула своими фиолетовыми глазами. — Эй, а вы ведь единорог.

Я не могла не усмехнуться. Эта фраза была столь же милой, сколь и спонтанной — и это те две черты, которыми я могу описать этого ребенка.

— В последний раз, когда проверяла, им и была, да. А что, что-то с этим не так?

— Эм, нет. Не совсем, — она встала и поставила самокат обратно под копыта. — Просто… ну. Здесь же середина леса. Я не знала, что единороги такими природолюбивыми бывают.

Я пожала плечами. Позыв застучать зубами от холода давил на меня, но я не собиралась сдаваться перед лицом этого юного жеребенка.

— Способность единорога к магии равна его возможности изменяться. Я давно привыкла в городской жизни, но в последнее время я нахожу в себе все больше тяги к провинциальным окружениям.

Она, моргая, уставилась на меня.

— Окей. Извините. Вы меня потеряли уже на слове «способность».

Я вздохнула.

— Что ж, да, если бы тебе довелось врезаться в столько же словарей, сколько ты собой пересчитала домов, то, возможно, у нас получилась бы приятная бесед

а.

— Словари? Ха! — она вскинулась, играючи удерживая равновесие на качающемся самокате. — У меня для этого есть лучшая подруга.

— И какова же причина, по которой ты не гуляешь с ней в этот прекрасный день?..

— Хмммм… — она скорчила лицо в нахмуренное, упрямое выражение.

Я моргнула. Я бросила взгляд на кроны деревьев, многие из которых по-прежнему блестели утренней росой.

— Погоди. Разве сегодня не учебный день?..

— У вас тут классное местечко… — она оттолкнулась от земли и неторопливо прокатилась на своем колесном устройстве вперед, мимо фасада моей хижины.

Она присвистнула:

— Вы его сами построили?

— Эм… — неловко моргая, я посмотрела на нее. — Да. Я на самом деле его построила сама.

— Круто…

— Как ты поняла?

Она слегка покраснела.

— Просто угадала? — она пробежалась копытом по паре деревянных балок, формировавших фасад моего жилища. — Сразу видно, когда дом построен собственными копытами. Однажды, я хочу жить самостоятельно, и я хочу сама решать, где и как я буду жить. И нет способа лучше для этого, чем построить собственный дом.

— Это не так просто, как кажется, — сказала я девочке, медленно следуя за ней. — Требуется много времени, усилий и пота. И все же, оно того стоит в итоге, — моя улыбка не продержалась так долго, как смогли продержаться хорошие манеры. — Кхм. Итак, эм, разве твои родители никогда не предупреждали тебя по поводу разговоров с незнакомцами?..

Она быстро прервала меня:

— Это, наверно, жуть как страшно, жить тут одной, в доме, который пришлось строить самостоятельно, — тихо проговорила кобылка. Внезапно ее яркие черты лица показались мне изможденными, будто множество прожитых лет обрушилось на голову кобылки, бросая тени на каждую линию ее оранжевой шкурки. — Но я типа понимаю, что это хороший страх, такой страх, которой стоит того, чтоб его пережить.

Я пробежалась копытом по своей гриве и задумчиво поглядела на нее. Я задавалась вопросом — почему я прежде не сталкивалась с этой юной душой? Я гордилась своей привычкой запоминать каждую живую душу в этом городке, и стар и млад. Я не могла не задаться вопросом — неужели после столь великого множества месяцев, которые я провела погруженной в лунные элегии, я перестала, наконец, замечать тот фон, к коему отношусь и сама?

— Как тебя зовут, девочка? — выпалила я, не подумав.

Она подняла на меня взгляд.

— Хммм? — она моргнула, будто пробуждаясь от оцепенения, которое она испытывала одновременно со мной. — О. Пони меня зовут «Скуталу».[3]

— Скуталу, — кивнув, повторила я. Я посмотрела на ее бедро и, обнаружив там отсутствие метки, улыбнулась ей: — Не сомневаюсь, назвали тебя так за твою любовь к элегантному балету.

Эта подколка сработала. Она нахмурилась и показала мне язык.

— Ха-ха. Очень смешно. Я скорее сдохну, чем буду жить с таким особым талантом!

— И почему меня это не удивляет? — отметила я.

— Я серьезно! — она подпрыгнула на месте, ударив копытами по платформе самоката. — Однажды я все-таки получу свою Метку за что-нибудь реально крутое! Типа полетов через огненные кольца! Или прыжков с высоты! Или стану рок-певицей! Или буду делать каскадерские трюки, прямо как Рейнбоу Дэш!

— Да что ты говоришь? Знаешь, она тут как раз была буквально только что…

— Была?! — просияла Скуталу, и, к моему сюрпризу, вскинула по бокам свои коротенькие крылышки. Честно говоря, я не обратила внимания на то, что она пегаска, пока простое упоминание этого имени не зажгло свет на фиолетовых берегах озер ее глаз. — Я знала! Она, наверное, делала крутые трюки с нарезкой облаков, да?!

Я моргнула удивленно. Сколько лет этой кобылке? И она по-прежнему не летает? Мои глаза блуждали, переходя от ее крохотных крыльев к колесам самоката и к свежей борозде, которую она оставила в земле, когда столкнулась с хижиной. Я осознала, что та же самая возбуждаемость и импульсивность, что заставила Рейнбоу Дэш подобно ракете врезаться в мой дом, привела к моему порогу и другую пони.

Сохраняя глубокое спокойствие, я кивнула и сказала:

— Ну, она сказала, что тренируется для научного эксперимента, чтобы помочь ее подруге Твайлайт Спаркл с…

— О! О! — Скуталу подпрыгнула на месте, ослепительно улыбаясь, с лицом, ярким, как второй рассвет в это свежее утро. — Она мне об этом обо всем говорила! Там будут взрывы, и лазеры, и все такое! Рейнбоу Дэш сама сказала, что ей повезет, если она переживет эксперимент, не спалив себе гриву и хвост!

Я прищурилась, услышав эти слова, затем улыбнулась.

— Неужели?

— Ага!

— Похоже, у тебя очень храбрый друг.

— Да! Еще какой!.. — Скуталу замолчала на полуслове. Она печально опустила взгляд на свое копыто, ковыряющее землю. — Эм. Ну. Хех. Я не могу ее, на самом деле, называть своим другом…

— Почему нет?

Она заговорила:

— Но однажды, я буду такой же храброй, как она, — она снова подняла взгляд, но на этот раз ее улыбка была мягче, нежнее и спокойнее. — И тогда я смогу делать крутые вещи! И, может, я пойму, что это значит — быть такой же крутой.

Я улыбнулась ей в ответ.

— Скуталу… — я улеглась, чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с моим. — Скажи мне, что же такого крутого в жизни, прожитой абсолютно так же, как у другого пони до тебя?

— Я… — она моргнула растерянно, но что-то шелохнулось в ее глазах, что подсказало мне — она крайне заинтригована. — Я не понимаю. Почему это пони может не хотеть быть как Рейнбоу Дэш?

— Я не хочу сказать, что это неправильно. В конце концов, она заработала себе в Понивилле громкую репутацию, не так ли?

— Еще как!

Я усмехнулась и внимательно посмотрела ей в глаза, чтобы привлечь ее внимание.

— Но все равно, у пони есть только одна единственная возможность быть такой, как Рейнбоу Дэш. И хотя это конечно хорошо и здорово, но существует еще как минимум миллион возможностей быть другой пони, и каждая из них — такая же крутая и интересная, разве нет?

Скуталу глядела на меня неотрывно, и на кратчайший миг она, вполне возможно, могла глядеть в бездну. Если бы прямо тогда, в тот самый момент, у нее вдруг появилась бы Метка, я, если честно, побоялась бы узнать, как она выглядит. Даже если бы мне пришлось вернуться в прошлое, чтобы строить свою хижину вслепую, то это и близко не пугало бы столь глубоко, как столкновение юного жеребенка с восхитительным, но при том слишком уж горьким вкусом возможности.

Прежде чем она смогла сформулировать ответ, из-за поворота дороги раздался зовущий голос:

— Скуталу?! — кобыла с белой шкурой и желтой гривой выбрела из-за поворота проселочной дороги и встала, сердито топнув копытом и хмурясь. — Скуталу, о, ради любви Селестии, это ты?! А ну быстро сюда!

— Охх… — Скуталу закатила глаза. — Милки Вайт. Когда ты уже от меня отстанешь?

Вздохнув, она нахлобучила шлем обратно на голову, подобрав розовую гриву под него.

— Иду! — крикнула она через плечо.

Я бросила взгляд на кобылу в отдалении.

— Твоя старшая сестра?

— Пффф. Вот еще, — злорадно ухмыльнулась Скуталу. — Будто бы я могу быть настолько везучей. Пока, леди!

Ее крохотные крылья слились в размытое пятно, и я с безмолвным восхищением проводила ее взглядом, когда она, верхом на своем самокате, пронеслась по дороге к кобыле.

— Милки! Я тебя везде искала…

— Рассказывай это кому-нибудь понаивней! — огрызнулась Милки Вайт. Она была в куда большей степени обеспокоена, чем зла на нее. К тому же, я заметила, что она — земная пони. Это обстоятельство заставило меня продержать на ней взгляд чуть дольше, пока она вела за собой дующуюся кобылку в направлении кроющегося за кромкой деревьев сердца Понивилля. — Ты почему еще не в школе? Занятия у Чирили начнутся меньше чем через полчаса!

— Оооооой, да ладно тебе, Милки! Я просто поехала в обход! Тут пролетала Рейнбоу Дэш, и…

— Никаких больше отмазок! И пока Рейнбоу Дэш не собирается замещать Чирили, я не хочу, чтоб ты за ней таскалась без надзора, ну или вообще за каким-ли

бо еще взрослым пони в городе! Ты меня понимаешь?!

— Охххх… Да, Милки…

— И не разговаривай так со мной! Я ведь просто пытаюсь о тебе позаботиться, Скуталу. Помнишь о том нашем разговоре?..

Вскоре они обе вышли за пределы слышимости. Я сидела у морковных грядок, наедине с мыслями. Внезапно у меня зародился вопрос: получается, жизни столь многих пони, проклятых или нет, остаются пустыми оттого, что мы боимся испытывать пределы наших возможностей? Особенно когда пределы эти окрашены в цвета наших предшественников, тех, кто достиг успеха или же кого постигла неудача.

Я снова посмотрела в гущу леса и подумала о той темной ночи, когда я проснулась, обнаженная и кричащая, пропитанная насквозь леденящей тайной Плача. Это было нечто ужасающее и необъяснимое, но я пережила это. Я знала — не только благодаря удаче я выжила в том испытании. С чем еще в моей жизни мне придется экспериментировать, и сколько возможностей для меня еще недоступно по вине моих страхов, а не судьбы?

— Я премного вас благодарю, мисс Спаркл, за вашу помощью в этом предприятии.

— Для меня помочь вам — большая радость, доктор Хувз, — сказала Твайлайт с улыбкой, опуская телекинезом последний из восьми кристаллов на место. Вскоре вокруг металлического ящика, стоящего на металлическом же пьедестале в центре городской библиотеки, образовалось кольцо из одинаковых драгоценных камней. И это был не простой ящик, но сложный: пустой внутри куб с множеством сквозных прорезей на серебристой поверхности, образующих запутанные руны. Сверху на кубе располагалась цилиндрическая платформа, что тускло сияла остаточным магическим зарядом.

— Надеюсь, вам это не покажется большой глупостью, — тихо проговорила стоящая посреди этой на скорое копыто организованной лаборатории Твайлайт, выравнивания последний кристалл в медном зажиме. — Но я всегда была большой поклонницей ваших научных публикаций. И я нахожу саму идею этого эксперимента просто запредельно захватывающей. Я, к примеру, верю, что все пони должны пожинать плоды магии, вне зависимости от того, с чем они родились.

— Вы даже представить себе не можете, как я рад слышать подобное от столь одаренного единорога, как вы, — ответил доктор Хувз. Было видно, как сияют его океански-голубые глаза, когда он склонился над сложным оборудованием, чтобы поправить зажатыми в зубах клещами металлическую панель на боку куба. Он скинул инструмент на поднос и продолжил: — Если бы у земных пони оказалась хотя бы половина возможностей единорогов, то производительность их труда превысила бы достижения пяти предыдущих поколений, вместе взятых. Я только надеюсь, что вы понимаете, что это не попытка злоупотребления магией, но попытка нахождения способа продвижения ее в направлении более безопасных и прикладных путей применения.

— Если позволите, я вот что скажу: Эквестрийскому Научному Комитету давно пора пересмотреть запрет на открытое использование магических машин для управления лейлиниями, — сказала Твайлайт, обходя кругом гору оборудования в центре комнаты и помогая Доктору в его окончательной детальной проверке. — В конце концов, прошла уже почти тысяча лет после Гражданской Войны и того наследия инфернального вооружения, что она после себя оставила. После возвращения Принцессы Луны и очищения ее от порчи Найтмэр Мун, я очень сильно сомневаюсь, что кто-нибудь в мире вообще когда-нибудь решится использовать магическую технику с недобрыми целями.

— Меня в дрожь бросает от подобных мыслей! — Доктор Хувз сделал глубокий вдох и оглянулся на свою юную коллегу-ученую. — Я провел многие месяцы, стоя на коленях перед Комитетом в Кантерлоте, пытаясь убедить их, что телепортационное устройство можно использовать только во благо… чтобы помогать производству и сельскому хозяйству. Если распорядок этой недели не будет нарушен, то, думаю, я наверняка смогу выбить из них финансовую поддержку!

— Есть только один способ проверить, стоило ли это все времени и усилий. Не так ли, Доктор? — Твайлайт бросила на установку последний взгляд и гордо улыбнулась. — Вы готовы начинать?

— После вас, мэм, — поклонился Доктор с лукавой улыбкой. — Здесь требуется ваша искорка, в конце концов.

— Сначала разберемся с самым главным, — заметила Твайлайт. Она повернулась к одному из углов комнаты: — Эй, Рейнбоу Дэш!

Рейнбоу Дэш сидела, ссутулившись, на лестнице, ведущий на второй этаж библиотеки. Она громко храпела.

Твайлайт нахмурилась.

— Рейнбоу!

— Кххр… Нгхх… Ннуаа… Ааыыых… А? Чего? — Рейнбоу Дэш, сонно моргая, подняла голову. — Уже готовы? Уже пора что-нибудь взорвать?

— Последний раз повторяю — мы ничего не будем взрывать!

— Нууу…

— Не будем, если все пойдет как надо, — нервно добавил Доктор Хувз.

— О! — Рейнбоу Дэш улыбнулась и потянула крылья. — Значит, еще есть надежда?

Врезавшаяся ей в грудь пара защитных очков заставила ее резко выдохнуть.

— Давай, надевай их, и будь готова вылетать! — твердо сказала Твайлайт Спаркл. Она затем обернулась к Доктору с куда более дружелюбным выражением лица. — На чем же нам испытать машину?

— Эм… Вот беда, мне наверное стоило это получше продумать, не так ли? — Доктор Хувз сглотнул и оглядел комнату. — Очевидно, это должно быть что-то инертное. Может, металлический грузик, или ящик, или… или… может даже пустой блокнот!

— Хех, ага, забудьте! — промычала Рейнбоу Дэш, натягивая очки на голову. — Я не нанималась к вам, ребята, для того, чтоб гоняться за падающими книжками! Я и так этим могу для Твайлайт заниматься в любой день недели!

— Ну… — Твайлайт закатила глаза, но подавила при этом улыбку. — Она вообще-то, права. Может…

Она оглядела знакомые очертания своей библиотеки, затем просияла.

— Ага! Я, кажется, знаю, что как раз подойдет! — она подняла деревянную резную статуэтку единорога с ее пьедестала и поднесла левитацией к глазам Доктора. — Органический материал проблемой не будет?

— Если он более не живой — то все идеально! — широко улыбнулся Доктор Хувз. Подхватив зубами «рог» резной статуэтки, он поднес ее к устройству и водрузил на цилиндрическую платформу на вершине куба. Затем он отошел на безопасное расстояние и встал рядом с Твайлайт. — Итак, мисс Спаркл. Обо всех проблемах мы позаботились. Ооой!

Он какое-то время поборолся с выскальзывающим из захвата выключателем, что был подключен к длинному проводу, выходящему из стенки куба.

— А, вот так-то лучше. Не слишком-то у нас получится начать без доступа к зажиганию, да?

Твайлайт хихикнула. Рейнбоу зевнула.

— Увы, нам нет нужды в пышности и официозе. Так что давайте поторопимся, как думаете?

— Так, сейчас… — Твайлайт сделала глубокий вдох. Сощурив свои фиолетовые глаза и стиснув губы, она направила рог на ближайший кристалл. После минутного сосредоточения, она выстрелила фиолетовым лучом яркого света прямиком в установку. Сияющий лазерный пучок прошел сквозь камень и преломился в нем точно как и было задумано, так же как и через семь следующих камней. Едва луч света описал три полных круга вокруг установки, все восемь камней разом направили этот сгусток сияния в куб, стоящий по центру. Вскоре этот пустой внутри ящик начал светиться изнутри, когда заклинание света, слетевшее с рога Твайлайт, зарядило энергией лейлинии, вырезанные на серебристой поверхности машины. Комнату заполнил высокий гудящий звук, заставивший стекла в окнах библиотеки дрожать в рамах.

— Эй, мои зубы дрожат как гитарные струны! — воскликнула Рейнбоу Дэш, стараясь перекричать растущий шум. — Это, конечно, круто и все такое, но это случаем не значит, что взрываться будем мы?

— Рейнбоу Дэш… — прошипела Твайлайт в сторону.

— Мы почти достигли максимальной мощности! — крикнул Доктор Хувз, когда в комнате задули, усиливаясь с каждой секундой, магические ветры. — Селестией клянусь, все идет по плану!

— Как мы поймем, что пора включать?! — ответила Твайлайт.

И как раз в этот момент деревянная статуэтка, стоящая на кубе, начала неистово дрожать.

— Эм… ребят?.. — Рейнбоу Дэш указала копытом на странное зрелище.

— Д

октор?!..

— Точно! Сейчас! — он крутанул пульт в копытах. По проводу прямиком в сердце машины проскочила искра. На мгновенье вспыхнул яркий свет, когда лазерные лучи в последний раз выстрелили из кристаллов по кубу. Центр комнаты заволокла чернота, а затем эта тьма рассеялась как легкий туман.

Резная фигурка исчезла.

— Сработало! — воскликнул Доктор Хувз. Его широкая улыбка положительно искрилась.

Твайлайт в тот же момент резко развернулась к своей подруге:

— Рейнбоу Дэш! Давай!

— Уже! — отсалютовав, она открыла окно и взмыла в небо ракетой.

Комнату заполнила жутковатая тишина; двое ученых ждали возвращения голубой пегаски.

— Как далеко ее должно было отправить? — нервно спросила Твайлайт.

Доктор Хувз сглотнул; было видно, как его тело сотрясает дрожь нервного ожидания.

— Как минимум четыре сотни футов. Я не рискнул метить дальше. Просто я не знал, сколько энергии сквозь себя способна пропустить установка.

— Иногда маленькие шаги — самые безопасные, Доктор. Я аплодирую вашему осторожному подходу к планированию.

— Охххх… — он нервно поежился, стоя на месте и не отрывая глаз от открытого окна. — Планируй хоть всю жизнь, но это ничего не будет значить, если ничего не сработает. И я даже боюсь задумываться об ужасающей судьбе, которая, возможно, постигла ваше очаровательное произведение искусства при худшем раскладе.

— Очаровательное произведение искусства? — Твайлайт моргнула, глядя на него, а потом захихикала. — Мой дорогой Доктор. Если бы это как-то помогло науке, то я бы, не моргнув глазом, скормила эту безвкусицу радиоактивной гидре.

— Хех. В этом я не сомневаюсь. Можно сказать, это почти что как… — он остановился, и глаза его внезапно озарились. — Ого! Уже вернулись?

Твайлайт рывком развернулась, чтобы посмотреть самой.

— Рейнбоу Дэш? — она сглотнула. — Ну как?

Она влетела в окно, сложив передние ноги на груди. Замерев ненадолго для драматического эффекта, она очаровательно улыбнулась и развернула копыта, чтобы явить на свет резную фигурку единорога в целостности и сохранности.

— Та-дааа!

— Да! Сработало! — широко улыбаясь, Твайлайт вскинула копыта и подтолкнула Доктора. — Доктор Хувз! Я так, так рада за вас!

Он просто стоял там неподвижно, с лицом, застывшим в выражении восторженного шока и неверия.

— Четыре сотни футов… — он сглотнул; на его лице с остекленевшими глазами медленно росла улыбка. — Почти полгорода расстояния при пространственном смещении вертикально вверх, и при этом ни единой щепочки не отвалилось от испытываемого объекта!

— Ага, и зацените! — широко улыбнулась Рейнбоу Дэш, поднимая резную фигурку над головой как трофей в воздух, еще выше, чем где она зависла. — Эта штука все еще продолжала лететь в небо, когда я ее догнала! Кажется, вы себе соорудили какую-то безумно крутую магическую телепортационную стреляющую хреновину!

— Ээээммм… — лицо Доктора преобразилось.

Твайлайт закатила глаза и улыбнулась ему:

— Не обращайте на нее внимания. Я уверена, мы, Доктор, в учебники истории запишем подлинное название вашего открытия.

— Эй! — нахмурилась Рейнбоу Дэш. — Разве я не заслужила, чтоб и мое имя тоже вырезали где-нибудь на какой-нибудь научной статуе?! С чего это только вы трое получите все лавры?..

Она замолчала на середине фразы, поняв, что что-то не так. Она быстро сдвинула защитные очки на лоб и прищурилась, глядя на меня.

— Эм… А ты еще кто такая?

— Я? — я широко улыбнулась, сидя на читальной скамейке и аплодируя. — Я просто невероятно впечатлена!

— Аа! — ахнула Твайлайт Спаркл, стремительно развернувшись ко мне лицом. Доктор Хувз, столь же внезапно, как и обе кобылы, пойманный врасплох, подпрыгнул от неожиданности на месте.

— Кто… что…?! — заикалась Твайлайт, пристально глядя на меня пораженным взглядом. — Как вы сюда попали?

Я позволила моему лицу преобразиться под волнами «шока» и «замешательства».

— Эм… Я только что вошла... Приношу извинения. В библиотеку сегодня нельзя?

— Разве вы не видите, что мы проводим здесь магический эксперимент? — воскликнула Твайлайт, выходя из себя. — Библиотека закрыта, чтобы выступать в роли временной лаборатории! Я отправила моего ассистента Спайка развесить предупреждения и объявления по всему городу!

— Эм… — почувствовав, как мои уши прижались к голове, я невинно улыбнулась. — На боковой двери тоже?

Я указала на свою седельную сумку.

— Дверь была настежь открыта, когда я пришла сюда вернуть книги.

Твайлайт моргнула. Затем она, хмурясь, повернулась к Рейнбоу Дэш.

— Рейнбоу… Ты опять оставила боковую дверь открытой?

— Что? — она моргнула, крутя в копытах статуэтку. — Нет! Конечно же нет! Эм…

Закусив губу и обведя взглядом потолок, она проговорила ломающимся голосом:

— По крайней мере, мне так кажется, — она сглотнула. — Эм… Хотя, наверное, я могла…

— Охххххх… — Твайлайт провела копытом по лицу.

— Извините, мэм, — она посмотрела на меня устало. — Но вас здесь быть не должно. Кто знает, что с такой случайной пони как вы могло здесь случиться?..

— Вы видели, как у нас все получилось?! — широко улыбающееся лицо Доктора Хувза неожиданно загородило от меня Твайлайт. Экстаз ученого ошеломлял. — Мы успешно и безопасно телепортировали инертный объект на расстояние в четыреста футов! Можете себе представить, что станет доступно пони, если мы каким-нибудь образом сможем запрячь подобную технологию для обслуживания повседневных нужд?!

— Эм… Доктор? — Твайлайт, нервно улыбаясь, наклонилась к нему. — Я знаю, что вы возбуждены, но мне кажется, что сейчас не время…

— Я думаю, это просто невероятно! — громко сказала я.

— Если я вас правильно поняла… — я указала на кристаллы, окружающие куб. — Драгоценные камни усиливают световое заклинание, брошенное опытным единорогом, которое затем направляется в машину. Куб, в свою очередь, с помощью сложной многослойной структуры искусственно нанесенных рун, которые имитируют естественные структурные композиции лейлиний, преобразует потоки маны таким образом, чтобы они, поддерживая стабильность друг друга, создали сгусток свободной магической энергии, который может быть сфокусирован в единое модулированное заклинание. Я права?

Все три пони смотрели на меня неотрывно пустыми глазами, до того момента, пока Рейнбоу Дэш не встряхнула головой и не потерла ее, как при головной боли:

— Окей. Кто сюда пригласил энциклопедию в толстовке?

— Это… весьма впечатляющее наблюдение, — сказал Доктор Хувз с широкой, но как приклеенной улыбкой на лице.

— Вы фанат работ Доктора? — спросила, наклонившись ко мне Твайлайт. — Я знаю каждого единорога в Понивилле, и… если позволите мне прямоту, очень мало кто из них стремится к карьере в продвинутой науке.

Я мягко улыбнулась моему другу детства:

— Можно сказать, я… брала дополнительные уроки у самых лучших.

— Что ж, несмотря на обстоятельства, — Доктор Хувз протянул копыто. — Мне очень приятно поделиться моментом открытия со столь впечатляюще образованным единорогом, мисс…

— Лира, — ответила я с улыбкой и пожала ему копыто. — Лира Хартстрингс.

Я оглядела присутствующих.

— И я совершенно не намереваюсь умалять ценность этого чудесного события.

— Что вы, мисс Хартстрингс, — Доктор Хувз оглянулся с широкой улыбкой на своих ассистенток. — Если наши последующие эксперименты в ближайшие несколько дней окажутся столь же успешными, то тогда это уже будет вопросом нескольких лет, прежде чем телепортационное оборудование наподобие этого появится в каждом доме! О, даже более того, само по себе количество возможностей полноценного применения этой замечательной технологии для немагических пони просто уму непостижимо!

— Ага, ну… — Рейнбоу Дэш бесцеремонно водрузила резную фигуру на спину Твайлайт. — Этому пегасу нужно поскорее телепортировать свой мочевой пузырь, если вы понимаете о чем я.

Она зевнула и упорхнула прочь со словами:

— Постарайтесь без меня ничего не взрывать.

— Эм… безусловно, мисс Дэш, — ответил Доктор с напр

яженным выражением лица.

Твайлайт закатила глаза и пошла к выходу из комнаты.

— Мне нужно провести кое-какие проверки целостности этого… эмм… произведения искусства, чтобы убедиться, что оно действительно неповрежденное, как таковым кажется. Если позволите, Доктор… эм… и мисс Хартстрингс.

Когда Твайлайт убрела прочь, я обернулась к Доктору.

— Насколько я поняла, цель вашей работы над устройством в том, чтобы сделать телепортацию доступной для немагических пони, так? И при этом, я обратила внимание, что для того, чтобы запитать машину, вам требуется заряжающее заклинание от такого единорога, как Твайлайт Спаркл…

Доктор Хувз слегка покраснел.

— Да, ну, это ведь всего лишь прототип. Вне зависимости от того, какое изобретение мне удастся состряпать, телепорт наподобие этого неизбежно будет нуждаться в единороге в качестве источника энергии. Тем не менее, как только я разработаю самоподдерживающуюся мана-батарею, я склонен верить, что подобное устройство сможет предоставлять сотни зарядов заклинания пространственного перемещения после всего лишь единственной магической подпитки.

— Получается, вопрос скорее в передаче и хранении магической энергии, чем в создании самоподдерживающегося генератора?

— Ну конечно же. Нам еще не довелось открыть магию, идущую из ниоткуда, — любезно усмехнулся Доктор Хувз. — Некоторым вещам из научной фантастики лучше в ней и оставаться.

Хихикнув в ответ, я любовалась машиной издалека.

— Не могу не заметить, что цилиндрическая платформа на кубе сделана из аркания.

— Совершенно верно.

— Арканий часто используется в качестве магического подавителя. У этой платформы есть второе предназначение?

— На самом деле, вы совершенно правы, мисс Хартстрингс. Для фокусировки телепортационного заклинания машине нужна конкретная точка разрядки, место, в котором все искусственные лейлинии сходятся в единый пучок. И такая точка выхода для потоков магической энергии располагается у этой машины как раз под платформой.

— То есть, если бы вы не положили туда слой аркания, то…

— Заклинание излучалось бы из устройства в виде плотного потока необузданной энергии, — Доктор Хувз пожевал губу, бросив на машину тревожный взгляд. — Платформа, видите ли, играет здесь роль не только маленькой подставки под телепортируемый предмет.

— О, значит, здесь все-таки могут быть замешаны лазеры, — ухмыльнулась я. — И даже взрывы.

— Ничего подобного, пока мы контролируем ситуацию! — сказал Доктор Хувз с широкой улыбкой. — К счастью, мисс Спаркл не только очень помогла мне с предупреждением всех возможных неприятностей с устройством, но и предоставила помещение, в котором можно в безопасности провести эксперимент.

— Она очень самоотверженна, — проговорила я, неотрывно глядя на дальний конец библиотеки в стволе дерева. — Во многих смыслах.

Я глубоко вдохнула. Твайлайт и Рейнбоу Дэш должны скоро вернуться и, без сомнений, расстояние, нас разделявшее, вновь раздуло пламя их забывчивости, равно как и их гнева. Если я хочу избежать неловкой ситуации, мне следует покинуть Доктора Хувза. Но не раньше, чем получу ответ на вопрос, что молотом бился по стенам моего разума:

— Я не могу не обратить внимания, что пластина аркания предоставляет очень мало места для объекта испытания.

— Да. Мы собираемся провести больше тестов ближе к закату. С разрешения мисс Спаркл, я бы хотел попробовать перемещение более плотных и объемных предметов. Буду рад вас пригласить понаблюдать, мисс Хартстрингс.

Я учтиво ему улыбнулась.

— Как бы я ни была рада вашему приглашению, меня все равно беспокоит вопрос… — я сделала глубокий вдох. Назад дороги нет. — Возможно ли, что у вашего следующего прототипа будет телепортационная площадка большего размера?

— Я не понимаю вас. Зачем нам платформа большего размера?

Я уставилась прямо на него:

— Для телепортации живых существ.

Доктор Хувз моргнул, глядя на меня. Я заметила волну дрожи еще до того, как она проявила себя на его лице. Тем не менее, я внимательно слушала, когда он помедлил, обдумывая, и заговорил:

— Это… довольно сложно, мисс Хартстрингс. Я не хочу рисковать экспериментировать с подобными условиями, ни сейчас, ни, возможно, когда-либо вообще.

Я вскинула бровь.

— Могу я узнать, почему?

— Возможно, я опережаю события, так рано расставляя ограничения, но подобное совершенно не кажется мне безопасным.

— Почему же?

— Единороги, как, например, вы, мисс Хартстрингс, более чем способны пережить телепортацию, выполненную самостоятельно или при помощи других. Но… — он указал на куб, стоящий в центре круга из восьми кристаллов. — Несмотря на то, что устройство этого типа питается энергией светового зачарования, выполненного единорогом, магический выброс, что выходит с другой стороны слоев рун, крайне далек от чего-либо естественного. Когда единорог телепортирует себя из одного места в другое, то в пункт назначения пребывает абсолютно та же сущность. Причина этого в том, что он лишь путешествует по потокам тех же магических лейлиний, что питают самую его сущность. То же самое относится и к другим пони, единорогам или нет, что телепортируются вместе с ним. Его сущность, или, по сути, духовное я, сохраняет память о своей природе и природе тех, кто временно разделяет с ним лейлинии, по которым он перемещает свое материальное тело.

— Но… — задумалась я вслух, не отрывая глаз от внезапно ставшего пугающим устройства перед нами. —… когда машина перемещает живое существо — то, что появляется в пункте назначения, оказывается… отсоединено от своих лейлиний, не так ли?

— Ну, по крайней мере, так гласит теория, — кивнув, сказал Доктор Хувз. — Процесс телепортации не убьет это живое существо.

Он затем сглотнул и добавил с нервной улыбкой:

— Не сразу.

— Что вы имеете в виду?..

— Ну, телепортировавшийся возникнет в точке назначения, сохранив относительный контроль над своим телом. Тем не менее, потеря связей с лейлиниями неизбежно приведет к разрыву между материальным телом пони и его нематериальной сущностью.

— То есть получается — это как вырвать дух из тела.

— Можно сказать и так, — мрачно кивнул он. — Видите ли, мисс Хартстрингс, у меня никогда не стояло цели телепортировать пони с помощью этого устройства. Вместо этого, я просто искал способ, которым немагические пони могут пересылать друг другу материальные предметы на большие расстояния. Пройдет немало времени, возможно даже мне не доведется до этого момента дожить, прежде чем устройства наподобие этого смогут телепортировать живых существ от начала и до конца искусственным образом.

Я почувствовала, как дернулся мой хвост, едва я услышала эти слова. Я подняла на Доктора пристальный взгляд:

— Значит… вы говорите, что это все-таки возможно?

Он усмехнулся и поглядел в сторону, пригладив гриву копытом.

— Если бы только был способ компенсации разрыва нематериальных связей у подопытных… Единственное адекватное решение, что приходит мне в голову — еще один единорог, владеющий хотя бы посредственными знаниями высших категорий волшебства, чтобы достичь подопытного сразу же после телепортации и вкопытную подключить его обратно к его естественным лейлиниям. Но я даже не рискну представить себе объемы маны и усилий для концентрации, которые для этого потребуются. Даже в перспективе (по крайней мере, насколько мы сейчас можем судить) это слишком опасно, чтобы представлять какую-то выгоду.

Слишком опасно, но все же невероятно заманчиво…

Я не могла думать ни о чем другом, кроме слов Доктора Хувза. На следующий день я сидела на крыльце своей хижины, погруженная в мысли. Лира лежала рядом — нетронутая за весь день. Я должна была репетировать Восьмую Элегию, но я никак не могла избавиться от мыслей о магическом ящике и о резной фигурке, которую он незримо закинул в небо, минуя ветви на крыше библиотеки Твайлайт.

Все это время я была одержима лунными элегиями. В конце концов, разве могло быть иначе? Они, очевидно, созданы

для того, чтобы удерживать на себе все внимание. Как если бы они были помещены в мой разум с какой-то целью. С самого первого дня, когда я проснулась в этом мире холода и призраков, раскрытие тайн симфонии Принцессы Луны стало моей главной целью.

Но что если мне нет нужды достигать этой цели? Что, если есть другой путь к свободе, пусть даже и кажущийся жульничеством?

Я застряла в Понивилле. Я это знаю. Я с этим смирилась. Но что, если я смогу силой пробить себе путь отсюда? Ради чего? Сердце мое вырывается из груди при мыслях о возможностях. Я смогу снова увидеть родителей. Я смогу добраться до древних магических библиотек Кантерлота. Одним волшебным мановением рога я могу оказаться на пороге дворца царственных сестер, чтобы захватить их внимание достаточно для того, чтобы они выслушали мои мольбы и спасли меня от этого мерзкого проклятья.

Но, даже если я смогу это все провернуть, чего мне ожидать? Доктор Хувз сказал все четко и ясно: живое существо, например, я, не сможет пережить процесс телепортации, по крайней мере, надолго. Я возникну по ту сторону телепорта в виде какого-то жалкого голема, считающего, что был в прошлом мной. Моя единственная надежда, получается, в том, что единорог вроде Твайлайт или аликорн вроде Принцессы Луны сможет каким-то образом… «привязать» мою душу к телу, прежде чем я смогу хотя бы решиться просить чужой помощи с излечением проклятья. И даже если мне удастся преодолеть все эти опасные преграды, сколько у меня останется времени, прежде чем меня поглотят абсолютный холод и забвение, что неизбежны на таком расстоянии от моего теплого нового «дома»?

Я вздохнула и спрятала копыта в рукавах толстовки, прежде чем сжаться, обнимая себя.

Едва меня начинают посещать мысли о том, что все это мое положение уже не может быть мучительнее, чем оно есть, моему взору открывается нечто, что оказывается для меня сродне танталовым мукам — как, например, этот научный эксперимент, проводимый буквально под самым моим носом. Это гложет меня жесточайшим образом. Есть что-то чудовищно ужасное в исполнении Элегий. И вне зависимости от того, сколь глубоко я забираюсь в изучении этих внеземных композиций, я ощущаю, что все больше и больше отдаляюсь от достижения моей цели. Идея, что я могу телепортироваться куда-то, где, быть может, лежат ответы на мои вопросы, невероятно заманчива. Но облегчает ли эта надежда страх перед подобной авантюрой? Только лишь то, что этот путь другой, вовсе не значит, что он безопаснее. Под каким бы углом я не повернула этот вопрос, такой путь потребует столь же бездонного колодца отваги, как и путь альтернативный.

На самом деле, я никогда не была такой уж храброй пони. Я не знаю, как пони, подобные Рейнбоу Дэш или Эпплджек, или Твайлайт Спаркл умудряются призвать из глубин своих душ столько отваги, когда она требуется. Пытаться быть сильной в проклятом мире равносильно разведению огня палочками изо льда. Бывают времена, когда я не представляю даже, как набраться сил, чтобы покинуть утром свою хижину. Бессчетное число раз я испытываю приступы одиночества в этих стенах, но их количество не идет ни в какое сравнение с тем, как часто я чувствую безграничный, горький страх.

Нет никакого смысла утешать себя идеей телепортационной машины. Жизнь, которую я веду, заставляет меня хвататься за самые дикие вещи, перепутав их с символами надежды. В конце концов, я есть, и я всегда буду никем иным, кроме как музыкантом. Лучше оставить героизм героям…

Я ахнула от неожиданности, услышав пронзительный крик, сопровождаемый какофонией топота спотыкающихся в падении ног. Обернувшись на шум, я увидела со своего крыльца маленькую пони, упавшую посреди проселочной дороги. На перевернутом самокате все еще вращались колеса. От этого зрелища сердце мое замерло на мгновенье.

Мигом я вскочила на ноги и бросилась галопом к месту крушения. Пыль только начала опускаться на кобылку, когда я настигла ее. Уши мои дернулись от звука свистящего дыхания, что безнадежно пыталось скрыть стон боли.

— Эм… Малыш? Ты как? — я склонилась в беспокойстве над ней. — Все нормально?

— Нннххх… — глаза Скуталу были крепко зажмурены. Скрипя зубами, она прошипела: — Я в порядке!

— Ты весьма сильно сейчас навернулась, — я посмотрела ей за спину и увидела там острый камень, торчащий по центру дорожки. Глубокие борозды от колес красноречиво показывали, где после столкновения с препятствием упал самокат. — Лучше смотреть под колеса на этом повороте. Эту дорогу проложили давно, и, я подозреваю, мало кто за ней с тех пор следил.

Мне на глаза попались ее передние копыта, с силой прижатые к одному участку на задней левой ноге. Я потянулась к этому месту.

— Так, дай мне посмотреть…

— Я сказала, я в порядке! — прошипела она, не просто отталкивая, а практически отбивая мою ногу. — Я крутая пони! У меня раньше были падения и ху… оой! Ооооой…

Пока она шипела это сквозь сжатые зубы, на глаза мне бросились едва заметные капельки влаги на ее ресницах.

С нежной улыбкой я снова потянулась к ней. На этот раз слабость не позволила ей сопротивляться, и мне удалось разжать ее передние ноги настолько, чтобы увидеть жутко выглядящую красную ссадину, разодравшую оранжевую шкурку на задней ноге. Конечно, там не было ничего такого, с чем стоило бы идти в медпункт, но, Селестия, смотрелось это болезненно.

— Фух! У нас тут тяжелый случай дорожной болезни![4] — сказала я. Я попыталась беззаботно хихикнуть, в надежде, что это облегчит ее боль. Не облегчило. Потому я принялась отвлекать ее чувства, гладя обоими копытами ей подбородок. — Вот. Идем со мной. Кажется, у меня как раз есть кое-что, что тебе поможет.

— Мне… не нужна… никакая помощь… — выдавила она, по-прежнему борясь с болью с упорством пони, бьющейся головой о кирпичную стену.

— Не уверена, что твоя нога с тобой согласна, — я встала и озарила воздух ярким зеленым сиянием рога. — Не волнуйся. Обещаю, займет всего секунду.

Скуталу промямлила что-то. Она подняла себя на ноги, сохраняя на поникшем лице смесь стыда и досады. С осторожностью я окутала ее раненную ногу посверкивающим облаком телекинетического поля. Кобылка не стала противиться магии, поддерживающей ее вес, и я повела ее, хромающую, на крыльцо хижины.

Я быстро нырнула за дверь моего дома. Меньше чем через минуту я вышла с аптечкой, полной запасов, собранных за год моих скитаний по Понивиллю. Я уже давно поняла, что если я серьезно поранюсь — я буду единственной пони, кто мне сможет помочь. Так что я была даже рада возможности, в кои то веки помочь ближнему.

— Главное — не дергайся; я тебя сейчас подлатаю.

Я очистила края раны. Затем наложила целебную мазь на бинт, прежде чем осторожно обернуть его вокруг оцарапанной ноги. Все это время Скуталу оставалась на удивление бездвижной. Она почти и не поморщилась, пока я занималась перевязкой. Время от времени лишь еле слышное шипение срывалось с ее губ. Вскоре я поняла — она старательно бравировала. Возможно — немного чересчур бравировала. Вся верхняя часть ее тела вдруг задрожала, как воздушный шарик, готовый лопнуть.

Спокойно готовя вторую повязку, я произнесла:

— Заранее извиняюсь за запах.

Скуталу пошевелилась. Ее голос прозвучал как напряженное ворчание:

— З-запах? Я ничего не чувствую…

— Ну, в этом-то все и дело… — мягко улыбнулась я, встав позади нее. — Это очень редкая мазь. Я обещаю, что она защитит твою царапину от заразы, но в то же время она оказывает на разных пони разный эффект. Некоторые чувствуют мерзкий запах. Другие… ну… они ничего не чувствуют, но мазь на них воздействует все равно.

Она сглотнула. Ее голова и шея задрожали так, что казалось еще чуть-чуть, и они отвалятся.

— Как воздействует?

— У других реакция мягче, — тихо сказала я. — У них начинает немножко течь из носа, а глаза — слезиться.

— Вы… В-вы говорите, это нормально? — спросила она, и я заметила едва слышный всхлип носом.

Я улыбнулась и слегка кивнула.

— Да, милая. Это нормально.

Ее всхлипы усилились вдвое,

вчетверо, и, наконец, она расслабилась, и дрожь ушла из тела Скуталу. Я не стала отвлекаться на ее залитое слезами лицо, когда уселась рядом.

— А теперь подними еще раз ногу. Я уже почти закончила.

Она так и сделала послушно. Я наложила последнюю повязку и крепко ее затянула. Встав на ноги, я оглядела крылья кобылки. Зрелище заставило меня внимательно сощуриться. Я впервые заметила кое-что: самые длинные стержни перьев Скуталу казались ненормально короткими, будто бы они заканчивались раньше положенного, на половине длины пера пони ее возраста. Прочистив горло, я обошла ее кругом, чтобы сесть рядом с ней на краю крыльца.

— Ну… ты мне собираешься рассказать, почему?

Скуталу в последний раз шмыгнула носом и вытерла лицо передней ногой.

— Что почему?

— Почему тебе взбрело в голову носиться на самокате по проселку, будто ты какая-нибудь летучая мышь из Тартара?

Она нахмурилась и, сложив передние ноги на груди, отвернулась к полуденному горизонту.

— Хммфф… Я тренируюсь.

— Для чего? — усмехнулась я. — Для Олимпийских Игр Разрушителей?

— Тьфу! Нет! — она бросила на меня быстрый сердитый взгляд. — Слушайте, леди, спасибо, конечно, что помогли мне с ногой, но не надо меня подкалывать!

— Эй… я не хотела тебя обидеть! — воскликнула я с мягкой улыбкой. — Я просто думала, что у кобылок в твоем возрасте хватает других дел получше, кроме попыток самоубийства.

— Никакое это не самоубийство, — сказала она, вздохнув, а затем пробежалась копытом сквозь свою розовую гриву. — Это пегасская фишка. Вы этого наверняка не поймете…

Я пожала плечами.

— Когда я была в твоем возрасте, я несколько раз случайно «переставила» свою комнату, пытаясь раскрыть мой магический талант. Хех. Видишь ли, даже маленькие единороги тоже, бывает, могут наломать дров, и это известное дело.

— Но я собиралась ломать никаких дров! Я ведь вообще не должна уже больше торчать на этой вонючей земле!

Скуталу протяжно и тяжело вздохнула. Она обняла себя передними ногами и уставилась безнадежно в небеса.

— Я постоянно тренируюсь на своем самокате, только чтоб знать, каково это.

— Каково это что?

— Скорость. Ветер. Взлет.

Я вскинула бровь.

— Полет?

Ее ноздри сердито раздулись. Она побежденно опустила взгляд на землю у крыльца и пробормотала:

— Мне никогда не узнать — как ей удается изображать, что так легко это у нее получается…

А. Ну конечно же.

— И кто же эта «она», если я осмелюсь спросить?

— Ух. Слушайте… — Скуталу встала и начала хромать прочь. — Кто бы вы ни были — спасибо вам. Правда. Но… Я серьезно не хочу доставать вас, и все такое. Мне… мне нужно кое-куда. Мне все равно прямо сейчас надо делать домашние задания и прочую скучную чушь.

Пока она шла с моего крыльца, я, теребя рукава толстовки, прошептала в пустоту:

— Знаешь, у нас не случалось ужасных бурь почти восемь месяцев.

— Я знаю, — голос уходящей вдаль Скуталу звучал почти так, будто я обвиняла ее, а она защищалась. — Погодный Летун Понивилля — единственный на всю Эквестрию пегас с идеальной репутацией.

— Ты действительно считаешь, что она заработала такую идеальную репутацию не получив ожог-другой от молнии?

Скуталу застыла на месте. Она обернулась ко мне.

Я смотрела издалека в эти фиолетовые глаза, говоря слова:

— Пони становится теми, какими они есть, не только благодаря одной храбрости, малыш, — я указала на ее свежую повязку. — Иногда то, что кажется нам идеальным, — лишь нечто, вылепленное из жизни, полной бессчетного числа ссадин и синяков.

Ее лицо было на удивление безэмоционально, когда она ответила мне не задумываясь:

— У меня в жизни и так уже достаточно было ссадин и синяков, леди, — лицо ее на мгновенье исказилось, будто она постигла нечто слишком сакральное для признания самой себе до настоящего момента. Взгляд ее детских глаз был устремлен куда-то пустоту, и ее коренастые крылья дрогнули, когда она, поднимая самокат, проговорила: — Я… я просто хочу уже стать крутой. Она это заработала. Почему не могу я?!

Она шмыгнула носом в последний раз — больше не было нужды это скрывать. И все равно, все это растворилось в решительной разнузданной гримасе, когда она запрыгнула на самокат и вновь ускользнула из моей жизни вдаль по дороге стремительным размытым пятном.

Я осталась наедине с лирой и гулко бьющимся сердцем. Медленно, я закрыла аптечку и вздохнула. Я знала, что в этой жизни я могу полагаться только на себя; может, сейчас как раз тот момент, когда мне стоит перестать прикидываться, что я могу приглядывать и за другими. Некоторым из нас может лишь сниться слава героя. Другие заработали этот титул без единой надежды его получить. А мне навсегда суждено оставаться бардом, что воспевает наследие этих пони.

— Так, хорошо… — Доктор Хувз сделал шаг назад от куба после того, как положил черный цилиндр на платформу из аркания наверху машины. — Пятьдесят килограмм железного сплава, сделанного турами. Это будет, пожалуй, пока что самый тяжелый подопытный предмет.

— На какое расстояние посылаем сейчас, Док? — спросила Рейнбоу Дэш.

Доктор Хувз глянул на Твайлайт Спаркл, решительно сглотнул и сказал с широкой улыбкой:

— Девятьсот футов. Боюсь, мисс Дэш, для того, чтоб его догнать, вам придется значительно разогнаться.

— Звучит опасно, — сказала Рейнбоу Дэш. Ее рубиновые глаза засверкали. — Считай, уже готова!

— Вам… эм… вам доводилось когда-нибудь ловить что-нибудь с такой массой?

Рейнбоу фыркнула и поглядела в сторону.

— Эй, Твай! Помнишь тот раз, когда я пролетала над слишком близко стоящим к краю холма туалетом, в котором как раз в тот момент Биг Мак?..

— Кхм, — Твайлайт Спаркл нервно улыбнулась жеребцу. — Она справится, Доктор. Мы готовы начинать?

— На этот раз мы используем двенадцать кристаллов. Столько должно как раз с лихвой хватить, чтобы направить нужный заряд энергии в руническую матрицу.

— Ну ладно, — Твайлайт осторожно подошла к ближайшему камню на пьедестале и наклонила вперед свой рог. — Мне нужно некоторое время, чтобы сконцентрироваться, а потом я подам вам знак.

Доктор Хувз уселся на задние ноги, продолжая держать в передних подключенный по проводу переключатель.

— Жду с нетерпением.

Рейнбоу Дэш наблюдала с высоты, на которой она зависла. Центр библиотеки засиял глубоким фиолетовым светом, когда Твайлайт начала фокусировать осветительное заклинание на структуре своего рога. Ее грива взвилась в волнах магического ветра, а по лицу побежали крупные капли пота.

— Почти… почти… — она на мгновенье скрипнула зубами, сделала глубокий вдох и, наконец, воскликнула: — Бросаю заклинание... сейчас!

Комнату озарила яркая вспышка. В следующее мгновение все двенадцать кристаллов соединила паутина многократно пересекающихся фиолетовых лазерных лучей. Твайлайт Спаркл слегка покачнулась, но от падения ее спасла опора в виде бока прижавшегося к ней Доктора Хувза.

— С вами все хорошо, дорогая?

— На меня внимания не обращайте! — Твайлайт пришлось кричать, чтобы ее услышали. По комнате ходил множащийся эхом громкий гул, с которым мерцали кристаллы вокруг металлического куба. — Энергия у нас под контролем?

— Впритык! — крикнул в ответ Доктор, сжимая переключатель в напряженных передних копытах. — Я изменил входную мощность машины так, чтоб искусственные лейлинии поглощали поток маны с тридцатью пятью процентами сопротивления!

— Думаете, этого хватит, чтоб скомпенсировать возросшую мощность заряда?

— Если нет — устройство без вреда рассеет поток маны в побочные поглотительные резервуары!

— Что ж, значит, фейерверка не будет, жаль!

— Только не на моем дежурстве! — широко улыбнулся Доктор Хувз; по комнате гуляли вихри неземного тумана. — Вы готовы, мисс Дэш?

— Жми, Док!

— Считай нажато! Девятьсот футов или ничего! — он потянул рычажок переключателя.

Лазерные лучи в тот же миг выстрелили из кристаллов по кубу. Скорость же, с которой нарастало сияние в сердце куба, была не столь стремительной.

Вместо того, чтобы в одно мгновение дематериализовать черный предмет, стоящий на платформе наверху машины, устройство начало издавать низкий воющий звук, идущий из центра куба.

— Оххх… — по-прежнему находясь в воздухе, скорчила лицо Рейнбоу Дэш, слегка опустив свои трепещущие крылья. — Звучит не слишком здорово.

Она сглотнула.

— Я что, единственная пони, которой кажется, что это звучит не слишком здорово?

Твайлайт бросила тревожный взгляд:

— Доктор?

— Я… — разинув рот, Доктор Хувз взглянул на медлящую телепортационную машину. — Я не понимаю! Мы уже должны были сейчас наблюдать разряд!

— Может, нужно больше времени, потому что железный груз тяжелее? — наугад предположила Рейнбоу Дэш.

— Нет, переменная массы объекта никак не должна влиять на процесс, — заявила Твайлайт. — Как будто вся мана пропала. Но это же невозможно! Ящик…

— Великие небеса… — ахнул Доктор.

Обе кобылы в страхе посмотрели на него.

Он бросил на них затем менее тревожный взгляд.

— Конечно же, мана-заряд никуда не пропал. Причина, по которой мы его не видим, скорее всего в том, что заклинание мгновенно прошило насквозь внешние слои искусственных лейлиний.

— Вы имеете в виду, что луч был настолько силен, чтобы пробиться сразу к центру устройства?! — затаив дыхание воскликнула Твайлайт Спаркл.

— Эм… — Рейнбоу Дэш перепорхнула пониже. — Это плохо?

— Ядро рунических камер куба не предназначено для того, чтобы справиться с таким магическим напряжением! — завопила Твайлайт Спаркл, едва комнату начал сотрясать резонанс чужеродной какофонии. — Пока мы тут говорим, оно может прямо сейчас перегружаться…

— Я останавливаю процесс! — крикнул Доктор Хувз. Ему было трудно слышать даже собственный голос. — Я ее вырубаю!

Он принялся теребить устройство, бить по нему в ярости.

— Нннххх! — Рейнбоу Дэш к этому моменту уже от боли зажала копытами уши. Фонари и лампы качались над головой. Окна библиотеки пошли трещинами. — Оххх… Д-Док?!

— Система безопасности! — проревел он. Рев его казался шепотом на фоне землетрясения. — Побочные резервуары сгорели!

— Это значит, что…! — начала Твайлайт.

Рейнбоу Дэш уже пикировала вниз. Когда куб вспыхнул ярким фиолетовым светом, а его металлические стенки принялись гнуться, она, согнув обе передние ноги, быстро рванула Твайлайт и Доктора прочь.

— Пригнитесь!..

Куб взорвался. Черный цилиндр сорвался с него и вошел на два фута в глубину в деревянную стену библиотеки, а все двенадцать кристаллов тем временем разом разбились. Дрожь порождала дрожь, но вскоре, едва начала оседать пыль, тряска закончилась, уступив место низкому басовитому гулу. По интерьеру дома в дереве пошли гулять тени. Книги и рваные страницы закрутились в магических циклонах, под которыми начал со стоном приходить в себя Доктор Хувз.

— Ыыыхх… Великий Старсвирл… Моя голова… — он заметно содрогнулся; из его ушей и ноздрей текли ручейки крови. Он поднял взгляд наверх и ахнул от открывшегося зрелища.

В стенке куба зияла огромная дыра, открывающая присутствующим вид на сияющее фиолетовое ядро. Несмотря на разрушительный взрыв, телепортационная машина сохраняла, на удивление, целостность, за исключением одной ключевой детали. Платформу из аркания сдуло без следа. И больше того — куб упал на пол, и лежал сейчас на боку. Многочисленные, как у лука, слои искусственных лейлиний оголились таким образом, что одна из дыр в устройстве в тот момент оказалась направлена прямиком на…

— Мисс Дэш! — воскликнул Доктор Хувз.

— Уххх… — лежа на боку, в параличе, Рейнбоу Дэш смогла лишь чуть шевельнуться. Ее раздавило волнами магической энергии, что обрушивались на ее тело. Зияющая пасть дыры в кубе смотрела прямиком на нее — пегаске не хватало сил даже для того, чтобы очнуться, не говоря уж о том, чтоб уползти от угрожающего ей устройства.

Доктор Хувз попытался подползти к ней. Едва пошевелившись, он сразу же содрогнулся и глянул вниз на свои задние ноги. Облако стеклянной шрапнели от одного из мана-кристаллов жутким образом впилось ему в колено, от чего на полу скопилось небольшое озерцо крови. В панике, он снова бросил на Рейнбоу Дэш взгляд, затем оглянулся на Твайлайт Спаркл, лежащую всего в нескольких футах от пегаски.

— Мисс Спаркл! Хкк… — он вновь содрогнулся, пережидая волну боли, и еще раз безуспешно попытался подползти к двум кобылам. — Вы можете двигаться?

— С трудом… могу… дышать… — простонала Твайлайт. Ее придавило к полу, но по причине, совершенно отличной от других. В ответ на волны маны, исходящие из перекошенного телепорта, ее рог резонировал слабым, пульсирующим светом. — Слишком… много энергии. Мои чувства… немеют…

— Мисс Дэш окажется в худшей ситуации, если мы не… — начал Доктор Хувз, но внезапно оказался заглушен громким стонущим звуком. Он бросил взгляд наверх и увидел расширившимися от страха глазами, как над ним зашаталась поврежденная недавним взрывом энергии полная толстых томов тяжелая книжная полка. — О проклятье…

Он свернулся в клубок, закрыв копытами голову. Массивная деревянная конструкция рухнула на него.

По комнате прокатился могучий грохот, но Доктор Хувз остался в целости. В последнюю секунду он почувствовал, как его выдернули прямо из-под падающей полки. Трепеща, он обернулся ко мне.

— А вы, ради Селестии, кто такая?!

— Да на здоровье, — проворчала я, обливаясь потом. Я оттащила Доктора на безопасное расстояние от места происшествия и оглядывала положение Твайлайт и Рейнбоу. Я тоже весьма сильно ощутила на себе перегрузку куба. Даже на расстоянии в дюжину футов я чувствовала, как тяжело мне стоять на ногах. Если бы не тот факт, что я наблюдала за экспериментом из соседнего коридора, то когда дело запахло не тем, чем надо, я бы оказалась в такой же плохой форме, как и остальные.

— Нам сейчас не до представлений, Доктор! — проговорила я, с трудом пробиваясь сквозь волны чистой магии, истекающей из разорванного устройства. — Есть возможность как-то выключить эту штуку?

— Я… я… — Доктор Хувз, отбросив смятение, вызванное моим появлением, в отчаянии оглядел текущую ситуацию. — Никто, кроме царственных аликорнов сейчас не способен уже ее отключить! Мы ничего не можем поделать, кроме как ждать, пока накопленная энергия не выйдет из машины сама по себе!

— И сколько нам этого ждать?! — воскликнула я, перекрикивая низкий басовый гул. Заслонив копытом сощуренные глаза, я поочередно оглядела Твайлайт и Рейнбоу. Трудно было что-то слышать поверх стука собственного сердца, не говоря уж о шуме изливающего ману куба. — Пару часов?

— Скорее минут, мэм! — воскликнул Доктор. — Там слишком много маны внутри, чтобы удержать ее дольше! Боюсь что первый взрыв был лишь только предвестником!

— Что вы под этим имеете в виду?!

— Даже разбитый на кусочки, телепорт все равно сделает то, для чего его создали! — Доктор указал на машину копытом, когда я помогла ему сесть. — То есть, излучит мощный пучок энергии в виде заклинания пространственного смещения! И прямо сейчас неприкрытый излучатель машины направлен на…

— Рейнбоу Дэш… — прошептала я. — Я должна ее передвинуть…

Он удержал меня на месте сильным копытом.

— Нет! Если вы подойдете так близко к ядру, то окажетесь в таком же состоянии, как и они!

— Но нам надо их передвинуть! Обеих! — я чувствовала, как стучат мои зубы. Но не от холода, на этот раз. Я оглядела все помещение, содрогающееся и рокочущее. — Есть идеи?

Он посмотрел на меня будто в первый раз.

— Вы единорог! О слава Луне! — он указал на расщепленную доску, лежащую у упавшей книжной полки. — Может вам удастся их подтолкнуть!..

— Поняла! — воскликнула я. Стараясь привести в порядок дыхание, я встала твердо на все четыре копыта и изо всех сил сосредоточилась на своем роге. С самым напряженно сфокусированным зарядом маны, который я только призывала за всю мою жизнь, я подняла доску и воткнула ее в сферу вихрящихся энергий.

— Ыыххх… — я напрягалась и потела, пытаясь протолкнуть деревяшку в направлении бездвижного стонущего силуэта Рейнбоу Дэш. Казалось, я пытаюсь прорезать тупым пластиковым ножико

м сырой цемент. — Я… я-я, кажется, не могу до нее достать!

— Тогда не надо! — крикнул Доктор Хувз. Басовый гул машины вновь усилился. Мы оба почувствовали пришествие нового всплеска маны, исходящего из разодранного телепорта. — Мисс Спаркл ближе! Постарайтесь сначала вытащить ее!

Он указал на нее.

— Затем вы вдвоем сможете вместе достать Рейнбоу Дэш!

— Твайлайт! — крикнула я, поворачивая доску в ее сторону. — Ты слышала Доктора? Хватайся!

— Я… Я… — Твайлайт слепо подняла копыто и чудом наткнулась на конец деревянного предмета. — Кто… кто это?..

— Давай будем играть в угадайки попозже, хорошо?! — крикнула я. Окна снова задрожали. Стекла, что потрескались в прошлый раз, теперь разбивались окончательно, тогда как я упорно тянула телекинезом за свой конец доски. — Держись

крепче! Мне нужна твоя помощь, чтоб спасти…

— Рейнбоу Дэш! — крикнула Твайлайт. Она в ужасе уставилась на бесчувственное тело Рейнбоу, пока ее саму я тащила к себе. — Держись, пожалуйста!

Она быстро глянула на разорванный куб, нацеленный прямиком на пегаску, и практически рыдая, проговорила:

— О, прошу тебя Селестия, нет…

— Мммххх… Тв-Твайлайт… — Рейнбоу Дэш смогла лишь чуть-чуть пошевелиться. Даже ее перья начали выпадать как при линьке от близости к машине.

— Ты меня слышишь?! — заикаясь, крикнула Твайлайт, когда я, наконец, подтащила ее к себе и Доктору. Она упала на мои передние ноги, пытаясь сориентироваться. — Просто… просто дыши спокойно, и мы тебя оттуда…

Машина начала пульсировать. Волна чистой магии сшибла всех нас троих с ног на спины. Я, споткнувшись, случайно упала на кровоточащую ногу Доктора Хувза, заставив его тем самым завопить от боли. К тому моменту, когда я вновь встала на ноги, меня внезапно ослепил луч чистого солнечного света. Морщась, я несколько мгновений потратила на то, чтобы понять, что это распахнулась входная дверь библиотеки.

— Что во имя сена тут происходит?! Со всеми пони все в порядке?.. — раздался тонкий голосок, который сорвался в испуганный выдох, переросший затем в, практически, вопль: — Рейнбоу Дэш!

Следом я услышала тихий задыхающийся голос Твайлайт:

— О нет… Стой! Иди обратно наружу! Не подходи к ней ни на шаг!

Я подняла взгляд на главный вход в библиотеку. Первое, что бросилось мне в глаза, — четыре крутящихся колеса перевернутого скутера. Сердце мое рухнуло в копыта, а дрожащий взгляд, протанцевав по округе, наткнулся на маленькую оранжевую фигурку, практически плывущую против головокружительных волн маны.

— Послушай меня, Скуталу! — пронзительно выкрикнула Твайлайт. Я, не чувствуя себя, помогла ей подняться на ноги, тогда как она продолжала перекрикивать стоящий вокруг шум и хаос: — Уходи! Не пытайся до нее дотронуться! Машина вот-вот взорв…

— Ей… ей п-плохо! — пропищала Скуталу сквозь развевающиеся сгустки энергии. Ее стиснутые зубы отразили потоки убийственного фиолетового света, когда она крохотными шажками подбиралась сквозь боль к Рейнбоу Дэш. Слышала она предупреждающие слова Твайлайт или нет — это уже не имело значения. Мы в сокрушительном ужасе беспомощно наблюдали за ней с нашего конца библиотеки. — Мы… Я… я-я должна достать Рейнбоу оттуда!

— Мммфф… Ч-что?.. — звук имени Рейнбоу Дэш оказался будто бы искрой, зажегшей в ней жизнь — услышав его, она приподняла дрожащие веки. Она увидела Скуталу. Она увидела боль на ее лице. Затем она увидела космическое сияние телепорта на грани взрыва. Вложив всю силу в то, чтобы поднять бесчувственное копыто, единым выдохом она рявкнула на Скуталу: — Малыш! Назад! Я серьезно…

На краткий миг Скуталу рухнула на все четыре колена. Она содрогнулась, когда ее перевязанная нога коснулась пола библиотеки. Эта боль, должно быть, зажгла огонь где-то внутри нее. С пламенем в глазах, она призвала из глубин своего тела животный рык и затрепетала крохотными крылышками, устремляя себя подобно комете прямиком под бок Рейнбоу Дэш.

— Нет! Не… — завопил Доктор Хувз.

Но было уже поздно. Машина взорвалась второй и последний раз. Поток фиолетовой энергии вырвался из разорванной пасти машины и пронесся вихрящейся волной по деревянному полу. Рейнбоу Дэш ахнула в тот момент, когда ее перекувырнувшееся тело заменила собой Скуталу, которую, в свою очередь, заменило собою ничто. Кобылка исчезла в яркой вспышке, оставив после себя лишь тусклую фиолетовую дымку.

Едва шум и суматоха катастрофы рассеялись, кричащий голос Рейнбоу Дэш немедленно заполнил собой пустоту.

— Твою мать! Твою мать твою мать твою мать твою мать! — ее умопомрачение сменилось на шок и злость; она попыталась вскочить на ноги, но смогла лишь врезаться в несколько книжных шкафов и обломков лабораторного оборудования. — Ннннннх… Рааааагх!

Она несколько раз лягнула копытами деревянный стол, со злостью швыряя его и плюясь.

— Идиотка! Какого сена она вообще творила?! Эта… ннххх… глупая… глупая…

Куб лежал тихо и безжизненно. Больше не сдерживаемая волнами маны, я, спотыкаясь и не чувствуя под собой ног, подошла к ней, чтобы помочь подняться на ноги.

— Она… Она… — пробормотала я лишенным выражения голосом, сглотнула и уставилась неотрывно на обугленное кольцо сажи, обозначающее место, где в последний раз стояла Скуталу. — Она… телепортировалась. Куда-то. Должна была! Мисс Дэш, если мы просто…

— Хммммф! — зло прошипела она и толкнула меня на пол, прежде чем пройти широким шагом через всю библиотеку к

Твайлайт. — Твай! Говори! Где она?! Куда эта тупая машина ее отправила?!

Твайлайт Спаркл неотрывно глядела, разинув рот, на пустое место. В ее глазах стояли слезы, готовые вот-вот пролиться.

— Твайлайт! — Рейнбоу Дэш схватила ее за плечи и потрясла. — Смотри на меня!

Твайлайт сглотнула и посмотрела на Рейнбоу Дэш. Ее губы задрожали.

— Я… Я не знаю, Рейнбоу. Если бы я могла хоть как-то предугадать подобное…

— Уже поздно предугадывать! — прорычала Рейнбоу Дэш. — Эта тупая хревина куда-то ведь телепортирует, так? Ну так и где ребенок? Она ее отправила на девятьсот футов через город, или что?

— Это невозможно предугадать, — внезапно пробормотал Доктор Хувз.

Рейнбоу Дэш рывком развернулась лицом к нему.

— Плохой ответ! — нахмурилась она. — Я отправляюсь на поиски!

Она раскрыла крылья, чтобы взлететь…

— Нет! Стойте! — Доктор, морщась от боли кровоточащей раны, нашел силы указать ей копытом, чтобы она оставалась на месте. — Я серьезно! Энергетический выход машины усилил зачарование мисс Спаркл на порядок! И даже более того, повреждения машины лишают гарантии, что ребенка переместило в предсказуемом направлении!

— Просто скажите, где мне ее искать, Док! — воскликнула Рейнбоу Дэш. Она собралась с духом, скорчив лицо в суровой гримасе, чтобы сопротивляться неизбежно подступающей гипервентиляции. — Что-то мне кажется, что эта телепортирующая хрень не так уж безопасна для детей!

— Я думаю, Доктор пытается объяснить, что машина действительно куда-то отправила Скуталу, но куда точно — сказать невозможно! — Твайлайт Спаркл покачнулась, все еще пытаясь восстановить равновесие. — Это… это значит, что ее могло забросить в любом направлении.

— Это не слишком-то нам помогает, Твай!

— Просто дай мне секунду… — Твайлайт прохромала по комнате. Мы тревожно наблюдали за тем, как она подобрала упавшую доску, подняла левитацией кусок мела и начала с поразительной скоростью строчить целый лес уравнений высшей математики. Она погрузилась глубоко в размышления, ее лоб избороздили морщины, а губы шептали что-то заумное.

— С такой скоростью разрядки, — произнес, прерываясь на болезненные вдохи, Доктор Хувз. — Тело такого размера может быть послано на расстояние как минимум в пять раз большее заданного для телепортации прошлого объекта.

— Да? И сколько, значит? — Рейнбоу Дэш в отчаянии порхала между двумя учеными. — Что это значит? На что мне опираться?

— Дай мне уже сосредоточиться! — сорвавшись, процедила сквозь стиснутые зубы Твайлайт, с трудом продираясь через несколько особо упорных уравнений. Она зажмурила глаза, прошептала что-то чуть слышно, затем написала посл

едний знак. Развернувшись, она уставилась на Рейнбоу Дэш, смотрящую на нее широко раскрытыми глазами, и практически простонала: — Она может быть где угодно в пределах круглой области в тринадцать квадратных миль.[5]

— С этим местом, то есть, положением телепорта, в качестве центра, — добавил, со вздохом отчаяния, Доктор.

Рейнбоу Дэш переводила взгляд справа налево между ними. Она вскинула передние копыта над своей взлохмаченной гривой.

— И о чем это мне говорит?

— Она может быть на две мили к северу от нас, на две к югу, юго-западу, юго-востоку… Невозможно сказать точно! — сказала Твайлайт Спаркл, нервно вздохнув.

Рейнбоу Дэш сделала глубокий вдох; ее рубиновые глаза заострились.

— Что ж, чего же мы ждем? — она подлетела к ближайшему выбитому окну. — Твайлайт, иди скажи мэру, что я призываю каждого трудоспособного пегаса в Понивилле на поиски. Мы прочешем эту область! Мы будем искать весь день и ночь и всю неделю, если понадобится!

— Неважно, найдете ли вы ее, мисс Дэш! — воскликнул Доктор. — Важно — как скоро вы это сделаете.

— Почему? — нахмурилась, глядя на него, Рейнбоу Дэш. — Что еще?

Он закусил губу, обменявшись беспокойным взглядом с Твайлайт, затем снова посмотрел на Рейнбоу.

— Ни одно живое существо не телепортировалось прежде машиной наподобие этой, — он содрогнулся и сел прямо, сжав свою раненную ногу. — Все гипотезы утверждают, что живой пони в принципе может пережить подобное пространственное смещение, но ненадолго.

— Что вы имеете в виду под «ненадолго»? — голос Рейнбоу Дэш надломился от ужаса.

— Он имеет в виду, Рейнбоу, что Скуталу, где бы она сейчас ни находилась, вскоре потеряет контроль над телом. Затем последует быстрый паралич, по причине того, что ее тело окажется отсоединенным от ее нематериальной сущности, — Твайлайт пыталась спокойно объяснить ужас ситуации. — Машина, по сути, отсоединила ее от лейлиний, которые поддерживают ее сознание и физическое тело в идеальной синхронизации. Это лишь вопрос времени, прежде чем ее тело не перестанет функционировать — в своем роде магическое удушение.

— Значит… значит… — Рейнбоу Дэш поерзала, зависнув в воздухе, закусила губу, а затем рявкнула: — Значит мы должны достать ее и принести к умному, магичному единорогу типа тебя, чтобы ты смогла… с-смогла присоединить как надо ее лейлинии, и прочую хрень, так?

— Я… — Твайлайт Спаркл съежилась, стоя на месте. — Я никогда прежде ничего подобного не делала…

— Но это возможно?

— Да, конечно! Но…

— Тогда этого достаточно! — отрезала Рейнбоу Дэш. — Веди Дока в больницу! А мне еще надо собрать спасательную команду!

— Мисс Спаркл… Мисс Дэш… — Доктор Хувз вздрогнул, когда Твайлайт подставила ему в поддержку свой бок. — Я должен извиниться за эту серию ужасающих событий…

— Извинения могут подождать, Док! Мы нужны Скутс!

— Но… Так, пони, подождите! — прокатился мой голос по комнате, когда я выпрыгнула в центр библиотеки, размахивая копытами. — Мы не можем браться за это вслепую! Должен быть… я не знаю… способ какой-нибудь, чтобы точно узнать, где ребенок находится!

Все трое подпрыгнули на месте и оглянулись на меня.

— Эм… Кто?..

— Откуда вы здесь взялись? — моргнула Твайлайт Спаркл.

Мои глаза нервно дернулись. Меня поразило, как быстро даже я забыла об этой беде в несчастье.

— Эм… я… просто…

— Вы здесь были все это время?

Я топнула копытами и огрызнулась:

— Слушайте, вам не все ли равно?! В самом деле? — я сурово посмотрела в лицо Доктора Хувза. — Для активации машины нужно зачарование на основе заклинания света, так?

— Откуда… — он тревожно сощурился на меня. — Откуда вы знаете, что?..

— Да или нет? Отвечайте!

— Да, — ответила вместо него Твайлайт, с опаской разглядывая меня. — Я направила мощное заклинание света в кристаллы, откуда его затем поглотила машина. Руны, встроенные в устройство, сделали остальную работу по превращению искры в искусственное телепортационное заклинание.

— Значит, если оно основано на свете… — я задумчиво потерла подбородок, затем в озарении разинула широко рот. — Может, заклинание подсвечивания сможет указать, куда машина ее отправила!

— Я… — Твайлайт оглянулась на нервно подрагивающую Рейнбоу Дэш и на раненного Доктора. Для меня было очевидно, что она уже окончательно зашла в тупик. — Я не создавала световых заклятий уже не знаю сколько. Даже если у меня получится…

Пока Твайлайт размышляла вслух, мой ум наворачивал такие круги, которыми могла бы гордиться даже Рейнбоу Дэш. Я думала о сиянии лампы над моей головой в темном подвале, когда я исполняла элегии. Я представляла себе подземный мир, что ходил вокруг меня ходуном, когда я нырнула с головой в омут запретных песен. Призраки света танцевали передо мной подобно искре вдохновения, что мерцала тогда перед моими глазами.

— Не беспокойтесь! — внезапно широко улыбнулась я и галопом бросилась по коридору со скоростью, способной поспорить с моим сердцебиением. Я нашла седельную сумку именно там, где я ее и оставила, когда пришла сюда ранее понаблюдать за экспериментом.

— Мне кажется, я знаю, что делать! — я глубоко зарылась в один из карманов и достала лиру. — Я знаю мелодию, у которой есть побочный эффект, отделяющий слабый свет от тени и…

Волоски моей шкуры встали дыбом, когда меня вдруг окутал глубокий мороз. Содрогаясь, я споткнулась и застыла на месте.

— Эм… ребята?

Я обернулась. Сердце мое ушло в копыта.

Твайлайт Спаркл и Доктор Хувз уковыляли прочь. По другую сторону разбитых окон до меня доносился крикливый голос Рейнбоу Дэш, которым она призывала каждого пегаса, кто способен ее услышать.

Я сделала глубокий вдох. Так или иначе, я всегда оказываюсь в итоге одна. Но Скуталу? Внезапно мне больше всего на свете захотелось найти ее. Не каждый день мне доводится узнать, что я не единственная пони, кто не способен улететь отсюда домой.

Я посмотрела на лиру. Золотая рама и упругие струны холодили при касании, так же как и то, что я задумала. Я чувствовала себя обнаженной и неуклюжей, стоя по центру разнесенной в щепки библиотеки. Меня поразило, как привыкла я к темному, девственному интерьеру моего подземного погреба. Несмотря ни на что, я подошла к развороченному кубу, и, встав над ним с инструментом наготове, глубоко вздохнула.

Возможно…

Всего лишь возможно… эти элегии были даны мне с некой целью. Являясь болью для меня, они могут быть благословенным спасением для других. Я давно обнаружила, что в моей музыке есть некая грань, которую слова мои передать не способны. Сочинения Луны прошли сквозь скрывающие истину наслоения времен, погрузившись в царство абсолютной забывчивости для того, чтоб возникнуть вновь, неся в моих копытах новую, волшебную тональность. Я водрузила на себя обязанность служить хранителем этих забытых мелодий. Быть может, меня ждет и другая неблагодарная работа? Суждено ли мне быть также и безымянным хранителем душ?

Я, быть может, и не храбрая пони, но мне нравится считать себя не обделенной интеллектом. Мелодии Принцессы Луны однажды, многие века тому назад, послужили каким-то ее мистическим целям. И хотя назначение мелодий давно утеряно, это вовсе не значит, что я не могу изобрести для них новое применение. Если я здесь не для того, чтоб быть изобретательной и находчивой, то какой тогда смысл существования призрака, подобного мне? Я не рождена была стать героем, но я бы возненавидела себя навечно, если бы мне не удалось бы стать хорошим бардом.

Едва я собралась с духом, стоя по центру этой разрушенной комнаты, я, воспользовавшись телекинезом, начала перебирать струны, исполняя первую лунную элегию. Диссонансные звуки «Прелюдии к Теням» медленно заполнили собой все пространство библиотеки. Достаточно иронично, что мне нужна была только первая часть симфонии. Я не собиралась играть прочие мелодии, что идут следом.

Меньше чем минуту спустя после начала исполнения побочные эффекты элегии начали безжало

стно атаковать меня. Я задрожала вся, до кончика хвоста, когда на мое тело и разум обрушилась глубокая паранойя. Я не привыкла играть эту мелодию при свете дня, и я почувствовала, как все, что прежде лежало вокруг меня неподвижно, вдруг начало пробуждаться к жизни. Несмотря на отчаянное желание зажмурить глаза, я держала их изо всех сил открытыми, не упуская ни единой кошмарной галлюцинации, что имела наглость возникнуть и прыгнуть мне в лицо, до тех пор, пока не явил себя луч истины.

Среди пляшущих теней и извивающихся призраков жутких тонов мелодии, я, наконец, отыскала то, что мне было нужно. Лучи света разделились перед моими глазами, чтобы я видела мистическим «зрением внутри зрения»; чтобы мне открылся спектр, неведомый большинству смертных. Ленты свечений разошлись, и вскоре я увидела один конкретный луч, аркой уходящий из сердца безжизненного телепорта. Он был свежим, этот сияющий луч, столь же молодой, сколь и искусственный. Я прекратила играть на лире и медленно шагнула вперед, вдыхая. Он пах ванилью и костями. Кошмарная сочность этого запаха вывела меня, хромающую, прямиком из библиотеки, где я чуть не рухнула под волнами холода: результатом прекращения игры магической элегии на середине.

Мое сердце билось, сраженное острыми страхами. Я продиралась сквозь цветы и травы, что извивались вокруг меня как море змей. Вскинув голову, я восторженно встретила луч света, ведущий меня прямиком на северо-запад, за край города, за Ферму Сладкое Яблоко, навстречу подножию окутанных туманами гор, которые явно были не дальше трех миль.

Я теперь знала, где Скуталу.

Дыхание мое вырвалось счастливым стоном. Я была столь изранена холодом, и нервы мои были столь истрепаны, что я бы с радостью рухнула без сознания прямо там, где стояла. Но я не могла. Вечерний воздух над Понивиллем звенел от все увеличивающегося роя пегасов. Улицы полнились громом носящихся туда-сюда копыт и сливающихся голосов. Целый город ожил в едином приступе паники. Один из драгоценных жеребят этого городка пропал в странных обстоятельствах, и ее необходимо было найти.

Морщась, я поднялась на ноги.

— Нннхх… Твай… Тв-Твайлайт… — тихо произнесла я. Я побрела вперед, качаясь в забытье. Удар, который нанесла по мне Прелюдия, оказался почти что даже сильнее, чем урон, нанесенный взорвавшимся телепортом. Подобно зомби, я хромала по городу. Сложив два и два, я предположила, куда могла увести Доктора Твайлайт. Я обрадовалась безмерно, когда, спотыкаясь, ввалилась через главный вход больницы Понивилля и, действительно, нашла там ее.

Она была не одна. Пока Сестра Ред Харт и несколько других пони ухаживали за Доктором Хувзом, Твайлайт безумно торопливо говорила с сокрушенным мэром. Среди прочих пони, что окружали эту волнующую сцену, я заметила знакомую душу…

— Прошу вас! Вы должны ее найти! — рыдала Милки Вайт. Кэррот Топ и Колгейт стояли с обеих сторон рыдающей кобылы, поддерживая ее и касаясь, утешая, носами. — Эта бедная кобылка через столько прошла! Я привезла ее в Понивилль, чтобы она начала новую жизнь и забыла о том, где была! И я совершенно не ожидала, что что-то подобное может случиться!

— Я вам обещаю, мисс Вайт, — Твайлайт Спаркл положила свои копыта на плечи кобылы. Ее хрупкое отчаяние было укрыто ото всех пони, кроме меня, ее подруги детства. — Мы найдем Скуталу! Рейнбоу Дэш уже этим занимается! Я хочу, чтобы вы сохраняли спокойствие и позволили нам провести поиск…

— Она на северо-западе! — кашляя, выдавила я, чуть не рухнув прямо в толпу. Я слышала тихий шепот Карамеля, когда мне помогали встать на ноги. — Скуталу на северо-западе отсюда! Не тратьте свое время на поиски в других местах…

Твайлайт и остальные сощурились, глядя на меня с подозрением.

— Откуда… Откуда вы вообще это можете знать?

— Телепорт ведь был заряжен световым заклинанием, так?

— Эм… Да, — Твайлайт странно на меня посмотрела. — И к чему вы ведете? И вообще, кто вы такая? У нас тут вообще-то непростое положение…

— Да… точно… И я пытаюсь вам сказать, где находится Скуталу! — рыкнула я, лишь удвоив, утроив тем самым число растерянных лиц. — Я сплела заклинание, которое показало мне световой след, ведущий туда, куда телепорт отправил Скуталу! Вы должны послать всех пони примерно на две с половиной мили на северо-запад!..

— Твайлайт! — сверху опустилась Рейнбоу Дэш, в сопровождении висящих в воздухе фигур Клаудкикер и Рейндропс по бокам от нее. — Я уже собрала команду из пятидесяти пегасов! Отправила Кенди Мейн и Блоссомфорс за подкреплением! Что нам делать дальше?

Твайлайт немедленно развернулась и ответила:

— Мы не можем тратить ценных пегасов на ближнее окружение. Вы должны лететь к дальним границам области действия телепорта, тогда как земные пони и единороги займутся прочесыванием города.

— Да! — присоединилась мэр. — Все пони, слушайте! Собирайтесь в группы по трое и обыскивайте каждый отдельный район деревни. Кэррот Топ! Сбегай за Эпплджек и Биг Макинтошем, и разработайте план с другими фермерскими семьями, чтобы прочесать ближайшие леса…

— Эй! — рявкнула я, отвлекаясь от волны холода, что пытала меня посреди толпы суетящихся жителей деревни. — Вы что, меня не слышали?! Я только что сказала, что знаю, где она…

— Оооххх… — Твайлайт потерла лоб. Она уставилась на меня со смесью отвращения и тошноты, написанной на лице. — А? Что… Кто кричит? Нам нужно…

— Слушайте меня!! — я наклонилась вперед, задыхаясь. — Скуталу — к северо-западу отсюда!

Я безумным взглядом оглядела всех пони, чувствуя, как контроль над ситуацией стремительно ускользает у меня из копыт.

— Просто успокойтесь, останьтесь со мной и послушайте! Я обещаю, я могу помочь вам найти ее…

— Так чего же мы тут стоим?! — крикнула Рейнбоу Дэш. Она висела в двадцати футах над нами. Она, с тем же успехом, могла бы быть за четыре галактики от меня. — Нам надо найти ее и вернуть сюда, чтобы Твайлайт смогла… я не знаю… порыться у нее в голове, или что-то такое!

— Лучше поторопиться, мисс Дэш! — воскликнул Доктор Хувз, морщась от касаний работающей над его раной Сестры Ред Харт. — Каждый впустую потраченный момент увеличивает риск потерять Скуталу навсегда!

— Что… Что он имеет в виду? — проговорила сквозь плач Милки Вайт.

— Просто успокойтесь! Пожалуйста! — крикнула я. — Я знаю, где она…

— Сейчас не время для шуток, — сказала, сурово глядя на меня Кэррот Топ. — Если только вы не в состоянии нам помочь…

— Я только что, секунду назад, сказала вам, что я сотворила заклинание, которое может помочь нам…

— Мне лучше приготовиться к ее возвращению, — сказала Твайлайт Спаркл, снова растирая свой лоб и продвигаясь в сторону Доктора Хувза. — Если мне не удастся помедитировать к тому времени, как она досюда доберется, то я, возможно, не смогу воссоединить ее лейлинии.

— Все пони, брысь отсюда! — сказала Рейнбоу Дэш, стремительно бросаясь прочь, тогда как две ее спутницы-пегаски полетели в противоположные направления. — Выстраиваемся против часовой стрелки!

— Я за семьей Эпплов! — Кэррот Топ убежала галопом прочь.

— Нет… Нет, погодите! Пожалуйста! — я потянулась к ним, но споткнулась и, задыхаясь, уселась на задние ноги. Все пони бежали куда угодно, кроме как мне навстречу. Отчаяние и паника утягивала их прочь от моей одинокой фигуры, как нити из распадающейся пряжи. В любой другой день, в любой другой ситуации, я, наверное, смогла бы выцепить хоть одну восприимчивую душу из горько-ледяного моря амнезии, поглотившего Понивилль. Но сейчас…

Задрожав и обняв себя, я наблюдала за началом бесплодных поисков под медленно заходящим солнцем… дня, который вполне может оказаться последним днем на земле для одного жеребенка.

Не чувствуя себя, я ввалилась в свою хижину. Бросила на койку седельную сумку. Тело мое тяжело рухнуло на пол перед камином.

Я не стала его зажигать.

Я уставилась неотрывно на сухое незажженное дерево, лежащее передо мной. В камине лежало так много пепла, так много мертвых и безжизненных ошметков хрупкой древесины, и при этом, мне в тот день было не теплее чем в то первое утро

, когда я только познакомилась с моим проклятьем.

Мои уши навострились. Музыкант-ветеран во мне не мог не улавливать далекие кричащие голоса по ту сторону окон. Поиск шел по всему Понивиллю. Дюжины и дюжины пони отчаянно прочесывали милю за милей территории, но все они были слепы.

Я знала, где находится Скуталу. Я знала, что она страдает, даже умирает. Я также знала, что где бы она ни была, ей куда лучше без меня.

Две мили, может, три, от центра Понивилля: я вообще никогда прежде не отходила так далеко от родины моего проклятья, даже тогда, когда Твайлайт самолично телепортировала меня. Самое дальнее расстояние, на которое я осмеливалась забираться — дом Зекоры в сердце Вечносвободного Леса, и даже это расстояние было какими-то жалкими полутора милями в самом лучшем случае. Каждый раз, когда я возвращалась домой после покупки этих драгоценных звуковых камней, мне требовалось большая часть дня для того, чтобы согреть тело достаточно, чтобы хотя бы вновь чувствовать что-нибудь.

Я услышала снаружи больше криков пегасов. Содрогнувшись, я зажмурила глаза и пробежалась обоими передними копытами сквозь гриву.

Я родилась в богатой кантерлотской семье. Первый и единственный раз, когда я поранилась, был днем, когда я, будучи маленьким жеребенком, получила трещину в лодыжке, пока гонялась за нашим котом по лестнице. Я проносила гипс всего лишь полмесяца, и все равно считала, что это самая жуткая боль, которую только может испытать пони. Впоследствии, я выросла и жила день за днем, книга за книгой, нотный лист за нотным листом, наслаждаясь шиком жизни в колледже, купаясь в сиянии принцессы-аликорна, что хранила нас и приглядывала за нами. Что я знала об агонии? Что я знала о борьбе? Даже это проклятье, со всеми его леденящими ужасами, окрашено в розовые тона дружелюбных лиц, что с радостью помогут незнакомке, поговорят с ней и даже ее обнимут.

Я не гожусь в герои. Если на то пошло, моя душа держится на терпении, но не на храбрости. Я не могу похвастаться ни единым дюймом гибких мышц или же внутренней стойкостью.

В тот день, когда я дрожала перед камином, который моя вина даже запрещала мне для себя зажечь, я знала, что все, что у меня было, — лишь знание, память. Я знала, где находится Скуталу. Я могла это помнить, тогда как все остальные пони — нет. Если бы одной душе суждено было умереть в тот день, я знала, что другая не смогла бы выжить после этого под тяжестью вины.

Если это то, что Найтмэр Мун задумала сделать моим предназначением, тогда я уважаю ее столь же, сколь я ее ненавижу.

Я вскочила на копыта быстрее, чем мой мозг успел запротестовать. В первую очередь, я надела поверх толстовки тот прекраснейший свитер, что сшила мне Рарити. Затем последовало пальто — то, что я почти не использовала, и что по-прежнему пахло помойкой, из которой я достала его девять месяцев тому назад. Следом я надела шарф, носки и чулки. Шерстяная шапка и плащ накрыли собой весь этот ансамбль. Будто бы это все уже не весило так много, я захватила также седельную сумку, которую набила до отказа одеялами. Я поначалу это не осознавала, но к моменту, когда я вышла за дверь хижины, я разрыдалась. Не существует пони, способного выйти навстречу своему жнецу с сухими глазами. Закутанная, как шерстяной танк, наслаждаясь первыми каплями пота, что были подарены мне, я бросилась галопом на северо-запад, под тенями без всякого толку мечущихся пегасов в небе чахнущего дня.

Это не был Вечносвободный Лес, но я бы хотела, чтоб это был он. Не прошло и десяти минут ходьбы сквозь лес, как я поняла, насколько ужасно он холмист. Каждый второй шаг заставлял меня спотыкаться на остром камне или торчащем из земли булыжнике. Подниматься обратно на ноги было нелегким делом. Нагроможденные одежды стесняли мои конечности, а потому мне казалось, будто я перебиралась вброд через море одеял. Как бы я ни хотела освободить свои ноги, я не могла себе позволить скинуть ни единого клочка ткани. Я, быть может, в тот момент дрожала, но я знала, что меньше чем через час я уже пересеку натуральный полярный круг.

Прошло двадцать минут. Я не чувствовала низ своих ног. Поначалу мне казалось: это оттого, что мороз уже настиг меня. Вскоре я поняла, что я просто начинаю уставать от ударов моих копыт по столь великому множеству камня и щебня. Глупо с моей стороны было предположить, что склон горы вдруг ни с того ни с сего начнется где-то там, далеко от моей цели. На самом же деле, с каждым новым шагом гора потихоньку зарождалась под моими ногами. Я за свою жизнь совершила немало пробежек, но каждый раз они проходили на ровной поверхности, и ни разу — на восходящем склоне.

Не помогало делу также то, что день клонился к закату. Свет уже скрылся от меня за морской толщей окружавших деревьев. К моей вящей тревоге, лес только становился плотнее и плотнее по мере того, как я продвигалась дальше на север. Меня так поглотило отчаянное желание достичь местоположения Скуталу, что меня даже не посетила мысль, как легко я могу заблудиться и свернуть прочь от своей цели. Если мне необходимо вновь сориентироваться на своем пути, то или сейчас, или никогда… прежде чем я растеряю последние крохи рассудка в тени стены льда, которую мне как раз предстоит пробить.

Остановившись, я села на задние ноги и вытянула лиру из седельной сумки. Потребовалось немало времени, чтобы сфокусировать мои телекинетические таланты. Потребовалось еще больше времени на то, чтобы настроить себя на игру «Прелюдии к Теням», находясь посреди столь зловещей местности. Все мое тело напряглось, когда я услышала, как потекла из моего дрожащего инструмента магическая элегия. Вскоре я вновь увидела луч света, указывающий путь, по которому перенеслась Скуталу. Он плыл надо мной, как замороженная молния, ведя меня дальше к подножию горного склона. Не слишком много облегчения, сколько должно было бы, мне принесло осознание, что обычные волны паранойи, порождаемые Прелюдией, не смогли поглотить меня. Затем я поняла — это оттого, что меня охватил столь большой страх и напряжение от стоящей передо мной задачи, что побочные эффекты элегии стали попросту незаметны.

Не тратя время впустую, я уложила лиру обратно в сумку и двинулась следом за росчерком света. Он сиял надо мной как пылающая струя платинового огня. Мое дыхание обретало видимость на фоне густого леса впереди. Магический луч сиял ярче и ярче: и так я поняла, что приближается ночь. Если над головой и роились пегасы, я более видеть их не могла. Я могла лишь сосредотачиваться на каждом сделанном шаге, взбираясь на один холм за другим, потому что вскоре я более не смогу концентрироваться ни на чем.

Ударила первая волна мороза. Я прикинула, что, должно быть, прошла уже милю. Каждый раз, когда я открывала рот, я чувствовала, что даже слюна прямо во рту готова замерзнуть. Но, несмотря ни на что, то был единственный способ не задохнуться. Столь плотно закутанная, я чувствовала, будто тащу в гору целый небольшой дом. Я знала, что даже если что-нибудь маленькое, типа шарфа, спадет с меня, то я могу замерзнуть насмерть прямо на месте. Но при этом я не могла остановиться хотя бы на секунду, поддавшись сомнениям, ибо это значило бы отобрать эту секунду жизни у Скуталу. Трудно думать о чужих бедах, когда сам с каждым шагом чувствуешь только лишь уколы ледяных булавок и игл. Я тащила свое тело вперед, стараясь убедить себя, что бывала и в худших ситуациях, а затем стараясь убедить себя, что предыдущая попытка убеждения не была такой наглой ложью.

Ударила вторая волна холода, и она ощущалась скорее как стена невидимого снега, чем волна как таковая. Мне более не казалось, что я шла; я рыла проход. Мои копыта прорезали себе путь сквозь рассыпчатые горы льда. Казалось, в глаза впивались иглы; вскоре я поняла: в них замерзали слезы. В моих ушах раздалось жалобное хныканье. Я ахнула, думая, что наткнулась на Скуталу, но потом поняла, что эти едва слышные всхлипы принадлежат мне самой. Меня даже посетил вопрос — неужели это меня, а не ее поразил телепорт? Ибо душа моя, казалось, порвала нитки кукольных ног, жестоко швыряя меня как марионетку вперед.

И вот так я познала боль. Я имею в виду на

стоящую боль, ту самую боль, которую тело не должно быть в состоянии пережить. Только лишь чувствовать во снах, играясь с кошмарами, что заставляют нас избегать глупых, саморазрушительных действий в часы бодрствования. Это такая боль, которая служит аварийной искрой, что, являясь последним шансом избежать смерти, разбудит дух и швырнет его, кричащего, назад, прямиком в тело, где ему и положено быть. И вот, я шагала прямиком в зияющую пасть того самого забвения, и ради чего? Даже если мне повезет, и я доберусь до Скуталу вовремя, какой у меня есть шанс принести ее к Твайлайт достаточно быстро, чтобы моя старая подруга, быть может, смогла, а, может, и не смогла бы спасти жизнь жеребенку?

Важнее всего было то, что мертвая я или нет, я никогда не смогу заслужить себе могильного камня. Но вот Скуталу…

В этом мире по ней лились слезы, и все они неизмеримо теплее моих. Я рычала на гору. Я кричала на нее и рвала склон копытами, и я втаскивала себя на него. В тот момент мои эскапады казались мне весьма пылкими, но я уверена — они звучали не громче мяуканья котенка на поверхности огромного бледного планетоида. Деревья, что меня окружали, казались мне седыми волосами чьей-то гривы, а я казалась себе голодной блохой, скачущей прочь от пульсирующих артерий. Я скользила по просторам вечного голубого льда, расписанного кошмарами, о которых я лишь читала или фантазировала поэтично, пока все они разом не рухнули вниз вокруг меня, с внезапным воплем мерцающих звезд. Именно так я осознала, что нечто пробудило меня из моего морозного беспамятства, длившегося три часа самоубийственного восхождения.

— Нннххх… Ах! — мои глаза распахнулись, и я вскинулась вверх, закутанная, как в похоронный саван. Но вместо гроба я обнаружила вокруг себя гранит и деревья. Я оказалась на самом гребне горного склона. Солнце заливало закатным сиянием мутные очертания Понивилля, лежащего к юго-востоку. Мне казалось — я слышу крик стервятника над своей головой, пока эти крики не превратились в прерывистые рыдания. Я подняла взгляд, и я увидела ее.

Парализованная Скуталу свешивалась вниз головой. Волосы ее хвоста были жестоко зажаты меж ужасающих щеп мертвого дерева. Я рыдала. Я знаю, что я рыдала. Мир то скрывала, то раскрывала пелена в моих глазах, когда я встала и потянулась к ней.

И упала.

Я хватала ртом воздух. Я не чувствовала своего тела. Я была лишь оболочкой, мертвее камня, что меня окружал. Я боялась посмотреть на свои копыта в этом скудном сумраке, ибо меня терзал страх, что я увижу сквозь мятно-зеленую шкуру посиневшую безжизненную кожу. Я попыталась встать на ноги, но хватило меня только на то, чтобы перевернуться. Я почувствовала внезапные острые уколы боли там, где мое тело наткнулось на грубые камни. Сам факт того, что остались еще какие-то нервы, способные ответить на эту пытку, принес мне в тот момент странное возбуждение. Я встретила с благодарностью встряску, пробежавшую сквозь меня, и, сев, потянула два ставших чужими копыта над головой, в отчаянной попытке достать свою цель.

Отрицать факт было невозможно. Скуталу находилась всего в двух футах от меня. И при этом я не могла даже коснуться ее. Если бы я спасала взрослого, то сейчас я бы ругалась как безумная. Но вместо этого, я сосредоточилась и представила себе мелодию из моего детства — первое, что пришло мне в голову, на что я могла опереться, — и послала эту энергию через рог. С краткой вспышкой зеленой искры, я выплеснула импульс телекинеза навстречу звездам. К счастью, ветка, за которую зацепилась Скуталу, оказалась как раз на пути, а потому она переломилась. Скуталу устремилась к земле как оранжевая комета. Я поймала жеребенка той частью своего тела, что была бы безболезненнее всего для нее.

— Ууф! — вскрикнула я и вновь увидела пар от своего дыхания, рухнув под ее весом. Отрезанная ветка, что только что держала ее, отскочила бесполезно прочь в подступающие ночные тени. На мгновенье, я задумалась, не сломалась ли и я тоже.

— Мммххх… Где… — дернулась, содрогнулась Скуталу. Она была как новорожденная, дрейфующая по волнам помрачающих сознание теней и тошноты. Ее глаза постоянно закатывались вверх. — Кто… К-кто…

— Т-твой б-б-билет д-домой, — ответил чей-то голос, ужаснувший меня ледяными запинками.

— Я… я не… — Скуталу рыдала. Скутулу сопротивлялась тошноте. Скуталу заикалась. — Я-я не… не… чувствую…

— Я т-т-тоже, м-малыш, — нечто положило ее на мою спину, а мир вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов. Я была вне себя от ужаса. В моих глазах разыгрывалась симуляция меня самой, бредущей, спотыкаясь, вниз по склону. И, внезапно эта симуляция стала реальностью. — Т-т-только д-держись к-к-крепче. Д-делай ч-что х-х-хочешь, н-но н-не от-т-пускай. Я от-т-т-тнесу т-т-тебя д-домой.

— Мои крылья… — она дрожала всем телом. Нечто холоднее ледника упиралось мне в спину в нескольких местах. Капли слез Скуталу были подобны морю ножей. — Я… я не чувствую крыльев…

Если бы я была сильной пони, я бы не ответила на ее слова.

— Я з-знаю, ч-что т-ты н-не можешь, Скуталу.

— Но… но я…

— Я от-тнесу тебя домой. Это все, что я могу… — едва я проговорила эти слова, как увидела, что темная земля несется мне прямо в лицо. — Уммххх!

Я поскользнулась на булыжнике, и меня слепо потащило вниз по склону из щебня. Ночное небо слилось в размытое пятно, и я более не чувствовала леденящую боль на спине.

—Ск-Скуталу!

Задыхаясь, я перекувырнулась и вытянула копыта, едва увидела тень оранжевого цвета. Я обернула вокруг нее передние ноги, прежде чем камни склона смогли бы избить ее так же, как и меня. Только это имело значение, и следом пришел мой резкий выдох, когда воздух вытолкнуло из тела падение с последних оставшихся пяти футов на видневшийся внизу полог из травы и веток.

— Ннннх! — я переждала волну боли, разрядом пронесшуюся по моему телу. После нескольких промораживающих насквозь секунд я разжала ноги и обнаружила, что она дрожит, как я сама, в моих объятиях. — С-скажи что-нибудь.

Она сглотнула и крепче прижалась ко мне.

— Оюшки…

— Сойдет, — я вновь подняла ее. Я вновь подняла себя. Я думала поделиться с ней одним из множества одеял из моей седельной сумки, пока не осознала, насколько она потная. Ночь эта была столь полна хаоса и страданий, что я легко забыла — я единственная мучительно замерзающая душа в Эквестрии. Я продвигалась по склону холма, как капля патоки, сопровождаемая песней испуганных всхлипов Скуталу. — Надо… найти… надо найти, где…

Я сглотнула, шатаясь то вправо, то влево. Я готова была поклясться, что шла в верном направлении, но солнце скрылось, и я больше не могла определить, где восток, а где запад. Если бы у меня еще оставалась энергия, чтобы сыграть Прелюдию, я бы лучше устроила лесной пожар, чтобы привлечь внимание пегасов.

— Надо, чтоб кто-нибудь нас увидел… Они смогут прислать Твайлайт и… и…

— Я так… так устала… — услышала я Скуталу. Каждое ее слово было как выстрел для моих тревожных ушей. — Просто… просто хочу, чтоб все стало тихо…

— Нет! Нет! — крикнула я. Зарычала я. Сквозь кошмарный холод я чувствовала, как ее сломанные крылья затрепетали по моей дрожащей плоти. Мы обе были пленницами мира теней, и только одна из нас заслуживает право выйти на свободу. — Не засыпай, Скуталу! Держись со мной!

— Не могу… просто… просто хочу…

— Расскажи мне что-нибудь! Расскажи мне о своей сем… — мой язык хромал все же вдвое меньше, чем мои ноги. Я сухо сглотнула и заговорила навстречу невидимой метели, режущей мне лицо. — Расскажи мне, кем ты хочешь стать, больше кого угодно на свете!

Дюйм за дюймом я продвигалась вперед. С каждым удачным шагом мои ноги слабели все больше. Я готова была поклясться — я достигла абсолютного нуля. Мили разделяли удары моего сердца.

— А еще лучше расскажи, почему!

— Она… Она ничего не боится… — голос Скуталу пришел как еле слышная капель, прерываемая икотой. Это — последний клочок тепла, который остался в моем распоряжении. Все эти наслоения одежды казались тонкой бумажной салфеткой, отделяющей меня от ее обжигающего касания. — Она все делает сама, и при

том она очень верная всем пони…

В этот момент я спотыкалась, шаталась, распадалась на части. Я подтянула себя на свои истертые ноги; мои дрожащие глаза неотрывно глядели на лоскут серой мути впереди: на опушку. Если я доберусь туда и, может быть, разведу огонь…

— Д-да? — мой голос танцевал на струнах из эктоплазмы, умоляя ее, пока я сама извивалась жалким червем в грязи, медленно закапываясь в могилу из жирной земли. — Что еще?

— О-она храбрая, — Скуталу цеплялась за последние что-то ощущающие части меня. Ее голос уносился от меня ввысь со скоростью света. В моем пьяном воображении мне это представилось первым полетом этого жеребенка. — Она… она как я.

Всхлип, тревожный вдох, стон:

— И я ненавижу одиночество…

— Ты не… — задыхалась я, дергая вперед головой. Но ноги не слушались меня. Лед пополз по позвоночнику. Опушка лежала через целый континент от меня, и единственная часть моей сущности, что еще пока не оставила меня, была моим голосом, последним подобием моей души. — Ты не одинока…

Я скребла стенки забвения в судорожном отчаянии, пытаясь оставить на нем хоть одну царапину, которую запомнят.

— Ты с-совсем не одинока… — мой рот перестал говорить, едва подбородок ударился о влажную землю.

Когда свет покинул мои глаза, я не думала о своих родителях. Я не думала ни о Твайлайт Спаркл, ни о Мундансер. Я не думала ни о камине, ни о добрососедском протяжном акценте Эпплджек, ни о восхитительном свитере Рарити. Я не думала о нераскрытых элегиях и незаписанных композициях Луны. Я не думала даже о голосе Морнинг Дью, и о том, что он творил с моим сердцем.

Все мои мысли были только о Скуталу, о ее крыльях, и о том, что ни один пони не запомнит ее слов, потому что она ушла в моих копытах, а не в их.

Нет, я не была умирающим героем, но я знаю, кто им был. Это была благородная мысль, достаточно теплая сама по себе. Я с нежностью прижалась к ней, приветствуя приход вечной ночи.

Пробудило меня не пламя, а пустота в моих передних ногах.

Мои глаза распахнулись. Под боком горел костер. Он был так близок, что я могла бы высунуть язык и почувствовать вкус мерцающих искр. И я так и поступила, и они обожгли мне язык, убедив меня в том, что я действительно жива.

Я рванулась — поначалу отчаянно. Когда я попыталась затем сесть, то осознала, что по-прежнему, как оживший труп, замерзаю насквозь и дрожу. Прищурившись, я подняла взгляд и увидела бледного пегаса, сидящего по ту сторону крохотного костерка и бросающего последние штрихи связкой кремня и стали в копытах.

— Ну же… ну же… Вот. Столько, пожалуй, хватит…

— Клаудкикер! — знакомый резкий голос рявкнул с расстояния в несколько футов. — Какого сена ты тут делаешь?! У нас нет времени жарить зефирки!

— Но… Рейнбоу Дэш! — пегаска указала прямо на меня. — Этот единорог тут замерзает…

— Какого сена ты несешь?! Какой единорог?! Мы уже нашли то, что искали!

— Я… Но… Разве ты ее не видишь?

— Единственный единорог, о котором мы сейчас должны думать — это Твайлайт! И она нас ждет! А теперь хватит валять дурака и пошли!

Клаудкикер моргнула. Бледное сияние блеснуло в ее глазах. Взошла луна, и она пошатнулась на мгновенье оторопело.

— Э… Т-ты права. Что… О чем я думала?

Я проводила взглядом ее окутанную тенями фигуру, идущую прямиком ко мне, а затем взлетающую в небо во взмахе перьев.

Когда она улетела, я увидела две фигуры, съежившиеся в нескольких ярдах от меня. Рейнбоу Дэш сидела, лаская дрожащее тельце Скуталу в своих копытах.

— Шшшш… все нормально, малыш. Ты меня слышишь?

— Р-Рейнбоу Дэш?! — ахнула Скуталу. — О, Рейнбоу Дэш! Ты меня нашла! Я знала, что ты придешь и спасешь меня!

— Просто расслабься, мелочь. Мы еще не покинули лес. Я отнесу тебя к Твайлайт. Она знает приемчик, чтоб ты стала как новенькая.

— Рейнбоу Дэш… — голос жеребенка утонул во всхлипах. — М-мне было так страшно…

— Ага, ну, к счастью для всех пони, эта глупая машина приземлила тебя посреди поляны. А теперь держись крепче! — Рейнбоу Дэш, прижав ее к себе передними копытами, взмахнула сапфировыми крыльями и взмыла навстречу лунному свету. Она понеслась в вышине прямиком к Понивиллю, оставляя меня наедине с моей дрожью и костерком.

Я несколько раз отрывисто вдохнула. Перевернувшись и воспользовавшись зубами, я распахнула седельную сумку. Я наконец-то достала оттуда одно из множества одеял, благодаря Селестию за огонь, что развела Клаудкикер, прежде чем проклятье высосало из нее и Рейнбоу Дэш разум. И вот, свернувшись там, рядом с благословенным теплом, я, наконец, нашла в себе силы чтобы сесть прямо. И когда мне это удалось, я почувствовала, как дыхание покидает меня.

Действительно, я находилась посреди поляны. Земля вокруг была твердым, оголенным гранитом. Со светом луны с небес мы со Скуталу, должно быть, казались двумя чернильными пятнами на алебастрово-белой бумаге. Любой пегас с элементарным навыком воздушного наблюдения заметил бы нас в мгновенье ока.

Но… как, во имя Селестии?..

Я потеряла сознание посреди леса.

И все же… как я оказалась здесь?..

По наитию я обернулась. Я внимательно оглядела край холмистого леса. И вот тогда я увидела — тропинку из листьев и комьев земли, идущую подобно аккуратной просеке от границы деревьев туда, где сидела я, съежившись у костра.

Я подняла к лицу копыто. Едва заметный намек на чувствительность вернулся моим нервам, одновременно с тем, как меня накрывало счастливым неверием.

Она…

Она меня тащила.

Скуталу…

Я что-то прошептала. Мои губы потрескались, но я насладилась болью, что пришла с моей улыбкой. Я подгребла поближе одеяла вокруг себя. Это, конечно, не моя хижина. И не мой камин. Я была в миле от города, в лучшем случае, и каждый дюйм моего тела по-прежнему сотрясала холодная дрожь.

Но я никогда прежде в жизни не чувствовала себя столь уютно.

— Вся проблема заключалась в пластине аркания, — объяснял Доктор Хувз, прихрамывая бок о бок с Твайлайт Спаркл, когда они несколько дней спустя вместе шли по центру Понивилля. — Я установил ее, чтобы она играла роль буфера между ядром телепорта и телепортируемым объектом. Но вот чего я не учел, так это того, что материал при этом еще и послужил зеркалом, отражающим ману обратно в центр куба.

— Из-за этого, должно быть, и стерлось большинство слоев искусственных лейлиний, — кивнув, задумалась вслух Твайлайт. Она старалась не спешить, чтобы не утомить выздоравливающего жеребца болезненной для него скоростью. — С каждым последующим тестом, который мы проводили, машина проходила наш внешний осмотр, но мы и не предполагали, сколь сильно износилось устройство изнутри по вине постоянно отражаемых волн магии.

— Эта деревня чуть не потеряла нечто драгоценное по моей вине, — вздохнул он, опустив голову. — Может, сейчас еще неподходящее время, чтобы бросаться на создание искусственного телепорта. Если даже предположить, что Научный Комитет не отзовет мои официальные лабораторные привилегии, я уже просто не могу бороться с искушением положить весь этот эксперимент на полку на ближайшее десятилетие.

— Эй, эту ошибку мы совершили вдвоем, Доктор, — улыбнулась она и мягко его подтолкнула. — Вы сделали все, что было в ваших силах, чтобы помочь нам отыскать Скуталу. Я искренне сомневаюсь, что Комитет лишит вас чего бы то ни было. И, на мой взгляд, это было бы преступлением — покинуть столь многообещающий проект после того, как вы зашли уже так далеко.

Он застенчиво улыбнулся.

— Мне понятно, почему Принцесса Селестия выбрала вас в свои лучшие ученики. Вы как бездонный колодец надежды, мисс Спаркл.

— Хихи… Если отбросить нулевые гипотезы, даже ученые могут позволить себе надежду, Доктор.

Их голоса затихли вдали, и их место заняли голоса Рейнбоу Дэш и Пинки Пай.

— Ну и короче, я с Клаудкикер быстро осматривала склон, и вот тогда я сказала: «Давай сделаем еще один пролет!» — Рейнбоу Дэш, уже в воздухе, проделала впечатляющий нырок. — Ну и я типа ВУУХ, и тогда, самым краем своего соколиного глаза, я вот прямо ее и увидела! Мелкотня дрожала от холода и с трудом могла открыть глаза. Я поняла, что должна быть с ней особенно осторожной, когда ее подняла. И не угадаешь — один малейший рывок или снижение в полете могут…типа… вышибить дух у нее из тела, или что там машина с ней сотворила, как там Твайлайт сказала.

— Ухтышки, Дэши! — Пинки Пай беззаботно подпрыгнула с сияющими глазами, когда до нее дошла вся драматичная глубина байки Рейнбоу. — Я знала, что ты можешь быть супер-безумно-героичной! Но это круто, что ты еще можешь быть супер-безумно-ласковой!

— Ага! Укачала ее как младенца! И я… типа… качала младенцев всего пару раз в жизни. Ну, может три раза, если считать, когда я взяла Эпплблум в полет над Фермой Сладкое Яблоко.

— Эпплблум — младенец?

— Ну, после полета отрыжка у нее была как у настоящего младенца!

— Хихихихи! Ну, я рада, что вы с Твайлайт смогли спасти Скуталу от отрыжки! — подпрыгнула Пинки Пай. — О, и от смерти тоже!

— Хех… Да. Определенно было близко, — Рейнбоу Дэш хлопнула крыльями, делая глубокий вдох. — Знаешь, Пинки, я спасаю пони каждый день. Но Твайлайт? Она все-таки не каждый день в списке супергероев.

— Ага! Нам надо ей обязательно дать награду или чего-нибудь такое!

— Хех! Хорошая идея. Давай подговорим Рарити для нее что-нибудь сделать. Потому что если есть чего, что я ненавижу больше всего, — так это когда что-нибудь по-настоящему крутое остается без награды.

Когда они скрылись из виду, я закончила играть десять аккордов Восьмой Элегии, повторенные с вариациями, чтобы сделать какое-то подобие мелодии. Глубоко вздохнув, я помахала левом копытом у себя перед лицом. Прошло полнедели; я по-прежнему с трудом что-то чувствую своими ногами. Спасибо Селестии за телекинез. Если бы я не могла заниматься музыкой в любой момент, когда захочу, я бы давно канула в то безумие, в которое хочет утянуть меня проклятье.

Потому что ведь больше

ни для чего это проклятье и не существует, ведь так? Оно влияет на здравомыслие пони, заставляет ее жаждать сладкого освобождения в смерти. Конечно же оно не дает ей волшебные способности для спасения страждущих. Или дает?

Уже давно ужас удерживает меня от раскрытия Восьмой Элегии. Но вдруг, с недавнего времени, это дело кажется мне не столь уж зловещей перспективой, какую я себе представляла. Вместе с композицией придет новая сокрушительная волна пугающих событий. Но какой полезный побочный эффект эта забытая мелодия Луны кроет в себе? Я могу ожидать лишь того, что полезный эффект мелодии будет таковым для всех, кроме меня самой. Именно потому это и называется проклятьем, и именно потому мои поиски его частей требуют от меня такой дерзости… или даже, быть может, храбрости.

Я вновь вздохнула и вдруг поймала боковым зрением нечто оранжевое. Сердце мое екнуло на мгновенье, ибо это был первый раз, когда я увидела ее за многие часы. Я оглянулась на нее и не стала терять время впустую. Застегнув молнию на седельной сумке с лирой, я подошла к ней. Она не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к небу. Мне не нужен был компас, чтобы определить — она смотрит на Рейнбоу Дэш.

— Кхм.

Скуталу моргнула. Она перевела взгляд снизу вверх на меня.

— О… Эм… Здрасте, — она указала на мою седельную сумку. — Классно играете, кстати.

Я вскинула бровь.

— Ты меня сейчас слушала?

— Ага, — сказала она, сдувшись в спокойном выдохе. — В городе много звуков. Я не замечаю их почти никогда, потому что, наверно, редко сижу на одном месте.

Услышав эти слова, я с любопытством прищурилась.

— Где твой самокат, кстати?

Кобылка закатила глаза и со злостью сдула локон розовых волос со лба.

— Милки Вайт забрала его у меня на неделю.

— Ой-ей. Кто-то вляпался в неприятности?

— Не-а. Не в этот раз, — она поерзала задними копытами по земле. — Хех. Она сказала мне что-то насчет того, что мне «нужно привести себя в порядок». Пфф! Я себя прекрасно чувствую! С тех пор как Твайлайт шарахнула меня молнией из своего волшебного рога, у меня даже самую малость голова не кружилась!

Едва Скуталу это сказала, как тут же, скосив в разные стороны глаза, качнулась немного вперед, а затем покраснела.

— Ну, почти.

Я улыбнулась:

— Я скажу, Милки Вайт просто старается о тебе заботиться.

— Хех. Она надо мной трясется куда больше всех прочих кобыл до нее, — глубоко вздохнула Скуталу и, сложив ноги под собой, прилегла на землю, оглядывая тоскливо деревню. — Думаю, это значит, что я с ней надолго.

— Но это же хорошо, разве нет?

Скуталу закусила губу.

— Хмм… могло быть хуже, — ее короткие крылья бесполезно дернулись. — Гораздо хуже.

Я ничего не ответила.

Когда она заметила, что я не ухожу от нее, то закатила глаза и простонала:

— Ладно. Просто давайте уже покончим с этим…

— Прости, что? С чем ты хочешь, чтобы я покончила?

Маленькая кобылка насмешливо ухмыльнулась, как могла ухмыльнуться кобылка только в два раза ее старше.

— Вы сейчас собираетесь разглагольствовать о том, как это удивительно здорово, что я пережила столь ужасное происшествие, а потом закидаете меня подарками. Пожалуйста, как бы я ни любила внимание, меня затаскивали в Сахарный Уголок уже трижды. У меня и так уже живот болит.

— Я бы даже не подумала о таком, — сказала я с усмешкой. — В конце концов, ты оставляешь у меня впечатление куда более… более… «взрослой», чем большинство жеребят твоего возраста.

Она на мгновенье скосила глаза, прежде чем захихикать мне в лицо.

— Это, наверное, самая глупая ерунда, которую я когда-либо слышала.

— Неужели?

— Ага, ужели, — она вздохнула и вновь уставилась на деревню печальным взглядом. — Потому что я определенно не ощущаю себя достаточно крутой для того, чтоб быть старше. Когда я вырасту, я хочу стать как Рейнбоу Дэш! Я хочу делать крутые вещи, и я хочу их делать в одиночку, и чтобы никто у меня не уводил славу!

Я глянула на землю и, продолжая сидеть, пошевелилась слегка.

— Ага, ну, некоторые пони ненавидят одиночество.

Скуталу глянула на меня. Ее крохотные перышки затрепетали, когда она, сглотнув, произнесла:

— Я была однажды в одиночестве. Но Рейнбоу Дэш спикировала ко мне и спасла. Она забрала меня со склона, где я замерзала насмерть из-за той дурацкой машины, что меня туда зашвырнула.

Следом пришла ее победная улыбка, по краям которой, впрочем, виднелось нечто мучительное.

— Если бы не она… я бы была просто тупым трупом посреди глуши.

Я вздохнула, но сразу улыбнулась.

— Скуталу…

Она моргнула неловко.

— Вы… эм… вы знаете мое имя?

Я улеглась перед ней. Я заглянула ей прямиком в глаза, устанавливая контакт, который наши взгляды не смогли создать в ту безумную ночь полную ужасов и теней.

— Насколько я знаю — или вообще любой пони знает — Рейнбоу Дэш — величайший герой, которого Эквестрия когда-либо знала.

— Еще бы! — просияла Скуталу. — Она великолепна…

— Мне, конечно, ни к чему убеждать тебя, что те подвиги, что совершает Рейнбоу Дэш, она совершает без единого усилия, — я указала ей на грудь. — Но самой храброй пони той ночью была ты.

Она нахмурилась:

— Я?

— Да, — кивнула я. — Потому что ты прошла сквозь ужасы, к которым ты не была готова. Ты преодолела такое, что ни один пони твоего возраста, или вообще любого возраста, не должен когда-либо преодолевать вообще. Истинная храбрость определяется способностью совершать невозможное и выходить навстречу неизведанному. Ты, Скуталу, ты — храбрая пони. Я… я могу лишь надеяться и молиться о том, что когда ты станешь старше, однажды даже став старше, чем сейчас Рейнбоу Дэш, ты будешь помнить, что это ты помогла себе пережить ту ночь, и что это твоя сила привела тебя туда, где ты сейчас.

Я глубоко вздохнула и любяще ей улыбнулась.

— Потому что едва ты распознаешь эту силу в себе, нельзя уже будет предсказать, как щедро ты сможешь тоже… осчастливливать окружающих тебя пони, самой становясь подлинным героем, достойным улыбок и песен.

Скуталу моргнула, глядя на меня. Трудно было сказать, когда и где проклятый отблеск лунного света наконец коснется этих ярких фиолетовых глаз. Но пока она смотрела на меня, и ее широкая улыбка сияла все ярче и ярче, а ее крохотные крылья трепетали, будто ловя ветер в самый первый раз, я более не волновалась о мрачных занавесях жизни, предпочитая наслаждаться той драгоценной красотой, что расцветала прямо передо мной.

— Эй, Скутс!

— Скуут-Скуут-Скуталуууу!

Мы обе одновременно обернулись. Два юных жеребенка махали ей копытами издалека.

— Хех… Точно… Я и забыла почти… — хихикнула Скуталу, пораженная медово-сладким всплеском возвращающейся памяти. — Мне сегодня надо «искательствовать». Эм…

Она наклонилась и озорно прошептала:

— Обещаете ничего не говорить Милки Вайт, если с ней столкнетесь?

Я хихикнула и встала.

— Иди к своим друзьям и оставайся с ними, — я поторопила ее, махнув копытом. — У тебя еще осталось впереди столько лет для храбрости…

Она умчалась прочь по моему сигналу, оставляя мне после себя слишком священную для любой песни каденцию из счастливого смеха. Я проводила взглядом ее и ее друзей, бегущих в свете тающего дня к краю города. С такого расстояния я уже не могла различить, где пролегла граница меж их шкурками и закатом.

Одиночество требует храбрости. И пока я в состоянии извлекать из него песню, я нечто тем самым спасаю.

В конце концов, героем быть никогда не поздно.

* * *

[1] Short scraps and explosions. Автор любит себя, да.

[2] Лейлинии, или leylines. Реально существующий термин из области мистицизма/оккультных наук. Означает воображаемые линии связи между какими-либо объектами. И линии начертания пентаграмм.

[3] Наверное, это и так все знают, но, вообще-то, если образовывать имя Scootaloo без loo, то это означает «Стремительно несущаяся». А вот с ним — тут сложно. Значения слова loo в американском языке нет. В английском же это туалет. Хм. Так что, наверное, это может представлять собой пренебрежительную степень. Например, «суетливая мелочь».

[4] Не англицизм. Я сам офигел, когда узнал, что существует такая штука. Означает, грубо говоря, содранные ладони и коленки у велосипедистов и мотоциклистов.

[5] 34 квадратных километра.

## VII — Переход

Сколько раз вы, общаясь с друзьями или просто знакомыми, задумывались о том, что же действительно происходит между вами? Какую роль вы играете в их жизни, а они — в вашей? Если подумать, то это очень существенная вещь. Мы зачастую и не замечаем этого, но каждое наше действие меняет жизни других. Каждое действие других — меняет нашу. У нас меняются вкусы в музыке, кино и литературе, меняются политические взгляды или мировоззрение. Все всегда находится в вечном движении, совершенно незаметном в общем суетливом потоке нашей жизни. Но если отвлечься, если остановиться на своем стремительном движении от одного дня к другому и посмотреть, оценить, как же меняется наша жизнь в зависимости от других, можно узнать много интересного. Так же, как язык остается по-настоящему живым, пока развивается и заимствует иностранные слова, так и человек по-настоящему живет только перенимая чужое и передавая свое. Выкладывая свою жизнь как великую мозаику чувств, желаний, стремлений. Каждый кусочек этой мозаики мы берем откуда-то. Учитель, кумир, родитель, друг, родственник... Каждый оставляет свой след. Дарит нам свой маленький кусочек мозаики уникального цвета, что гармонично встанет в общую композицию. И вот, в процессе перевода этой главы, я задумался — а что же, действительно, произойдет, если один из этих кусочков вдруг пропадет без остатка? Обвалится ли вся конструкция, или, быть может, изменится не так уж и много? В один момент я вспомнил одну свою глупую фантазию, которая, быть может, посещала не только меня. «А что если вернуться в свое детство, сохранив накопленные навыки и знания?» Это позволит избежать всех совершенных ошибок и глупостей. Позволит выбрать сразу тот путь, к которому я, в обычных условиях, пришел, возможно, слишком поздно. Но потом я понимаю, что я тогда рискую не встретиться с теми людьми, которые попались мне на моем "ошибочном" пути. Все эти множества людей, с которыми я, возможно, уже и не общаюсь почти, они сделали меня таким, какой я есть. Они привнесли в мою личность какие-то свои черты, познакомили меня с чем-то, что оказалось важным для меня. И их присутствие именно в этот конкретный промежуток времени совершенно необходимо. Если они вдруг пропадут из жизни без следа — я стану совершенно другим. И все эти навыки, которые я каким-то образом протащил в прошлое рискуют остаться бесполезными, даже если я буду знать об их наличии. Просто потому что я не изберу тот путь, ради преуспевания на котором я все это затеял. Выбор его перестанет быть очевидным, изменится все. Все рухнет, мгновенно и безжалостно, как карточный домик. Не оставив ничего. Мне придется снова совершать ошибки, снова идти вслепую, в совершенно ином направлении, только лишь потому что не оказалось нужного человека, что укажет путь. Будут другие. С, возможно, лучшими предложениями. Но с лучшими ли? Нельзя недооценивать роль даже просто знакомых в своей жизни. Все это огромное множество людей — это то, что мы есть. Кирпичики нашей сущности и, одновременно, ее отражение. "Дружба — это магия" — это не просто забавное выражение и заголовок нашего любимого мультфильма. Нет, это действительно магия. Незримая, могущественная сила способная изменить все.

Внимание! Пока на сторис не добавили поддержку цветовой разметки, более полная с точки зрения форматирования глава доступна на GDocs.

Напоминаю принципы альтернативного способа разметки:

Имя Лиры, обозначаемое зеленым, здесь изображается курсивом. Остальной курсив в этой главе к Лире отношения не имеет.

Ядро проклятья, обозначаемое магентой, здесь изображается подчеркиванием.

Также вашему вниманию доступна скомпилированная pdf версия для черно-белых читалок с 6" экраном (или больше, само собой). В которых эти текстовые эффекты обозначены другими шрифтам и другим тоном.

Версия на fb2 от fox_1047 и MOBI от него же 1-7 главы. Зеленый выделен жирным, пурпурный — курсивом.

//////////////////////////////

Дорогой Дневник,

Когда мы понимаем, что чего-то лишились? После того ли, как мы потратим все наши дни, зарабатывая на хлеб, только лишь чтобы увидеть, как все, что ценно для нас, отнимается на наших глазах? Или после того, как мы получаем возможность назвать что-то своей собственностью только лишь чтоб кто-то тут же у нас это украл? Уравновешивает ли достойная жизнь в тяжких трудах чистую агонию, когда все эти приложенные усилия обращаются в прах?

Или, быть может, мы неминуемо обречены на потерю того, что важно для нас, того, благодаря чему мы — такие, какие мы есть? И когда однажды эта часть нас распадается в прах, какой у нас есть выбор, кроме как отступить, переосмыслить свое существование, размышляя — а была ли когда-нибудь эта часть в нас, что мы столь жадно ценили?

Мне казалось, я потеряла все, когда на меня пало проклятье. И, возможно, так в действительности и было. Но существует нечто худшее, чем потеря, и я, в итоге, пришла к пониманию, что это суть знание о потере.

Все смертно. В этом я убеждена. В этом у меня нет сомнений. Но, до настоящего момента, ничто прежде не давало мне столь наглядного тому подтверждения. Ничто прежде не входило в мою жизнь, как проклятую, так и непроклятую, и не показывало мне в бледном, лишенном эмоций свете истины, что значит быть частью целого, и что значит быть свидетелем распада этого целого в прах.

В конце концов, лучшие вещи в наших жизнях вполне могут казаться таковыми только лишь потому, что распадаются они не раньше, чем уходим из жизни мы сами. Может ли простая песня заполнить провалы в наших душах, что вечность пустуют? И может ли кто-нибудь из нас, кто-нибудь благословленный, заполнить эти провалы новыми, многообещающими вещами, что даже сама смерть не решится утопить в своих водах?

— Что ж, я определенно рада, что вы пришли ко мне попрактиковаться, мисс Хартстрингс, — сказала Твайлайт Спаркл. Я слышала, как ее голос медленно кружил вокруг меня. Трудно было одновременно уделять внимание и ей и полю энергии, которое я поддерживала над собой. Я старалась изо всех сил, чтобы успевать и с тем и с другим. — Хоть такие заклинания, по большей части, требуют для освоения только тщательной концентрации, это не совсем то, что единорог может с легкостью освоить в одиночку.

— Я начинаю… понимать… насколько тяжело… это делать… — с трудом произнесла я.

Ее голос хихикнул. Звук этот должен был бы меня отвлечь, но у меня только лишь екнуло сердце.

— Вы слишком перенапрягаетесь, — сказала она. — Это не телекинетическое заклинание. Пассивные заклинания защиты — это ведь призыв магических полей, которые сделают всю тяжелую работу за вас. Вам ни к чему вкладывать в них всю свою силу. Главное — это расслабиться.

— Расслабиться? — заикаясь, проговорила я, чувствуя, как все четыре ноги дрожат под моим весом. — Как расслабиться?

— Ну, для начала, вам ни к чему так жмуриться.

Я глубоко вздохнула. Осторожно подняла веки. Туманная библиотека обретала резкость, и посреди нее находилось улыбающееся лицо Твайлайт.

— Вот. Так разве не лучше? — радостно сказала стоящая передо мной подруга детства. — Совершенно ни к чему обрушивать на себя столько напряжения. Вы уже открыли все необходимые каналы для ваших лейлиний. Дышите спокойно и позвольте своему рогу позаботиться обо всем самостоятельно.

Я сглотнула и неуверенно кивнула.

— Окей, мисс Спаркл.

— Хихи… Зовите меня просто Твайлайт.

— Окей, Твайлайт… — я выдавила слабую улыбку. Мои глаза вздрагивали в нервном тике под мятно-зеленым сиянием, исходящим прямо изо лба. Я не могла сдерживать свое нервное напряжение. Мой особый талант — музыка. Чистая магическая сила — это попросту не мое. Но несмотря ни на что, вот я здесь, посреди владений Твайлайт, пытаюсь сплести простейшее защитное заклинание.

На самом деле, вся моя жизнь с тех пор, как началось проклятье, состоит по большей части из того, что я заставляю себя осваивать такие магические искусства, что прежде даже и не думала пытаться освоить. До того, как я прибыла в Понивилль, самое большее, для чего я когда-либо использовала рог, была лишь левитация небольших предметов по дому, или же игра на лире. И с каждым последующим месяцем, проведенном в этом городе, я сталкивалась с новыми ему применениями: с поднятием бревен для хижины, с испусканием лучей света, чтобы освещать мир в ночи, с сотворением искры, чтобы разжечь камин, и, конечно же, с исполнением магических симфоний, что перевернули мой мир с ног на голову.

Сказать, что мне нужен учитель магии, было бы преуменьшением. Забавно, что я никогда прежде не просила помощи Твайлайт ни с чем, кроме как с опознанием Лунных Элегий. Полагаю, мне всегда казалось, что я излишне ее побеспокою своими просьбами, вне зависимости от того, была ли я незнакомкой для юной кобылы или нет. Тем не менее, вскоре я поняла, что относилась к своей подруге детства как к несмышленому ребенку. Она давно уже не маленькая кобылка, с которой я гуляла по улицам Кантерлота. Она уже взрослая, и, даже более того, она — самый магически одаренный единорог во всем Понивилле. Конечно же, она более чем способна помочь незнакомке, такой как я, изучить что-нибудь новое, вне зависимости от неожиданности столь внушительных просьб. Мне было стыдно за то, что я недооценивала не только ее одаренность, но и способность к щедрости и доброте.

— Не могу понять, у меня получается или нет? — пробормотала я, продолжая слегка потеть. — Можете вы сказать, работает ли?

Она улыбнулась и лишь указала копытом на мой рог.

— Сами посмотрите.

Сглотнув, я бросила взгляд наверх. Глаза мои моргнули, заметив тонкое покрывало изумрудной энергии, натянутое надо мной как сияющий брезентовый тент. Казалось, будто купол чистого света был воздвигнут прямо над моим телом. Каждый раз, когда я слышала удар сердца, я видела, как ручейки магии проносились по сияющей конструкции.

— Ух… — выдавила я. — Разве не прелесть…

— Щит на удивление превосходно поддерживается! — воскликнула Твайлайт, обходя меня кругом и разглядывая прозрачный купол. — Особенно сейчас, когда вы решили расслабиться, как я вам и сказала.

Она остановилась и бросила мне лукавый взгляд.

— Вы уверены, что ранее в этом не практиковались, мисс Хартстрингс?

Я улыбнулась ей в ответ, все еще слегка сотрясаясь от своих сосредоточенных усилий.

— Поверьте мне, Твайлайт. Если бы я знала, что освою благодаря вам так много за один присест, я бы зашла в эту библиотеку куда раньше.

По правде говоря, я заходила к ней уже трижды, и каждый раз — все на этой же неделе. Я освоила еще пятнадцать новых аккордов Восьмой Элегии, и после того меня озарило, что я никогда не смогу сыграть ее, если «Плач Ночи» просто вырубит меня и перенесет куда-нибудь в случайном направлении. Если у меня есть хоть какая-то надежда, любая, какая бы ни была, исполнить все забытые инструментальные сочинения Принцессы Луны, то мне необходимо освоить искусство магической обороны для того, чтобы защитить себя от множества мистических побочных эффектов, что симфония может обрушить на меня.

— Я бы даже хотела, чтобы вы заходили ко мне почаще.

Комментарий Твайлайт застал меня врасплох. Я чуть не разорвала сосредоточение, когда бросила на нее удивленный взгляд.

— Что?..

— Ну, я имею в виду, что… — она описала глазами круг, усмехаясь себе и пояснила: — Хотела бы я, чтобы вообще единороги, как таковые, заходили ко мне почаще, чтобы я помогала им с их магическими способностями. Раньше, пока жила в Кантерлоте, я давала частные уроки младшим студентам в Школе для Одаренных Единорогов Селестии. Выражения их лиц, когда они обретают контроль над своими талантами, просто бесценны! Здесь же, в Понивилле, я работаю, по уши погрузившись в исторические исследования и научные эксперименты. У меня действительно не было ни единой возможности помогать, как когда-то, другим с магией.

— Что ж, я… рада, что… дала вам такую возможность, — смогла сказать я, чувствуя, как трясутся мои колени и как вдруг запульсировала острая боль на кончике рога. — Нннхх!

— Шшш… спокойнее… — она бросилась ко мне и встала так близко, что я почувствовала ее дыхание. — Вдыхайте и выдыхайте. Вы чувствуете обратную реакцию маны по вашим лейлиниям. Она пройдет. Просто сосредоточьтесь на защитном заклинании, и вскоре оно само себя исправит.

Я сглотнула, продираясь сквозь еще несколько волн боли, и прошла, наконец, этот краткий шквал со вздохом облегчения.

— Фух… Оно действительно тянет мышцы, а? — я сглотнула и изобразила слабую улыбку. — Ну, знаете, невидимые мышцы?..

— Чем больше вы будете тренироваться, тем лучше у вас будет получаться, я обещаю, — сказала она. — У вас уже получается лучше, чем у большинства новичков в магии. Пожалуй, даже я, если бы не видела вашу Метку, сказала бы, что в вас кроется талант в навигации меж лейлиний вашего рога.

Мои глаза метнулись к морю книг, выстроившихся по полкам вокруг нас. Я представила себе вместо них земляные стены погреба. Уши мои дрогнули в ответ на двадцать пять аккордов Восьмой Элегии. Я почувствовала подступающие волны холода, но храбро преодолела их, говоря:

— Ну, насколько я знаю, никогда не поздно изучить что-нибудь, что приходит к тебе естественным образом… — я сглотнула. — Или сверхъестественным.

— Давным-давно, Принцесса Селестия открыла мне, что существует основополагающий баланс между видимым и невидимым миром, — сказала Твайлайт. — Вселенная магии подобно зеркалу отражает мир вещественный. Они оба отражают одну и ту же картину. Свет вселенной сияет в обоих мирах одинаково. В конце концов, волшебство — это всегда равноценный обмен. Тот факт, что мы находимся здесь, во плоти, значит, что в той же самой мере способны выражать себя и с помощью маны и энергии. Вопрос не в том, сможет ли единорог найти свой талант эфирного толка или нет, вопрос в том, когда это произойдет.

— Когда вы нашли эту связь, Твайлайт? — спросила я, хоть и знала уже ответ на этот вопрос. — Именно так вы и получили свою Метку?

Она мягко улыбнулась, а в глазах ее блеснули воспоминания о далеком прошлом.

— Давным-давно, мой рог испустил искру, и так я обнаружила свой талант. Но, нет, мне кажется, я не тогда обрела эту связь. Годы спустя, когда я прибыла в Понивилль, я обнаружила искру другого типа, и именно она для меня ценнее, чем все годы упражнений и исследований вместе взятые. Видите ли, мисс Хартстрингс, связь с миром магии не значит ничего, когда вы слепы к связям, что создаете в мире, в котором живете. Подобные узы куда тяжелее в создании и удержании, но и награду за это они дают гораздо щедрее, как я отныне считаю.

Я сделала несколько глубоких вдохов. И только тогда я начала расслабляться, ну, по крайней мере, настолько, насколько она столь самоотверженно пыталась меня научить.

— Неудивительно, что у вас все так естественно получается, Твайлайт. У вас, похоже, действительно все схвачено.

— Хихихи… Ну, я стараюсь. Но я с куда большей радостью бы увидела, как вы и другие единороги достигаете такой же гармонии. Именно поэтому я начинаю новый проект для школы Чирили.

— О? И что же это за проект?

Прежде чем она смогла ответить, знакомая фигура вразвалку вошла в комнату.

— Нннх… Окей, я принес тебе ведро воды, Твайлайт, — проворчал Спайк, изо всех своих сил удерживая деревянную емкость в своих чешуйчатых руках. — Можешь, пожалуйста, напомнить мне, зачем я вообще бегал за ней к колодцу на заднем дворе?

— Спайк? Разве я не объясняла тебе это десять минут назад?! — нахмурилась Твайлайт и указала на лестницу, прислоненную к стене библиотеки. — Нам нужна эта вода для урока защитных заклинаний мисс Хартстрингс!

— Мисс кого? — Спайк скривил лицо, глядя на ведро в своих объятиях как на морскую мину.

— Эй, привет, красавчик, — сказала я, с трудом подмигнув.

— О! Эм, здрасте. Меня прет ваша крутая толстовка!

— Тьфу… — Твайлайт описала глазами круг. Взмахом телекинетического поля, она подтащила лестницу так, чтобы она оказалась прямо позади меня. — Клянусь, Спайк, я, наверное, чем-то не тем тебя кормлю. У тебя будто уши забиты.

— Я держусь подальше от жирных алмазов! Клянусь!

— Не волнуйся об этом, Спайк. Просто забирайся на лестницу и жди моего сигнала.

Он поднялся неловко по деревянным перекладинам, балансируя ведро одним выгнутым запястьем.

— Я не понял. Что мы делаем? Разве, чтоб сыграть над кем-то шутку, нам не Рейнбоу Дэш нужна?

— Спайк, мы же делали это в Кантерлоте, помнишь? Я именно так и освоила сама защитное заклинание.

— Ага, только тогда, по крайней мере, это глупое ведро поднимала Принцесса.

— Мы же можем прожить без магических излишеств Ее Величества, как думаешь?

— Тебе-то легко говорить, мисс Рогоголовая.

— Что-что?

— Эм… Н-ничего! — он встал надо мной с ведром воды. — Готов наливать!

— Эм… — я закусила губу и, потея, бросила взгляд на Твайлайт. — Это по плану? Готова поклясться, я пришла сюда за магическим уроком, а не на конкурс мокрых грив.

— Просто расслабьтесь и сосредоточьтесь на вашем заклинании, мисс Хартстрингс, — сказав это, Твайлайт без малейших усилий воздвигла вокруг меня лавандового цвета стену энергии, создав под моими копытами энергетический круг — как дно у цилиндрической ванны, выстроенной из телекинетических полей. Свидетельство того, с какой легкостью она испустила эти магические лучи, наполнило меня мгновенно восхищением… и завистью. — Хотя это и защитное заклинание самого низкого уровня, его должно хватить, чтобы… ну… не дать вам промокнуть.

— А что если у м-меня не получится поддерживать энергетическое поле?

Она кратко усмехнулась:

— Ооооо, я сильно сомневаюсь, что вам этого хочется, — прокашлявшись, она подняла взгляд на своего ассистента. — Спайк?

— Ага, хорошо. Начали, — он наклонил ведро прямо над моей головой.

Я подавила желание сжаться. Глаза мои инстинктивно сощурились, но к моей радости, вода не хлынула мне в лицо. Вместо этого, едва жидкость коснулась изумрудного купола, она потекла куда угодно, кроме как прямо вниз. Надо мной образовался потолок из жидкости, собиравшейся в магический бассейн. Защитное заклинание работало. Энергия моего рога сопротивлялась сочащимся струйкам колодезной воды. Я не смогла сдержать вздоха восхищения. Это оказалось гораздо проще, чем пытаться отталкивать воду прочь телекинезом. Все, что мне нужно было делать — это поддерживать форму купола, а энергетическое поле позаботится об остальном само. Прежде чем я пришла к Твайлайт, мне и не снилось, что когда-нибудь я вообще даже близко смогу подобраться к исполнению подобных трюков. Тут же на меня нахлынули мысли о том, какие еще элементы способно это заклинание отразить, и сколь интенсивно…

— У вас прекрасно получается, мисс Хартстрингс! — счастливо воскликнула Твайлайт. Она ходила туда-сюда передо мной, наблюдая за тем, как вода стекает ручейками, подобно каплям дождя с краев прозрачного зонта. Ее лавандовый телекинез собрал воду у моих копыт, удерживая ее от распространения на окружавшее нас ценное содержимое библиотеки. — Должна сказать, ваша скорость освоения поразительна! Если будете поддерживать такой темп, то сможете освоить заклинание среднего уровня и глазом не моргнув! Вы даже сможете гулять по дну озера, не промочив шкуры!

Я смогла лишь тихо усмехнуться, разглядывая в счастливом шоке, как вода плещется буквально в дюймах от моего носа.

— Что вы говорите? — я сглотнула и произнесла сгоряча: — А как насчет метели? И смогу ли я пережить погружение в замерзшее озеро?

Это был Спайк, конечно, кто тут же парировал эдакий абсурд:

— Эм… Леди? Сейчас середина августа. Почему вы беспокоитесь о метелях?

Я поморщилась. Прежде чем я смогла найти остроумный ответ, за дверью раздался резкий стук.

Твайлайт крикнула через плечо:

— Библиотека открыта! Заходите!

Едва главный вход распахнулся, комнату затопил яркий свет. Внутрь вплыл бледный силуэт, скользящий по волнам незамутненного в своей мелодичности веселого голоса:

— Ну что, задраить все люки! Потому что, девочка, щас тут все станет громко и дико!

Этот голос…

Каждая артерия в моем теле ударом отозвалась на единственный скачок сердца. Глаза дернулись. Мир подернулся дымкой. А мое защитное заклинание…

Я более его не ощущала. На самом деле, я более не ощущала свой рог. Я не ощущала вообще ничего, кроме воды. Меня окатило с головы до хвоста, промочив до самых костей, когда концентрация над заклинанием раскололась как ледяная скульптура. Шок от отрыва лейлиний и сила выдоха, вылетевшего из замерзающих легких, были ничем по сравнению с волнами удивления, плещущимися у меня в голове. Я рухнула посреди телекинетического поля Твайлайт, ослепленная серым локоном гривы, упавшим мне на глаза как занавеска над ванной.

— Ой! Мисс Хартстрингс! — воскликнул голос Твайлайт, в котором я уловила и нотки бесстыдной веселости. — Я очень… очень извиняюсь…

— Дофига мне пирога! — воскликнул Спайк откуда-то над моей головой.

— Ой блин! Я не знала, что ты учишь магов, Твайлайт! — знакомый голос подошел ближе. Я почуяла запах ванильных духов. Под дрожащими веками я увидела яркие улицы Кантерлота. — Я думала, эти деньки остались в прошлом!

— Ну, только лишь потому, что я не учитель, как ты, вовсе не значит, что я не могу одалживать свои таланты время от времени.

— Да ну, Твайлайт, если бы ты одолжила любому единорогу свои чистые, нефильтрованные способности, его голова бы взорвалась. Нам повезло, что эту кобылу облило водой, а не ее собственной мозговой жидкостью.

— Ой, прошу тебя… — неловко хихикнула Твайлайт.

— Хихи… Эй, эм… мне правда очень неудобно, — она стояла прямо передо мной. Я протянула слепо копыто и она поймала его своей теплой ногой. Прежде чем я что-то успела сообразить, она уже сдвигала в сторону волосы моей гривы бледным телекинетическим полем. Первое, что я увидела в этом мокром мире, — это ее фиолетовые глаза, подчеркнутые алебастровой белизной улыбки. Каждая деталь ее лица ускоряла биение моего сердца: ее белая шкурка, красная грива с фиолетовыми полосками, Метка, изображающая полумесяц, испещренный крохотными звездочками. — Мне не стоило заходить к Твайлайт без предупреждения. Как-то раз она чуть не подожгла занавески в родительском доме. Эй, Твай, помнишь? За неделю до того, как тебя забрали во дворец Селестии, вроде так, да?

— Э-эй! Прекрати! Я изо всех сил стараюсь это позабыть!

Но я не могла забыть это. Я не могла забыть ничего. И ее лицо…

— Мундансер?.. — выдавила я.

Она внимательно посмотрела на меня, а затем улыбнулась. Ее улыбка…

— Я… Я… — мне хотелось обнять ее. Мне хотелось рухнуть без чувств. Мне хотелось потерять сознание и пробудиться одновременно. Затем пришла дрожь, и я вспомнила о вещах куда более реальных, чем этот драгоценный момент.

— Я… эм… — я сглотнула. — Я сидела за вами в Кантерлотской подготовительной школе, пятый год.

Это была правда, по крайней мере, для одной из нас.

— Вы пошли потом на… педагогическую и социологическую специальность.

— Хех… Тесна Эквестрия, а? — ухмыльнулась Мундансер. В глазах ее сверкнула искра знакомого бессмертного озорства и любопытства. Я будто вновь почувствовала себя жеребенком; мне хотелось растаять в тепле ее улыбки. — Не могу сказать, что ваше лицо мне знакомо…

— Лира, — выдохнула я. Со стороны это, наверное, звучало как хныканье, осознала я. Потому я сглотнула и с усилием сложила свои промокшие губы в улыбку. — Зовите меня Лира, Мундансер.

— Что ж, Лира, приношу извинения за то, что вас не узнала, — она описала своими фиолетовыми глазами круг. — Но даже Твайлайт может вам сразу сказать, что я не так уж и часто бывала в школе. Если бы не мои дополнительные внеучебные баллы, то, клянусь, не знаю, как я досидела бы до десятого года, не спрыгнув с самой натуральной скалы.

— Я все неплохо помню, Мундансер, — улыбнулась Твайлайт, убирая пролитую воду и собрая ее левитацией в сферу, которую затем перенесла в Спайково ведро. — Забавно, что ты решила стать учителем, а?

— Грррр! — Мундансер рывком развернулась и галопом бросилась прямиком к ней. — А ну иди сюда, ты!

— Аай! Хихихи! — Твайлайт уклонилась, но только для того, чтоб попасть в нежные объятья, а не крепкий захват. Они с Мундансер счастливо коснулись друг друга носами и обменялись затем дружескими взглядами. — Так здорово тебя снова видеть, Мундансер! Честно говоря, я удивлена, что ты ответила на письмо так быстро.

— И почему бы это? А? — показала язык Мундансер. — Ради Луны, Твай! Я же теперь учитель! Я знаю цену вовремя просмотренных бумаг! И к письмам я отношусь точно так же!

— Ага, ну, — сказала, усмехнувшись, Твайлайт. — Ты все равно меня застала врасплох.

Она на мгновенье заострила взгляд.

— И не поминай имя Принцессы Луны вот так всуе. Найтмэр Мун изгнана из ее духа. Она заслуживает большего уважения.

— Хех. Меньше двух минут прошло, а меня уже распекают, — игриво подмигнула Мундансер. — Ох, Твайлайт… Ты по-прежнему все тот же очаровательный маленький историк, с которым я так любила гулять.

— Ага, ну, в последнее время я стараюсь немного раскрепощаться.

— Старайся получше! Да чего уж там, я те даже помогу, девочка! Куда тут паре кобылок-подружек в этих местах можно сходить на вечеринку?

— Хахаха… Мундансер! — запротестовала Твайлайт, не переставая бросать мне неловкие взгляды. — Я не для того тебя пригласила в Понивилль!

— Ага, ага. Мы сможем заняться этим проектом и позже. Я же только что приехала, Твай! — простонала Мундансер и скинула со спины седельные сумки, бросив их как мешок костей посреди комнаты. — У меня копыта положительно болят!

— Я думала, ты приехала сюда на поезде.

— А потом мне пришлось идти через всю эту Пониванию!

— Понивилль! — криво улыбнулась Твайлайт. — И если ты планируешь провести тут неделю, не говоря уж о трех, то первое, от чего тебе придется избавиться, так это кантерлотской привычки к небольшим моционам. Поверь. Я тут уже полтора года, и по-прежнему мне почти и не доводится поразмять мышцы.

— Эй, уж что-что, а размятие давно неразмятых мышц у меня на каникулах вне дома получается лучше всего, — Мундансер подошла к скамье и уселась, сгорбившись, на нее. Подвигав бровями она добавила: — И если Понивилль хоть чуть-чуть похож на Лас-Пегасас, с этим у меня проблем не будет, улавливаешь?

— Хихихи… Не уверена, что вообще хочу знать о чем ты, — подмигнув, ответила Твайлайт, затем отвернулась. — Спайк? Можешь захватить сумки Мундансер?

— Ага, ага, у меня определенно пробуждаются воспоминания, — пробормотал дракон, поставив на пол ведро с водой и направившись к брошенной седельной сумке. — Я думал, мне больше не придется работать носильщиком.

— Ой, зеленошипый, ты так мило вразвалочку ходишь, когда изображаешь дворецкого!

— Тьфу! Мундансер, перестань меня так называть!

— Хихи… Иди сюда, Спайк. Обними тетю Муни. Ты вроде меня так называл в детстве. Помнишь?

— Фу! Ничего подобного!

Твайлайт хихикнула.

— Звал, звал, Спайк. Я помню…

— Ну и ладно. Хватит соплей. Давайте уже покончим с обнимашками, чтобы я смог вернуться к делам.

— Оооо, Спайк…. — Мундансер коснулась его носом, когда они кратко обнялись. — Твай по-прежнему не щадит твои чешуйки?

— Не меньше обычного. По крайней мере, здесь больше камней на закуску, чем в Кантерлоте. Клянусь, Понивилль построен прямо на алмазной шахте.

— Тогда, тебе наверное не нужна гора сапфиров, что я привезла.

— К-Кантерлотские Горные С-Сапфиры?! — воскликнул, широко распахнув глаза, Спайк. Взгляд, с которым он разглядывал сумки, внезапно стал гораздо живее. — Те самые, что с кварцевой присыпкой?! Ты действительно их привезла?!

Энергия лавандового цвета обвила седельную сумку и утянула ее прочь из внезапно ставших жадными объятий. Твайлайт прочистила горло и изобразила нечто среднее между улыбкой и строгим лицом.

— Десерт может подождать, Спайк. Ты разве ничего не забыл?

— Эм… Что?

Твайлайт открыла ближайший шкафчик и достала из него левитацией полотенце. Протянув его Спайку на копыте, она подтолкнула его с косой улыбкой ко мне.

Спайк закусил губу.

— О, точно, — он направился ко мне, кривясь. — Как это вдруг именно я, кто «забыл» о нашем госте?

— Здесь Мундансер. У меня хотя бы есть оправдание.

— Оооого, девушка! — хихикнула Мундансер и снова коснулась Твайлайт носом. — Может, ты все-таки и изменилась в итоге.

— Хех… Я просто очень рада тебя видеть, Мундансер, — коснулась ее носом в ответ Твайлайт, тепло улыбаясь. — Кажется, будто прошла целая вечность.

— И какая! Ну дела… Твайлайт Спаркл — покорительница Вечной Ночи и Убийца Драконов! Как ты с этим управляешься?

— Никаких я драконов не убивала! Тот, о котором я писала, — он приютился над Понивиллем. И его убедили уйти, и это была работа моей подруги Флаттершай.

— Подруги, а? Никогда бы не подумала, что услышу от себя подобное, но ты определенно должна рассказать мне об этих твоих друзьях, Твай. Клянусь, я будто приехала к многоюродной кузине, чтоб узнать, что она подхватила пони-оспу.

— Мундансер!

— Хаха… Что? Я думаю, это реально феерично, подруга! Того и гляди, следом я узнаю, что ты отрастила крылья и пошла двигать горы! Всегда подозревала, что под твоей очаровательной лавандовой шкуркой кроется тайный аликорн. Это бы многое объяснило, как думаешь?

— Тьфу, Мундансер. Ты свою дурость когда-нибудь выключаешь?

— Только когда не успеваю проверить работы своих учеников.

— Хехехех… охххх, я и забыла, каково это — с тобой рядом находиться.

— Если интересно мое мнение — тебе не помешает еще пара доз меня. Но давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Мне кажется, мы запугали твою гостью до немоты. Хихихи… Кхм. Извините, что так обрушилась на вас, мисс… Лира, так?

Я была сама не своя. Мне казалось, я бесчувственная оболочка вместо пони. Все это время я совершенно не обращала внимания на то, какой мокрой я была. Я могла лишь стоять и слушать эту сцену целую вечность. И когда Спайк подошел ко мне с полотенцем, казалось, будто это призрак протягивает мне саван из-за грани безумного сна. Я взяла полотенце и энергично вытерла лицо. Не только с водой из ведра мне приходилось сражаться. Прошло несколько секунд с тех пор, как я слышала последний раз голос Мундансер. Шмыгнув носом раз, потом другой и убедившись, что мое лицо в сухости и приличном виде, я подняла на нее взгляд с храбрейшей из моих улыбок.

— Прошу вас. Не… эм… не обращайте на меня внимания, — я закусила губу и с трудом удержалась, чтобы не пустить петуха. — Безусловно, вам вдвоем стоит наверстать упущенное.

— И я как раз знаю прекрасное для этого местечко! — просияла Мундансер, быстро обернувшись к Твайлайт. — Кобыла, что ехала рядом со мной в поезде, говорила о восхитительном уютном местечке под названием «Сладкий Уголек».

— «Сахарный Уголок», — поправила Твайлайт. — Я с радостью тебя туда отведу.

— О, ну надо же! — усмехнулся Спайк. — Мне надо ждать, чтобы съесть эти вкусные сапфиры, а вы двое пойдете обжираться в хранилище кексиков?!

— Да ладно тебе, Спайк! — усмехнулась Мундансер. — У нас, девочек, полно работы в следующие три недели!

Твайлайт добавила:

— Ты можешь съесть подарок Мундансер когда захочешь. Тогда как мы с ней будем ломать мозги над этим проектом, пока с ним не покончим. Так что Сахарный Уголок или ничего!

Мундансер снова вмешалась:

— К тому же, сексуальным кобылочкам много сахара и специй не бывает!

Твайлайт закрыла лицо копытом и простонала.

— Клянусь, я не знаю, как мне пережить с тобой больше пяти дней.

— Хихи! Тебе плохо только потому, что ты по мне скучала, подруга! — Мундансер вскочила на ноги. — Итак, мы идем, или?..

— Нам надо сначала заглянуть в понивилльский банк.

— Фу. Скучно. Зачем?

— Затем! — яростно махнула копытом Твайлайт. — Я думала, ты сюда приедешь не раньше завтрашнего утра! Я вчера только купила подарок для моей подруги Эпплджек.

Она со стыдом пожевала губу.

— И в моих седельных сумках сейчас подковой покати!

— Ха! И почему мне кажется, что мне придется одалживать тебе биты… снова?

— Что значит, «снова»?

— Помнишь, все эти походы в детстве в Пончиковую Джо?..

— Эй! Ты сама вызывалась!

— Только потому, что ты так очаровательно оголодало тогда выглядела! Из-за всех этих книг, которые ты читала, — удивлена, что у тебя находилось время запихать себе что-нибудь в глотку!

— Ты так говоришь, будто все было настолько хуже, чем на самом деле…

— Неужели? Когда ты в последний раз сегодня что-нибудь ела?

— Эм…

— Вчера?

— Оххххх…

— Проклятье, Твайлайт! Мне что, всю неделю заставлять тебя что-то жевать, да? Хаха… если бы я заранее знала, я бы притащила целую королевскую казну!

— Мундансер, в самом деле…

— Я угощаю.

Обе кобылы, моргая, обернулись ко мне.

— А?

Мои губы задрожали. Сглотнув сухой комок, я улыбнулась. Мышцы трепетали в моем неожиданно маленьком теле.

— Я угощу вас. Обеих, — сказала я тихим, теплым голосом. — Давайте… Давайте пойдем в Сахарный Уголок вместе. Мы можем поговорить о… о…

Я стиснула зубы, с трудом выдавив из себя:

— О том проекте, над которым вы обе будете работать. Я… эм… я действительно заинтригована. И я хочу услышать о нем все.

— Мисс Хартстрингс, мне и без того страшно перед вами неудобно, — сказала, слегка краснея, Твайлайт, переводя взгляд со своей подруги на призрачную незнакомку. — Я просто так обрадовалась тому, что вы пришли ко мне с просьбой об уроке магии, что я даже не подумала, что в этот день может приехать моя подруга. Я никак не могу просить вас о чем-то таком, особенно после того… ехех… как наш эксперимент оказался немного подмочен.

— Эй… — Мундансер прикинулась, будто шепчет в мою сторону. — Давай, кобылка! Ее животу не помешает пара коричных палочек!

— Может перестанешь, наконец?!

— Хихихи!

— Нет… правда… — я подошла к ним, опасаясь, что упаду замертво под острием их сияющих взглядов. — Я серьезно. Я хочу вас угостить. Кому какое дело, что у меня что-то там на лице не обсохло?

Я сияюще улыбнулась. Их образ на мгновенье подернула дымка, но я сморгнула, и резкость вернулась ко мне.

— Поверьте мне. Вы… вы озарили мой день, — я сглотнула. Я хотела сказать «неделю», «месяц», «год», и даже «жизнь». Но я не могла позволить себе ничего радикального. Пузырек, в который заключен этот миг, куда более хрупок, чем защитная сфера, сотворению которой я научилась, и я до ужаса боялась, что по моей вине он может лопнуть. — Пойдемте поедим куда-нибудь и поговорим… как д-друзья.

Я содрогнулась слегка, произнеся последнее слово, ибо прозвучало оно для меня как жалкий писк котенка. Меня не покидал ужас, что они, возможно, ничего другого и не услышали.

Они услышали…

Двадцать минут спустя, мы вместе вошли в Сахарный Уголок. Мне казалось, будто я лечу на облаке. Мундансер не прекращала говорить. Твайлайт не прекращала кивать. У меня одновременно болела и голова и сердце.

И я не хотела, чтобы это заканчивалось. Никогда.

— Фух, только посмотрите на этот декор! — Мундансер окинула глазами каждый яркий, пастельных тонов контур интерьера заведения. — Будто бы Сапфир Шорс подхватила диабет и наблевала на чертежный стол архитектора.

— Шшш! — шикнула Твайлайт, яростно краснея. — Мистер и миссис Кейк стоят совсем рядом! Они тебя могут услышать!

— Мистер и миссис «Кейк»? Правда что ли? А почтовое отделение тут случаем не кем-нибудь типа «Стамп Ликера»[1] управляется?

Твайлайт зарычала. Я влезла между ними, неожиданно для себя, но, в то же время, очень привычно:

— Вам ведь не слишком часто доводилось встречаться с земными пони, не так ли, Мундансер? — улыбнулась я.

Она вздохнула, а мы тем временем сели за свободный столик в передней части зала.

— Я довольно немало их повстречала в Филлидельфии. Но давайте не будем о тамошних именах. Они и моряка заставят покраснеть… хехех…

— Вы поймете, что у большинства земных пони здесь простые имена, но сердца и умы не уступают в возвышенности оным у любой кантерлотской души, — гордо заявила я.

— Что же, мисс Хартстрингс, вы меня этим заинтриговали, — отметила Твайлайт. — Я вижу вас сегодня впервые. Вы хотите сказать, что вы живете в Понивилле на постоянной основе?

— Эм…

— Должна сказать, мне очень нравится имя «Хартстрингс», — сказала, широко улыбаясь, Мундансер. — Скажите мне, девушка, вы играете музыку или вы ее преподаете?

— Хех. Я никогда достаточно ее не освою, чтобы стать спокойно учителем, — ответила ей я. Я сглотнула и перевела взгляд на Твайлайт. — Но я и не освоила свои таланты достаточно для того, чтобы стать кем-то знаменитым. Так что вы, скорее всего, никогда обо мне не слышали.

Я сидела прямо между ними. И я ощущала себя там настолько естественно, насколько возможно. Чудесное мгновенье угрожало ускользнуть прочь, набирая скорость с каждым разбивающим каменные стены ударом сердца. Все ароматы моего детства хлынули передо мной как один. Я хотела сберечь их так хорошо, как это только возможно.

— Но давайте не будем обо мне. Вы двое, очевидно, давно друг друга не видели. Не стесняйтесь общаться, сколько захотите.

— О, девушка, не искушайте меня! — широко ухмыльнулась Мундансер, тогда как Твайлайт хихикнула тихо. — Если я начну разглагольствовать о Филлидельфии, и моих студентах, и о обо всех этих придурочных городских идиотах, с которыми мне приходилось иметь дело, то вы зевками сдуете ваши золотые Метки с бедер!

— Хихи… — Твайлайт Спаркл восстановила дыхание и сказала: — Это правда, что ты четыре раза подряд отразила попытки твоего класса над тобой пошутить?

— Ученики, шутящие над учителем?! — скривилась я. — Звучит ужасно.

— Для них, наверное! — подмигнула Мундансер. — Всего пару дней назад, до того как я села на поезд, они намазали прозрачную пасту мне на доску. Ну и когда я пришла как обычно в класс пораньше, увидела их попытку устроить мне западню, едва начав писать на доске. Так что я сама достала немного клея и намазала его на сиденья, прежде чем впустить их в класс.

Твайлайт фыркнула от смеха, прикрыв лицо копытом и вытаращив глаза.

— Во дела! — ее голос звучал приглушенно. — И что же дальше?

— Хммм… Ну, скажу прямо — потребовалось куда больше, чем обычно нужно на клочок бумажки, чтоб заставить их сидеть в классе в наказание.

Твайлайт хихикнула.

— Не представляю, как ты выдерживаешь эдакие преступления! Я бы вышла из себя за один день!

— Я не смотрю на это, как на проявление неуважения, — сказала Мундансер с дьявольской ухмылкой. — Среди прочего, я им тем самым развиваю изобретательность. Они постоянно выдумывают новые тактики, одна безумнее другой. Даже удивительно, на самом деле. Но я всегда оставляю их с носами. Мне кажется, они это делают только для того, чтобы узнать, как я их обставлю в следующий раз.

— Но разве это никогда не заходит слишком далеко?

— У них спроси. В последний раз трем жеребятам пришлось надеть штаны.

— Прямо в городе? Прямо посреди Филлидельфии? Зачем?

— Потому что они содрали всю шерсть со своих задниц! Почему же еще?! Гнев Мундансер не знает границ!

Наш смех звучал прелестным хором, вторящим годам, что, как я считала, навсегда утеряны для меня. Когда миссис Кейк подошла, шаркая, к нам, в сердце моем стояла такая легкость, что я могла бы потерять сознание еще до того, как сделаю заказ.

— Ах, какая веселая у вас компания! — просияла миссис Кейк. — Добрый день, мисс Спаркл! У вас тут, я погляжу, небольшое воссоединение старых друзей?

— Лучше и не скажешь! — услышала я собственный голос. Но прежде, чем я успела добавить к этому что-то еще…

— Это Мундансер, моя добрая подруга детства! — заявила Твайлайт. — Она приехала сюда по делу, чтобы помочь мне с учебным планом для вечерних занятий мисс Чирили.

— О?

— Тааак точнааа! — Мундансер обернула свою переднюю ногу вокруг плеч Твайлайт, и только ее. — Две повелительницы маны снова скачут бок о бок! Эй, Тваюшка, помнишь деньки, когда мы играли в ищущих приключений Селестию и Луну?

Твайлайт закатила глаза.

— Как я могу об этом забыть. Ты постоянно пыталась изобразить, что луна поглощает солнце.

— Ха! И разве не весело было?

— Но это же научно неправильно! Я потратила целую неделю, пытаясь тебя убедить, что затмения видимы только по причине проекций света и восприятия глубины…

— Думаю, даже не надо говорить, что я ей тут нужна, чтобы она немного расслабилась, — сказала Мундансер. — Но пока что все, чего я добилась — раздразнила Спайка и намочила гриву Лире.

— В самом деле… оставим это все в прошлом, — сказала я, на одном тихом выдохе, ощущая себя одиноким спутником на их орбите, коим я, на самом деле, и являлась. Прочистив горло, я вновь состроила улыбку и посмотрела на миссис Кейк. — Я бы хотела заказать себе и этим прелестным кобылам ваше самое лучшее мороженое с сиропом.

— О, это с легкостью могу вам устроить, дорогая! — миссис Кейк села на задние ноги и, воспользовавшись передними копытами и ртом, приготовилась записывать в блокнот. — Мммфф… Кхм. И какие вкусы желаете?

— Шоколадное, — сказала Твайлайт.

— Ванильное! — пискнула Мундансер, как когда-то давно, когда была маленьким жеребенком.

Я оглянула их обеих, вздохнула тепло и снова перевела взгляд на миссис Кейк.

— По кусочку и того и другого.

— Так, так и… так! Вы трое, теперь просто посидите тут, расслабьтесь, а я скоро вернусь с вашими заказами. Как всегда приятно вас видеть, мисс Твайлайт!

— Взаимно, миссис Кейк. Как, кстати, поживает мистер Кейк?

— Он этим утром наконец-то встал с постели. Голова больше не кружится. Уже хороший знак, по меньшей мере. Уверена, скоро пройдет и головная боль. Короче, скоро вернусь!

Она ушла прочь.

Мундансер моргнула, глядя на Твайлайт.

— Что не так с ее мужем?

— О, эм. Он поскользнулся и упал несколько недель назад. Оказалось, Пинки Пай случайно измазала пол на кухне глазурью, пока делала угощение на день рождение Эпплджек, и так все и оставила.

— Пинки что-что?

— Ой-ей, я даже представить себе не могу, что произойдет, если ты с ней встретишься! — чуть не ахнула Твайлайт. — Не уверена, что мир сможет пережить столько энергии в одно время в одном месте!

— Эй, считай, я приняла это за вызов! — Мундансер шкодливо прищурила глаза. — Пинки Пай, а? Могу поспорить, ей не доводилось, приняв фейерверки за конфеты и сунув их в духовку, чуть ли не сжечь дотла родительский дом.

— О небеса, я и забыла об этом! — фыркнула от смеха Твайлайт. — Я слышала взрыв даже у себя дома, за два квартала от твоего!

— Отец чуть не свернул мне шею! — воскликнула Мундансер.

— Ага! — не удержавшись захихикала я. — Тебе было десять лет, а он заставил тебя заниматься ремонтом. Хихихихи! Но ты это превратила в игру, представив что дыры в стене — это секретные туннели подкопа под Фол Нокс![2]

Мундансер и Твайлайт уставились, моргая, на меня. Их улыбки распались под тяжестью подозрительных прищуров.

— И какого хрена вы об этом знаете?

Я закусила губу. Потеребив рукава, я сглотнула и указала копытом за свое дрожащее плечо.

— Это… эм… Это ассистент-дракон Твайлайт! На выходе он… ох… он это упомянул. Вы, девушки, этого наверно не слышали…

— Я думала, ты обещала как-то разобраться с его склонностью к сплетням, — улыбнулась Мундансер, глядя на Твайлайт.

— Он же по-прежнему дракон-младенец, Мундансер. Ты же не можешь от него ждать, что он все поймет и изучит за одну ночь.

— Но ты ведь собираешься научить его всему, а? Поэтому ведь ты притащила его чешуйчатую задницу прямо сюда, в Понивилль.

— А с кем еще ему общаться в Кантерлоте?

— То же самое можно и о тебе спросить, девочка. Как ты вообще умудрилась так преобразиться?

— А?

— За один год — пять новых друзей! Ты вдруг внезапно — мисс Светская Львица! Я даже немножко ревную!

— Я тебе об этом писала последние несколько месяцев! С чего вдруг такое удивление?

— С учетом всех писем, что ты пишешь Селестии, я удивляюсь, как у тебя еще копыто не отсохло.

— Мундансер…

— Что? Я за тебя рада, девочка! — ухмыльнулась она. — Разве с моего лица буквально не стекает радость?

— Что-то с него определенно стекает, ага.

— Ой, молчи, — она высунула язык. — И без того мне приходится заставлять себя забывать, что завтра к этому времени мы по самый кончик носа уже будем зарыты в скучные планы и схемы.

— Твоя помощь будет бесценна, Мундансер. Я не могу тебя достаточно отблагодарить…

— Ну и не надо. У меня иначе от тебя уши закровоточат.

— А что же это за проект, над которым вы вдвоем работаете? — спросила я, радуясь, что покинула стрельбище их вопрошающих взглядов. — Я все продолжаю слышать упоминания о нем…

— Ну, мисс Хартстрингс, у нас есть школа на один класс на краю города, управляемая очень добрым и отзывчивым учителем по имени Чирили, — разъяснила Твайлайт. — В Понивилле не так уж много детей. И все же это вовсе не значит, что ее работа получается проще. Ей приходится буквально жонглировать одновременно разными возрастами и уровнями интеллекта, давая им при этом один и тот же учебный план.

— Нелегкая задача, я вам скажу, — закатила глаза Мундансер. — Мне как-то доводилось преподавать в одноклассной школе на окраине Оатсландо.[3] И развлечением это не назовешь. Если ученики брались подшучивать над кем-нибудь, то, блин, в дело шли аллигаторы и хренова куча сосновых шишек.

— Кхм, — Твайлайт вернула себе контроль над разговором. — Ну, с тех самых пор, как была побеждена Найтмэр Мун, по всей Эквестрии прошел, в своем роде, реннесанс в сфере изысканий магических знаний. Многие единороги, как, например, и я, переехали из больших городов в отдаленные деревушки для проведения исследований и экспериментов. В результате, в этом году в Понивилле единорогов-жеребят почти в два раза больше, чем в прошлом. Магические пони здесь больше не редкость и не меньшинство и, мне кажется, это печально, что здесь нет специального предмета с инструкциями по применению магии, который бы занимался раскрытием их талантов.

— Я слышала, эта Чирили — земная пони, — сказала Мундансер. — Как бы ужасно это ни звучало, но когда дело касается преподавания магии, ей не помешает копыто помощи от тех, у кого рога есть не только для того, чтобы в них дудеть.

— Могу себе представить, что она старалась изо всех сил, чтобы самостоятельно обучить единорогов, — отметила я. Я, на самом деле, уже встречалась с Чирили несколько раз. Я не могла винить Мундансер за то, что она не знает, сколь умна и изобретательна местная учительница при близком рассмотрении. И все же, Чирили в своем деле одинока, и у нее нет рога для магических экспериментов. — И какова же роль вас двоих в этом?

Мундансер улыбнулась.

— Это у Твай появилась замечательная идея организовать наш собственный учебный курс, причем такой, что одинаково был бы информативен и для земных пони и для пегасов так же, как он полезен для единорогов. Ведь нет никаких причин, по которым пони, идущие по другим жизненным дорожкам, не могли бы узнать чего-нибудь о магии. И, что самое главное, мы можем сделать наш урок для малышни веселым!

— Ну, да, — пробормотала Твайлайт. — Но в первую очередь нам надо найти способ уложиться в как можно меньшее число уроков, сделав их как можно более информативными, и при этом не запутать юные умы…

— А потому мы сделаем уроки веселыми, — Мундансер склонилась над столом и заговорила, перебивая подругу: — Таким образом знания задержатся в умах жеребят дольше, и они смогут донести их до школ магических искусств, если решат идти дальше. Каждое учебное заведение должно давать шанс, вне зависимости от того, насколько оно мало или как плотно окружено пони с именами в честь десертных блюд.

— Охх… — усмехнулась Твайлайт, закатив глаза.

Я прочистила горло, привлекая их внимание к себе.

— Ну, я считаю это — замечательная идея, и я горжусь вами за то, что вы взялись за нее вместе. Я так понимаю, вы будете работать в библиотеке без передышки следующие несколько дней?

— Эм… На самом деле, да, так и есть, — Твайлайт поерзала на сиденье, избегая моего взгляда, как будто слегка виновато. — Боюсь, однозначно можно сказать, что нашим урокам по освоению защитных заклинаний придется подождать какое-то время, мисс Хартстрингс…

— Ерунда, Твай! — Мундансер откинулась на спинку, положив копыто на стол. — Если Лира хочет продолжать у тебя свои магические уроки по избеганию ведер с водой, то кто я такая, чтобы это дело топтать? Чем больше народу, тем веселее! Такая вот у меня философия!

— Мундансер, мы не можем позволить себе слишком много отвлечений, — начала Твайлайт, но внезапно оказалась прервана зрелищем чего-то посверкивающего внизу, под нами. Она посмотрела вниз на ногу Мундансер и ахнула. — О, Мундансер! Как красиво!

— Хмм? Что красиво? Моя философия? Ты меня наверно путаешь с Аристротилем.

— Нет, этот браслет! Это натуральное серебряное литье?

Мундансер моргнула, посмотрела вниз, на сияющую полоску, обернутую вокруг ее копыта, а затем описала своими глазами, подчеркнутыми порозовевшими щеками, круг. — Ммммммм...да. Стоит своих денег. Красивая штучка, а?

— Где ты вообще его достала?

— Более уместный вопрос был бы: кто мне его дал.

Твайлайт сперва не поверила своим ушам, а потом лукаво ухмыльнулась:

— Мундансерррр…

— Хихихихи… Чего?

— Как его зовут? Это Старфлэр?[4] Профессор астрономии из твоего корпуса?

— Хммммм… Возмооооооооожно…

— И как давно вы с ним встречаетесь?

— Достаточно для того, чтобы, наконец, встретиться.

Твайлайт чуть не подавилась собственным языком.

— Хихихи… — Мундансер обхватила себя копытами, задыхаясь от смеха. Она наклонилась и постучала краснеющую Твайлайт по плечу. — И почему я всегда забываю, что ты прикована к ноге принцессы…

— Я… я не знала, Мундансер…

— А теперь у тебя вполне ясная картинка. Это, пожалуй, объясняет, откуда я черпаю силы на борьбу с таким количеством бандитов в моем классе. Я в эти дни в светлой полосе, Твай. Серебряных браслетов недостаточно, чтобы передать, на что вообще похожа ежедневная романтическая прогулка у университетского озера.

— Я очень за тебя рада, Мундансер. Если Старфлэр столь же красив, сколь и интеллигентен, как ты описывала его в тех письмах…

— Ну, знаешь, что говорят о жеребцах с большими мозгами.

— Нет?.. — моргнула Твайлайт.

Мундансер моргала в ответ какое-то время, а потом застонала. В итоге она решила просто улыбнуться и склониться к ней через стол.

— Ииииииитак, а что насчет тебя? Лучезарная и необщительная ученица Принцессы повстречала, наконец, своего особого пони?

Твайлайт провела копытом по своим локонам, ярко краснея.

— Мундансер, сколько раз я тебе говорила завязывать с этим?

— А чтоооо? — ее веки затрепетали. — Ты же завела себе кучу друзей, о которых пишешь письма домой.

— Да, но…

— Я надеялась, что ты повстречала жеребца, о котором можно написать сразу роман! — подмигнула она. — Горяченький причем!

— Мундансер! Мы… — Твайлайт стиснула зубы, опустила голову низко к столу и прошипела: — Сейчас не время и не место!

— Ты по-прежнему не вылезаешь на свет сколько надо, Твай! Иначе бы ты знала, что всегда есть и время, и место! — она ухмыльнулась мне. — Пусть это будет уроком вам, мисс Хартстрингс. Никогда не ставьте себе в партнеры магию, или вы всегда будете ужинать в одиночестве.

Я усмехнулась.

— Каждому свое, мисс Мундансер.

— Пффф. Я что, попала на Сахарный Конвент?! По-моему, на дворе все еще лето! Воздух полнится любовью! Дышите глубже, девочки!

— Я просто не готова к такой жизни, Мундансер, — сказала Твайлайт. — Меня ждут исследования, переводы книг, укрощение заклинаний…

— И зачем этим заниматься в одиночку, Тваюшка?

Твайлайт вздохнула. Она счастливо улыбнулась теням в углах заведения.

— Все-таки, идея определенно… заманчива, — она сглотнула. — Сомневаюсь, что встречу «мистера Совершенство». Но вот «мистер Вежливость» вполне мне по плечу.

— И кто же этими твоими плечами займется, мне интересно… — отметила Мундансер, лишь захихикав, когда Твайлайт вновь залилась краской. Затем она посмотрела на меня. — А что на счет вас? Нашли себе рыцаря в сияющих доспехах, со слабостью к любящим обливаться ведрами воды кобылкам?

Я не смогла сдержать свой смех, хоть он и вышел сухим и безжизненным. И вот, я сидела там, между двух теней моего детства. Они были прямо передо мной, и при том столь далеко. Сердце мое вырывалось из груди в жажде рассказать им о столь великом множестве невероятных вещей, вещей, которые выбросила как мусор за те годы, пока еще у меня был мостик, соединяющий края пропасти между нами. И потом, я хотела бы рассказать о новых вещах: некоторые из них прекрасны, некоторые ужасающи, и как бы я хотела, хотела всей душой, чтобы они остались со мной, поддержали меня, выслушали меня, слились со мной в один плачущий, смеющийся, кричащий, хихикающий дух. Я думала об Элегиях, я думала о хижине, я думала о моей музыке, я думала о Морнинг Дью…

— Я не прожила в Понивилле достаточно долго, чтобы… чтобы что-то из этого извлечь, — сказала я, наконец, дрожащим голосом. Прочистив горло, я произнесла уже увереннее: — Но если я смогу здесь поселиться, то я соберу вокруг себя столько друзей и членов семьи, сколько смогу.

Я оглянула их любящим взглядом.

— И никогда их от себя не отпущу.

— Оооооо… — обхватила себя копытами Твайлайт, глядя пристально на меня в ответ. — Почему бы вам так и не поступить, мисс Хартстрингс? Вы бы стали очаровательным дополнением к жителям этого городка.

Первым моим желанием было отбить этот комментарий, как я натренировалась уже за год жизни под сенью проклятья поступать в разговорах, чтобы уклониться от столь личных замечаний. Но, тем не менее, то, что сошло с моих губ, несло в себе душу того жеребенка, что когда-то играл с этими двумя кобылками, изображая Старсвирла Бородатого:

— Вы правда так думаете?..

— Помимо всего прочего, вы можете украсить здешний фермерский воздух чем-нибудь, подо что можно потанцевать, — сказала Мундансер. — Скажите, вы действительно играете на чем-нибудь или просто пишете музыку?

— О! Я играю! — сказала я, сияя. — Нельзя сказать, что я одарена, но мне нравится считать, что я довольно неплохо могу донести мелодию.

— Ну вот, уж кого я уважаю, так это кобылу, верящую в свои силы, — улыбнулась Мундансер, показывая свои сияющие зубы. — Можете нам продемонстрировать?

— Хихи… — я чувствовала себя искристо, если не сказать больше. — Думала, вы никогда и не спросите, Мундансер! На самом деле…

Наклонив голову в сторону моей седельной сумки, я засветила рог, чтобы открыть карман и поднять золотую лиру.

— У меня как раз есть мелодия, над которой я недавно работала. Я, на самом деле, хотела поделиться ею с мисс Спаркл, но раз вы обе собрались здесь для этого небольшого «воссоединения», я не знаю, почему бы мне…

Голос мой внезапно затих. Мои глаза дернулись; я будто продиралась сквозь туман. Но это были лишь облака холодного пара, срывающегося, завиваясь, с моих губ.

— Я… я… ох…

— О, эй! Смотри-ка, Тваюшка! — хихикнула Мундансер и указала копытом на другой конец стола от себя. — Десерт и представление! Забираю все, что сказала назад! Супермилый Дворик куда круче, чем я думала!

— Сахарный Уголок, — поправила Твайлайт, потирая голову, будто приходя в себя после бурной мигрени. — Нннхх…

Она бросила на меня единственный взгляд и устало улыбнулась.

— Что ж, здравствуйте. Миссис Кейк нанимает теперь менестрелей?

— Эм… — я задумчиво поглядела на нее, на вялость в ее глазах и на жалкие остатки радости, что изливалась наружу только лишь для того, чтобы оказаться поглощенной бледной пони, сидящей рядом. Я посмотрела на Мундансер, что оставалась столь же яркой и полной энтузиазма, как и в тот момент, когда мы только пришли сюда. Ее лицо по-прежнему было образом, в одно мгновенье выхваченным из моего детства; фотографией, на которой мне более не было места рядом с ней. — Я просто собиралась… собиралась…

Твайлайт и Мундансер улыбнулись. Они бы запросто могли смотреть тогда прямо в глубокий, темный колодец. Мне казалось, с каждым мигом их лица удаляются от меня по миле в секунду. Я боялась, что если я моргну хоть еще раз, то отправлю их навечно в черную бездну.

И потому я отвернулась.

— Я уже уходила. Я… я-я не собиралась занимать это место. Я думала, оно не занято.

— Все нормально, — сказала мягко Твайлайт. — Оно ведь не заказано, или что-то такое…

— Ну, на самом деле, у нас действительно есть о чем поговорить, и все такое, — вмешалась Мундансер. — И все же, у вас тут дико крутющий инструмент, девушка. Как-нибудь обязательно дайте нам вас послушать!

— Может… Может, однажды вы сможете… эм… услышите его… — содрогнувшись, я спрятала лиру и шмыгнула носом. — Эм… Если в-вы обе не против, я пойду.

Я постаралась, чтобы мой уход не оказался галопом, но это, пожалуй, и все, что я могла бы сказать о своей грации. Я чуть не врезалась по пути в миссис Кейк. Она несла три порции мороженого на подносе, лежащем у нее на спине.

— Вот, пожалуйста, девочки! — она поставила поднос, а затем замерла, нервно оглядывая стол, не веря своим глазам. — Ой, беда. Вас тут всего двое. Как я умудрилась перепутать?..

— Эй, кто-нибудь жалуется?! Я уж как-нибудь переживу полторы порции! А как насчет тебя, Твай?

— Хех, конечно, Мундансер. Но…

— Что но?

— Забавно. Я… ох, не знаю, как это сказать, но… у меня нет с собой ни единого бита.

— Охххх… Следовало бы знать, девушка! Хихи… Если бы твоя голова не держалась крепко на шее, то…

— Эй! Это еще что значит?

— Хихихи… неважно. Миссис Кейк, я права?

— Мммхмм, — кивнула пожилая кобыла.

— Точно, — Мундансер улыбнулась и стукнула золотыми монетами по столу. — Вот, пожалуйста, все мои биты. Надеюсь, этого хватит, чтоб заодно искупить скаредность Твайлайт.

— Грррр… — закипала Твайлайт.

— Проклятье, ты такая очаровашка, когда кипятишься!

— И что мне с тобой делать? — лицо Твайлайт выражало что-то среднее между сердитым взглядом и улыбкой.

— Расскажи мне все о своих планах на Гранд Галопинг Гала.

— А, да! Но… эм… Разве я тебе об этом не писала? Нет? Кхм. Ну, как ты знаешь, Гала через четыре недели. Но так получилось, что год назад, сразу после того, как я прибыла в Понивилль, я заранее получила билет. И не только я. Это, на самом деле, довольно интересная история. Видишь ли, мне изначально дали два билета, и как раз в тот момент, когда физически получила приглашение от Селестии, я помогала Эпплджек с уборкой яблок…

Когда я, час спустя, ввалилась в свою хижину, я вспомнила, каков мой дом. Я вспомнила печальные в своем одиночестве тени бесчисленных музыкальных инструментов, развешанных по стенам над моей головой. Я вспомнила наслоения пыли, скопившиеся на нотных листах и страницах этого дневника. Я вспомнила о пепле в камине, и о той песне, что он мне поет.

Бесцеремонно бросив седельную сумку на пол, я сделала два шага и буквально рухнула на койку. Лежа на ней, я зарыла лицо в одеяло. Зажмурила глаза. Я не хотела просыпаться. Я не хотела видеть света, ибо боялась, что разум мой сформирует из него образы белозубой улыбки Мундансер и румянца на щеках Твайлайт. Я все еще слышала их голоса, их смех и их дразнящие интонации, настигающие меня в тишине меж дрожащими вдохами, что эхом отражались от будящих клаустрофобию деревянных стен.

Мне кажется, любой призрак, что блуждает в каком-нибудь месте, всегда пугает в первую очередь сам себя, ибо что может быть ужаснее, чем пустоты в его прошлом? Утерянное им лишь напоминает ему о том, сколько еще может выскользнуть из его хватки, прежде чем из нее выскользнет его собственное я.

После того, как я увидела Мундансер и Твайлайт Спаркл в одной комнате, услышала их объединенный смех и голоса…

Я, кажется, больше не могу назвать той части себя, что еще можно разрушить. Тот самый миг, когда проклятье ударило меня в Сахарном Уголке, был, на самом деле, актом милосердия. Если бы я осталась с ними в библиотеке, убаюканная песней их мелодичных и веселых голосов, то вскоре от меня не осталось бы и истрепанной нити.

Так почему же тогда, как бы старательно я ни пыталась, я не могу плакать?

Я сделала глубокий вдох и перевернулась в кровати, блуждая глазами по деревянным стропилам хижины. Я улыбалась. Я, должно быть, была безумна. Какой пони в моем положении, прошедший через то, через что прошла я, придет с такой встречи ни с чем иным, кроме как с улыбкой до ушей?

Да, действительно, я прошла через великое множество испытаний и бедствий. Но просто представить, что не только одна, но две подруги детства окажутся со мной в одной комнате, пусть даже на один единственный день…

Благая Селестия…

Я и вообразить не могла, как мне повезло. Посреди подобного одиночества и бледного отчаяния, отчужденная душа из прошлого нашла переход через невообразимую пропасть и благословила мою жизнь. Я забыла, насколько я обожала Мундансер, как я ценила ее жизнерадостный нрав, как я наслаждалась ролью мишени ее беспардонных речей и неординарной эмоциональности. Если Твайлайт Спаркл была крепкой скалой эмоциональной и интеллектуальной поддержки, то Мундансер была живой искрой, взрывом энергии, что напоминал мне о радостях жизни в таком холодном, холодном мире. И вновь оказаться с ними двоими в одном месте…

Наконец пришли слезы, и они были теплейшими из тех, которыми я имела счастье обжигаться в течение многих месяцев. Я потянулась за подушкой и обняла ее, прижав к груди; отдалась бессловесной колыбели, восхитительному облаку, поглотившему меня.

Я была благословлена.

Да, посреди подобных страданий, я была благословлена возможностью вновь испытать мгновенье из моего прошлого, частичку самой себя. Казалось, будто части меня вновь собираются в единое целое. Мне было все равно, что они не запомнят меня; я помнила их.

Я любила их. Они обе были живы и здоровы. И пока у меня есть возможность быть свидетельницей их счастья, пусть даже если для них я абсолютная незнакомка, я знала, что в мире все хорошо. В мире, что принадлежал им, но более моим не являлся.

Возможно, я рассматривала проклятье Найтмэр Мун и элегии Принцессы Луны не в том свете. Что, если действительно существует предназначение, для которого я живу такую жизнь? Что, если я — единственная за всю историю душа, которой предначертано проделать некий священный путь? Как будто сам космос назначил меня на роль одинокого монаха, которому суждено явить миру некий священный оркестр. Я столь верно служила этой цели уже так долго — быть может, я наконец-то получила награду? Я отплатила свой долг Карамелю. Я даже воспользовалась одной из элегий, чтобы спасти Скуталу от верной смерти. Был ли визит Мундансер платой за столь верное служение незримым силам?

Звучало это все практически бессмысленно, но мне было все равно. И даже больше того, Мундансер останется здесь на три недели. Три недели. У меня будет отличная возможность повторить события этого дня, вне зависимости от того, сколь бледны они были. Это сулило блаженство.

Смешок сорвался с моих губ, как когда-то, в те времена, когда я гордилась правом состоять в бессмертном клубе трех жеребят. Я прижала подушку к груди и ухватилась крепко за те воспоминания, подпитанные восхитительными событиями этого дня.

Я была счастлива.

— И посему, я, Принцесса Селестия, сим повелеваю, — говорит Твайлайт тонким голоском, что эхом разносится под подсвеченным розовыми фонариками разноцветным покровом палатки из одеяла. — Что построение мыслящих машин в Эквестрии должно быть однозначно запрещено, ибо в противном случае они способны достаточно поумнеть, чтобы научиться имитировать амбиции пони и попытаться захватить мир!

— Как мудро с вашей стороны, о добрая принцесса! — восклицаю я, высокопарно преклоняясь пред ней настолько, насколько позволяют мне мои короткие ноги. — Как Верховный Волшебник Бородатой Гильдии, буду я блюсти ваш мудрый и священный закон!

— Разве нам нельзя иметь хотя бы одного робота? — внезапно и неуместно встревает Мундансер, просунув снаружи голову в палатку. Яркие фиолетовые глаза отражают свет фонариков, когда она улыбается и щебечет: — Тогда у нас будет кто-нибудь, чтобы полировать нам тиары! Кто-нибудь, сделанный из металла!

— Мундансерррррр… — протестует Твайлайт ноющим голосом.

— Шшшшш! Я же Луна, забыла?

— Кхм. «Принцесса Луна! Сейчас за окном день! Не должны ли вы, дражайшая сестрица, почивать, пока не придет время поднять луну?»

— Эй, это ведь и мой королевский дворец! — хмурится Мундансер, сложив копыта на груди и надувшись. Позади нее лежат просторы моей спальни, освещенные вдалеке ночниками в форме нот. — С чего это вдруг Старсвирл сидит с тобой на всех встречах!

— Потомуууууу чтоо... — Твайлайт кривит лицо, объясняя очевидное: — Он смертный единорог, а единороги все делают только днем, как земные пони и пегасы!

— Ну и неудивительно, что я против тебя восстала.

— Шшшшш! Мы еще до этого не добрались!

— Почему у меня нет пони, служащих мне по ночам?

— Ну, у тебя же есть твоя королевская стража! Это же здорово, разве нет?

— Фу! Но у них же эти противные крылья летучих мышей! — глаза Мундансер загораются. — Почему нельзя, чтоб мне служили роботы?!

— У тебя не может быть роботов! Ты что, не слышала меня только что?

— Охххх… Я же «спала», забыла?

— Нннх — Я объявляю мыслящие машины вне закона!

— Почему?

— Потому что они опасны!

— Почему?

— Потому что у пони должно хватать собственного ума, чтоб полагаться на свою магию и силу…

— Скууууууууучноооо! — Мундансер закатывает глаза, а потом подпрыгивает на месте, сотрясая всю палатку. — Вот что! Я сделаю армию роботов, и мы построим мост на луну, чтобы пони могли туда ходить и служить мне, когда я захочу, потому что на луне нет ни дня, ни ночи!

— Ты так не можешь сделать! — ахает Твайлайт так, будто только что свершился смертный грех. — Это исторически неточно!

— И что?

— И что?! — Твайлайт роется в куче мягких игрушек и демонстрирует книгу, выписанную этим самым вечером из кантерлотской библиотеки. — Прямо здесь, в Хрониках Нео-Классической Эры, написано, что роботы были запрещены законом немедленно после трагических событий Колтерианского Джихада…

— Я хочу моих роботов, и чтоб у них еще были мана-лазеры! — весело шагает вокруг нас Мундансер как на военном параде. — Вперед, наши механические друзья! Принцесса Луна повелевает вам пиу-пиу во имя луны! Ибо даруем мы вам высочайшее право принуждать все взрываться во нашу славу!

— Не будет никаких взрывов! Хватит, Мунданс…

— Лунаааааааа.

— Ты должна быть принцессой!

— И это мой долг как принцессы — защищать эту землю нашей армией роботов! Идем с нами, сестра! Нашим миньонам помочь нам суждено в битве против злобного Смуза![5]

— Не бывает никакого Смуза!

— Не-а!

— А-га! Ты его только что выдумала!

— Хихи! И что такого? Мы же играем в прикидки, забыла?

— Но мы ведь должны быть принцессами! Царственные Сестры никогда не будут взрывать все подряд просто так!

— Будут, если борются с ужасающим, пожирающем души Смузом!

— Не-а! — Твайлайт глядит сердито в глаза Мундансер.

— А-га! — Мундансер ухмыляется ей в ответ.

— Не-а! — огрызается Твайлайт.

— А-га! — рычит Мундансер.

— Не…

— Ваши королевские высочества! — выпрыгиваю я между ними и, изо всех сил стараясь удержать мою фальшивую пушистую бороду на шее, кладу копыта им обеим на грудь. — Это ведь совершенно вам не подобает! Вы же королевские сестры! Вы — все, что осталось от славного наследия Вселенского Матриарха! Скажите мне, разве такими она хочет видеть своих дочерей на троне Эквестрии в свое отсутствие?

— Хмммффф… — Мундансер складывает на груди копыта и выдувает воздух уголком рта. — Нет…

— Она хотела бы, чтобы мы друг с другом ладили, — бормочет Твайлайт.

— Тогда давайте объявим этот день праздником! — говорю я с улыбкой. — Как лидер Бородатой Гильдии, я обладаю правом переименовывать дни в году. Отныне этот день зовется «День Счастливых Сестер». И с этого самого момента, этот день будет днем, когда сестры будут вспоминать, как они любят друг друга и как приняли решение ладить друг с другом!

Мундансер и Твайлайт неловко ерзают.

— Звучит глупо, — говорит Мундансер.

— К тому же, это сентябрь — месяц почтения семьи, а не июль, — объясняет Твайлайт. — Все пони это знают.

— Тогда мы изменим дату, когда придет следующий год! — говорю я с ухмылкой. Я гляжу на Твайлайт. — Ваше Высочество, если я могу осмелиться вам предложить, быть может, можно создать робота на паровом ходу? Безусловно, машина столь простого устройства сможет выполнять грубую работу без вероятности обрести достаточно разума, чтобы обернуться против своих создателей.

— Хммм… — Твайлайт откидывается назад со знающей улыбкой эрудированной пони и, наконец, кивает, говоря властным голосом: — Да, мне кажется, это приемлемо.

Я перевожу взгляд на Мундансер.

— И, Принцесса Луна, может ли битва со Смузом подождать, прежде чем ваши роботы не закончат помогать Принцессе Селестии со строительством замка Кантерлот?

Она ахает с сияющей улыбкой.

— А они могут пользоваться лазерами, чтобы вырезать ров?!

— Хихихихи… — Твайлайт восторженно склоняется вперед. — Я даже покажу им куда нацеливать мана-кристаллы.

— Йееей! Даешь подрыв грязищи!

— Кхм, — Твайлайт указывает в мою сторону сверкающей палочкой. — Старсвирл Бородатый, за вашу безграничную мудрость и ясность ума, я назначаю вас главой комитета по роботам!

— Ага, Старсвирл, — подмигивает Мундансер. — Отлично поработал своими бакенбардами. «Да осияет наша луна тебя»… эм… и все такое.

Я гордо улыбаюсь и низко кланяюсь.

— Моя честь, ваши величества, служить вам до конца своих дней.

— Я тебе покажу, куда ведет ров! — весело скачет Твайлайт.

— Эй, а как насчет факелов? Будет здорово смотреться, если мы осветим это место ночью.

— Нам надо сначала добыть немного угля.

— Угля? Зачем?

— Шевели рогом, сестренка, именно его тебе Вселенский Матриарх дала, чтобы ты слепила из него луну.

— А, да, конечно же. Воздаем благодарность тебе, о мудрейшая, возлюбленная наша Селестия.

Я сижу в своем углу палатки, наблюдая за тем, как они носятся по моей комнате, «собирая запасы». Снаружи звезды висят где-то за галактику от меня, но я могу поклясться, что космос сверкает прямо перед моими глазами. Я улыбаюсь, ибо я не хочу, чтобы эта ночевка с ними когда-либо кончалась.

Прошло два дня. Я с трудом удерживаю себя в хижине. Мне необходимо узнать больше о проекте Мундансер и Твайлайт. Мне необходимо снова их увидеть. Мне необходимо снова их услышать.

Я просыпаюсь каждое утро с ясной головой. Я не слышу элегий в своем сознании, даже если я пытаюсь их услышать. Мир более не холоден; я почти что даже решилась снять толстовку. Но вместо этого, я решила выразить свою радость другим способом. Я надела фантастический красный свитер Рарити и пошла в город. Пони улыбались и махали приветственно жизнерадостной, ярко одетой незнакомке, энергично шагающей по улицам. Я улыбалась им в ответ. Я напевала под нос мелодию. Я улыбнулась, услышав голос Морнинг Дью.

Наконец, я дошла до входной двери библиотеки Твайлайт. Я уже полностью сформулировала план в своей голове. Я прикинусь, что пришла сюда на договоренную в расписании встречу с Твайлайт для обучения магии. И тогда, по вине ее обычной рассеянности и неуверенности в себе, Твайлайт предпочтет помочь мне несмотря на то, что ранее ни разу меня не встречала. Мне это казалось в некотором роде грязным приемом, но я не могла его избежать. Я хотела увидеть ее. Мне необходимо было увидеть ее. И, призываю Селестию в свои свидетели, я постараюсь изо всех сил, чтобы эта встреча только осчастливила ее.

Я постучала в дверь. Изнутри раздались приглушенные звуки. К лучшему или же к худшему, я приняла их за приглашение и открыла дверь.

— Извините? — заглянула я внутрь с улыбкой. — Простите, что вас беспокою, но здесь есть мисс Твайлайт Спаркл? Дело идет к часу дня, и, я надеюсь, Кантерлотская Магическая Комиссия прислала вам сообщение по поводу моего…

— Сколько раз мне надо повторять, Мундансер?! — орала Твайлайт Спаркл. Ее грива разлохматилась и растрепалась по краям. Она сидела лицом ко входу, за столом, заваленном беспорядочным морем бумаг, заметок и списков. — Ты не можешь назначать четыре выездных урока! Два — это уже и так уже перебор!

— Пффф! — закатила глаза Мундансер, томно возлежав на скамье напротив Твайлайт. — А я только хотела сказать, что четыре — это слишком мало.

— Ты меня специально за хвост тягаешь?..

— Я только хочу сказать, что нам надо продвигать знакомство с магией из первых копыт! — устало улыбнулась Мундансер своей дрожащей от злости собеседнице. — Вот поэтому нам надо посылать малышню на захватывающие поездки! Тур в Вайнпегский музей Лунных Чар, на мой взгляд, это идеальный способ открыть им глаза на сферу волшебства!

— Мундансер! В самом деле! — вскочила на ноги Твайлайт. — Мы здесь планируем курс! А не каникулы! Не говоря уж о том, что мы даже не сможем профинансировать такое количество экскурсий! И как вообще Чирили, одна единственная учительница, даже отдаленно сможет управиться с таким количеством поездок, поверх планов уроков, которых у нее и так хватает?!

— Ты думаешь слишком стандартно, Твайлайт. Пфф… как всегда! — Мундансер села прямо и улыбнулась детской улыбкой своей подруге. — Самая большая проблема Чирили в том, что она застряла в одном месте: в Понивилле. Ты вообще выглядывала хоть раз за стены своей библиотеки, девушка? Магией тут особо и не пахнет.

— Я не понимаю, к чему ты ведешь…

— Веду я к тому, что маленькие жеребятки в этом городе не узнают ни шиша о магии, пока они заперты в местной одноклассной школе! — Мундансер встала и принялась ходить туда-сюда по библиотеке. — Им надо размять ноги, исследовать новые места, повидать восхитительные виды этого мира, почувствовать, что значит жить! Поверь мне! Лучше способа чему-то научиться не существует!

— Неужели я единственная, кто видит здесь проблему, Мундансер? — лицо Твайлайт побледнело в тревоге, ее взгляд смягчился, став просящим. — Я не могу себе представить, как родители этих единорогов, любой из них, хотя бы на секунду задумаются над тем, чтобы согласиться на такое количество поездок для своих детей…

— Хихихи… Подумай своей умнющей башкой, Твай! — ухмыльнулась, повернув в ее сторону голову Мундансер. — Я же не предлагаю посылать детей на войну или еще какую-нибудь подобную хрень! Я просто считаю, что у них должно быть достаточно возможностей покинуть заточение в стенах школы, чтобы своими глазами и вблизи увидеть какие волшебные штуки есть в Эквестрии!

— Это слишком амбициозно и слишком дорого, Мундансер, — сказала, хмурясь, Твайлайт. — Целые дни, потраченные на болтание в вагонах, тащась из одного города в другой, можно с куда большей пользой потратить, читая свежайшие учебные издания по магическому зачарованию и колдовству.

— Уххххх… Кончай уже с этим, Твайлайт! — Мундансер провела копытом по лицу и уставилась, развернувшись, на свою подругу. — Ты думаешь, это что-то изменит?! Они и так уже стирают глаза о целые горы текста! Нам же надо, чтобы они чему-то научились, а не заснули на месте!

— Нам нельзя терять из виду цель этой программы! Разве не так? — воскликнула Твайлайт. — Нам надо предоставить необходимую информацию жеребятам, единорогам и не только, которые были лишены магического обучения уже многие годы!

— И миллиард книг в этом совершенно не поможет, Твай! — сказала Мундансер, подходя к ней. — Да, конечно, горы книг помогли тебе. Но твой могучий разум всегда был прекрасным вместилищем для заглатывания такого моря информации! В смысле… блин… именно потому тебя Принцесса Селестия назначила своей ученицей и все такое! Но эти дети? Хех, без обид или чего такого, Твай, но большинство из них скорее отложит яйцо, чем предпочтет носить его вместо собственной головы.

— Ну, прости уж меня за то, что я стараюсь задумываться об их будущем! — сказала, сердито хмурясь, Твайлайт. — Там, в непрощающем неконкурентноспособных пони мире, требования к магическим знаниям увеличиваются каждый год на порядок! Эти дети вырастут чужаками в мире, который окажется слишком для них развитым…

— Так, ладно, ты уже начинаешь загоняться…

— И… — продолжила Твайлайт, подчеркивая мысль решительным тычком копыта перед собой. — Они даже близко не будут достаточно компетентны, если все свое учебное время потратят на скачки вокруг исторических достопримечательностей! Мундансер, я ценю твое уважение истории и желание погрузить в нее жеребят. Но давай будем разумны, хорошо? Слушай, я уступлю: одна экскурсия — это замечательно. Одна! Мы можем послать их в Вайнпег! Но я всерьез считаю, что нам надо придерживаться плана, который я составила вчера: три задания на чтение в неделю, разделенные домашними упражнениями на двадцать вопросов и оцененные регулярными сериями викторин…

— Фу! — раздраженно простонав, Мундансер встряхнула гривой. — Твайлайт, перестань думать как машина и постарайся спуститься на уровень детей!

Она улыбнулась и склонилась к ней с подчеркивающей слова улыбкой.

— Самое главное, что я освоила за пять лет работы учителем, так это то, что попытки запихнуть информацию по объему с целую книгу в детскую голову, равносильны запихиванию круглой палки в квадратную дырку. И я это говорю в самом несексуальном смысле.

— Мундансер… — вздохнула Твайлайт.

Мундансер подняла голос:

— Тебе нужно поразить детей! Тебе нужно показать им, что магия в этом мире живая и настоящая, и, стоя перед школьной доской, ты этого не добьешься! Именно поэтому я считаю, нет, именно поэтому я знаю, что мы должны превратить эту программу в возможность подарить детям момент, который они никогда не забудут! Учеба может идти через силу, но я реально уверена, что на нее можно и вдохновить! Чем же мы занимаемся каждый день нашей жизни, если мы не живем и одновременно не учимся, Твай?

— Я по-прежнему считаю, что ты порешь сейчас горячку, Мундансер. Будь разумной! Я ничего больше от тебя не прошу! — Твайлайт хлопнула копытом по стопке записей. — Нам доверили создание программы, которая должна быть хорошо структурирована и которую можно будет с легкостью повторить для нескольких следующих поколений учеников! И это не повод для того, чтобы ты взялась воплощать какую-то радикальную образовательную теорию! Нам нужно что-то практичное…

— Радикальную образовательную теорию?! — не сдержавшись, захихикала Мундансер. — Ох уж действительно, тебя совершенно точно обучала принцесса! Ты такие милые словечки придумываешь, чтобы описать вещи, с которыми ты попросту не согласна.

— Мундансер…

— Твайлайт, я преподаю уже больше пяти лет, — фиолетовые глаза Мундансер на мгновенье заострились. Ее обычная улыбка исчезла без следа с лица. — «Радикальная», или нет, но то что я тебе рассказываю — это самая выжимка моего опыта и знаний. Как бы оно легкомысленно ни выглядело, я знаю, что это помогло детям в Филлидельфии, и это определенно поможет детям здесь, в Понивилле.

— Разве, по-твоему, здесь Филлидельфия? — парировала Твайлайт. — Те правила здесь не работают, Мундансер. И если тебе интересно мое мнение, я скажу, что ты не воспринимаешь программу достаточно всерьез.

— Хехехехех… — Мундансер покачала головой и улыбнулась криво, глядя на пол.

Твайлайт нахмурилась.

— Ну что еще?

— Ты действительно прожила в этом городке слишком долго, — Мундансер поправила гриву и посмотрела на Твайлайт внимательно и дерзко. — Мне кажется, скучные стены этого места тебя заели.

На мгновенье Твайлайт сверкнула зубами. Она медленно вставала c места.

— Так, ну-ка, погоди…

Я прочистила горло.

Обе кобылы повернулись ко мне. Жар спора мгновенно покинул их лица, когда они одновременно моргнули растерянно.

— Эм… да?

— Можем чем-нибудь помочь вам, мэм?

Я нервно переступила с ноги на ногу, стоя в дверном проеме. Я пожалела, что надела свитер Рарити, ибо внезапно ощутила, будто жарюсь заживо.

— Эм… — я улыбнулась, чувствуя тонкий ручеек пота на лбу. — Извините. Мне нужна была пони по имени Твайлайт Спаркл, чтобы помочь мне с одним исследовательским проектом. Я пришла не вовремя?

— Эм… да, — заикаясь, произнесла Твайлайт. — Боюсь, что так.

— Да не, заходите! — махнула мне копытом Мундансер.

Твайлайт бросила на нее пораженный взгляд.

— Мундансер! — громко прошептала она.

— Чего?! — пожала плечами Мундансер.

— Оххх… Мы на самом деле малость заняты сейчас проектом, разве нет?

— И позволь мне угадать, ты перестала верить в пользу перерывов с тех пор, как надавала по крупу Найтмэр Мун? Уже давно за полдень, Тваюшка, нам не помешает немного отвлечься, — она вновь махнула мне. — Правда. Заходите и представьтесь…

— Ну здрасте. Прости, что? То есть как, это теперь твоя библиотека, да?

— На самом деле, нет… — Мундансер сердито посмотрела на Твайлайт в ответ. — Это городская библиотека. И если я не ошибаюсь, то ты была назначена сюда… тьфу, не знаю… библиотекарем? Уверена, ты можешь позволить себе помочь случайной пони, которой нужно что-нибудь взять почитать.

Твайлайт вскочила на ноги. Перед ее надувшейся особой беспомощно захлопнулась книга.

— Ладно. Ты права, — ее речь была отрывиста и немелодична. — Это библиотека. Значит, так к ней и будем относиться.

— Не говори со мной в таком тоне, Твайлайт, — нахмурила лоб Мундансер, — Только лишь потому, что я — единственная пони, кто здесь пытается вести себя вежливо.

— Ты просто не можешь сосредоточиться на чем-нибудь дольше, чем на один час, — высокомерно усмехнулась Твайлайт, качая головой. — Я неспроста держу при себе Спайка. Он может заниматься библиотечными делами, пока мы работаем над программой. Ты здесь совсем недолго, и…

— И это, по-твоему, решение всех проблем? Заставлять Спайка делать всю тяжелую работу? Клянусь, с тех пор как ты стала ученицей Ее Величества, он работает без продыху!

— Я его не прошу делать что-нибудь, чего он не хочет…

— И как же он может сказать тебе «нет»? Блин, Твайлайт, я помню тот первый день, когда ты его получила. Я и не думала, что он станет твоим слугой. На самом деле, я всегда думала, что он станет для тебя кем-то вроде приемного с…

— Так, хватит вовлекать в это Спайка! — неожиданно сорвалась Твайлайт, покраснев.

— И что же это за «это» такое, а? — рыкнула в ответ Мундансер. — К твоему сведенью, не я втащила в разговор Спайка. Ты это сделала.

— Я только сказала, что он занимается библиотекой, чтобы мы с тобой могли… хотя бы теоретически… сосредоточиться на задании, для которого я тебя изначально пригласила…

— Я, эм… — я закусила губу. Все мое тело к этому моменту сотрясала дрожь.

Мундансер прокашлялась и бросила мне натренированную улыбку.

— Правда. Я приношу извинения. Библиотека всегда открыта посетителям, даже если и библиотекарь несколько ограничен. Заходите, мэм. Уверена, я могу сама поискать для вас что-нибудь в здешнем каталоге. В смысле, на это ведь слишком много мозгов не требуется, не так ли?

Стул Твайлайт с грохотом проехался по полу, когда она вскочила на ноги и бросилась прочь к дальнему концу дома в дереве.

Мундансер недоуменно моргнула ей вслед.

— И куда ты собралась?

— Ты права, — прорычала Твайлайт. — Нам нужен перерыв.

— Да чтоб тебя! Я же просто…

— Просто помолчи немного. Пожалуйста, Мундансер. Я серьезно.

— Тваюшка! Ну перестаааань… — Мундансер глянула на нее, на меня, снова на нее… а потом окончательно решила броситься вслед своей подруге. — Что происходит?! Просто раскрепостись немного…

— О, ты меня и так вполне раскрепостила. Мундансер, в самом деле, мне просто надо… не знаю… кое-что почитать, например…

— Почитать? О чем?

— Я не знаю! Просто почитать! У меня это хорошо получается, не забыла?

— Твайлайт, пожалуйста, прекрати раздувать из мухи слона…

— Неужели? Это важно для Чирили! Это важно для мэра! Это даже может быть важно для Принцессы…

— А Селестии-то это зачем?! Каким таким сеном ты вообще смогла найти тут логическую связь?!

— Тому, что я так серьезно это воспринимаю, есть причина, Мунданер.

— О, неужели? Так расскажи! Потому что я очень хотела бы знать!

— Потому что если мы не обучим этих юных единорогов, то тогда они скорее всего рискуют…

Слова моих друзей пропали для меня, так как я бесшумно закрыла за собой дверь библиотеки. Я прислонилась, чтобы отдышаться, к раме снаружи, пытаясь успокоить сердцебиение. Я казалась себе жалким, бессмысленным, плавающим в поту и солнечном свете ошметком плоти, завернутым в до смешного изощренно украшенный свитер. Каждая легкая вибрация, сотрясавшая дверную раму, загоняла мне сердце глубже и глубже в копыта. Если бы я осталась там хоть еще чуть-чуть, я знала, что умерла бы на месте.

А потому я пошла прочь, трясясь и повесив голову под сокрушительным весом кома в моем горле.

Что творится с моими друзьями? Какое-то ужасное заклинание было наложено на них? Они взялись экспериментировать над каким-то изменяющим сознание заклинанием, и оно вышло из-под контроля?

Нет.

Нет, я — единственная проклятая душа в Понивилле. По крайней мере, это единственная истина, в которой я уверена до конца.

Но, в самом деле, что только что произошло? Я чувствовала, что это все началось в какой-то один ужасный момент, но, к моему смертному ужасу, меня в то время не было поблизости, чтобы засвидетельствовать начало подобного коллапса. Я чувствовала себя чрезвычайно растерянной. Как вообще хотя бы подступиться к пониманию этого?

Моя единственная надежда, ну или как я себя в этом убеждала, заключалась в том, чтобы привести в норму свои нервы, прямым ходом вернуться обратно и найти способ их подслушать. В конце концов, мои две подруги встретились вновь неспроста. Почему же мы тогда оказались вновь все втроем в одном месте, если не для того, чтобы я нашла способ решающим образом их спасти?

Только вот, как я узнала позже, спасение это оказалось непростым делом. День за днем я следовала за ними как тень. В библиотеке, прикидываясь, что читаю книги, я наблюдала их бессистемные попытки накидать учебный план. В центре Понивилля, играя без увлечения на лире, я подслушивала их голоса, жестоко разбивающие спокойную атмосферу городка. У стен городской ратуши, укрытая алым закатом, я видела, как лица их краснели куда гуще небес.

Это был порочный круг — и я не могу подобрать слов, чтобы лучше описать ситуацию. Мундансер говорит что-нибудь резкое и импульсивное. Твайлайт наседает нападками ей в ответ. Мундансер уходит в защиту, ужалив при этом добрую натуру Твайлайт ехидным комментарием. И тогда Твайлайт пересекает еще одну черту, раздражаясь все больше и больше, пока ее гнев не встает Мундансер поперек горла.

Было бы ложью сказать, что подобные перебранки не были никогда свойственны этим двоим. Но каким-то образом все стало иначе. Это место лежит далеко от наших спален, от переулков, в которых проходило наше детство, от подворий и крыльцов Кантерлота. Это место — Понивилль, и эти две кобылы уже взрослые. Когда они злятся, уже не писком или нытьем полнится воздух, но пугающей бурей.

— Исследовательский проект на восемнадцать страниц?! — рявкнула Мундансер, не веря своим глазам, глядя на заметки, которые она листала у себя в копытах. Ее фиолетовые глаза дрогнули. — Ты… ты…

Ее чуть не стошнило, прежде чем она подняла на Твайлайт взгляд, полный ужаса.

— Твайлайт, ты это что, серьезно?!

— Серьезно, — сказала Твайлайт, не оборачиваясь. Она перелистнула записную книжку с планами и села рядом с Мундансер на парковую скамейку, что стояла как раз в двадцати футах от того места, где я играла на лире. — Столь же серьезно, как когда я составляла ночью этот план.

— Ты все эти заметки написала за ночь?! — недоверчиво оглядела Мундансер гору страниц. — В смысле, типа, после нашего ужина с Рарити в центре?

— Да.

— Твайлайт, тогда уже было десять вечера! Ты вообще поспала?!

— Достаточно, — промычала Твайлайт, щурясь на свои заметки, будто Мундансер вроде как здесь и не было. — Не имеет значения. Я сделала то, что нужно было сделать.

— Твайлайт, я думала, мы будем работать над этим делом вместе!

— Будем ли? — челюсть Твайлайт напряглась слегка, но она по-прежнему не смотрела в сторону Мундансер. — Уже три часа дня, а мы только встретились.

— К чему ты ведешь? — спросила Мундансер, а потом покачала головой и проворчала: — Твайлайт, я думала, что задумка у нас в том, чтобы работать над этими заданиями вместе. Ну, знаешь? Мы с тобой? Как команда? Как еще я смогу удержать тебя от безрассудства!

— Мне кажется, я сделала очень продуманный исследовательский план.

— Твайлайт… — Мундансер помахала этими адскими листами бумаги для усиления своих слов. — Ты просишь восьмилетних детей написать восемнадцатистраничную работу! Ты… ннхх… тебе надо проще к этому подходить.

— Я думаю, я ужала задание довольно неплохо, с учетом… — голос Твайлайт затих столь же холодно, что и тон его.

Мундансер ответила с сердитым взглядом:

— С учетом чего? Что ты была одна целую ночь? Твайлайт, даже не пытайся меня застыдить тем, что ты целиком и полностью решила сделать все сама.

— Какой у меня был выбор?

— Если тебе так страшно хотелось поработать после ужина с Рарити, ты бы могла мне просто сказать…

— Мундансер, я тебе говорила! — Твайлайт наконец-то перевела взгляд на Мундансер, и радостным этот взгляд не был. — Я тебе говорила пять раз за день! «Мундансер, нам надо сесть и придумать адекватное исследовательское задание».

— Пять раз, а? Значит, мы теперь ведем счет?

— Хотела бы, чтобы мне не пришлось! — проворчала Твайлайт. — Хотела бы я, чтобы когда я пригласила подругу помочь с работой над важной образовательной программой, она не прерывала мой мыслительный процесс ужинами с каждым пони, что попадется ей на глаза!

— Твайлайт, поправь меня, если я неправа, но Рарити твоя подруга! Она сделала для тебя платье, для этого Гала, на которое ты поедешь через несколько недель! Она мне показалась очень эффектной пони! И вот уж действительно, единственное, ради чего я захотела сюда приехать, так это ради того, чтобы познакомиться с Рарити и остальными твоими друзьями!

— И потому я организовала для этого расписание! — воскликнула Твайлайт. — Я тебе дюжину раз сказала и даже больше, что я совершенно не прочь ужина с Рарити и Флаттершай в эту пятницу! Ну и посмотри, чего мы достигли! Сейчас даже не четверг, а мы уже безумно отстаем, потому что ты не можешь достаточно потерпеть! Теперь у нас осталось всего две с половиной недели прежде чем тебе придется возвращаться в Филлидельфию!

— Две с половиной недели… кххехе… Твай, девочка, тебе не кажется, что ты самую чуточку бежишь впереди паровоза?

— Ты забыла, с кем разговариваешь?! — скривилась Твайлайт. — Я была личным составителем расписаний у Принцессы Селестии целых два года, и это неспроста!

— Хехехех… — горько хихикнула Мундансер.

Твайлайт нахмурилась:

— А теперь что смешного?

— На мой взгляд, это очень интересно, что ты хочешь, чтобы я полагалась на твой опыт в роли королевского составителя расписаний… — она нахмурилась. — Тогда как ты и летучего пера не даешь за мой опыт учителя.

— Уууххх… — Твайлайт закрыла лицо копытом. — Мундансер…

— Нет, правда! — Мундансер стукнула копытом по стопке записей. — Вот это будет подобно отправке маленьких жеребяток на виселицу! Может, если бы они были в средней школе — ладно! Но в последний раз, когда я проверяла, самое большое задание, которое давала им Чирили, было двухстраничное эссе на День Почтения Семьи!

— Мы пытаемся расширить им кругозор, Мундансер! Если они хотят узнать что-нибудь о настоящей магии, они должны научиться работать интенсивнее!

— Мы пытаемся дать им образование или забить их по мозгам до смерти?! — воскликнула Мундансер. — Я за то, что бы назначить им финальный проект в виде пятистраничного эссе.

— Пятистраничного?!

— Я что, слышу эхо?

— Это вообще даже исследованием назвать нельзя!

— И именно это меня просто убивает! — рявкнула в ответ Мундансер, в отвращении взмахнув листами. — Ты думаешь, что исследование научит их настоящей магии! Магия — это, в первую очередь, творчество и изучение эфирной природы нашего мира…

— Ничего подобного!

— Дай угадаю… — простонала Мундансер, закатив глаза за лоб. — Потому что ты эксперт в магии.

— Да! — огрызнулась Твайлайт. — Магия — это всегда тщательное изучение, планирование и, в первую очередь, исследование! Если из-за нас дети посчитают, пусть даже на секунду, что магия — это бесконтрольное использование эфирных лейлиний, то мы тем самым продвигаем не правильный путь применения маны, а сеем опасные семена колдовства во имя амбиций!

— Ой, да брось ты…

— Я серьезно, Мундансер! — глаза Твайлайт сияли ярко и горячо. — Мы не можем позволить себе легкомыслие в магических искусствах! Особенно, когда речь идет о столь юных и впечатлительных умах!

— Хех, когда ты была в их возрасте, ничего тебя не могло оградить от экспериментов.

— Я научилась контролировать магию как следует, прочитав на эту тему немало материала! Ты думаешь, эссе на восемнадцать листов — это много? Я в восемь лет писала пятидесятистраничные отчеты! Я свои таланты раскрыла не срезанием углов и беспечностью!

— Ой, прошу тебя, Тваюшка, слезай со своего высокого… высокого… ну, знаешь чего! Хех! Ты сама шарахала своих родителей, превращая их цветы в горшках пару раз…

— И как это вообще хоть как-то что-то доказывает? — рявкнула в ответ Твайлайт. — И что ты сама в это время делала, Мундансер? Если бы ты тогда изучала магию хотя бы вполовину так регулярно, как я, ты бы…

— Я бы что? — бросила ей сочувствующую ухмылку Мундансер. — Стала бы ограниченной, книгоедской, скованной трудоголичкой-полуночницей, как ты? Я не знаю, какое там будущее у Понивилля, но я сюда приехала не для того, чтобы превратить этих детей в твоих двойников, ходящих строем. Я уже достаточно долго проработала учителем, чтобы знать, что это действительно, действительно глупая затея — пихать свое эго в учебный план.

— Почему… П-почему… — челюсть Твайлайт пораженно отвисла. — Почему ты вообще считаешь, что я такая?.. — она моргнула и повернула голову вслед движущейся фигуре Мундансер. — И куда ты вообще собралась?

— Куда-нибудь. Мне лучше всего думается, когда я хожу, — пробурчала Мундансер. — Может, я придумаю собственную идею для финального проекта. Почему бы и нет? У тебя это так здорово получилось наедине с собой.

Твайлайт вздохнула глубоко и тяжко.

— Мундансер, прошу тебя. Прости. Правда. Давай… Давай об этом поговорим…

Но она уже ушла. Твайлайт застонала и зарыла лицо в копыта. Стоя в нескольких ярдах от нее, я изо всех сил делала тщетные попытки удержать мелодию от распада.

На следующий день, Мундансер сидела за столиком Сахарного Уголка одна. В мягком сиянии телекинеза, она выводила аккуратные каллиграфические строки на листе бумаги. Ее глаза были прикрыты, в них царила скука и отсутствие былого азарта. Она зевнула пару раз и потерла затылок, а ее уши в это время, прядая, пытались вытряхнуть из себя шум окружающего ее множества посетителей.

В заведении было, впрочем, тихо, если не считать мягкого гула спокойных, счастливых разговоров. Все это оказалось вдруг расколото в одно мгновенье, едва двери Уголка распахнулись, явив заметно разозленную Твайлайт Спаркл, что, топоча, прошла прямиком к столику и грохнула на него перед своей подругой детства записную книжку.

— Мундансер, что, сеном подери, это такое?! — требовательно спросила Твайлайт, обвиняюще указывая на записную книжку.

Мундансер вздохнула. Затем, с поразительной резкостью, она бросила Твайлайт убылку. Улыбка эта, равно как и ее голос, резала воздух острым как бритва сарказмом:

— Это столик на одного. Но, полагаю, это твою лодку раскачает только больше.

— Не увиливай. Я имела в виду это! — Твайлайт пододвинула копыто к записной книжке. — План по найму трех учителей-ассистентов из Троттингема… ты что, шутишь?

— Если бы я шутила, — пробормотала Мундансер, — Я бы добавила туда больше отсылок на крупы и связанные копыта.

Она моргнула. А потом апатично усмехнулась, поняв, что никто, кроме нее, не оценил шутку.

Это только еще больше разъярило Твайлайт.

— Мундансер, Чирили просто не в состоянии позволить себе нанять столько посторонней помощи, вообще!

— Это реально куда как доступнее, чем экскурсии, и все знают, как ты их ненавидела.

— Мундансер, ты уже что, вообще больше не пытаешься что-либо сделать?! — воскликнула, задыхаясь, Твайлайт. — Сколько раз мне тебе повторять, что нам нужно закончить с этим планом уроков, прежде чем мы вообще сможем начать говорить о добавлениях в преподавательский состав…

Она замолчала на полуслове, когда ее глаза вдруг наткнулись и уставились на неоконченное письмо перед подругой.

— А это что?

— Эм, ничего. Я просто…

— Я серьезно! Кому ты пишешь? — Твайлайт силой выдернула письмо с другого конца стола телекинезом.

— Эй! — Мундансер разинула рот и насупилась. — Мисс Копыта Загребущие! Что за дела?

— Оно… — Твайлайт сощурила глаза, оглядывая бумагу. — Оно адресовано Вайнпегскому общественному организатору…

По мере того, как она читала дальше, ее челюсть отвисала все больше.

— … Нижайше прошу аудиенции с директором Вайнпегской Образовательной Комиссии с целью организации мероприятия в Музее Лунных Чар… — она медленно подняла глаза от письма и нахмурила лоб. — Ты… Ты пытаешься устроить экскурсию…

— Оххх… — Мундансер закатила глаза. — Слушай, Твайлайт…

Твайлайт осуждающе на нее посмотрела.

— Ты собралась обойти меня со спины!

— Я просто пыталась наладить связь… — Мундансер покраснела и забегала взглядом по комнате. — Ну, знаешь… мммм… на случай, если ты все-таки в итоге задумаешься над моим предложением…

— Мы должны были работать над этим, решать это, как команда! — голос Твайлайт срывался, становясь все громче и привлекая тревожные взгляды множества сидящих в заведении посетителей. — С чего ты вообще могла решить, что мы придем к соглашению после такого!

— Я надеялась, что ты будешь держать глаза незашоренными!

— По поводу того, что ты творишь за моей спиной?! — Твайлайт швырнула письмо на стол перед ней. — Мундансер, как ты могла?

Что-то дрогнуло в глазах Мундансер. Она медленно скомкала бумагу. Бросив ее в сторону, она заговорила громко голосом, подобным кошачьему рыку:

— Нет, я не обходила тебя со спины, Твайлайт, — кипя от злости, она встала на ноги и холодно поглядела через стол на свою подругу. Казалось, вместо стола меж ними пролегал целый океан. — И знаешь почему? Потому что не существовало ни одного долбаного пони в долбаной истории Эквестрии, способного хоть на глаз измерить голову, столь надутую и набитую, как у тебя!

— О, прошу тебя! — Твайлайт закатила глаза. — Избавь меня от…

— Сама себя избавь! — огрызнулась Мундансер. — Тебе надо об этом услышать!

Она сузила глаза и ткнула обвиняюще копытом в ее сторону.

— О, прошу тебя! — Твайлайт закатила глаза. — Избавь меня от…

— Сама себя избавь! — огрызнулась Мундансер. — Тебе надо об этом услышать!

Она сузила глаза и ткнула обвиняюще копытом в ее сторону.

— С тех самых пор, как я сюда приехала, ты была ничем, кроме как невыносимой болью в заднице! Что, кстати, сюрпризом быть не должно, потому что у тебя всегда была какая-нибудь жалкая любимая мозоль.

— О, замечательно, — горько усмехнулась Твайлайт. — Меня наставляет на путь истинный школьный шут.

— По крайней мере, когда я ходила в школу, я жила свободно! — столь же фальшиво улыбнулась Мундансер. — Конечно, я не зарабатывала каждый раз столь идеальные оценки, как ты! Но я, по крайней мере, не приковывала цепями свои мозги к каким-нибудь богиней забытым книгам круглосуточно и без выходных! И знаешь почему?

— Просвети меня.

— О, непременно! — Мундансер скрипнула зубами и указала на себя. — Потому что я знала, что жизнь состоит не из одного чтения и учения! Взросление — не значит лишение себя удовольствий! Я заработала свою Метку, потому что я поняла, что обучение — это еще и очарование детей, а не только их информирование!

— И потому ты застряла с преподаванием общей истории и начальной экономики в низкосортном кампусе в центре Филлидельфии?

— Эй! По крайней мере, я заслужила свое учительское кресло! И с каждым годом я забираюсь все выше!

— Ты могла бы достичь куда большего, Мундансер! Если бы только была серьезнее и старательнее с самого начала.

— О, какой шикарный совет, а! — зло рассмеялась Мундансер. — Поданный не кем-нибудь, а единственной кобылой в Эквестрии, получившей все готовенькое с королевского копыта!

Глаза Твайлайт загорелись.

— А это что еще значит?

К тому времени миссис Кейк как раз тихо подошла к ним через комнату полную напряженно моргающих лиц.

— Кхм… эм… — она помедлила, закусив губу, и тревожно взмолилась Твайлайт шепчущим голосом: — Мисс Спаркл? Если… эм… если вам не трудно, могли бы вы с вашей подругой продолжить разговор снаружи моего з-заведения…

Это, похоже, немного успокоило Твайлайт. Вздохнув, она кивнула ей.

— Извините меня, пожалуйста, миссис Кейк, — сказала она тихо. — Вы правы. Мы не должны…

— Нет! Пожалуйста! — дьявольски ухмыльнулась Мундансер. Кончики ее бледных ушей разгорелись краснотой, когда она, прежде чем сложить ноги на груди, указала на свою подругу трясущимся копытом: — Ей нравится топтать на публике мою учительскую карьеру! Так давайте дадим ей закончить, а? Давай, Твай, скажи же своим очаровательным понивилльским соседям, что ты обо мне думаешь!

Твайлайт кипела от злости, изо всех сил стараясь удерживать все свои чувства за ледяным взглядом.

— Я приношу извинения, Мундансер. Мне не стоило устраивать сцену. Так что давай пойдем обратно в библиотеку, и…

— И что там? Будешь стыдить меня раз за разом своими жалкими попытками в претенциозных нравоучениях?

— Леди, прошу вас, — вмешалась тревожно миссис Кейк. — Если вы просто…

Мундансер заговорила громче, не сводя тяжелого взгляда с Твайлайт:

— Ну и что с того, что я обошла тебя со спины?! Я бы сделала в этом проекте куда как больше в одиночку, без постоянных преград из твоих маленьких позывов все перепроверять и переанализировать!

— Ты просто так и не выросла, да, Мундансер? — Твайлайт поглядела на нее с жалостью. — Даже когда мы были маленькими жеребятками, ты никогда не могла подождать и секунды без того, чтобы не сделать что-нибудь импульсивное, что ты потом назовешь «мудрым выбором». И какие же оценки сейчас твои ученики получают на независимых тестах, Мундансер? Даже не трудись отвечать. Я проверяла.

— О, неужели?..

— И если ты считаешь, что их достижением таких результатов ты можешь гордиться, то мне столь же грустно за них, как и за тебя…

Я не могу сказать, что смогла разобрать ответ Мундансер на эти слова. Рычащий тон голоса сделал ее слова трудноразличимыми, равно как и скрип деревянного стола, в который она врезалась, когда практически прыгнула к своей оппонентке. Вскоре обе кобылы, практически вплотную сблизившись носами, шипели друг на друга. Миссис Кейк неожиданно для себя оказалась неловко зажатой между ними. Все в комнате смотрели на них с пораженными лицами и широко раскрытыми глазами, и даже более того — заметны были также и несколько дрожащих жеребят. А я…

Я перестала играть на лире уже пять минут назад. Мои копыта вжались в столешницу столь крепко, что я была уверена — по ней уже пошли трещины. Мои плечи дрожали. Мои колени тряслись. Я старалась изо всех своих сил оставаться на месте, оставаться бессмысленным куском фонового мусора, но я не могла. Я знала свою роль. Я знала свое место, и оно определенно было не там, где сидела я, глядя в сторону от своих друзей.

Мир вращался вокруг моего онемевшего тела. Я осознала вдруг, что встала и направилась к ним. С храбростью большей, чем у кантерлотского стража, я плотно вклинилась между двумя разъяренными пони.

— Послушайте… Послушайте! — я подняла голос и удивилась, какой тихой стала комнатой, едва по ее стенам начало танцевать мое эхо. Я сглотнула, посмотрела на обеих кобыл и произнесла: — У вас двоих, очевидно, хватает заноз и заусенцев, которыми вы друг за друга цепляетесь. Но, насколько я осмелюсь судить, у вас богатое общее прошлое. Неужели оно столь пустячно, что вы можете отбросить его, превращаясь в натуральных зверей у всех на глазах?

— Мэм, вам ни к чему в это вмешиваться… — тихо начала Твайлайт.

— Не суйте нос не в свое дело, леди! — Мундансер же была Мундансер.

Твайлайт бросила ей сердитый взгляд через мое плечо.

— Эй! То, что ты зла, вовсе не значит, что ты можешь грубить ей…

— Это же Понивилль, да?! — раздался с другой моей стороны холодный смешок Мундансер. — Думаю, ни для кого не сюрприз, что она на твоей стороне…

— Я ни на чьей стороне, Мундансер! — огрызнулась я.

Она моргнула и удивленно посмотрела на меня как в первый раз.

— Откуда вы знаете мое?..

Я развернулась и строго посмотрела на Твайлайт.

— А вы, мисс Спаркл, разве вы не усвоили достаточно уроков о важности терпения и компромисса за четырнадцать с лишним месяцев вашей жизни здесь?

— Я… что… — нос Твайлайт сморщился в большей степени от ее растерянности, чем от злости. — Откуда вы вообще знаете, что я усвоила, а что нет? Кто вы вообще такая?

— Всезнайка, которая принимает решения о том, что правильно, а что нет? — усмехнулась Мундансер. — Хахаха… Если бы это было возможно, я бы подумала, что она набралась у тебя!

— Я знаю только одно! — я бросила Мундансер яростный взгляд. — Кое-кому следует повзрослеть!

Затем, я бросила Твайлайт взгляд столь же острый.

— А другой пони следует раскрепоститься! — я подняла без угрозы копыта между ними. — Вот, это настолько же просто! Разве нет?

— Дорогая Луна, кажется, я вляпалась прямиком в театральное представление… — простонала Мундансер.

— Разве нет?! — прорычала я.

— И что же я говорила про поминание имени Принцессы Луны всуе?! — огрызнулась поверх меня Твайлайт.

— Ты когда-нибудь вообще прекратишь изображать из себя мою мать, хоть на мгновенье?! — ответила Мундансер столь же ядовито.

— Я прекрасно помню твою мать! Она тебя практически избаловала!

— А твоя тебя загнобила!

— Меня научили понимать, что значит быть настоящим дисциплинированным ученым!

— А мне показали, как ценить жизнь!

— Девочки… пожалуйста… — я сглотнула. Я дрожала, а этот жаркий спор, обратившийся в катастрофу, все быстрее и быстрее выскальзывал из моих дрожащих копыт… из моего разбивающегося сердца. — Просто… просто успокойтесь. Мы же… мы же такие хорошие друзья…

— Мэм… — миссис Кейк наклонилась ко мне и тихо прошептала на ухо: — Мне кажется, вы не слишком с этим помогаете…

Я потела. Я содрогалась. Бросив взгляд краем глаза, я оглядела комнату. Все присутствующие смотрели сквозь меня, мимо меня, их глаза были прикованы только к двум душам, тем что действительно имели значение, к душам, что были готовы вот-вот разорвать друг друга на части.

И вот тогда я осознала кое-что, что подобно холодному одеялу изо льда, куда холоднее, чем любое проклятье, что когда-либо обрушивалось на меня, обернуло мои внутренности...

Я осознала, что я, Твайлайт и Мундансер были лучшими друзьями в нашем детстве. У нас были свои взлеты и падения, но каким-то образом мы надежно хранили нашу связь. Серьезность Твайлайт была противовесом беспечному духу Мундансер. Но у этого баланса была точка опоры. Когда бы кобылки, одетые как Селестия и Луна ни приходили к разногласиям между собой, как по волшебству, Сарсвирл Бородатый всегда оказывался с ними рядом, готовый поделиться взвешенной мудростью, готовый остудить головы царственным сестрам.

Но теперь все иначе. Теперь место действия — Понивилль. Эти мои друзья стали лишь бледными тенями блистательного детства, отброшенные сиянием невинности, что ныне была столь же таинственна и бестелесна, как те забытые ночники, что когда-то, в прошлой жизни, в другом мире, в другой вселенной, окаймляли мою спальню.

Теперь место действия — Понивилль. А там меня не было.

Там меня не было…

О благая Селестия…

— П-пожалуйста… — заикалась я, изо всех сил стараясь заставить губы двигаться столь же ровно, как и легкие. — Твайлайт… Мундансер… послушайте меня…

Они не слушали. Как они могли меня слушать? Кто я такая?

— Ты так никогда и не выросла! — кричала Твайлайт. — Ты все тот же глупый жеребенок, который хочет, чтоб всегда все было по его хотению! Я не знаю, как я переносила твою дурость, пока была маленькой, но сеном клянусь, сейчас мне она не нужна!

— А ты по-прежнему та же набитая зазнайка, которая всегда добивается своего! — взвыла в ответ Мундансер. Сахарный Уголок сотрясал миллион землетрясений, а я была единственной, кто готова была рухнуть. — Честно говоря, мне тебя жалко! Все эти годы ты могла жить себе в удовольствие, но вместо этого ты продала себя в рабство книгам, древним магическим трюкам и всем этим пыльным фолиантам, написанным давно мертвыми пони!

— По крайней мере, я к чему-то стремилась! А что ты все это время делала?

— Я делала то, что тебе следовало делать еще давно! — воскликнула Мундансер. — Я общалась! Я заводила друзей!

— Эй! У меня тоже есть друзья! Может, мне потребовалось и больше времени, но я научилась раскрываться!

— Только вот я находила друзей непростым путем! — сказала Мундансер. Лицо ее на мгновенье содрогнулось, как будто от родовых схваток. — Я выходила на свет! Я рисковала! Я совершала ошибки, конечно, но я стала благодаря этому лучше! Ты можешь сказать то же самое о себе?

— Я… ну…

— Можешь?! — зло смотрела на нее Мундансер. — У тебя же так хорошо получается учиться! Ну так скажи мне, как же так получилось, что ты, получив такой замечательный подарок судьбы, можешь прикидываться, что стала от этого лучше?!

— О чем ты вообще говоришь? — задыхаясь, воскликнула Твайлайт.

— Ой, прошу тебя, не все из нас получают друзей только за то, что как-то там связаны с ними магическими связями через эти Элементы Небес!

— Гармонии.

— Какая разница! На твоем месте, Твайлайт, я бы даже не пыталась судить дружбу других, получив себе спутников как утешительный приз от судьбы!

Раздался громоподобный удар. Оба передних копыта Твайлайт грохнули по столу, стряхивая бумаги Мундансер на пол, тогда как сама Твайлайт, раздув ноздри, выкрикнула:

— Ну все! Уходи!

— Извини, что? — скептически усмехнулась Мундансер.

— Ты меня слышала! П-пошла прочь отсюда! — Твайлайт дрожала всем телом. Ее голос срывался, а в уголках глаз скапливалась влага. — Я не желаю видеть тебя хоть где-нибудь рядом с моими друзьями!

— Охохоооо! — Мундансер холодно обошла стол, драматично встряхивая гривой. — Как смею я осквернять собой священные пастбища Твайлайт, сакральные понивилльские земли! Ты заработала себе здесь место так же легко, как заработала себе друзей? Если да, то неудивительно, что этот городок так отчаянно нуждается в учебном магическом курсе! Кто бы мог подумать, что в Элементе Магии столь никчемная искра?!

— Просто… просто… — Твайлайт задыхалась, она смотрела своим бледным лицом куда-то сквозь стол. — П-пожалуйста уходи…

— Ну же, Твайлайт! — прорычала Мундансер. Ее глаза пылали огнем. — Ты же умнее этого! Смотри шире!

Она размашисто махнула копытами, показывая вокруг.

— Ты потратила целый год, практикуя всю ту же магию и все те же чары в центре какой-то душной библиотеки в Понивилле?! — ее лицо на мгновенье исказилось в омерзении, прежде чем она продолжила, шипя: — Ты не узнала ни малейшего шиша о дружбе! Единственная причина, по которой Принцесса Селестия принимает твои тупые письма, что ты ей шлешь, только в том, что она с тобой нянчится! И всегда нянчилась! Самый одаренный единорог Эквестрии, да не смеши мой круп! Ты — глупый… обманутый… ребенок!

Посреди кафе сверкнула яркая лавандовая вспышка. Пони хором ахнули и подались назад. Твайлайт, злобно глядя на Мундансер ярко сияющими глазами, бросилась на нее.

Мундансер, в свою очередь, тоже кинулась вперед…

— Стойте! — взревела я, внезапно оказавшись между ними и упирая копыта в основания шей обеих кобыл. — Я серьезно!

Я оглядела их сурово, прежде чем сдуться с печальным вздохом.

— Просто… перестаньте, обе, — я сглотнула, умоляя то, что осталось от моих друзей. — Остановитесь.

Твайлайт медленно и отрывисто дышала. Сияние ушло из ее глаз, оставив после себя реки слез, текущих по щекам.

Я повернулась к Мундансер. Весь гнев рассеялся из ее глаз. Она выглядела так, будто вдруг получила в грудь пулю, но я не могу сказать точно, с какой же стороны этот снаряд шел — снаружи или изнутри.

Может, эта пуля коснулась обеих. Твайлайт осела на табурет, глядя в пол. Мундансер пошаркала немного, ходя кругом, пока не прошлась копытом по гриве и не развернулась прочь, направившись побежденно к выходу из Сахарного Уголка. Ни один пони не издавал ни звука. Я слышала биения сердец, подобные песне сверчков где-то вдали, становящиеся единым целым с каждой стеной, что постепенно отдалялась от меня прочь.

Я задумалась — наверняка так ощущается финал каждого боя, когда насилию приходит конец, и каждая из сторон осознает, что нельзя никогда ничего добиться в бою, потому что никогда не видать никому победы в разрушении — всем остается лишь только сердечная боль. Я старалась не обращать внимания на призрачные звуки шаркающих копыт уходящей Мундансер. Я даже изо всех сил старалась не обращать внимания на задыхающиеся всхлипы тихого плача Твайлайт, что зарыла лицо в свои передние копыта.

Единственное, что смогло вытряхнуть меня из моего оцепенения, — это звук шагов миссис Кейк, когда эта благородная кобыла тихо ушла из ока рассеявшегося шторма, напоминая мне, сколь же одинока была я, и сколь безрезультатны были мои действия…

И что вечность все будет таковым.

Затем вернулась дрожь.

Волны мороза утащили меня прочь из Понивилля, по тропинкам через лес, прямиком в гремучую оболочку моей хижины. Едва дверь захлопнулась за мной, я ощутила, что не могу не двигаться. Не могу не мерять шагами свой дом. Не могу перестать задыхаться.

Я наворачивала круги по комнате. Мне казалось, сердце своим стуком выбьет мне глаза и выпрыгнет вслед. Я стиснула зубы и застыла перед очагом, склонив рог перед выложенным кирпичом камином. Весь мир трясся, качался и кружился.

Кто-то кричал. С нетвердым дрожащим вдохом я проводила взглядом полет моей седельной сумки, что врезалась затем в стену. Музыкальные инструменты попадали шумным дождем, хаотичным крещендо. Флейта разломилась пополам, и скрипка разлетелась всплеском деревянных щепок. Я крушила их, пинала куски по комнате, куски себя самой, куски, что еще способны издавать звук, — и звук этот был только криком.

Воздух пах кровью, потом и мокротой. Не существует аромата достаточно сладкого, чтобы сокрыть гниение умершего детства. Я швырнула себя в бескровную рану какого-то брошенного тела, и там, под всем этим, я нашла свою койку. Я свернулась на ней, прижимая ноги к груди, чтобы заставить себя перестать разрушать все то прекрасное, что еще осталось нетронутым в хижине. Дождь пыли и нотных листов лился на меня, приправленный лишенными запаха нотами ледяных элегий, единственных в мире вещей, которые отныне утруждали себя быть моими спутниками.

Я не осознавала истину, пока не сморгнула своими тяжелыми веками десятый раз. И все равно, слезы не приходили ко мне, когда я того желала. Ничего больше не осталось, что еще может согреть меня. Так я поняла, что я проклята именно так, как всегда и представляла себе. До того момента кинжал Луны не погружался в полной мере в мою плоть.

Довольно было и того, что я видела чужой город, такой, как Понивилль, живущим и умирающим перед моими глазами. Но чего мне не было нужно, чего я никогда не просила, так это приезда Мундансер, чтоб наглядно показать мне, сколь поистине мертво мое наследие, сколько из него останется мертво навечно, и как все то, что я когда-то ценила больше всего на свете, никогда более не будет столь непорочно. И все из-за одной жалкой, потерянной детали.

И эта потерянная деталь — это я.

Я провела копытами по голове. Холод вновь стал невыносимым. Как всегда, я желала, чтобы он заморозил каждый живой нерв в моем теле. И вновь мое желание осталось невыполненным.

Не бывает незначительных пони. Каждая жизнь — это краеугольный камень какого-то невообразимо эпического монумента. Когда пони умирает, с ней рушится и вся основа. Прекрасные трагедии разыгрываются каждый день, гигантские шедевры любви и красоты уничтожаются каждый миг. Редко какой пони проклят ношей свидетельства подобных холокостов.

Я — одна из тех немногих; точнее, на самом деле, единственная из них. Я была лишена надежды уже так давно... Но сейчас и только сейчас я оказалась лишена и друзей.

Я задрожала и зарыла лицо в простыни, стараясь вспомнить, как же звучит смех моих подруг.

Нет. Это не благословение.

— Очень здорово, что вы пришли ко мне на занятия, мисс Хартстрингс, — сказала Твайлайт Спаркл протяжным голосом. Она медленно обошла вокруг меня, шаркая едва слышно. — Защитные заклинания требуют тщательной концентрации для своего освоения. Подобные вещи не каждый единорог способен с легкостью освоить… в одиночку.

С концентрацией у меня проблем не было. Я стояла посреди библиотеки, с легкостью возведя над собой зеленый купол прозрачной энергии. Выстроив магический буфер, я занялась совершенно другой проблемой, именно той, для решения которой я и пришла сюда.

— Вы, как мне кажется, из тех пони, что осваивают многое самостоятельно, мисс Спаркл, — очень осторожно прошептала я, не прерывая медитации.

— Хмммм… — ее ноздри слегка раздулись. Ее лицо было холодно, невозмутимо и мрачно. Ее глаза блуждали взглядом по полу, когда она пошла к наложившимся друг на друга мягким теням. — Полагаю, у меня всегда был… редкий дар в волшебстве.

Она сглотнула и продолжила:

— Но я всегда верила, что связь с миром магии не значит ничего, если у обучающегося ей нет связей на этом плане бытия… — она остановилась, царапая копытами деревянный пол и моргая куда-то в пустоту. — Подобные связи — это достойное испытание.

Она закусила губу.

Я практически забыла о своем защитном поле, наблюдая за ее движениями по тускло освещенной библиотеке. Она казалась единым целым с потоками пыли, что танцевали в лучах полуденного солнца, льющихся из ближайших окон.

— Если позволите, мисс Спаркл, — я попыталась улыбнуться. Клянусь, я выглядела грустнее ее. — Я знаю, здесь и сейчас я просто ваш ученик, но я не могу не заметить, что, похоже, на вашу долю выпало недавно довольно испытаний.

Твайлайт моргнула. Медленно она повернула голову ко мне.

— Магию нельзя освоить без борьбы, мисс Хартстрингс.

— Да, — сказала я, кивнув. — Но разве магия — это все?

Твайлайт открыла рот для ответа. Переминаясь с ноги на ногу, она медлила. Наконец она выпалила:

— Она проще. Магия, в смысле. Я думала, что она была всем, — Твайлайт подавила слабый звук в своей глотке. — Было нечто… счастливое и простое в тех днях, что я провела одна, в учебе, пробираясь через один фолиант, посвященный теории чар, за другим. Я не знаю, можете ли вы это понять, но одиночество — это не так уж и плохо, если вы ничего, кроме одиночества, не знаете.

Я ничего не могла с этим поделать. Мое защитное поле распалось в тот же миг. Я более не боялась восьмой элегии.

— О, Твайлайт… — начала я болезненно шептать. Но прежде чем этот «чужак» успел хотя бы подойти к ней…

Раздался стук в дверь.

Не задумываясь, Твайлайт сказала в пространство:

— Заходите.

Когда она вошла в библиотеку, я оказалась поражена не меньше, чем Твайлайт. Прошло два дня с инцидента в Сахарном Уголке и, несмотря ни на что, Мундансер здесь, собственной персоной. Она не дала Твайлайт возможности озвучить какой-либо протест.

— Я не могла уехать. Пока что. Мне… мне просто надо… — она остановилась, моргнула, затем посмотрела внимательно на меня. На губах Мундансер не было и намека на ее обычную ухмылку. Я наконец-то впервые смотрела в лицо абсолютной незнакомки. — О. Эм… Извините.

— Нет… я… эм… — встряхнулась я. К настоящему моменту я в полной мере познала ценность невидимости большей, чем невидимость тени. Мой визит сюда от начала и до конца казался мне ошибкой, которой суждено было вот-вот явить свою суть. Кажется, мне нужно было находиться рядом с Твайлайт куда больше, чем ей нужна была я. Но сейчас? Когда здесь и Мундансер? — Это мне нужно извиниться.

Твайлайт обернулась ко мне и прищурилась.

— Мисс Хартстрингс?..

— Мне нужно было вам сказать раньше! — сказала я с глухой усмешкой, протаскивая свое тело сквозь лямки седельной сумки. — У меня по расписанию через два часа урок музыки. У дочери мисс Хувз. Эм… как там ее зовут, Дисней?

— Динки?

— Да, с ней. Жеребенок — настоящее юное дарование. Но мне нужно обучать ее в высоком искусстве… эм… игры соло на флейте. Спасибо, что уделили мне время, мисс Спаркл, — я уже к тому времени подбиралась скользящим шагом к выходу, выйдя далеко за пределы поля зрения Твайлайт и Мундасер. Их взгляды были прикованы друг к другу. Видеть, что в их глазах не осталось более злобы, сменившейся отныне чем-то великим, мистическим и готовым к чему-то новому, было для меня одновременно и облегчением и поводом для растерянности. Я знала, что что-то удивительное или ужасное, или и то и другое одновременно готово было раскрыться в тот момент. И потому, настолько незаметно, насколько я могла, я приоткрыла боковое окно библиотеки телекинезом, прежде чем выскользнуть наружу через парадную дверь.

Едва оказавшись снаружи, я прижалась вплотную к коре дома-дерева. Убедившись, что никто из обитателей Понивилля не смотрит на меня с улицы, я скользнула вдоль здания, пока не расположилась, идеально укрывшись за кустами под окном, которое только что открыла.

Из этого укрытия я с легкостью слышала каждое слово, что произносили они приглушенно друг другу. Я ловила каждое их слово, тихо и одиноко дрожа.

— Мундансер, я думала… эм…

— Что я уже уехала?

— Эм… да…

— Я тоже. Я взяла билет на поезд в Филлидельфию, который отъезжает через час. Но, как я уже пыталась сказать, мне нужно было зайти к тебе, прежде чем я уеду. В конце концов, это просто вежливость…

— Ты хотела мне лицом к лицу сказать, что больше не собираешься работать над учебной программой.

— Ухтышки, ты действительно все знаешь, да, Твайлайт?

— Мундансер…

— Я знаю! Прощу прощения. Я… я просто…

Наступила роковая тишина.

Наконец, Мундансер начала сначала:

— Нет. Я не прошу прощения. В этом-то все и дело, Твайлайт. Я не прошу прощения. Я даже не могу прикидываться, что прошу. Я смотрю на тебя, я слушаю тебя, и все, что я наблюдаю — это всезнайку. И знаешь, что самое печальное? Я всегда так считала. Я знаю, что всегда так считала. Потому что насколько я себя помню, даже очень давно в нашем детстве, всегда существовала эта твоя позиция «я-возвышеннее-тебя», твое непрестанное желание поправлять мои ошибки, твой долг морализовать меня, указывая, насколько я неправа во всем, что я решаю говорить или делать, и…

— И ты не можешь понять, почему всю свою жизнь ты терпела такую кобылку? Ты не знаешь, почему ты с ней уживалась, почему ты с ней общалась и почему ты даже играла с ней и ходила с ней в школу?

— Я… я думаю, ты сейчас сэкономила мне немало сил на сотрясение воздуха.

— Можешь оказать мне такую же услугу, Мундансер?

— Хех… как же? Повторив все, что ты сказала мне в лицо? Унизив меня публично, тогда как мы должны были просто хорошо проводить время? Повторить то, что ты не можешь терпеть мою инфантильность? Повторить то, что ты думаешь, что я большой ребенок? Повторить то, что ты думаешь, что я слишком ленива, глупа и беззаботна и…

— Ты вообще задумывалась над тем, как ты выглядишь со стороны, Мундансер? Ты вообще осознаешь, что те слова, которые ты говоришь, могут причинить боль пони?

— А ты осознаешь, насколько ты сама настраиваешься на эту боль, Твайлайт?

И снова наступила тишина. Через некоторое время я услышала краткое мгновенье шороха их копыт. Судя по эху, я могла бы подумать, что целая вселенная пролегла между ними.

— Приезд в Понивилль был ошибкой, Твай. Я могу винить только себя. Это еще один урок, из тех, что я всегда извлекаю из совершенных снова и снова глупостей, и я знаю, что ты согласишься со мной.

— Мундансер, перестань…

— И вот, ты опять пытаешься меня успокоить, чтоб тебя! И что же ты будешь делать? Попытаешься меня образумить? Попытаешься спасти нечто, что слишком болезненно для нас обеих, настолько, что с этим вообще лучше дела не иметь? Твайлайт, когда мы с тобой в одной комнате, то это все равно что ходить по полу, усыпанному яичной скорлупой. И от каждого ее хруста у меня кровоточат уши. Меня просто тошнит даже от одной мысли о том, что все, что я скажу, запросто может сорвать тебя с цепи.

— Я действительно кажусь такой подавляющей? Мундансер, если бы хотя бы половине пони в городе, которых я знаю, сходила бы с копыт такая непредсказуемость как у тебя…

— Ну вот, ты хотя бы можешь общаться с половиной пони в городе, Твайлайт! — голос Мундансер сорвался. — Так почему же ты не можешь н-находиться со м-мной в одной к-комнате?

Последовавшая тишина была горькой, как соль в ране.

Мундансер шмыгнула носом и, наконец, выдавила из себя дрожащим голосом:

— Я не лгу тебе, Твайлайт. Ты будила во мне желание сломать себе рог в расстройстве больше раз, чем я могу сосчитать, но у меня, по крайней мере, хватило духу… признать, что что-то должно наконец быть п-похоронено! Что-то, что изначально вообще было невероятно б-безумным…

Ее голос прервался на еще один всхлип, брошенный одиноко в великую бездну белого шума, до тех пор, пока хромающий голос Твайлайт не ответил ей:

— Все… все всегда так и было, ведь так? — я буквально могла себе представить, как сжалось в нервном глотке ее горло. — Даже когда мы были жеребятами, мы не могли друг друга вынести. Как мы управлялись друг с другом, Мундансер? Как мы дожили до окончания школы?

Я услышала усмешку Мундансер. Она была влажной, как рана от стрелы.

— Что ж, Твайлайт… Думаю, детям гораздо проще вскочить обратно на копыта, а? — она всхлипнула в последний раз, и сказала твердым голосом: — Но после этого я обратно вскочить уже не могу. Больше не могу. Это так… так глупо. Я знаю, что это глупо. И ты знаешь, что это глупо.

— Но…

— Мы не можем друг друга вынести. И никогда не могли. Я не знаю… Я даже не хочу знать, что заставило нас считать, что мы можем.

Твайлайт глубоко и протяжно вздохнула. Ее копыта шаркнули, и я осознала, что она отходит от другой кобылы.

— Значит, вот и все?

— Да, Твай. Пожалуй.

— Я… мы могли бы… Иными словами… — голос Твайлайт мялся, как, должно быть, и ее лицо. — Я буду писать, Мундансер. Я буду писать и… и мы можем отслеживать друг друга. Знать, по крайней мере, куда заведет нас жизнь…

— И с чего ты взяла, что я захочу их читать больше, чем ты захочешь их писать, Твайлайт?

Следующим словам, сказанным Мундансер, потребовалось время, за которое она прошла к выходу из библиотеки. Она остановилась в проходе, и я услышала ее голос с двух сторон — и изнутри и снаружи. Из-за этого его звучание обрело некую призрачность, так что я в полной мере ощутила и поняла то, что же ускользало из жизни Твайлайт навсегда.

— Я рада, что ты здесь не одинока, Твайлайт. Я рада, что у тебя в Понивилле есть друзья, которые могут тебя терпеть; по крайней мере, у которых больше силы и убеждений, чем когда-либо удосуживалась найти у себя я. Ты заслуживаешь этого. Я серьезно. Я просто надеюсь, что ты сможешь извлечь из этого самое лучшее.

— А я просто надеюсь, что ты не извлечешь из этого худшее.

Мундансер вздрогнула тревожно. На мгновенье мне казалось, она готова была сказать что-то еще, пока не поняла, равно как и я, что слова навечно становятся бесполезны хору, потерявшему мотив. Она покинула Твайлайт в мгновенье ока, практически несясь прочь по городу. Когда дверь библиотеки закрылась позади нее, я представила себе, как, должно быть, дрогнул голос Твайлайт, говоря что-то вслед. Но я не могла этого знать наверняка, ибо я кинулась следом за Мундансер резвой рысью по Понивиллю.

Двадцать минут спустя я нашла Мундансер, сидящую на скамейке центральной железнодорожной станции. У ее сложенных ног покоилась седельная сумка. Мундансер грустно смотрела на восток, откуда вскоре должен был прибыть поезд, что отвезет ее в дом, стоящий вдали от родного.

Я не знала, как мне подступиться к этому, но я знала, что я должна. Жизнь полна последних шансов, и ни один из них не заслуживает разрушения. Как всегда, я продумывала предстоящий разговор на ходу, так что к тому времени, когда я подошла к ней, я тут же произнесла:

— Значит, вы направляетесь в Филлидельфию?

Она моргнула. Она подняла взгляд, и улыбка, что озарила ее лицо, была мне знакома, но в то же время нет: теперь она была пуста.

— Ага. Город Братской Любви, типа как в «Ох братец, как я от этого города залюбилась», — она тяжко вздохнула и провела копытами по лицу. — Хех, простите, не самая лучшая моя шутка, бывало и лучше.

— Ну, никто, впрочем, вам и не кидает биты за выступление, — пожала плечами я и опустилась на скамейку на расстоянии с запасом от нее. — Сама я еду в… эм… Мейнхеттен. Всегда хотелось узнать: правда ли съедобно Большое Яблоко.

— Я там бывала. В этом городе определенно хватает чего-то сполна, — пробормотала Мундансер, переводя взгляд обратно на восточный горизонт. — Но уверяю вас, это не яблочное повидло.

Пригладив копытом гриву, я уставилась в том же направлении, что и она. Мое сердце болезненно пульсировало в страхе, что поезд подъедет в любую секунду.

— Я вам завидую. Мне еще ждать несколько часов. А поезд в Филлидельфию уже почти здесь.

— Да? А почему?

— Кажется, будто вы вот-вот рухнете в обморок. Я и не думала, что Понивилль способен так утомить.

— Хех… Должна была это предугадать сама… — она, казалось, хотела сказать что-то еще, но губы ее оставались неподвижны, подчиняясь воле болезненных мыслей.

Я нежно посмотрела на нее, на ее белую шкурку, лавандовые глаза и алую гриву. Я вспоминала, как расчесывала ее восхитительные волосы под музыку Марцарта, а Твайлайт в это время читала нам сказки старых кобылиц из семейного фолианта, передаваемого из поколения в поколение в семье Спаркл.

— Я приехала в Понивилль, чтобы встретиться с другом, — сказала я. Мундансер всегда оставалась собой. И я решила, что в мои последние с ней моменты мне тоже лучше оставаться собой. — И, кажется, я получила больше, чем хотела.

— Хех… — она блеснула мне промораживающей улыбкой. — И вы тоже, а? Что ж, мир тесен, мисс…

— Прошу вас… — прошептала я. Улыбка моя была столь же болезненной, как и дыхание, с которым я с трудом проговорила: — Зовите меня Лира.

— Я тоже приехала сюда повидать друга, Лира. Подругу детства, — сказала мне Мундансер. Ее взгляд был столь же далек, как и восток, на который устремлены были ее глаза, и которому она прошептала: — Ее зовут Твайлайт Спаркл. Она в этом городе знаменитая кобылка. Вы, скорее всего, о ней слышали.

— Слышать можно только то, что вам говорят.

— Хех… Вы говорите почти как она… — Мундансер сделала глубокий вдох. — Только вы говорите не столь высокомерно.

— Высокомерно?

— Ннххх… дело даже не в этом… — она провела копытом по лицу и застонала. — Я сюда приехала ей с кое-чем помочь, спустя многие, многие годы после нашей последней встречи. И вот, я обнаружила, что эти годы кое-что значили. Они стерли воспоминания, что у меня были…

— Какие воспоминания, если позволите мне спросить?

Она тяжко сглотнула.

— Воспоминания о раздражении. Воспоминания о разочарованиях. Воспоминания о непрерывных боданиях и агонизирующей боли, которую причиняли друг другу кобылки, которые должны были бы воевать не на жизнь, а насмерть, вместо того, чтобы пытаться проводить пижамные вечеринки.

Я поежилась на скамейке, шепча:

— Разве не у всех детей есть… проблемы уживания друг с другом время от времени?

— Да, но это растворяется в уходящих годах. По крайней мере, так должно быть. Но со мной и Твайлайт… — она помедлила, закусив губу, затем поглядела на меня. — Я думаю, это от того, что она выросла слишком рано. В этом нет ничего плохого, конечно. Она просто стала жутко умной, жутко усердной в действительно слишком раннем возрасте. А я…

Она вновь глядела сквозь меня на горизонт. Ее фиолетовые глаза впились в ужасную правду, и эта правда принесла на них влагу.

— Она права.

— Хммм?

— Твайлайт права… — голос Мундансер дрожал. Но глазам моим являлась иная картина: она сохраняла самообладание с поразительной зрелостью. — Я и правда сейчас как ребенок. Но…

Ее голос стал тверд, как и взгляд ее глаз, когда она одним всхлипом подавила болезненную дрожь дыхания и нахмурилась сурово, глядя на горизонт умирающего дня.

— Но вот чего она не знает, так это того, что однажды у меня не осталось никакого выбора, кроме как вырасти. Она никогда не выходила в мир, в отличие от меня, ну или не так рано, как я. Тогда как она оставалась под крылом своей царственной наставницы, осваивая секреты магии по книгам, я изучала Эквестрию, выхватывая мгновенья реальной жизни из первых копыт. Во всех делах мне ничего не давалось легко, а потому мне пришлось вырасти куда раньше, чем я сама тогда хотела бы. Так что сейчас…

Она усмехнулась едва слышно и опустила взгляд на копыта, которые она нервно теребила друг о друга.

— Так что сейчас я ничего с этим не могу поделать. Мне нравится быть большим ребенком. Мне нравится получать удовольствие, делать глупости и жить жизнь с распущенным седлом. Все потому, что я понимаю… Я знаю, как быстро может пронестись мимо жизнь, если мы вдруг перестанем ценить ее.

Она сглотнула и подавила болезненную гримасу. Затем она поглядела на меня.

— Именно потому, мне кажется, я стала учительницей, — сказала Мундансер. — Я хотела окружить себя молодостью. Я хотела стать свидетельницей того, как жизнь расцветает вокруг меня каждый белый день. Как думаете, разве такое желание слишком мелочно для выбора карьеры?

Я медленно покачала головой и сказала:

— Нет. Совсем нет.

— И вот, теперь Твайлайт… — Мундансер устремила взгляд в далекую дымку Понивилля за деревянной постройкой железнодорожной станции. Постепенно, ее губы начали дрожать, а глаза вновь наполняться влагой. — Т-теперь Твайлайт живет в таком замечательном месте, окруженная столь удивительными вещами, но понимает ли она это? В смысле, действительно ли, действительно ли она это осознает?

Она сглотнула, и ее голос надломился:

— Мне кажется, что нет. Мне кажется, она понимает, что она столь сильно состарилась за такое короткое время, что у нее больше нет ни единого шанса на шаг назад, для того, чтобы вновь ощутить ту радость… то счастье от понимания того, что значит по-настоящему расслабиться, жить. Она не поднимет носа от книги, она никогда не спустится со своего высокого трона достаточно надолго, чтобы успеть понять, что это… все это… совершенно не стоит такого беспокойства. И наблюдать за этим так больно…

— Возможно… — храбро сказала я. —… кто-нибудь может помочь ей найти эту радость?

Мундансер крепко зажмурилась.

— Я не могу.

Мне ни к чему даже было спрашивать, почему.

Но она ответила мне все равно.

— Потому что… — она шмыгнула носом и посмотрела на меня с болью в глазах. — Я сама была на ее месте. И хоть на весьма краткий период, но возвращаться в него я не хочу никогда. Я стала старше, и я осознаю это так же, как я не могу более оставаться в одной комнате с Твайлайт. Едва стоит мне вспомнить об этом, как мне тут же начинает казаться, как близка ко мне смерть. А она так долго прожила бок о бок с бессмертным царственным аликорном, что… что мне кажется, она даже и не поймет, когда смерть настигнет ее, и тогда будет уже слишком поздно и для нее и для тех, кому она близка.

Она содрогнулась и провела копытом по глазам, вытирая их.

— Иногда мне кажется, что лучше отпустить что-то, пока это еще можно вырвать из души без лишней боли, пока у нас еще есть силы с этим покончить.

Я услышала свисток. Я посмотрела вдаль — теперь настал мой черед бороться с подступающими слезами. Я увидела ее поезд, вырастающий из горизонта. Она уже поднялась на ноги. Я хотела увековечить в памяти этот момент скорбной песней, но рот мой совершенно онемел.

— Что ж, я знаю, потерю чего я могу пережить, а чего — нет, — Мундансер перекинула седельные сумки через позвоночник и улыбнулась по-стальному храбро: — Меня ждет куча учеников. У меня есть карьера.

Она кратко усмехнулась.

— Да чего уж там, у меня даже есть здоровенный и очаровательный жеребец, с которым можно ходить на долгие прогулки, — ее голова опустилась на мгновенье. — Эти вещи я себе позволить могу. И что важнее всего, эти вещи я себе позволить хочу.

К этому моменту я изо всех сил сдерживалась, чтобы не зарыдать. Я прочистила горло, изо всех сил стараясь избегать взгляда на шипящий паром поезд, тормозящий перед нами. Никогда не представляла себе подобный момент столь громким и омерзительно раздражающим. Пар вился между нами, как холодное дыхание, что вырывалось с моим криком поверх грохота тормозящего паровоза:

— Я уверена, что вас ожидает прекрасная жизнь. Так же, как и Твайлайт.

— Что прошло, то прошло, Лира. Я предпочитаю жить в будущем. Всегда предпочитала. Только сейчас у меня больше нет причин сомневаться в своих предпочтениях.

— Надеюсь, это то, ради чего вы работали, мисс… — умоляющим тоном произнесла я, теряя четкость зрения. Я знала ее имя. Я ценила ее имя. Я только лишь всеми фибрами своего существа желала услышать его в последний раз. Услышать, как она его произносит.

И она произнесла его. С ее обычной улыбкой, ее подмигиванием и всем ее прочим:

— Мундансер. И если однажды вы прочитаете в газетах о том, что Филлидельфия распалась в прах, знайте — мне оказалось на что-то не наплевать.

Натянув на небо темную завесь, вечер опустился на Понивилль. Твайлайт Спаркл сидела за столиком Сахарного Уголка. Стоял уже куда более поздний час, чем то время, когда ее обычно можно было застать здесь, но ее, похоже, это не беспокоило. В равной же степени и окружавшие ее пони не обращали на нее никакого внимания, несмотря на весьма драматическое событие, что развернулось здесь два дня тому назад.

Одна пони, тем не менее, в итоге подошла к ее столику. Я медлила возле нее несколько мгновений, истязая себя отговорками, пока не вспомнила тона в голосе подруги, которую я только что потеряла, и не поняла, что отговорки эти бессмысленны.

— Кхм. Эм… Мисс Спаркл?

Она медленно подняла взгляд от листа с заметками, который она до этого внимательно читала.

— Хммм? — она моргнула, будто пробуждаясь от унылого сна. — Ой, извините. Могу вам чем-нибудь помочь, мисс?..

— Хартстрингс. У меня есть вопрос… эм… — я изобразила болезненное смущение. — Ой, право. Вы же сейчас не на службе? Мне, правда, наверное, не стоит задавать вам сейчас вопросы по поводу библиотеки…

— Что вы, пожалуйста… — столь мягко улыбнулась она, сколь сумела. — Как по мне, так я всегда готова помочь понивилльцам с какими-нибудь исследованиями. Чего вы хотите?

— Дело, в общем-то, пустячное. Мне просто интересно было… проводите ли вы частные уроки практической магии.

— О. О, это… ехех… — Твайлайт вздохнула тяжко и глубоко. Взгляд ее опустился на стол перед ней, а веки ее обессиленно затрепетали. — Я… я не слишком гожусь в репетиторы.

Мое сердце упало. Вот это что-то новое.

— Что… эм… С чего вы так решили, мисс Спаркл? Все пони в городе говорят, что вы Элемент Магии и…

— Я просто… Я к тому веду, что если вы действительно хотите научиться чему-нибудь магическому, я обязательно постараюсь… д-дать вам урок… — произнесла она, болезненно содрогнувшись.

Я медленно сглотнула. За веками моих закрытых глаз, каждый раз, когда я моргаю, я видела медленно катящийся вдаль поезд. Я прошептала, не глядя на свою подругу:

— Сейчас неподходящее время? Вы… вы, кажется, расстроены.

— Думаю, у меня бывали дни и получше, — пробормотала Твайлайт. — Но вам совершенно не стоит об этом волноваться…

Вот оно. Я улыбнулась ей. С самым мягким выражением лица из возможных, я смиренно спросила ее:

— Кто сказал, что я беспокоюсь, мисс Спаркл?

Она подняла взгляд на меня. В ее глазах сверкнул на мгновенье жеребячий просящий взгляд, который вскоре вновь сменился взрослым выражением. Несмотря ни на что, что-то чистое и нежное успело проскользнуть во внешний мир.

— Я только что навсегда попрощалась с подругой, что была со мной с самого детства. Я попросила ее приехать и помочь мне с организацией местной учебной программы, и… и последние несколько дней мы потратили каждое мгновенье бодрствования на срывы друг на друга. Я никогда прежде так… — она покачала головой, пуская свой полный боли взгляд в замысловатый танец по полу заведения. — Я не припоминаю, что когда-либо так гладила ее против шерсти… или кого-либо вообще, если уж о том речь. Как будто того времени, когда мы были жеребятами, и не было вовсе.

Я медленно уселась напротив нее и сложила передние ноги на столе.

— Быть может… Быть может, время меняет нас к худшему?

Твайлайт сглотнула и помотала головой.

— Я в это не поверю ни на секунду. Я думаю, что мы всегда абсолютно такие, какие мы и есть, от начала и до конца, даже если у нас и меняется угол, под которым мы демонстрируем наши черты. Эта подруга, или эта кобыла, которую я считала своей подругой, должно быть, всегда была моей полной противоположностью. Я просто этого не осознавала до настоящего момента, — она снова сглотнула и, вздохнув, повесила голову. — Короче, я чувствую себя настолько глупо…

Я сочувствующе посмотрела на нее.

— Плохие ссоры случаются. Хотела бы я, чтобы вы не переживали об этом…

— В этом-то и дело. Нет.

— Что нет?

Она подняла на меня взгляд.

— Нет. Я не переживаю об этом, — она сглотнула и глаза ее метнулись в сторону. — То есть, я переживаю не по поводу… по поводу того, что она ушла из моей жизни, а скорее по поводу того, насколько легко я могу потерять что-то. Как будто…

Она закусила губу.

Я уставилась на нее.

— Что, мисс Спаркл?

Она бессильно пробормотала:

— Как будто чего-то не хватает в моей жизни. Есть какая-то… какая-то огромная дыра в моей душе, мисс Хартстрингс. Эта огромная дыра была всегда. И Мундансер, эта кобыла, она каким-то образом танцевала по ее краю, не замечая, сколь ужасающе и безгранично мы несовместимы с ней в роли лучших друзей навсегда. И все те мои воспоминания… все эти счастливые воспоминания — они внезапно не значат более ничего для меня, — она на мгновенье поперхнулась сдавленным всхлипом, глаза ее дрогнули. — И я не понимаю. Несмотря на все мои годы учения, несмотря на весь мой опыт в логических измышлениях, я просто… не понимаю, что же пошло не так…

Я водила копытами по столу, рисуя рассеянно на нем круги под холодным светом ламп вечернего Сахарного Уголка. За окнами замерцали звезды, как когда-то мерцали они на стенах моей спальни, в годы, когда волшебники и принцессы ступали по земле.

— У меня… у меня тоже когда-то было две подруги, — сказала я.

Твайлайт молча смотрела на меня.

— Они были самыми лучшими подругами, каких только кобылка может пожелать, — улыбнулась я, впадая в транс от разворачивающихся перед моими глазами воспоминаний, что мерещились мне меж вьющихся узоров лакированной древесины столешницы. — Обе они не были друг на друга похожи. Одна была изобретательна, но давила авторитетом. Другая веселая и энергичная, но импульсивная. Если сунуть их двоих в здоровенную банку и потрясти, то я не удивилась бы, если, открыв эту банку, увидела бы их обеих с откушенными головами. Хехех… — я сглотнула и потрепала затылок копытом, продолжая говорить: — Но я их любила все равно. Я любила то, как их голоса мелодично звенели в воздухе, когда мы гуляли вместе по городу. Я любила то, какими странными и драматичными наши игры в прикидки иногда становились оттого, что обе они никогда не могли сойтись на какой-то общей идее. Каждый день, что я провела с ними — это момент, что навсегда останется в памяти, навсегда останется ценим; это — драгоценность, с которой не страшно ступать по минным полям взрослой жизни.

Я сделала глубокий вдох и откинулась на стуле, цепляясь за рукава толстовки, разглядывая пыльные потолочные балки заведения.

— А потом… — я сглотнула. — А потом мы повзрослели. И мы разошлись. Все мы учились в разных школах единорожьих искусств, окончательно выбирая независимые карьеры. И однажды, спустя много времени после тех дней нашей юности, в которые мы без тени сомнения надевали игрушечные тиары и расчесывали друг другу гривы, напевая детские песенки, мы попробовали организовать встречу. Хмммм… И это была самая худшая идея, какую мы могли только придумать. Слишком много лет прошло — мы слишком повзрослели и посерьезнели, а посему все то, что держало нас вместе, распалось без остатка. Мои подруги были все столь же умны, замечательны, интеллигентны, остроумны и красивы, как и прежде. Они были, по сути своей, все теми же несущими радость и счастье существами, какими они и родились в этом мире. Но, к сожалению, наша дружба продолжаться более не могла. И знаете почему, мисс Спаркл?

— Почему? — наклонилась она ко мне, разинув рот. — Почему же она не могла продолжаться?

— Потому что дружба — она как песня, — тихо сказала я. — Ее отдельно взятые мелодии и рефрен могут быть самыми чарующими звуками, что вы когда-либо слышали, способными заставить сам воздух сиять.

Я медленно наклонила голову. Я внимательно и торжественно заглянула в ее глаза.

— Но даже самая впечатляющая песня не значит ничего без перехода между мелодиями. Она распадается. Она теряет целостность. Она — что угодно, но только не гармония. Прекрасные вещи навсегда останутся прекрасными вещами, но им не суждено вечно оставаться вместе.

Челюсти Твайлайт сжались. Она избегала моего взгляда. На какой-то миг мне показалось, будто она удаляется от меня быстрее, чем поезд, что увез прочь Мундансер.

Я знала, что должна сказать следом. Я наклонилась и положила свое копыто на ее.

— Посмотрите на меня, мисс Спаркл.

Она послушалась. Обессиленно.

— Все умирает, — сказала я. — Все. В наших силах, по крайней мере, возможность отсрочить этот момент. И, чтобы сделать это с достоинством, мы всенепременно должны взять все то, что ценнее для нас всего на свете, и проложить к этому переходы, прежде чем пропасти, нас от этого отделяющие, разрастутся шире и глубже.

— Вы не просто умная пони, мисс Спаркл, — улыбнулась я. — Вы благословенная пони. Не дайте тому, что всю вашу жизнь постепенно распадалось, оградить вас от радостей и возможностей, что вас окружают сейчас. Не поддавайтесь отчаянию, или же жизнь благословенная обернется жизнью проклятой.

Она смотрела на меня; ее лицо — сама хрупкость и уязвимость.

— Все то время, что я провела в Понивилле, я писала письма Принцессе Селестии о том, что я познала в дружбе; я прилежно выполняла эту поставленную перед собой задачу, — она замолчала, когда ее губы вдруг задрожали, а по щеке прокатилась слеза. — Я и не думала, что когда-нибудь мне придется писать о ее конце…

Она хотела сказать что-то еще, но не смогла. Ее лицо исказилось, сморщилось, и она рухнула на столешницу, заливаясь слезами.

Я обхватила обеими передними ногами ее копыто и сдавила его.

— Послушайте меня, мисс Спаркл. Извлеките из этого урок, воспримите его, но не зацикливайтесь на нем. У вас есть друзья… здесь и сейчас… в Понивилле. И вы не потеряли их.

— Я… я не хочу т-терять и их т-тоже… — всхлипнула она.

— Тогда воспользуйтесь моментом. Подумайте о будущем, — мои глаза были сухи, в отличие от ее, но более я не ощущала из-за этого злости. Я улыбнулась с дьявольским очарованием учительницы, что отыскала мудрость в разыгрывании учеников и раскармливании драконов. — Живите, пока можете, со своими друзьями, с которыми вы делите свою жизнь, и, быть может, вам не придется более волноваться о написании о конце чего-нибудь…

Моя речь прервалась сгустком пара, в который обратилось мое дыхание. Я резко вдохнула, откинувшись назад, прикрывая рот. С расширившимися глазами я поглядела за окно.

Луна сияла высоко над упавшим покровом ночи.

Застучав зубами, я обхватила себя.

— Нет. Пожалуйста, нет. Не сейчас…

Я услышала звук колокольчиков за своей спиной. Я оглянулась через плечо. В Сахарный Уголок вошла Рарити. Ее грива растрепалась после долгого дня, проведенного за шитьем неведомых множеств тканей. Она зевнула, по крайней мере, в столь благородной манере, которую могла позволить себе, а затем обернула телекинезом свой голубой шарф вокруг вешалки.

— О благие небеса! Какой утомительный день! Ооооо, миссис Кеееееейк! Прошу вас, скажите, что еще не слишком поздно, чтобы заказать мятное суфле…

Я содрогалась под наслоениями морозных волн. Я стиснула зубы, встряхнула головой и отчаянно всхлипнула в сторону Твайлайт:

— Мисс Спаркл. Пожалуйста, услышьте меня. Не забудьте о… — я подняла взгляд. Она уже ушла.

— Тв-Твайлайт? — заикаясь, пробормотала я. Я оглядела каждую сторону. Я почувствовала тень, слепо скользнувшую мимо. Я развернулась резко еще раз. Мое сердце на миг замерло.

Твайлайт шла по Сахарному Уголку… и шла она навстречу подруге.

— Эм… Д-добрый вечер, Рарити.

— Твайлайт! О, ты как раз та кобыла, что мне нужна! — подавила смешок Рарити, склоняясь над стойкой с тортами и трепеща ресницами. — Ты ни за что не поверишь, какое платье заказала у меня сегодня Сапфир Шорс! В смысле, она, конечно, пони с отменным вкусом к моде, но с недавних пор у нее проснулась тяга к ужасно кричащему стилю, и…

Она остановилась на полуслове. Ее лицо побледнело, ни много, ни мало, в два раза пуще обычного белого цвета, когда она уставилась своими широкими голубыми глазами на подругу.

— Однако же… Твайлайт! Ты выглядишь определенно ужасающе! В чем же дело?

Твайлайт подняла взгляд, пытаясь улыбнуться. Ее щеки еще были влажны от свежих слез.

— Я просто подумала, вдруг… вдруг ты…

— Твайлайт, дорогая… — Рарити положила копыто на плечо Твайлайт. — Говори же! Все хорошо?

И на этом Твайлайт не выдержала. Твайлайт растаяла. Ее ноги подогнулись под ней, и она практически рухнула на пол.

— Нет. Все совсем не хорошо, — она икнула, рыдая, и прикрыла лицо дрожащим копытом. — М-мне правда сейчас нужен д-друг, чтобы выговориться…

Прежде чем Твайлайт успела упасть, Рарити подхватила ее, поддержала ее. Обе они прижались друг к другу посреди Сахарного Уголка. Рарити коснулась носом своей подруги, утихомиривая всякую ее дрожь и всякий всхлип нежными объятиями и милой улыбкой.

— Шшшш… Все хорошо, дорогая. Поплачь. А потом ты сможешь рассказать мне, в чем беда…

По ту сторону комнаты я вертелась на сиденье, прижимая к дрожащей груди передние ноги. Я чувствовала одновременно и счастье и дурноту. Не существует простого способа описать, что значит отбросить то, что было ценно для тебя всю твою жизнь. Но некоторые вещи лучше оторвать от своей души раньше, чем позже. Улыбка моя была штукой практичной. Она унесла меня прочь из Сахарного Уголка, минуя блаженное излияние души Твайлайт, прямиком в верные объятия ночи.

— Вот это да, Старсвирл! — произносит Твайлайт, сидя на краю стула на террасе. Блестящие на солнце крыши домов безграничных жилых кварталов Кантерлота возвышаются вдали. — До чего восхитительное музыкальное произведение вы исполнили в нашу честь! Я даже подумываю, не назвать ли мне его Национальным Гимном Эквестрии!

— Э, не помешает побольше ударных, — вставляет Мундансер, после чего языком издает по-ребячески обидный звук.

— Луна! — ахает Твайлайт. — До чего неподобающе принцессы твое поведение!

— Я думала, мы пойдем охотиться за драконами!

— Пойдем, как только избавим Эквестрию от заговора перевертышей!

— Перевертыши — это тупо! Давай пойдем побьем пару драконов!

— Не раньше, чем Старсвирл закончит с нашей песней…

— На самом деле, девочки… — я ненадолго прерываюсь от игры на ксилофоне.

— Ты, возможно, имеешь в виду «ваши величества»? — издевательски кланяется Мундансер и описывает глазами круг в сторону Твайлайт.

— Лираааа! Ты же должна придерживаться роли!

Я прочищаю горло и верчу ксилофонными палочками меж копыт.

— На самом деле... нет. Я, типа, на самом деле написала эту музыку для вас двоих.

Мундансер моргает.

— Правда? То есть, это не понарошку?

Твайлайт спрыгивает со своего высокого трона:

— Музыку? Для нас? Правда?

Я хихикаю.

— Почему бы и нет? Мне хочется петь каждый раз, когда я с вами двоими.

— Хихи! Слышишь, Твай? От меня ей хочется петь!

— Не-а! Она говорит, от нас ей хочется петь!

— Да неужели?

— Эй! — пищу кратко я, садясь между ними. — Так не поют! Так вы хотите услышать песню, или нет?

Мундансер теребит свои копыта друг о друга.

— То есть… ты в самом деле сделала что-то такое красивое специально для нас?

Я улыбаюсь ей.

— Да, — я смотрю на Твайлайт. — И да. Потому что вы обе крутые, веселые и все такое.

Лицо Твайлайт морщится в недоумении:

— Но ты же всегда была Старсвирлом Бородатым.

— И ты всегда на нас гавкаешь как собака, — говорит Мундансер. В ответ на это Твайлайт хихикает, и она тоже.

— Может, мне просто так нравится? — я пожимаю плечами. — Может, мне нравится всегда быть Старсвирлом Бородатым.

Обе девочки смотрят на меня неотрывно. Затем друг на друга. Как одна, они щебечут:

— Ты странная! — они тыкают в меня копытами и прислоняются друг к другу, смеясь.

Я хихикаю. Я упиваюсь их вниманием. Я упиваюсь ими.

— Ну, так что? Хотите разучить слова, которые я написала?

— Конечно, Лира!

— Как она начинается?

— Ну, примерно так… — я начинаю перебирать брусочки ксилофона в очаровательной неуклюжести, одну за другой. — Лучшие. Друзья. Поют. Вместе. Всегда…

— ЛучшиеДрузьяПоютВместеВсегдаааа… — обе они специально издают нестройный кошачий мяв.

— Ребятааа! — дуюсь я. — Вы не должны это так орать!

— Хихихихи!

— Хихихи!

— Хехех… — я краснею и улыбаюсь. — Но мы должны это делать вместе.

— Хорошо.

— Конечно, Лира.

— Кхм. Готовы?

— Лучшие. Друзья. Поют. Вместе. Всегдаааа…

Мы практикуемся. Мы поем. Мы попадаем в одни ноты. И промахиваемся мимо других. День тянется от золотистого света к красному и пурпурному, и неважно, сколько ошибок мы совершаем, ведь мы — в гармонии.

Мы — вместе.

Под звездами, с тихим шепчущим дыханием леса в роли моей каденции, я сидела на крыльце своей хижины. В копытах моих лежала лира. Не глядя, я перебирала телекинезом струны. Постаревшая шкурка на моем лбу хмурилась под тусклым зеленым сиянием, пока я искала ноты для песни, что маленькая кобылка когда-то, много лет тому назад сочинила, в те времена, когда теплоту еще можно было ощутить даже на вкус.

Пока я исполняла этот древний напев, моя мелодия устремлялась в будущее в отчаянной попытке найти переход через тьму, что окружает меня, что поглощает мою жизнь все глубже и глубже с каждым уходящим днем.

Я исполняю эту песню одна. Мне пришла мысль, что я, возможно, исполняла ее в одиночку с самого начала.

Твайлайт…

Мундансер…

До тех пор, пока я жива, я буду помнить за всех нас. Наша дружба не умрет никогда.

======

[1] Лизатель Марок/Марколиз. Бррр.

[2] Foal Knox = Fort Knox. Там хранится золотой запас США.

[3] Oatslando = Orlando + oats (овес). Овсяндо.

[4] Звездный Сполох.

[5] Smooze — что-то типа магической экологической катастрофы из первого поколения пони. Наслано ЧЕЛОВЕКАМИ. Выглядит как Creep зергов.

## VIII — Все пони созданы быть любимыми

Думаю, ни для кого не секрет, что главной мотивирующей силой, сознательной ли или бессознательной, является любовь. У людей ли или у других разумных существ — это неважно. Любовь заставляет нас стремиться к чему-то, творить. А точнее, желание любви. Некий голод, который вечно не дает нам покоя. Я не говорю именно о физической любви как таковой, несмотря на ее неоспоримую важность. Я говорю о том тепле, которое дает единение души с близким существом. Без этого тепла сознательная жизнь в полноценном ее понимании невозможна. Существование только лишь. Слишком уж холоден мир вокруг нас, что в одиночку мы против него ничто. Частички этого тепла доступны нам всем — родственники, друзья — все они способны поддержать в нас жизнь. Но по-настоящему согреть может только та единственная душа, что, возможно, ждет нас. И вот, встает вопрос — на что же похожа жизнь в мире абсолютного льда, где тепло любви — лишь иллюзия, лишь отражение собственных чувств? И действительно, иллюзия это и есть. Вера в то, что тепло придет, что тебя любят, что все хорошо — последний рубеж меж беззащитной душой и вечным мраком. Ведь все, все кто живет в этом мире, в каждом из миров, — все они созданы быть любимыми. Ведь так?

Внимание! Пока на сторис не добавили поддержку цветовой разметки, более полная с точки зрения форматирования глава доступна на GDocs.

Напоминаю принципы альтернативного способа разметки:

Имя Лиры, обозначаемое зеленым, здесь изображается курсивом. Остальной курсив в этой главе к Лире отношения не имеет.

Ядро проклятья, обозначаемое магентой, здесь изображается подчеркиванием.

Также вашему вниманию доступна скомпилированная pdf версия для черно-белых читалок с 6" экраном (или больше, само собой). В которых эти текстовые эффекты обозначены другими шрифтам и другим тоном.

Версия на fb2 от fox_1047 и MOBI от него же Зеленый выделен жирным, пурпурный — курсивом.

//////////////////////////////

Дорогой Дневник,

Чего каждый пони желает в своей жизни? Я имею в виду, по-настоящему желает? Заканчивается ли наше существование в мире и покое, если мы достигнем всего, чего мечтали когда-либо достичь? Действительно ли значат так много для нас все наши достижения, медали и трофеи, когда опускается последний занавес? Достаточно ли объемов наших привнесений в этот мир, чтобы они убаюкивающей песней проводили нас навстречу холодным объятьям смерти?

Ибо неважно, что мы делаем, неважно, на что мы настраиваемся, неважно, сколько препятствий мы преодолеваем в нашей жизни: когда жизнь эта подходит к концу, последние поклоны мы раздаем в одиночестве. В своей смерти мы одиноки, что, на самом деле, поразительно иронично, ибо мы едва ли столь одиноки по своей сути. У истории есть забавная привычка начинать что-то с многообразием факторов и заканчивать это в виде одиноких, иссякающих ручейков.

Впереди у меня лежит одинокое путешествие. Всегда лежало. Не было дня, когда бы я не медитировала над элегиями, над бурной борьбой за их раскрытие, над неведомым будущим, что сулят мне эти деяния. В некотором роде, мне не чужда была храбрость в решении моих музыкальных задач; я разбиралась с ними с не меньшим смаком, чем любая героиня, которой я давно восхищалась, читая литературу.

Но сейчас я готовлюсь взобраться на самую пугающую гору на моем пути, я экипируюсь для оседлания Элегии №8, и я делаю это с великой осторожностью, потому что никак не могу свыкнуться с тем, сколь одинока я перед лицом этой задачи. Раньше меня не беспокоило это столь сильно. Не всегда проклятье заставляло меня чувствовать себя столь одиноко.

Но не до недавних пор. Не до него…

Венок из золотых тюльпанов опоясывал розовую свечу, что тускло горела по центру деревянного столика. Я глядела неотрывно на поблескивающие лепестки желтых цветов. Вместо них я не должна была бы отрывать своих глаз от неоконченного наполовину нотного листа, но нет. Прошло уже немало долгих недель моих трудов, и вот, восьмая элегия, наконец, закончена в моей голове. Композиция должна была бы уже быть закончена и на бумаге, но единственным препятствием тому была я сама, моя нерешительность, мой страх и, что хуже всего, мое сердце, вместе с головокружительными глубинами, в которых оно с недавних пор тонуло.

Когда в Сахарный Уголок вошла Рарити, я заметила это лишь задним числом. Цоканье ее копыт звучало подобно призрачным ударным к симфонии блуждающего разума. Спустя несколько минут, эти удары приблизились ко мне, также как и ее вздыхающий голос:

— О звезды, ну и денек! Похоже, не я одна тут усталая. Кхм. Простите меня. Это место занято?

В венке было двадцать тюльпанов. Двадцать распускающихся цветков. Двадцать дней до дня настоящего, начинавшихся с того, что меня, едва я войду в город, приветствуют улыбкой, голосом и неземным ароматом, что заставляет мое сердце трепетать. Я так хорошо их сохранила. Теперь я задаюсь вопросом, как скоро и они завянут без остатка? Почему самые очаровательные вещи в нашей жизни столь хрупки? Я по-прежнему ощущаю его мягкое дыхание у себя на мордочке.

— Приношу глубочайшие извинения. Я прерываю ваше сосредоточение? Если так, я перейду к другому столику…

— Хмм? — подняла я взгляд на Рарити. Она стояла передо мной с левитирующей рядом и исходящей паром чашкой кофе. Ее сияющие глаза умоляюще разглядывали меня и табуретку по другую сторону стола. Я глянула на нотные листы, затем на другие столики, что нас окружали. Все остальные места в Сахарном Уголке были заняты плотными группками беззаботно болтающих, ужинающих и просто тихо общающихя пони.

— О… Эм… — я мягко улыбнулась ей. Сомневаюсь, впрочем, что глаза мои и в половину были столь живы как ее. — Безусловно. Присаживайтесь, Рарити.

Она мгновенно просияла при звуке собственного имени.

— О, однако же какой мне подарок! — улыбнулась Рарити, и изящно присела напротив меня. Сделав один глоток из кружки с кофе, она поправила шарф на шее и отметила: — Я провела все эти выходные в Кантерлоте, на Гала. Была окружена элитными пони, и ни один из них не удостоил меня даже просто вторым взглядом. Я вернулась в Понивилль, и первый же незнакомец, с которым я говорю, знает меня по имени!

Она подавила счастливый смешок и улыбнулась:

— Нам всем никогда не помешает напоминание, где действительно находится наш дом. Очень рада познакомиться с вами, мисс...

— Хартстрингс, — тихо сказала я. — Лира Хартстрингс.

— Ой, ой… осмелюсь сказать, — она подавила неподобающую леди усмешку. — Ваша шкурка видала лучшие времена. Могу ли я спросить, что же произошло, дорогая?

Я на мгновенье растерялась. Я потянула конечности и вновь ощутила натяжение маленьких пластырей, покрывающих случайные участки моего тела: на ноге, на копыте, и на лоскутке кожи позади левого уха.

— О. Волноваться совершенно не о чем, — мягко сказала я. — Понивилль за ваше отсутствие не стал драматичнее обычного.

Я даже не стала беспокоиться о подслащивании граней этой лжи.

— Ну ладно, — высказалась она, вращая кружку с кофе в своем магическом захвате. Я часто воспринимаю как должное, сколь поистине могучей интуицией, бывает, обладает Рарити. — Если вы настаиваете, я более допытываться об этом не буду.

— Большое спасибо, — ответила я себе под нос. Пронеся над листом левитацией ручку, я нарисовала еще две ноты элегии. Царапанье пера по пергаменту воспламенило мне нервы. Казалось, с тем же успехом я могла бы выбивать слова на могильном камне. Я боялась, что ситуация грозила стать еще холоднее. — Вы… ох… Вы только что из Кантерлота, хммм?

Не нужно было быть гением, чтобы заметить отсутствие энтузиазма в моем голосе. И даже меньше того требовалось, чтобы заметить, насколько мне было все равно.

— Если я не ошибаюсь, там происходили весьма волнующие события.

— Волнующие? Скорее «волшебные»! «Чудесные»! «Непревзойденно восхитительные!» — с каждой новой фразой Рарити впадала в экстаз все больше и больше. Она драматично качнулась назад на сиденье, поймав себя в последний момент с отчетливым аханьем. — О, а знаменитости! Блеск! Роскошь! Все, о чем я только мечтала!

Она вздохнула, глубоко и протяжно, и наклонилась вперед, чтобы сделать глоток кофе, переплавляя пьяную улыбку на своем лице в только лишь удовлетворенную ухмылку.

— О, как ужасно я рада, что это, наконец, закончилось.

Я моргнула. Я наконец-то посмотрела ей в лицо.

— Вы рады?

— Ммммф! — кивнула она, сглотнула кофе и заявила: — Исключительно рада! Каким бы приятным ни был вечер сам по себе, никогда я еще в своей жизни не наблюдала такое количество помпезной блажи, хамских и бессильных попыток казаться рыцарем и самонадутой претенциозности от лица обеспеченных цивилизованных пони! Все эти смешные детали казались интересными по другую сторону эквестрийских таблоидов, но вблизи и персонально… хех… было похоже на пришивание шелка к рубчатому вельвету зубами!

— Хммм… — слегка улыбнулась я. — Довольно красочный для этого вариант описания.

— Мисс Хартстрингс, дорогая, мир дает нам краски, чтобы мы окрашивали ими правду, но их избыток — трагически безвкусен, — Рарити непринужденно откинулась назад и взмахнула кружкой с кофе в телекинетическом захвате. — Прошу, простите меня за то, что я щебечу как школьница, но мои бурные выходные в Кантерлоте раскидали все мои нервы врассыпную. Единственный луч света во всем этом мраке — это компания моих друзей. Но так как я приехала в Понивилль раньше них, то рядом со мной не оказалось близких мне кобылок, с кем можно было бы поболтать. Ну, вы знаете, каково это.

— Вы приехали раньше?

— Ммммхмм.. Я осознала, что за мной тянется чудовищно длинный список заказов на платья, и слишком много их я откладывала, пока готовилась к тому, что, как я наивно верила, должно было стать величайшим событием в моей жизни, — Рарити рассмеялась легко, закатила глаза и нежно сжала кружку в копытах. — Ну, теперь я знаю правду. Лучше всего я расслабляюсь, когда работаю. Я не знаю, относится ли это и к вам тоже…

Я моргнула, глядя на нее. Наклонив голову, я глянула вниз, на нотные листы. Мои уши дернулись, будто в их хрящи впились ледяные иглы. Восьмая элегия была подобна приливной волне льда, что захлестнула собой следующий болезненный вдох. Я почувствовала, как волоски на шее у меня встали дыбом.

— Я расслабляюсь, когда со мной говорят, — выпалила я.

— Ну… — с облегчением усмехнулась Рарити. — Полезно было узнать.

— Скажите мне, вы когда-нибудь встречали его? — спросила я, не думая, задержав взгляд на золотом венке из тюльпанов, разделяющем нас. — Жеребца своей мечты?

Рарити помедлила, прежде чем сделать следующий глоток. Она посмотрела на меня, прищурилась, а затем наклонилась ближе:

— У нас… у нас с вами не было раньше такого разговора?

Я почувствовала, как забилось тревожно мое сердце. Зубы мои задумчиво жевали нижнюю губу. Я напомнила себе, что иногда единственное лекарство от неловкой ситуации — это слепо брошенная крупица истины.

— Мы… эм… мы разговаривали на прошлой неделе, прежде чем вы уехали в Кантерлот со своими друзьями, Рарити, — сказала я. Я спокойно смотрела на нее. — Вы сделали для меня очаровательное и при этом простое платье. Кремового цвета, с золотым растительным орнаментом?

— Сделала, говорите? — лицо Рарити наморщилось под весом тяжкой растерянности. Она откинулась назад и пригладила копытом гриву, блуждая глазами по потолку. — Действительно. Звучит похоже на ансамбль, что я вполне способна была бы сделать. Почему же я не могу просто взять и?..

Ее губы продвигались по минному полю неразборчивых слов. Она, в итоге, сглотнула и явила мне застенчивую улыбку:

— Благие небеса, мой разум действительно блуждал неизвестно где все последние несколько недель, не так ли? Мои глубочайшие извинения, мисс Хартстрингс. Я могу лишь только спросить, послужило ли это платье своей чудесной цели?

Мои глаза на мгновенье опустились к полу:

— Это впечатляющее одеяние, и я не могла бы просить ничего более прелестного. Потому, спасибо вам.

— Что ж, не стоит совершенно никакой благодарности! Говорю вам от всего своего сердца, хотя хотела бы сказать и от своего разума! — она легкомысленно рассмеялась. — О, если бы только все платья встречали столь блестящую судьбу, соответствующую тому гению, что я вкладываю в их создание. Для Гала я сделала просто фантастическое платье, и, боюсь, что его постигла ужасная судьба знакомства с яблочным повидлом и глазурью с торта.

Я бросила на нее полный ужаса взгляд:

— Звучит… звучит чудовищно…

— Мммм… да, он такой и есть, — сказала она, бросив на мгновенье злобный взгляд куда-то в сторону стен.

— А?

— О… эм… да, — Рарити закатила глаза. — Увы, мне стоило провести весь тот вечер с моими друзьями, а не в компании венценосного болвана, манеры которого не распространяются дальше серебряной ложки, застрявшей у него во рту.

Она бросила мне умиротворенную улыбку:

— Мисс Хартстрингс, надеюсь, вы выучите этот урок с куда меньшей трагичностью, чем я. Однако же, истина такова: настоящая любовь едва ли валяется просто так на пути. Судьба приносит нам что-то, и делает это без предупреждения, и мы будем настоящими дураками, если посчитаем, что можем подобное предсказать с легкостью пегаса, что лепит дождевые облака.

— Почему вы так говорите, Рарити? — спокойно спросила я. — Вы мне представляетесь романтичной натурой.

— О, и я большую часть своей жизни исключительно таковой и была! Но жизнь коротка, и никогда не поздно пересмотреть некоторые свои черты.

— И что же это за черты?

— Глупые черты. Постыдные черты. Очарованное мировоззрение капризной кобылки. Все они пленительно легки для постижения, но вот избавиться от них непросто. Я бы одного хотела — чтобы взгляд всего Кантерлота не был сосредоточен на мне, когда я пришла к пониманию, сколь донельзя губительной может быть грубость единственного жеребца для моих детских мечтаний.

— Что бы ни случилось с вами на Гала, Рарити, я уверена, что это лишь запинка на вашем пути, — я, нацарапав на листе несколько черт, привнесла в мир еще три новых ноты. Я уставилась в бездну композиции Луны, шепча:

— Ваши мечты еще могут исполниться.

— Хммм… я погляжу, не я одна — романтик за этим столиком, — сказала Рарити. Она наклонилась вперед с теплой улыбкой. — По крайней мере, я, быть может, не самый рьяный из нас. Скажите мне, мисс Хартстрингс, если я осмелюсь у вас спросить: вам когда-нибудь удавалось пережить невозможное страстное увлечение?

Я вновь остановилась в середине напева, что уводит мою жизнь прочь в бесконечную ночь. Мой взгляд, блуждая, остановился на золотых тюльпанах. Медленно я подняла на нее взгляд.

Я улыбнулась.

— Доброго утра тебе, ангел, — сказал он. Он улыбнулся. Он протянул мне в копыте что-то золотое… такой же текстуры, что и его шелковистая шкурка.

Я отразила выражение его лица, пусть и с долей застенчивости. Тем не менее, я подняла телекинезом с его копыт подарок. Это был тюльпан: изысканный, нежный, посверкивающий влагой в дыхании рассвета. Я стояла на северном входе в Понивилль, за три недели до моей беседы с Рарити в Сахарном Уголке. Как и всегда, при мне были моя седельная сумка и лира. Как всегда, город пробуждался к жизни в спешке и суете. И, как всегда, он стоял в самом центре всего, не смотря неотрывно ни на кого другого и не улыбаясь никому иному. Только мне.

— О, благодарю вас, — ответила я. Мои щеки должны были бы уже пылать ярким румянцем, если бы этот очаровательный момент не стал для меня чем-то вроде ритуального танца. И все же сердце мое подскакивало в груди с каждым ударом под аккомпанемент его улыбок, слов и лепестков, которых он даровал мне в своей извечной амнезии.

— Однако же вы умеете очаровать, — сказала я. Я уже знала его реакцию. Но мне было все равно; я хотела снова услышать ее. Я хотела слышать ее снова и снова, целую вечность.

— Только я очарован, — Он низко склонил голову, и с его грациозной шеи свободно опала грива, подобная сапфировому фонтану.

— Добро пожаловать в Понивилль, — заявил он, а затем пропал, как сон, убредя к группе розовых кустов, подрезанием которых в тот момент, когда я пришла, он занимался.

Почти миновав его, я остановилась и уставилась на тюльпан, что левитировал передо мной. Предмет этот — всего лишь ярко окрашенная часть растения. Я с легкостью могла бы сорвать с земли тысячи подобных ему и сплести из них венок.

В конце концов, мир полон цветов. Но чувство — вот та неуловимая материя, нечто, что наполняет нас и заставляет нас расти в пустынном мире, осушенном страхом и одиночеством. Передо мной лежало множество элегий, которые мне еще предстояло раскрыть, множество заупокойных мелодий, по которым надо пройти в страхе, как по горной тропинке, и вот, всего лишь одного тюльпана достаточно для того, чтобы напомнить мне, что в странном мире, полном холода, существует нечто теплое, ради чего стоит продолжать борьбу.

Наступил еще один рассвет и я вновь побывала в своем оазисе. Я счастливо подняла тюльпан и заложила его стебелек за ухо. Оглянувшись назад, я глубоко вздохнула и, скрепя сердце, двинулась к своей цели. На этом ритуал завершился. Я начала счет часов до следующего восхода солнца.

Его зовут Морнинг Дью. Он — земной пони, садовник, художник. Его холст — весь город, он пишет картины, копая почву, высаживая прекрасные цветочные композиции. Он распространяет цвет, подобно тому, как песня обогащает мелодию. Каждый яркий оттенок желтого, глубокий тон красного и спокойный всполох синего обязан своему профессионально выверенному местоположению только ему одному.

Насколько мне известно, он — один единственный цветочный садовник в Понивилле. Конечно, здесь есть известные продавцы цветов в центре города, такие как Дейзи или Роузлак. Но они только продают их. Они не живут ими, не так, как живет Морнинг Дью.

Каждый день он встает с первыми лучами солнца. Восходящее светило озаряет его и землю, по которой он ступает, одинаковым блеском. Он подмечает каждый сорняк и вырывает его прежде, чем золотое сияние, встающее над горизонтом, успеет высветить подобный изъян.

Понивилль — прекрасный город, но сам по себе он таковым не стал. Деревня идеальна, потому что идеальна его работа и идеален он: идеально сосредоточенный, идеально уравновешенный, с идеальным достоинством в движениях и позе. Он погружает копыта в грязь и землю по суставы, и при этом, после всего этого, выглядит как танцор балета. Никакие объемы грязи и земли не способны испортить его внешний вид, ибо он всегда светится изнутри, будто радуясь тому, что живет; будто он обнаружил где-то каким-то образом секрет простой жизни, обладателю которого мы все завидуем за сам факт того, что мы даже близко не способны на изящество, свойственное ему.

И каждый день, каждый белый день мой путь пересекается с путем столь гениального земного пони, этого святого образа прилежания и смирения. И всякий раз, без исключения, он останавливает свое дело. Он покидает свой шедевр в самой середине процесса создания. Он останавливается на своем пути улучшения такого столь важного для него мира только лишь для того, чтобы улыбнуться мне, подарить мне цветок… и дать мне затем нечто большее.

— Доброго утра тебе, ангел.

Я вновь беру у него цветок, стараясь не упасть в обморок. Нет, мир не вертится как карусель. Морнинг Дью просто смотрит на меня, и у меня тут же начинает кружиться голова.

— Однако же вы умеете очаровывать, — сказала я. Я практически готова была даже пропеть это в тот раз.

— Только я очарован, — пропел мне он в ответ. И вот опять, он поклонился и вновь скрылся на своей покрытой грязью сцене, стараясь привнести цвет и красоту в упрямую яму утрамбованного мха у входа на почту. Воздух вокруг него запятнан усталостью и потом, но отвращения у меня это не вызывало. Где-то там, на задворках сознания в этот момент, восхитительный аромат завораживал мои чувства так сильно, что мне было тяжело удерживать левитацией тюльпан перед собой. Я убедила себя, что только простые вещи в этом мире способны заставить так быстро биться мое сердце, и затем я попыталась убедить себя, что они с такой же легкостью могут быть и проигнорированы.

Но я не смогла. Уложив новый цветок за ухо, я с трудом ушла прочь, пока в ногах еще хватало на это сил.

Я не единственная пони, с которой Морнинг Дью говорит, не единственная, которую он приветствует. Он разговаривает и с друзьями и с незнакомцами совершенно одинаково. Он улыбается проходящим мимо пони и перекидывается с ними словами, пока он может позволить себе отвлечение от своего мастерского садового дела.

Тем не менее, ни одного из тех пони, с которыми он общается, которых он встречает и приветствует, он не зовет «ангелом»; никого, кроме меня. Я знаю это. Я видела его, наблюдала за ним. Блистательных кобылок, кобыл, что могли бы украсить собой обложки журналов «Эквестрийская Мода», он в самом лучшем случае зовет просто «мэм» или «мисс». Даже когда мимо проходят пони столь прекрасные, как Рарити или Флаттершай, он зовет их «мадам», обращаясь к ним с высочайшей элегантностью, но никогда не заходит дальше этого.

И только со мной он обращается к поэзии, только со мной некая определенная искра сверкает в его голубых глазах, только со мной ошметки грязи на его шкуре тают без следа, когда при моем появлении мгновено озаряется выражение его лица. Чем бы та искра ни была, она побуждает его доставать все такой же цветок, как и всегда — золотой тюльпан — из своей садовой тележки и протягивать его мне, вместе с четырьмя бесценными словами:

— Доброго утра тебе, ангел.

На этот раз мне пришлось подавить смешок. Это было мрачное утро. Оба мы были промокшие насквозь. Пегасы устроили этой местности ранний дождь, чтобы расчистить небо к пикнику после полудня. Улицы Понивилля практически затопило. Половина ресторанов и магазинов еще даже не открылась. Утреннее солнце казалось не более чем серым пятном преломленных лучей света. Я даже не знала, что я делала здесь, пробираясь по грязи, позволяя толстовке промокнуть до последней нитки, до тех пор, пока он не сказал эти слова, и я не поняла, что даже все невзгоды мира не способны остановить его от повторения того, что, в лучшем случае, должно было быть трагически позабытым моментом истории.

— Я полагаю, эта штука не умеет разворачиваться и становиться желтым зонтиком? — сказала я с улыбкой на лице, с которого стекали капли воды.

— Если бы они становились зонтами, моя работа была бы гораздо проще, — ответил он, давя собственный смешок со столь же промокшим лицом. Мы были двумя душами, плавающими в абсурдном пруду по имени «жизнь», и не по чему тут было вздыхать. Он вернулся к своему грязному мытарству. Я вернулась к прогулке под дождем. Ни один из нас не вернулся в нормальную жизнь из безумия.

В тот день я постоянно чихала и не могла никак остановиться, даже после того, как рассеялись облака. Все было нормально, впрочем. В промежутках между этими жестокими приступами я чувствовала цветок за своим ухом, а потому моя улыбка так ни разу и не угасла.

Что это означает? Что пробуждает в нем такую реакцию на меня? Что же такое мотивирует Морнинг Дью при первом же взгляде на меня говорить те же самые слова, демонстрировать тот же самый жест, браться за один и тот же цветочный горшок и истощать золотые сокровища в нем, забирая каждый раз только один стебелек, только один раз в день, даруя каждый раз только одну улыбку, и так круг за кругом, что мы раздельно друг от друга выписываем, двигаясь в будущее.

Конечно, я могу это принять за простую лесть. Только вот… Я не хочу принимать это за «простую лесть». Такая идея лишает действо смысла, души, мотивации, выходящей за пределы заурядного ответа на устойчивую стимуляцию. Уравнивает эти слова с комплиментами Спайка моей толстовке, с настойчивыми предложениями Рарити сделать мне новую куртку, или вопросами Рейнбоу Дэш, желающей узнать, почему она только что врезалась в мою непонятно откуда взявшуюся хижину.

За прошедший год с лишним я привыкла признавать жителей Понивилля как моих друзей, знакомых и даже членов семьи. И в то же время, мне приходится отступать и пересматривать свои отношения с этими моими «соседями», осознавая, что они всегда будут лишь пустыми имитациями друзей, по крайней мере, насколько я это понимаю. Каждая беседа с ними — всегда первая беседа. Каждая моя с ними встреча — всегда первое впечатление для них. Когда бы я ни хотела раскрыть тему беседы, что уже проводила с ними ранее, мне необходимо произнести серию предложений, что проведут наш диалог по заранее запрограммированным стратам, а посему общение с другой душой по деликатности своей не отличается от ударов по кнопкам какой-нибудь бесчувственной машины.

Но с Морнинг Дью мне ни к чему бить по кнопкам. Мне не нужно прикладывать никаких усилий, чтобы наскрести ответ. Мне нужно только лишь существовать, быть видимой, проходить мимо его голубоглазого взгляда, когда он совершеннейше ужасно занят своим бесценном делом в цветочном искусстве, и, внезапно, становиться целью для чего-то столь милого, столь искреннего, столь… очаровательно слащавого, что мне больно даже думать о том, что какая-то пусть даже малейшая часть всего этого не значит ничего.

Так почему же я вызываю в нем такую реакцию? Почему я озаряю его день, когда сам он — столь красив и чудесен, как сам восход? Почему он дарует мне свою улыбку, улыбку, от которой любая уважающая себя кобылка рухнула бы перед ним на колени, а потом добавляет сверху цветок, приветствие и царственный поклон?

Почему я — ангел Морнинг Дью?

Я думаю об этом постоянно. Я размышляю об этом. Это занимает все мои мысли. И раньше, чем я успеваю понять, раскрытие восьмой элегии более не стоит на первом плане моих мыслей. Там нечто другое. Некто другой и, несмотря на все мои годы ученых исследований, сочинения музыки и учебы, будучи уже взрослой, я не могу сопротивляться чувству, будто я вновь стала легкомысленной школьницей.

— Ну, лично я скажу, мисс Хартстрингс, что в этом нет ничего плохого, — сказала с улыбкой Твайлайт Спаркл.

Я стояла по центру библиотеки, призывая над своим сияющим рогом защитное поле. Я осторожно поддерживала медитацию, но все напряжение уже ушло. Для меня это дело больше не представляло никакой трудности.

Единственное, что, казалось, потребовало ужасно много усилий, так это убеждение Твайлайт в том, что эта мятно-зеленая незнакомка вообще нуждается в уроке.

— Что вы имеете в виду под «в этом нет ничего плохого»? — простонала я, разглядывая зеленый купол над моей макушкой. — Пони моего возраста надо быть выше потакания школьным влюбленностям.

— Чего школьным?

Я бросила на нее кислый взгляд:

— Вы меня слышали. Как мне еще это назвать тогда?

Твайлайт хихикнула, ходя вокруг меня кругом.

— Чувствовать тягу к другому пони совершенно естественно, вне зависимости от масштабов этого пристрастия, — говоря это, она тщательно оценивала состояние моего защитного поля. — Мало того, я читала во множестве психологических исследований, что явная нехватка страстных увлеченностей в молодости способствует развитию серьезной депрессии…

— Я пришла к вам потому, что слышала немало о вашей природной мудрости, мисс Спаркл, — пробормотала я. Я на мгновенье стиснула челюсти, расширяя изумрудный купол в прозрачный зонт над собой. — У вас есть какой-нибудь совет, который вы извлекли не из чтения книг?

— Вы тогда говорите не с той пони, — сказала она, почти усмехаясь. — Мой опыт в ухаживании, пожалуй, столь же глубок, как и мой опыт в… ой, даже не знаю… в уличном хоккее. Хихи.

Она слегка покраснела, а ее фиолетовые глаза очаровательно оглядывали пол, ища выход из этой темы.

— К тому же, моя голова сейчас несколько не тем занята. Как раз перед тем, как вы пришли, я готовила речь для встречи с Принцессой Селестией на Гала через две недели.

— О. Извините, — купол надо мной начал шататься и распадаться. — Я, очевидно, пришла в неподходящее время…

— Н-нет! Все нормально! — она замахала копытами и заулыбалась, чтобы унять мои беспокойства. — Я рада время от времени потренировать кого-нибудь в магии. К тому же…

Она описала глазами круг, усмехаясь про себя.

— Принцесса Селестия всегда мне повторяет в своих письмах, что мне время от времени нужно брать перерывы. И если я чего-то хочу доказать ей, когда мы снова встретимся, так это то, что я очень многое узнала за прошедший год.

— Я нисколько не сомневаюсь, что у вас много чего есть рассказать ей о себе, — сказала я с улыбкой. — И вашим друзьям тоже.

— Хихи… Возможно, так и есть, — она прочистила горло и снова пошла вокруг меня, наблюдая за тем, как я перестраиваю купол. — Он только дарит вам цветы и больше ничего?

— А?

— Тот жеребец, о котором вы говорите, — пояснила Твайлайт, подмигнув. — Вы говорили, что он дает вам каждое утро тюльпан. Я, быть может, и не эксперт по части романтики, но в этом есть какая-то настойчивость, как считаете? Хихи… Когда парни отдаются какому-то одному действию — это знак.

— Знак чего?

— Вы, очевидно, достаточно много значите для жеребца, чтобы он исполнял один и тот же жест на регулярной основе. Если, конечно, он не забывчив как золотая рыбка… о, погодите… — лицо Твайлайт очаровательно наморщилось. — Этот миф вроде как был развенчан… или нет?

— Я… эм… — я нервно улыбнулась. — Я бы не слишком много на это ставила.

— На что, на золотую рыбку?

— Нет, я имею в виду… эм… — я вздохнула. — Неважно.

— Короче говоря, я считаю, что это совершенно нормально — быть влюбленной в ваши годы, — сказала Твайлайт, нежно улыбаясь мне. — Особенно хорошо, когда цель такого увлечения взаимно заинтересована в вас.

— Вы… В-вы правда считаете, что так и есть? — заикаясь, выдавила я.

Она продолжала болтать:

— На самом деле, большинство кобыл в вашем возрасте и в наши дни вам позавидует. В конце концов, после Великого Нашествия Перевертышей в Раннюю Классическую Эру наш генофонд так до конца и не был восстановлен. В Эквестрии по-прежнему рождается только один мальчик на пять девочек. Если вы активно искали себе особого пони, и кто-то подходящий оказался прямо здесь, перед вами, то это практически преступление не постараться завести отношения! Эм… метафорически говоря, конечно.

— Но… — я закусила губу. Я уже в смертном страхе боялась числа минут, оставшихся этой беседе, прежде чем она, равно как и тысячи до нее, испарится в забвение, и я останусь наедине со своими мыслями и тенями. — Что если мне не… нет возможности искать особого пони?

Я сглотнула, и изумрудный щит надо мной едва заметно задрожал.

— Что, если я просто не могу себе это позволить?

— Шшш… Сосредоточьтесь… — Твайлайт встала передо мной и осторожно коснулась моих плеч.

Я вздохнула. Я сделала глубокий вдох. Я пристально взглянула в лицо своей подруги детства.

Она, мой якорь в этой реальности, смотрела неотрывно в ответ, улыбаясь.

— Печален будет тот день, когда мы убедим себя, что не можем позволить себе то, что только делает нас счастливее.

Ее невинность грела мне сердце, хотя я уже ожидала приступ сожаления, что последует за этим. Я заговорила прежде, чем мысли унесут меня столь далеко:

— Что, если это как бумажная луна?[1] Как я пойму, что оно стоит того, чтобы найти возможность для этого?

— Ну, если бы я была на вашем месте, и хотела бы преследовать что-нибудь… ну… что угодно… — Твайлайт откинулась назад и постучала по подбородку, размышляя вслух: — Я бы подошла к этому по-научному.

Я изобразила недоумение:

— По-научному?

— Я бы проделала целую кучу наблюдений.

Я хотела сказать Твайлайт, что я наблюдала. Я хотела рассказать ей, что в последнее время моя жизнь и не была ничем, кроме как постоянным наблюдением. Но как я могу это сделать, не показавшись ей абсолютной слюнтяйкой, жалкой мечтательницей, глупой кобылкой со сверкающими глазами?

К тому же, как ученая кобыла может понять? Нет никакой возможности для меня влить в нее понимание того всплеска восторга, того трепета сердца при звуке его голоса, каждый раз, едва я его заслышу. Каждое утро я ожидаю, что он проигнорирует меня. И каждое утро, к моей неизмеримой радости, я разочаровываюсь в этом ожидании. Я, быть может, невидима для исторических книг, но я реальна, как воздух. Он вдыхает меня, и затем выдыхает бессмертные слова:

— Доброго утра тебе, ангел.

— Правда шоли? — воскликнула Эпплджек, вскинув в тени своей шляпы бровь. — Он вас зовет ангелом?

— Эм… Д-да, — нервно подтвердила я, не прерывая высаживание семян в грядку перед моей хижиной. — А затем он дает мне цветок.

— Шо, типа розу?

— Тюльпан, на самом деле.

— Тюльпан?

— Эм… Д-да? — дело из-за моей суеты начало валиться из копыт. Она потянулась ко мне и направила мои копыта, чтобы я смогла тщательно уложить семена по отдельности во вспаханную землю. Я поблагодарила ее кивком и продолжила: — Это… Это разве плохо?

— Ну, эт весьма характерно, — она смахнула несколько золотых локонов, выбивающихся из-под шляпы, и откинулась на стоящую рядом тележку с яблочными корзинами. — По большей части жеребцам нравится дарить розы, когда они заигрывают для знакомства.

— Значит, вы считаете, что это оно и есть? — я кратко нахмурилась. — Заигрывание для знакомства?

— Вы хотите мой совет или шо? — ухмыльнулась она. — Он вас прикармливает, барышня. Старейший приемчик, как по учебнику.

— По учебнику, который вы прочитали от корки до корки, как я понимаю.

— Если вы тут собираетесь сомневаться в моем опыте, то я вот шо скажу: эт поля, с которых вам урожай собирать не стоит.

— Почему же, мисс Эпплджек?

Она застонала и поправила шляпу.

— Потому шо… — она раздула ноздри от воспоминаний. — В первый же раз, когда я когда-либо привлекла к себе внимание жеребца, я… ммффммффммгх…

Я прервалась и сощурилась, глядя на нее.

— Простите, что вы сказали?

— Ннхх… Я… — ее слова вновь сплавились в неразборчивое бормотание.

— Эпплджек, я знаю, что вы только-только встретили меня, но я музыкант. Глупо ожидать от меня музыки, если еще нет даже слов.

— Я сказала, я пнула его так, шо он сел на задницу!

Я не поверила услышанному.

— Вы лягнули его и сбили с ног?

— Это была спонтанная реакция! — воскликнула Эпплджек, размахивая передними копытами, чтобы подчеркнуть свои слова. — Он приперся прямиком на мою семейную ферму, когда мы сажали свежие семена, и у него хватило духу обернуть меня ногой и шептать мне на ухо! Ему реально круто повезло, шо это я прокатила его лицом по земле! Если бы до него добрался Биг Мак, то он бы вообще без зада остался, не отделался бы только тем, шо не мог неделю на нем сидеть!

— Хихихихи…

Она на мгновенье нахмурилась сердито на меня.

— Эт несмешно! Жеребец этот — горячо дышащий вредитель безо всякого уважения к кобылам, или к личному пространству, если на то пошло!

— И как же это относится к моей ситуации? — я улыбнулась, подняв на нее взгляд, и не прекращая в то же время высаживать семена. — Жеребец, которого я описала, — идеальный джентельпони. Его самый страшный грех в том, что он, сделав мне комплимент, тут же возвращается к работе, будто ничего и не произошло.

— Хмммф… — вздохнула Эпплджек, и, отвлеченно отряхивая шляпу, заговорила: — Вы правы, наверн. Кажись, не каждый жеребец в мире заслуживает того, шоб ему отрезали пятую ногу…

— Вот, это совсем другое дело.

— Но им стоит время от времени удерживать ее в узде, — проворчала она.

— Оооо… мисс Эпплджек…

Она вздохнула, затем мягко подошла ко мне, улыбаясь:

— Послушайте, мисс Хартстрингс, дорогая, — она села рядом со мной и, взяв семена, принялась высаживать их так, чтобы я смогла видеть процесс вблизи. — Я не собиралась создавать у вас неверное впечатление. Всякий пони танцует под разную музыку. Я думаю, вы сами об этом прекрасно знаете. А я?

Она помолчала немного.

— Я уверена, шо придет когда-нибудь день, когда я сменю таскание плуга на качание люльки, но это время еще пока далеко. И совершенно честно вам говорю, я так лихо занята работой по ферме, шо я едва ли даже об этом как-то задумываюсь. Да шо там, блин, я по уши погрузилась на эту неделю в то, шоб заготовить довольно яблок для пробного стола на Гала, шо будет через дюжину дней.

— Извините, — сказала я. — И вот я вас прерываю…

— Даже не парьтесь об этом! — сказала она резким, несмотря на улыбку, голосом. — Я бы не была пони, на которую вся деревня надеется, если бы не подавала копыто… или ухо… незнакомцам.

Она прокашлялась и сказала:

— Но вот по части встречи того особого пони, я прост не гожусь давать кому-то советы, с учетом того, шо я сама не собираюсь осесть с семьей, пока не расставлю все свои яблоки как надо… хех… мягко говоря.

— Но если бы вы знали, что пони в вас влюблен… — я поморщилась. — Если бы думали, что этот пони, возможно, очарован вами, польстило бы это вам?

— Ну…

— Не хотели бы вы узнать о нем больше, даже если только для того, чтобы просто удовлетворить любопытство?

— Возможно, — пожала плечами Эпплджек. — В самом деле, это зависит от того, чего этот жеребец от меня хочет. Эт реально до слез жалко, шо они в итоге хотят только одного… хех… и эт не лягание яблонь.

Я поерзала, опустив глаза на проселочную дорожку перед моей хижиной.

— Только… только вот как это определить?

— Мисс Хартстрингс, если бы вы спросили обо мне любого пони в городе, они бы рассказали бы вам кое-шо о моей брутальной честности, — она улыбнулась, будто сияя от гордости. — Если вам реально так крышу срывает от красивого жеребца, шо на вас заглядывается, то вам надо просто быть прямолинейной.

— Что вы имеете в виду?

— Вам над подойти к нему и прямиком спросить, прямо в лицо, шо он этим хочет сказать!

Я вошла прямиком в город одним ранним утром как раз для этого, но Морнинг Дью меня не поприветствовал. Я не могла решить — чувствовать ли сокрушительную печаль или же облегчение. Тем не менее, мне не пришлось размышлять на эту тему слишком долго. Вскоре я услышала его голос на северных окраинах города, равно как и множества других.

Заинтересовавшись, я зашла за угол общего магазина и оглядела полянку. Там, на фоне, несколько пони-строителей в оранжевых одеждах долбили беспорядочно молотами и стамесками заброшенный отель. Перед этой шумной сценой, в свете утреннего солнца, подобном театральным софитам, стояла группа молодых пони. В центре этой компании находились две знакомые души со знакомыми голосами, что нежно касались друг друга носами под взглядами своих общих друзей.

— Ну, давай посмотрим! — воскликнул Тандерлейн. Стоящие рядом с ним Блоссомфорс и два других пегаса тянули шеи, чтобы разглядеть получше. — Дай нам посмотреть, что окончательно решило вопрос!

Карамель посмотрел на Винд Вистлер. Винд Вистлер покраснела в ответ. Она спрятала улыбку в гриве Карамеля и слепо подняла в воздух левое копыто. Калейдоскопическое сияние сверкающих бликов умастило маленькую группку друзей. Конечность Винд Вистлер обвивала лента усеянная алмазами.

— Ооооооооооо! — проворковала Блоссомфорс. — Просто фантастика!

— Ага! — кивнула Флиттер с сияющими глазами. — Это самый ослепительный браслет, который я когда-либо видела!

— Очень хорошая находка, Карамель, — сказал с улыбкой Морнинг Дью.

Тандерлейн прищурился:

— Как ты вообще смог его себе позволить, чувак?

— Тандер! — шикнула Блоссомфорс и шлепнула его крылом.

— Я серьезно!

— Ехех… — уши Карамеля прижались к голове, а копыта его нервно потерлись друг о друга. — Я… эм… я их выкопал самостоятельно.

— Выкопал, говоришь? — недоверчиво переспросил Морнинг Дью.

— Только пришлось по ходу дела сражаться с пятью алмазными псами.

— Правда, что ли, чувак?

Карамель закусил губу.

— Ладно, может только с тремя псами.

Винд Вистлер прокашлялась и приблизила к нему свое улыбающееся лицо.

— Ну, если интересно мое мнение — это самая романтичная штука, какую только в этой деревне кто-то сделал.

Клаудчейзер хихикнула:

— Значит вот это тебя убедило сказать «да»?

Винд Вистлер и Карамель посмотрели друг на друга. Разорвав долгий и глубокий взгляд глаза в глаза, они коснулись носами, а затем Винд Вистлер снова заговорила:

— На самом деле мы это планировали последние несколько месяцев.

— С тех самых пор, как стали Душами Солнцестояния на последнем Празднике Летнего Солнца.

— И мы решили завести собственное дело, — пояснила Винд Вистлер. — Доставка грузов.

— Правда? — глаза Морнинг Дью загорелись. — Похоже, фантастическая идея!

— Что я там слышу насчет свадебного дела? — произнес кобылий голос. Группа обернулась и увидела одного из строителей, идущих к ним от шумной территории у отеля. Стянув с головы шлем, она высвободила, встряхнувшись, длинный фонтан белоснежных волос своей гривы. Теперь там, среди них, стояла в высшей степени прекрасная кобыла, одетая в оранжевый рабочий костюм, подпоясанный бурыми ремнями с инструментами. Ее зеленые глаза отразили сверкающий браслет на ноге Винд Вистлер, а сама она криво ухмыльнулась: — Ну надож, шо творится. Карамель и Винди друг за друга выскочили, а? Как раз самое время!

— Это ведь не такой уж на самом деле и сюрприз, а, Амброзия? — спросила, краснея, Винд Вистлер.

— Девушка, — усмехнувшись, сказала Амброзия. — Я все вижу со своей верхотуры над городком. И я не видела, шоб ты там своими крыльями за последний год хоть раз махала, потомушт ты приклеена к шкуре Карамеля, и все такое!

— Они все это время были самой очаровательной парой во всем Понивилле! — сказала Флиттер, трепеща кончиками крыльев, оправдывая свое имя.[2]

— Тебе все такими кажутся! — поддразнила ее Клаудчейзер.

— Эй, только потому, что у тебя не было жеребца целый год…

— Оо, ну вот теперь ты получишь!

— Девочки, сейчас такой прекрасный день, — укорил сестер Морнинг Дью. — Подождите с убийством друг друга до возвращения домой. В конце концов, это же… — внезапно Морнинг Дью покачнулся. Я с любопытством наблюдала издалека, как он на полуслове закрыл глаза и наклонился, обмякнув, на бок.

— Ой-ей, — Амброзия вытянула шею. Ее лицо мгновенно побледнело в беспокойстве, а затем тут же переплавилось в кривую ухмылку: — Ну вот, опять.

— Эй, Морнинг, — Тандерлейн слегка подтолкнул Морнинг Дью одним крылом. — Держись с нами, дружок.

Морнинг Дью вырвался из оцепенения. Его глаза заморгали, пока не открылись окончательно снова.

— Кхм. Ехехехех… пожалуйста извините меня. Я просто рад услышать хорошие новости.

— Мы видим, — сказала, подмигнув, Амброзия. Она оглянулась на ласкающуюся носами пару. — Я думаю, это замечательно. У нас, у пони, есть какой-нибудь шанс посмотреть на вашу свадьбу?

— Церемония будет через полтора месяца, — сказал Карамель. — Не будет ничего слишком яркого. Мы снимем на день приемный зал Ратуши.

— Приглашен весь город!

— Хехехе… Да… — Карамель сделал глубокий вдох. — Я с трудом могу поверить, что это на самом деле происходит. Несколько месяцев назад я был практически убежден, что мне придется покинуть Понивилль, чтобы начать новую жизнь.

— Забавно, что судьбой куда чаще правит любовь, чем наоборот, — отметил Морнинг Дью.

— Фу… Зачем так пересаливать-то? — заикающийся голос Амброзии слегка надломился.

— Я серьезно, Амбер! — взмахнул копытом Морнинг Дью. — Сама посмотри! Разве ты видела когда-нибудь пару счастливее?

— На самом деле, видела! — жизнерадостно улыбнулась ему она. — Мои старики не балансы сводили, когда меня и моих младших братьев делали, Морнинг.

— Фу, благая Селестия, — Тандерлейн закатил глаза, а Блоссомфорс захихикала. Я впервые обратила внимание на маленького жеребенка, стоящего рядом с Тандерлейном. Он моргал в невинной растерянности, пока взрослые вокруг него общались и смеялись.

— Ну, мы шли в Сахарный Уголок, чтоб отметить, — сказала Винд Вистлер. — Все пони, конечно же, приглашены.

— Мы будем говорить о свадьбе и об этом доставочном бизнесе, который мы запланировали! — воскликнул Карамель, возбужденно сияя своими сапфировыми глазами.

— Я к вам, дорогие пони, попозже присоединюсь, — сказал Морнинг Дью. — Я не могу просто так взять и оставить работу, которая у меня еще осталась.

— То ж самое и у меня, народ, — добавила Аброзия. — К тому ж, я целый день провела среди опилок и потных рабочих. Я только провоняю такое прекрасное местечко, как Уголок.

— Хех, я почему-то в этом сильно сомневаюсь, Амбер, — сказала Блоссомфорс. Она посмотрела на других. — Ну, так чего же мы ждем?

Винд Вистлер хихикнула.

— Пошли, пони! — она и Карамель первыми пошли прочь, бок о бок. Клаудчейзер и Флиттер пошли следом. Тандерлейн и Блоссомфорс вскоре двинулись позади. Только одна фигура медлила на месте.

Это был жеребенок, крохотный пегас. Внезапно я узнала его как младшего брата Тандерлейна. Как там, еще раз, его имя? Тремор? Квейк? Бумер?[3] Его лицо не выражало ничего, пока вдруг не погрустнело. Я заметила печальный взгляд, брошенный в сторону, в которую ни один другой пони не смотрел все это время. С тщательно выверенной осторожностью хорошо натренированного наблюдателя я проследила его взгляд, устремленный в понивилльские дали.

Мишенью этого взгляда был небольшой участок травы, где три юных пони устроили себе пикник. Они все были одного возраста с жеребенком, столь же чудесные и невинные. Это трио едва ли можно было назвать редким зрелищем в окрестностях центра Понивилля. Скуталу, конечно же, я узнала мгновенно. Других двух кобылок я тоже видела раньше. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы обработать увиденное, но вскоре я определила их как сестер Эпплджек и Рарити соответственно.

Троица меткоискателей выводили разнообразные рисунки и записи на листе бумаги. Без сомнения — безбашенный список идей для экспериментов в охоте за талантами. Скуталу что-то сказала, и сестра Эпплджек захихикала. Младшая сестра Рарити отреагировала иначе, вдруг запев в лицо Скуталу песенку-дразнилку, которая, впрочем, тут же была прервана, когда оранжевая пегаска сшибла единорожку, прижав к земле и захихикав.

Брат Тандерлейна смотрел, моргая, издалека. Вздох сорвался с его губ, вздох неожиданно для, как мне показалось, жеребенка его возраста, мрачный и полный одиночества. Я обратила внимание на то, как его крохотные крылья опали по бокам, так что я, еще раз бросив взгляд сначала на него, потом на кобылок вдали, вывела внезапную связь, что поставила меня перед выбором: посмеяться над ситуацией или посочувствовать ему. Возможно, лучше и то, и другое.

— Рамбл? Ты что, не слышал?! — бухнул вдалеке голос Тандерлейна. — Мы идем в Сахарный Уголок!

— Но… Но я же только… — пропищал Рамбл тоненьким голоском.

— Пошли, мелюзга! Только попробуй со мной тормозить. Папа сказал, что я за тобой должен приглядывать!

Рамбл повесил голову, чуть ли не касаясь ею земли. Его крылья дернулись в последний раз, и он пошел твердо, хоть и медленно, прочь от того, на что он так печально глядел, присоединяясь, в итоге, к своему брату и его друзьям в их пути по городку.

Голос Морнинг Дью, как всегда, вырвал меня из молчаливого наблюдения.

— Ну, это определенно хорошие новости. Очень долгое время я почти что волновался за Карамеля, — он повернулся и улыбнулся Амброзии. — Поразительно, насколько к лучшему повернулись его с Винд Вистлер жизни.

— И куда более странные вещи творились тут в городке, — кивнула Амброзия. Она нахлобучила свой шлем обратно на голову. — Но не дождешься, жаловаться я не собираюсь.

Она обернулась к жеребцу и улыбнулась ему:

— А шо, Морнинг, ты, случаем, там не ревнуешь, а?

— Хммм? Ты о чем это вообще, Амбер? — ухмыльнулся он.

Она хихикнула, предавая свою суровую внешность, созданную рабочей униформой.

— Ты всегда мне казался эдаким малость романтиком, со всеми этими твоими цветочками и прочим, — подмигнула она.

— Судя по тому, как ты кудахчешь о Карамель с Винди, — ее челюсть слегка напряглась. — Я так понимаю, ты сам хочешь однажды остепениться.

— Хех… — Морнинг кратко копнул копытом землю. — Я сомневаюсь, что подобное случится когда-нибудь в ближайшее время.

— И почему самые замечательные пони всегда женаты на своей работе?

— Дело не в этом, Амбер, — вздохнул Морнинг Дью. Он обернулся кругом, быстро оглядывая деревню с непоколебимо каменным, пусть и на краткий срок, выражением лица. — Думаю, я еще просто не встретил свою особую пони…

Его взгляд наткнулся на меня, но, в то же время, нет. Едва до моих ушей дошли эти слова, я исчезла, прячась, как преступник, за скрывающим меня от его взгляда углом дома. Я чувствовала, как мое дыхание сорвалось на жалкие краткие глотки воздуха. В глотке завязался узел, грудь моя разрывалась, как ломающийся пополам дирижабль. Я теребила рукава толстовки. Если бы я только могла спрятать все свое тело в своей куртке, я бы непременно так бы и поступила.

Что со мной не так? Почему даже самая мелочь, которую он говорит, так много для меня значит? Почему я возбуждена, очарована, перепугана и загипнотизирована каждым малейшим движением его глаз? Я же выше этого. Я — уважающая себя взрослая пони, музыкант, художник, ученый.

И все равно, я хихикала. Дрожь терзала мои ноги. Смертельные нити проклятья Найтмэр Мун вились по моему организму, но я все равно улыбалась. Я была наэлектризована, я парила, как безумная пони, по центру Понивилля, подожженная звучанием имени, голоса, и одной мечтой за другой… каждая из которых как минимум вполовину столь же розова, как, должно быть, розовы были мои пылающие щеки.

Мы все чего-то ищем в жизни. Я искала ответ на тайну элегий, ну или я так давно уже в этом уверилась. Мне пришла мысль, что незаметно для себя я искала нечто большее, нечто, что я преследовала с того самого дня, в который я родилась, задолго до того, как проклятье заперло меня в Понивилле. Одна только мысль, что, возможно, всего лишь возможно, жеребец, такой, как Морнинг Дью, тоже ищет того же самого, чтобы… или той же самой…

Нет. Я не могу позволить себе даже думать о чем-то столь глупом и мечтательном. У меня — обстоятельства, с которыми мне необходимо разобраться. Меня еще ждет побег из магической тюрьмы, в которую я заключена. Только это имеет значение. Только это и должно иметь значение. Мне надо прекратить предаваться такой… такой… такой очаровательно счастливой глупости. Какую жизнь я смогу завоевать себе, если я не делаю и шага вперед?

Я устала, выдохлась, у меня кружилась голова. Я осознала, сколь же сильно я утомилась от бега на месте, вызванного дающей надежду, но притом совершенно иллюзорной идеей «движения вперед». Все теряло всякий смысл, едва мое сердце начинало стремительно биться, как оно билось, подстегиваемое далекими отголосками слов Морнинг Дью. Мне нужно было прийти в себя. Мне необходимо было отвлечь себя. Мне необходимо было бросить себя в компанию какого-нибудь пони, кто в миллион раз больше был бы предрасположен к безумию и самообману, чем я, только для того лишь, чтобы я, в сравнении, смогла бы пробудить в себе разум.

— И все пони увидят мои платья и будут поражены моим мастерством и изяществом, и мы будем на слуху у всего Кантерлота! — Рарити впадала в неистовый экстаз уже на середине своей драматического восклицания. Она сидела на табурете напротив меня, наполовину перешитый плащ лежал перекинутый через ее колени, а ее голос звенел среди шикарных просторов Бутика Карусель. — Мы будем на балу центром внимания, все шестеро! Даже сама Принцесса Селестия, бессмертная, не ведающая границ времени, вечно будет помнить ночь, в которую мы принесли красоту и сияние ее обыденному Гала!

Я слушала ее, улыбаясь, положив подбородок на пару копыт. Мои уши счастливо прядали, впитывая звуки ее волшебных мечтаний. На самом деле, этот плащ, что я принесла для перекройки, был просто предлогом для… для этого. Мне это было крайне необходимо: отвлечение, сон во сне, пусть даже и сон ее. Долгожданная передышка от моего.

— Яркое платье Пинки Пай заразит пони вокруг нас ее уникальной прыгучестью и жеребячьим энтузиазмом! Ансамбль Эпплджек демонстрирует класс, так что, безусловно, оно поможет ей продавать бессчетные яблоки из своего запаса! Одеяние Рейнбоу Дэш вскружит голову Вондерболтам! Платье Твайлайт наполнит ее наставницу гордостью! И, о благие небеса, я и не говорю даже о моем шедевре, о платье Флаттершай!

Теплое дыхание срывалось с моих губ, пока я слушала ее сентиментальные излияния по поводу каждого платья, что она сделала к грядущему Гала… Я разглядывала Рарити и, внезапно, казалось, я глядела уже не на нее. Я видела Винд Вистлер, стоящую посреди городской Ратуши, через час после того, как молодая пара произнесла свои клятвы. Она была одета в белоснежное одеяние из чистого атласа, и Карамель купался в ее красоте. Молодожены танцевали вместе, касались друг друга носами под взглядами окружавших их гостей, что аплодировали им и, в итоге, сами присоединились к мягким движениям копыт по залу. Я была среди них, стоя в одиночестве меж теней. Мгновенья отмеряли мои печальные вздохи, пока я не услышала осторожный цокот копыт, приближающийся ко мне. Я подняла взгляд и мгновенно весь воздух вырвался разом из моих легких. Передо мной стоял Морнинг Дью. Свет свадебного приема окутал его мягким янтарным сиянием, подсвечивая шелковый блеск его девственно чистой золотой шкурки. Он улыбнулся и протянул мне копыто. Он в самом деле хочет со мной танцевать? Я была абсолютной ему незнакомкой; таковой я и буду всегда. Я должна была ему отказать, но какая-то вселенская сила потянула мое копыто к его, заставляя принять его приглашение, воспламеняя мне сердце мыслью о том, что я, возможно, буду с ним танцевать, бок о бок, ухо к уху, и у меня наконец-то появится шанс еще раз услышать, как он зовет меня ангелом, только на этот раз так близко ко мне… и так близко к моему бьющемуся сердцу…

— И потом, когда ночь оживет в сиянии звезд и звуках музыки, я наконец-то смогу встретить… его! — голос Рарити пробился сквозь облако моих мечтаний.

Я вырвалась из него с широко распахнутыми глазами. Теплая улыбка одного жеребца мелькнула в краткий миг, пока веки были закрыты.

— А что с ним?! Я… эм… — я сглотнула и улыбнулась тревожно. — Кто?

Рарити сощурилась неловко на меня. Казалось, будто обе мы пробудили друг друга от каких-то всепоглощающих чар.

— Что-то… не так, моя дорогая?

— Эм… нет, — я прочистила горло и нервно поерзала на табурете. — С чего вы решили, что какой-то пони — утренняя роса?[4] Эммм… Т-т-то есть… — в смятении, я помотала краснеющей головой и сделала глубокий вдох. — Вы… эм… вы что-то говорили по поводу ночи, «ожившей в сиянии звезд и звуках музыки»?

— Мммммм… да, — глаза Рарити засияли не только отраженным полуденным светом, льющимся из окружающих окон. Ее бледные черты плавились в жаре глубокого розового сияния, расцветающего на ее щеках. — Я это себе столь ярко теперь представляю… Я пойду по натертым полам королевского дворца, незнакомка в глазах всех пони и, при этом, — великолепное зрелище для всех и каждого, благодаря моему ошеломительному платью. Все будут задаваться вопросом, как же простая кобыла из Понивилля оказалась одета столь изысканно, что будит зависть у элиты из элит и самых царственных пони. А потом он увидит меня и его сердце воспламенит любопытство и восхищение. Он обязательно захочет узнать, кто эта особая пони. Он оставит свою царственную свиту, только лишь для того чтобы пройти по дворцу в одиночку, и поднять мое копыто к своим губам для поцелуя. А затем он пригласит меня на танец, только для того, чтобы я могла благословить его своим присутствием…

— Вы… — я сощурилась, глядя на нее неотрывно. — Вы надеетесь привлечь внимание эквестрийского принца?

— Ну, я совершенно определенно не собираюсь соблазнять замкового садовника, дорогая, — она издала легкомысленный смешок.

Бывают времена в жизни, когда абсолютно оправданно захихикать как пони, что только что вышла от стоматолога.

В ответ Рарити только закатила глаза.

— Хммф! Неужели это правда самая постыдная фантазия, за которую только может держаться кобыла моего возраста?

— Кхм, — я наконец-то пришла в себя после неудержимого приступа глупого хихиканья. — Ну, это определенно… фантастично…

— Если позволите мне сказать, мисс… мисс…

— Хартстрингс.

— Мне жалко пони, которые окончательно выросли, — сказала она. — Правда.

Она вела иголку телекинезом сквозь плащ, зашивая мелкие дырочки, оставшиеся в ткани.

— Мы — сумма наших мечтаний. Некоторые из нас, те, кто в душе своей художники, даже определяются ими полностью. Что есть жизнь, если не холст, достойный раскраски столькими цветами, сколько мы осмелимся на него нанести?

Я улыбнулась.

— Вас ожидает самая волшебная ночь вашей жизни буквально за соседним углом, мисс Рарити, — сказала я. — Едва ли это постыдно — потакать своей мечте, что внезапно получила шанс на воплощение.

— Потакать мечте никогда не постыдно, моя дорогая, — сказала она, подмигнув. — Никогда, пока мы можем позволить себе питать фантазию теми участками реальности, которых мы заслуживаем. Только судьба знает, кого я встречу на Гала, а кого нет, но я определенно не упущу, даже на секунду, из вида то, чего я ожидала с тех времен, когда была крохотной кобылкой.

— И эта крохотная кобылка хотела стать принцессой через замужье? — спросила я.

Рарити беззаботно рассмеялась.

— Мисс Хартстрингс, я не сомневаюсь, у вас тоже были свои яркие мечты, когда вы были маленькой кобылкой!

Я пожала плечами.

— Стать ведущим музыкантом Кантерлотского Симфонического Оркестра, например.

— Не пытайтесь обмануть меня больше, чем пытаетесь обмануть себя, дорогая, — Рарити наклонилась ближе и обратилась своим молящим взглядом к более нежным участкам моей души. — Определенно, где-то там, в вашем эрудированном уме, теплится по-прежнему не воплотившаяся романтическая мечта.

— Романтическая… мечта?

— Ммммхмммм. Да. Образ, фантазия, стремление, что больше и прелестней, чем жизнь в том виде, в котором вы ее, как вам кажется, сейчас представляете.

Он улыбается мне. Он дарит мне цветок. Я — его драгоценный ангел, и он напоминает мне об этом. Меня тянет сказать ему, что если я его ангел, то я потеряла крылья многие годы тому назад. Ни один прелестный серафим не должен быть навечно заперт на этой земле, в бессчетных лигах от дома. И до тех пор, пока он не посмотрит на меня с грустным выражением лица, я не осознаю, что я бормочу вслух. Я извиняюсь и пытаюсь уйти. Он удерживает меня на месте. Он настаивает, чтобы я объяснила, что я имела в виду. Ему любопытно. Я важна для него, и ему важно знать, что терзает мой дух.

И потому я рассказываю ему. Мы идем на прогулку по лесу, где наш разговор расцветает. Я прикидываюсь, что мне интересна погода, солнечный свет, жизнь, сияющая вокруг нас везде; все, что угодно, что попадается моему взгляду. Его голубые глаза умоляют меня со всем своим великолепием, не уступающем его улыбке, и вот, я рассказываю ему все. Я рассказываю ему обо всем: о проклятье, о холодной дрожи, что обрушивается на меня регулярно, о днях, что я провожу в одиночестве в океане счастливых душ, что топит меня с не меньшей силой, чем меня вдохновляет.

И он понимает. Я абсолютно поражена. Как он может это понять? Может, он прикидывается только для того, чтобы облегчить мою боль? Но нет, он понимает. И он объясняет. Нежно взяв мои копыта в свои, он смотрит мне в глаза и делится своими мыслями. Ангел с обрезанными крыльями ищет другой способ летать. Неудивительно, что я всегда пытаюсь создать песню: я стараюсь вновь поймать тот ветер, что навечно утерян для меня. Если бы он мог, он стал бы этим ветром, и отнес бы меня в куда более светлые, теплые и счастливые земли. Глядя в его глаза, окна в душу, что жаждет поглотить и развеять мои скорби, я вдруг обнаруживаю, что нет больше у меня сил на сомнения. Если холод проклятья наконец прикончит меня посреди леса, то в его объятьях я смогу умереть без печали. Ибо я знаю, что он похоронит меня с тем же уважением и пониманием, что я все это множество месяцев пыталась привлечь к себе у рассеянных призраков, что окружают меня.

И потому я говорю ему, что написать на этой могиле. Я называю ему свое имя, так, как не называла ни одному пони до него. Я преподношу его ему. Я вливаю его ему в уши, моим дыханием в качестве сосуда, и моими слезами в качестве раствора, и он ловит каждую каплю, добавляя в тот же резервуар, откуда он черпает воду для взращивания самых прекрасных и ярких вещей, которые только знала эта деревня.

Прежде чем я успеваю осознать, приходит вечер. Я не знаю, сколько времени нам осталось, прежде чем луна разобьет красоту момента. Я не знаю, сколько шагов нам потребуется на пути к Понивиллю, по которому я его провожаю, чтобы сказать ему слова горького прощания. Все, что я знаю, — это то, что моя хижина стоит за поворотом дороги, и я не хочу встретить ледяной, темный взор ночи в одиночку. Только не снова. Я скорее умру.

А потому я нахожу предлог: что-то насчет того, чтоб показать ему музыкальную композицию, над которой я работала в заточении хижины. К моему шоку, ему на самом деле интересно. Это пугает, на самом деле. Я должна быть напугана. Цокот моих копыт ускоряется, но вместо побега от него, я веду его в дом, в мой дом. Едва войдя внутрь, он сразу же оказывается очарован изобилием музыкальных инструментов, висящих на стенах. Его улыбка восхищения разгорается в янтарном сиянии, как искусственный восход. Можно сказать, по волшебству я уже успела разжечь камин. Не то чтобы мне на самом деле холодно. Я потею под толстовкой. Мне стоило бы скинуть эту глупую тряпку. Я осознаю, что если бы я попросила его, джентельпони скорее всего бы послушался меня. И оттого я потею еще больше.

Он замечает. Конечно же, он замечает. Он замечает все. Как еще он может высаживать и растить красоту в самых скрытных уголках этих земель? Он идет ко мне через хижину. Наши копыта не соприкасаются. Мы оба стоим на гребне чего-то столь прекрасно опасного, и при этом он знает, что некоторые вещи должны сохранять свою сакральность, пока я не предпочту первой навести мост. Я стою там, дрожа, в каких-то дюймах от его обеспокоенного лица. Я осознаю, что лучшие мосты в истории, что были возведены самыми искусными архитекторами, попросту рушатся только лишь для того, чтобы показать, где в действительности пролегают овраги и сколь они глубоки.

В горьком единстве слезы вдруг потекли между нами водопадом. Слишком много печальных симфоний игралось в этой хижине, в одиночестве, когда гаснет свет и единственный огонь, что еще светит, — это боль в моем разрушающемся сердце. Не существует числа, которым можно сосчитать ночи, что я провела, сжавшись в клубок в этом самом месте, убаюканная мелодией собственного плача. Я просыпаюсь по утрам, целенаправленно забывая об этом. Я даже почти не пишу об этом в дневнике. Какой в этом смысл? Все пони печальны. Все пони одиноки. Я просто никогда не думала, ни разу за целую вечность, что я буду одной из этих жалких созданий и, одновременно, единственным существом, способным с этим бороться. Храбрые солдаты и воины прошлых веков умирали в кошмарной агонии. Но, по крайней мере, у них были песни их товарищей, что воспевали их храбрость в последующие столетия. Когда умру я, погребальная песнь, что последует, развеется вместе со мной, и все, что останется от моей мелодии, — только пустое пространство, бессердечно брошенное в краткие мгновенья между вдохами незнакомцев.

Пока я не утерла слезы из своих глаз рукавом, я не видела лица, что приближалось ко мне. Только сейчас я осознаю, что каждая мысль, что пробежала в моей голове, была произнесена вслух. Я хочу закричать в расстройстве, но он заглушает меня шепотом. Он касается меня носом. В первый раз в своей жизни, я наконец-то ощутила его мягкую и шелковистую, золотистую шкурку. Он относится ко мне так, будто я в сотни раз бесценнее, чем я когда-либо буду на самом деле. Он не дарит мне ни нежных слов, ни пафосных речей, ни никчемных попыток утешения. Все, что он говорит, — это мое имя, раз за разом, как его копыто обычно сажает семена жизни в безразличную почву. И вот тогда я, наконец, лишаюсь сил.

Он ловит меня. Он держит меня. Я пытаюсь сказать ему, что я ничего другого и не желаю: только чтобы меня держали, ласкали, чтобы мое существование и ценность признали бесконечными объятьями. Тем не менее, я плачу слишком сильно, чтобы какие-то слова могли вырваться на свободу, сохранив свою внятность. Но, как оказалось, слова бессмысленны для него. В конце концов, он уже знает и так. Он понимает. Минуты сливаются в часы, и мы лежим вместе у камина; он просто держит меня в объятьях, изгоняя прочь проклятый холод ночи своим теплом и шепчущим голосом. И я высвобождаю великое множество месяцев мук и тоски; я высвобождаю это, зная, что он поймает все, что я ему брошу. Его сердце — бассейн, что был с самого начала времен выстроен для нас двоих. Я знаю, что он это осознает, ибо неважно, сколь много я рыдаю и плачу — его улыбка никогда не уходит. Я хочу писать песни о нем вечность. Я хочу наполнить его уши не меньшим количеством красоты, чем он дарует мне прямо здесь и сейчас.

И потом я поднимаю взгляд и ахаю. Я вижу рассвет за окном. Ночь прошла, и холодная луна разбилась вдребезги, как дурной сон. Я чувствую, как несется мое сердце, готовое вырваться у меня из груди. Он спрашивает меня, что не так, но это еще не все. Когда он задает этот вопрос, он называет мое имя.

Он называет мое имя. Будь благословен Селестией, он называет мое имя. Он не забыл меня. Я по-прежнему что-то значу для него. Я по-прежнему существую. Я — нечто большее, чем просто дрожащее тело в его объятьях. Он знает мое имя, и я знаю, что я более не проклята, ибо я его, и он мой.

И тогда, когда уходят слезы, я сворачиваюсь под его боком. Я, возможно, даже смеюсь. Он смеется тоже, гладя мою гриву, как фарфоровую куклу в своих передних ногах. Утреннее солнце сияет сквозь окно. Это новое будущее, новая жизнь. Мне интересно, что же мне больше всего нравится в ней. Я решаю, что это его аромат, и я смеюсь вновь, только чтобы вновь почувствовать его запах, чтобы знать, что это все по-настоящему.

И это по-настоящему.

Я сделала глубокий вдох. Я посмотрела на Рарити, сидя напротив нее в бутике.

— Романтические мечты — они на то и есть, — в итоге тихо проговорила я. — Мечты, глупые сны.

Моя улыбка бесстрастна — необходимая дамба, ограждающая внутренние водохранилища, содержимым которых ни один пони не заслуживает быть затоплен.

— В жизни существует множество вершин, которых необходимо достичь. На редкую из них, как я убеждена, можно взобраться в одиночку.

— Хммммфф… — бросила мне знающий взгляд Рарити. — Какая трагедия.

Я моргнула, а потом посмотрела на нее, вскинув бровь.

— Что вы имеете в виду?

Она не отреагировала, опустив вместо этого внимательный взгляд на свое аккуратное шитье.

— Если отбросить несбыточные мечты, существует истина, в которую я издавна верю, мисс Хартстрингс.

— О да? И что же это за истина?

— Этот мир, в котором мы живем, он велик. Мир, что зачастую осаждается тревогами, болезнями и всевозможными разновидностями ужасающих чудовищ. Если подумаете об этом хорошенько, то поймете, что мы, эквестрийцы, поистине благословлены тем, что живем под ежедневным присмотром столь сиятельного аликорна, — она подняла на меня серьезный и внимательный взгляд. — В какой-то другой жизни, в каких-то других условиях, в которых мы не были бы столь тщательно защищены, как скоро бы мы потеряли все те хрупкие вещи, что мы, в нашем существовании, столь высоко ценим?

— Это… весьма глубоко, — сказала я и, не сдержавшись, усмехнулась.

— Да что вы говорите? — иронично ухмыльнулась Рарити. — Видимо, пони в городе создали у вас впечатление, что я неспособна на столь серьезные и глубокие мысли?

— Эм…

Она продолжила:

— Мы живем столь короткие, бледные жизни. И при этом… — она деликатно улыбнулась. — У нас есть силы для демонстрации такой безграничной красоты и изящества. Верно, существует множество других существ, что сияют ослепительно своими собственными особыми качествами. Грифоны владеют бесподобной статью. Драконы же, за всей своей неотесанной внешностью, демонстрируют великолепную, благородную архаичность. Но подумайте об этом, мисс Хартстрингс, есть ли в этом мире существа, что поистине более драгоценны, деликатны и изысканны, чем пони?

— Ну… — я пробежалась копытом по шее, пожимая плечами. — Полагаю, были времена, когда я в это верила, хоть и чувствовала себя из-за этого несколько низко…

— Ни к чему, — сказала она прямо. — Ибо здесь нечего стыдиться. Пони — это бриллианты в грязи этого мира, мисс Хартстрингс. Ибо при всех наших исторических ошибках и случайных грехах, мы всегда были не кем иным, кроме как слугами природы. И я убеждена, что мы принесли этой земле благословение, а не вред. Всему этому есть причина, и именно в это я верила всю свою жизнь, — она улыбнулась, а с губ ее сорвался теплый вздох. — И в то, что каждый пони создан только для одного: каждый пони создан быть любимым. Как нежная душа, сотворенная для подобной единственной благой цели может питать в себе что-нибудь, кроме благожелательности и доброты?

Я не смогла сдержать улыбку. Мое сердце затанцевало от подобной идеи.

— Это очаровательная мысль, если не сказать большего.

— И я намереваюсь в послеследующие выходные окончательно и бесповоротно вскружить себе голову на Гала, — сказала Рарити мечтательно вздохнув. — Очарую ли я для себя принца или нищего… хихихихи… я думаю, это не имеет никакого значения. Если я очарую его, и он будет обходиться со мной любя, как с леди, то я смогу единолично убедиться, сколь права оказалась моя вера, которую всю жизнь лелеяла больше всего.

Ее лицо вдруг поникло в холодной хмурой задумчивости.

— Только вот…

Я моргнула, глядя с любопытством.

— Только вот что?

— Нннхх… — простонала она и драматично пробежалась копытом по своему склонившемуся лбу. — Я не знаю Вселенский Вальс!

— Вселенский… Вальс?

— Самый традиционный танец, исполняемый оркестром на каждом Галопинг Гала с Раннего Классического периода по настоящий день! — надувшись, Рарити продолжила зашивать мой плащ, приближая его к идеалу. — Если я не смогу поучаствовать ни в одном бальном танце, то я просто умру!

— Вы этого боитесь? — я не могла не вытаращить на нее глаза. — Вы изо всех сил нацелились на то, чтобы завоевать сердце правящего принца, причем до такой степени, что он совершенно даже не обратит внимания на ваше обывательское происхождение... и при этом единственное, чего вы боитесь — это испортить классический танец?

— Хммф! — она задрала нос в небо. — Я сказала, что я намереваюсь воплотить в жизнь веру, что я лелеяла всю жизнь больше всего! Я не говорила, что хочу испортить все по ходу дела неуклюжестью и дурными манерами!

Я моргнула. Я фыркнула. Я захихикала. И только когда она сама присоединилась к моему смеху, я избавилась от угрызений совести, что мое веселье во мне пробудило.

Все пони созданы быть любимыми.

Это, определенно, мысль, которую сложно выкинуть из головы, даже если родом она из головы столь склонной к фантазиям, как у Рарити. Я пришла к ней с надеждой найти отвлечение от моих… отвлечений. Но визит этот дал противоположный эффект. Столь могучий, что я даже задумалась — неужто какая-то коварная часть моей души с самого начала подстроила эту причудливую встречу?

Я хотела верить в то, во что верила она. Я хотела быть такой вот дружелюбной пони, которая поддерживает свои идеалы вне зависимости от их смехотворности. Но я всегда была, за отсутствием более подходящего слова, практичной кобылкой. Часть меня всегда будет хихикать над Рарити и одновременно согласно кивать словам таких пони, как Эпплджек.

Было еще кое-что, о чем я не могла перестать размышлять. Эпплджек не просто умная, находчивая и работящая пони. Она восхитительная кобыла, куда более блистательная, чем, как мне кажется, она дозволяла самой себе считать себя. С учетом всех этих лет, что она провела, играя роль хребта, поддерживающего целостность и развитие Понивилля, меня поражает, что она не завоевала себе до сих пор десятков поклонников, что стучали бы в дверь ее фермерского дома каждый белый день.

Если отбросить в сторону забавные истории об огребших по заднице жеребцах, единственное, что мне приходит в голову по поводу того, что до сих пор удерживает Эпплджек от заведения семьи с каким-нибудь особым пони, так это то, что она, как и я, давно осознала истину, не менее бессмертную, чем истину Рарити, хоть и куда более осязаемую.

Дело, скорее, не в том, что пони созданы быть любимыми, а в том, что они созданы быть уважаемыми.

— Доброго тебе утра, ангел.

Я взяла у него тюльпан. Я, улыбаясь, повертела его перед собой в левитационной ауре. Раздув ноздри, я вновь ощутила аромат, который я чуяла только тогда, когда находилась рядом с ним. Что-то рванулось в глубине меня, как маленькая кобылка, пытающаяся вырваться из странной мятно-зеленой клетки, что выросла вокруг нее. На мгновенье я вновь убаюкала ее, исключительно чтобы наскрести немного решительности для того, что я собиралась сделать следом. Яркое сияние рассвета блистало на кронах деревьев северной окраины Понивилля, по которой разносился шум далекой стройки. И вот, стараясь перекричать рабочих, я спросила:

— Почему?

Его красивую улыбку на мгновенье затмило растерянное выражение. Я даже задалась вопросом: интересно, когда-нибудь хоть один жеребец в истории Эквестрии оказывался столь сокрушительно сражен более неожиданным вопросом?

— Простите? — заикаясь, спросил Морнинг Дью. Зрелище очаровательное настолько, что я чуть не забыла, о чем спрашивала.

Я прочистила горло и поглядела на него внимательно и спокойно, изо всех своих интеллектуальных сил направляя свои слова к цели:

— Почему я ангел? Хммм? — я сделала несколько глубоких вдохов. Только так я могла уберечь себя от падения без чувств, или, что гораздо правильнее, побега галопом в сторону ближайшего дома, чтобы разбить о него свою тупую голову. Что я делала? Зачем я разбивала что-то столь невероятно драгоценное? Мое имя всегда было Лира, не Эпплджек. Тем не менее, я продолжила: — Почему вы зовете случайную кобылу, совершенно вам незнакомую, чем-то столь лестным?

— Это… ну… — усмехнулся Морнинг Дью, нервно пробежавшись копытом по своей синей гриве. Из-за этого застенчивого жеста у него в волосах застряло несколько кусочков садовой земли. Я задумалась, замечает ли он все эти мелочи, что делают его чем-то столь удивительным, что даже пятна грязи неспособны разрушить.

— Потому что… эм… — он, наконец, сглотнул и обессиленно проговорил: — Вы напоминаете мне…

Он закусил губу, задержав дыхание.

— Кого? — спросила я, щурясь на него. — Другую пони?

— Нет, не пони, — сказал он твердо, что убедило меня в его честности. Мое сердце вздрагивало с каждым новым словом, что срывалось с его губ, словом, что я ни разу прежде не слышала от этого жеребца, но которое все равно несло аромат той же нежности, как и те, что он повторял мне до этого. — Это скорее такое чувство, воспоминание… хех…

Его краткий смешок был самым прекрасным звуком, исходившим когда-либо из его легких.

— Простите меня, мэм. Мне… мне не стоило вас ставить в такое неудобное положение…

— Нет! Нет, что вы!.. — я чуть не прокусила себе язык. Сглотнув, я понизила отчаянный тон моего голоса, сопровождая следующие несколько слов нежной улыбкой: — Не стоит извиняться. Мне… мне просто любопытно, вот и все. Это ведь очень красивый цветок, в конце концов.

— Он подходит к вашим глазам, — прямолинейность этой фразы ранила меня как нож. Я не ожидала такого, равно как и неожиданной твердости его взгляда после нее. — Очень гордый цвет — золотой. В природе мало вещей, что могут его имитировать.

Я инстинктивно моргнула, услышав это. Я внимательно уставилась на тюльпан в моем магическом захвате. Только в последнее мгновенье я решила хихикнуть, вместо того, чтоб расплакаться:

— Хихихихи… Это… Ух ты. Эм, ага, хорошо, — я глупо ему улыбнулась. — Я на это куплюсь.

— А насчет того, что я говорил, мэм… — его любезность была болезненна, как провал, что разверзся между нами. То есть, конечно, провал всегда был и никуда не девался. Он переступил с ноги на ногу, говоря: — Ну, это длинная история.

— А у меня длинные уши.

— Хехех. Кхм. Ну, вы должно быть не из этих мест, и все такое, но я здесь, в Понивилле, работаю садовником.

— Да что вы говорите?

— Но я не всегда зарабатывал на жизнь сажанием цветов.

Я бросила взгляд на его Метку, хотя в этом и не было нужды. Я заучила каждую черточку этих трех семечек еще давным-давно.

— Почему? Это ведь, определенно, ваш особый талант.

— О, я этого не отрицаю, — сказал он спокойно. — Но мои родители оба служили в королевской армии.

— В самом деле?

— Да. И сколько я себя помню, я всегда хотел пойти по их следам. Я хотел вступить в ряды Кантерлотской Королевской Стражи, — объяснил Морнинг Дью.

— Это… довольно интересно, — сказала я, кивнув. — Потому что так ваши родители и поступили, а?

— Ну… — говоря это, он поерзал немного, с застенчивой улыбкой. — Не совсем.

Я склонилась ближе.

— Я слушаю.

— В детстве я много болел, — сказал он. — Даже сейчас мне приходится постоянно сражаться с этими ужасными приступами головокружения. Но в детстве была толька одна вещь, что помогала мне пережить такие эпизоды.

— О?

Он кивнул. Внезапно оказалось, что ему тяжело смотреть на меня прямо.

— У меня… ну… у меня было видение. Я могу поклясться, что в одну из самых тяжелых ночей моей болезни, ко мне пришла пони, прогнавшая прочь болезнь. Я встал с постели, и мои головокружения ушли без следа, я ощущал себя, будто заново родился. Я посмотрел на нее, в попытке ее отблагодарить. Я увидел золотые глаза, яркие, как первый миг Творения, и как раз в тот момент я пробудился из этого приступа. Я осознал, что в это время я смотрел в окно, за которым вставало солнце. Позже, когда родители пришли домой из ночной смены, они ахнули, удивленно. Оказалось, что за ночь я получил свою Метку.

— Оооооо… — я не могла сдержать веселую улыбку, услышав эти слова. — Такая милая история Метки…

— Разве не у каждого пони она милая? — воскликнул Морнинг Дью. — Мои родители и все пони, с которыми я когда-либо говорил, считают, что я заработал свою Метку, потому что искусство садовника у меня в крови. И они, быть может, правы. И все же мне кажется, что на самом деле все совершенно иначе. Тем утром, когда меня посетило видение, и я увидел эти золотые глаза, полные такого тепла и искренности, я осознал, что нет ничего другого, чего я хочу, кроме как нести такое же чувство защищенности для всех пони в мире. В конце концов, меня только что исцелил ангел-хранитель.

— Тогда почему вы не стали стражником?

— Хех… Нельзя просто так взять и «стать стражником», мэм, — сказал он.

Я поморщилась.

— Извините. Думаю, я должна была сама догадаться.

— Не извиняйтесь, — сказал он, пожав плечами. — Я по-прежнему надеюсь в этом однажды преуспеть.

— А пока… — я перевела взгляд на его полную инструментов садовую тележку.

Он тоже на нее посмотрел.

— А пока я просто занимаюсь тем, что у меня получается само по себе. Я понял, что если не могу защищать пони, стоя на посту, я могу дать им чувство защищенности и другим способом. Разве можно представить себе среду более цельную и безопасную, чем та, что одновременно ласкает и глаз и сердце?

— Хихихи… — я пробежалась копытом по гриве и увела взгляд в сторону. — «Цветочная Стража». Я думаю, Принцессе Селестии надо организовать новое военное подразделение.

— Хехех. Да. Могу себе представить, насколько ужасно глупо звучит моя болтовня.

— О! Нет! Ч-что вы, — воскликнула я, а затем сглотнула. — И все же, хотела бы я сказать, что это объясняет, почему вы…

— Ваши глаза напоминают мне о том моменте пробуждающего просветления, что я испытал давным-давно, — сказал он, наконец. — И… хех…

Он разглядывал землю, думая вслух:

— Они напоминают мне о том великолепном чувстве открытия своего предназначения, когда я более не чувствовал страха или одиночества. Я бы хотел, чтобы все пони смогли испытать чувство такой защищенности, чтобы они встретились со своим ангелом-хранителем и пережили эту встречу, сохранив о ней ясную память.

Я уставилась на него. В горле моем застрял ком. Я опустила взгляд на мягкую землю между нами. Даже в момент, столь чистый от любого порока, я не могла удержать в своих копытах вертящийся и скользкий как лед шар ситуации. Я ощутила краткий прилив дрожи.

— Я тоже хотела бы, чтобы все пони могли помнить что-то столь чудесное… — я болезненно улыбнулась. — Я часто задаюсь вопросом: были бы мы лучшими существами, если бы столь прекрасные вещи не покидали нас каждый раз без следа и остатка.

Я услышала мягкий глухой удар. Я перевела взгляд на звук.

Морнинг Дью лежал на земле.

Мне потребовалась целая гора усилий, чтобы не завопить. Я не осознавала, что панически задыхаюсь, пока не обнаружила, что упала на колени, склонившись над ним. Я оглядывала его бесчувственное тело нервно дрожащими, раскрытыми до предела глазами.

Он упал без сознания… рухнул на землю, как тяжелое бревно. Листья травы и оторванные цветочные лепестки все еще кружили в воздухе, опадая вокруг него на землю, когда я потянулась к его шее дрожащими копытами, чтобы нащупать пульс.

Я не обращала внимания на то, какой шелковистой ощущалась при касании его шкурка. Его сердце билось, но ничто более не отвечало на мое касание. Ни единой мышцы не дрогнуло в спазме. Нигде на его теле кожа не показывала ни малейшего признака жизни. В панике я почти не могла разобрать, движутся ли его ноздри при дыхании. Я услышала громкий звук и вдруг поняла, что это кричу я.

— Кто-нибудь, помогите! — я не разбиралась достаточно в первой помощи, чтобы понять, как помочь ему, как спасти его… спасти от чего? Он же просто потерял сознание! — Хоть кто-нибудь! Позовите доктора! Сбегайте за Сестрой Редхарт! Ради Селестии, этот жеребец только что потерял сознание!

— Эй! — рявкнул голос. — Завязывай с суетой!

Резко вдохнув, я обернулась.

От полуразобранного отеля в нескольких ярдах отсюда спокойно шла Амброзия. Она улыбнулась мне, несмотря на весь мой ужас.

— Недавно в городе, мэм?

— П-пожалуйста! — прорыдала я. — Вы должны сбегать за помощью! С ним что-то не так! Он только что несколько секунд назад говорил со мной, а теперь он…

— Устраивает представление, вот шо он делает, — кратко проворчала она, снимая свой шлем. — Клянусь, этому тупому простофиле надо вырастить себе мозг и надеть табличку на шею, или не знаю.

Она уселась рядом со мной, положив копыто на лоб Морнинг Дью.

— Ага. Ну, как я и думала. Удивлена, шо он сегодня так долго продержался.

— Что… что?.. — задыхаясь и заикаясь, проговорила я. Меня не заботило, сколь отчаянно перепуганной я выглядела.

— У него прост опять случился этот его катаплексический приступ.

— Кат… Ката… пл-плексический?..

— Хех. Рада, шо не я одна с трудом могу выговорить эту кашу. Кхм. Это очень редкая болезнь, мисс, — вяло объяснила Амброзия. — Бедный пони, видите ли, нарколептик. Только у него это реально плохо. Он с этим жил всю свою жизнь. Это, пожалуй, даже смело, в каком-то реально бабском смысле.

— Но… — я сглотнула. — Кажется будто он мертвый.

— Он только о том мечтает. Не, он просто дрыхнет. Морнинг Дью везет, шо он не проглотил половину цветов и растений здесь в городке, раз он падает прямо на них своей мордой, — она улыбнулась. — А все шо нужно, шоб ему помочь, эт только вовремя потормошить его слегка. Вот, давайте я вам покажу.

Амброзия прочистила горло, склонилась над ним и практически заорала прямо в ухо жеребцу:

— Эй! Земля вызывает Морнинга! Вставай давай, ленивый круп!

— Кхх… аах! — голубые глаза Морнинг Дью широко распахнулись, дернулись, а потом с силой зажмурились, когда его накрыло нечто, похожее со стороны на ужасное головокружение и боль. — Ннннхх… Мммф…

Его глаза снова открылись, на этот раз щурясь.

— Оооооо, сеном подавиться. Я опять, да?

— Ага, — улыбнулась Амброзия, помогая ему встать на ноги. — Не волнуйся об этом слишком. Прошло всего, типа, пара минут. Может, три.

— Ух… — он застонал и сел на задние ноги, растирая лоб. — Сколько уже… Четыре раза за эту неделю?

— Пять, — сказала она, усмехнувшись. — Похоже, ребята опять должны мне обед.

Он описал глазами круг и устало ей улыбнулся.

— Серьезно? Ты по-прежнему делаешь на меня ставки? Тебе разве нечем больше заняться, ну, например, разносить тот отель до основания?

— Было бы тебе о чем жаловаться! — она показала язык. — Ставки эти определенно покрывают все те биты, шо ты мне задолжал за пробуждение своей сонной задницы день за днем!

— Хех… Ага… — он вздохнул и благодарно глянул на нее. — Что бы я без тебя делал, Амбер?

— Ммммм… — взгляд ее зеленых глаз пробежался в танце по облакам, которые она тепло оглядывала. — Боюсь даже думать об этом.

Она победно водрузила шлем на свою алебастровую гриву.

— Хорошо бы мне еще быть настолько же хорошим психологом, насколько я хороший будильник. Из-за тебя у мисс Оленьи Глазки чуть от страха хвост не отвалился.

— Кого?

— Не будь таким грубияном, Морнинг! — Амброзия указала на меня. — Ты разве не знал, что ты был не один?

— Хммм? — он повернулся ко мне. Он улыбнулся застенчиво. — Однако же, доброго утра тебе, ангел!

— Я… — я сглотнула. Я опустила взгляд на землю. Я увидела тюльпан, лежащий на траве там, где я его бросила в испуге. — Да. Сейчас… сейчас доброе утро.

Я бросила ему неловкую улыбку.

— Но мне пора идти. Меня… ждет очень много дел, — солгала я.

— Хорошо, — Морнинг Дью исполнил свой ритуальный поклон, качнувшись в кратком приступе головокружения. — Приятно провести время в Понивилле.

— Ага, «ангел», — бросила Амброзия. Она сурово глянула на Морнинг Дью, закатила глаза и ушла.

Мне тоже пришлось стремительно удалиться, но не забыв, впрочем, на бегу схватить определенный золотой цветок с земли.

Добежав до своей хижины, я захлопнула за собой дверь, будто стараясь оградиться от приливной волны хаоса, что, казалось, вот-вот коснется моего хвоста. Я осела на задние ноги, все еще обессиленная от безумолчного биения моего сердца.

Вытащив телекинезом тюльпан из кармана седельной сумки, куда я его в спешке затолкала, я принялась вертеть его золотые лепестки перед глазами. Я задумалась о том, как быстро прекрасный момент может превратиться в нечто ужасающее… и затем вновь драгоценное.

Я не хотела слишком жалеть Морнинг Дью, но этому чувству сложно было сопротивляться. Я не была так уж знакома с нарколепсией, особенно с хроническими ее случаями. И все же не нужно было особого напряжения воображения, чтобы представить себе, через насколько безумное и тяжкое испытание приходится регулярно проходить этому жеребцу. Совершенно неудивительно было, что его мечтам о карьере стражника едва ли суждено воплотиться. Какое уважающее себя подразделение королевской стражи согласится принять пони, который будет терять сознание на службе?

И все же он по-прежнему цеплялся за эту мечту, за нечто родившееся в единичном моменте озарения и красоты. Самая ось его жизни вращается благодаря детскому виденью, чему-то украшенному золотыми лентами чудес из мира снов.

Если подумать… он с изяществом поэта связал столь чувственную деталь со мной одним только взглядом случайным утром, утром первым и единственным для него, ибо нет у него дара видеть то, чему для меня счет давно потерян. И этот бесконечно малый момент оказался неисчерпаемым источником благословений для кобылки, что никогда не знала ничего, кроме проклятий.

Вздох сорвался с моих губ, когда я коснулась нежно носом цветка. Касание его было шелковистым, и я внезапно вспомнила, как на мгновенье коснулась девственно чистой шкурки Морнинг Дью в отчаянном жесте поиска пульса. Когда он упал без чувств, я была в сознании, я мыслила ясно. Не имело значения, сколь испугана я была; я была рада узнать, что могу действовать абсолютно рационально, находясь рядом с жеребцом, когда ситуация становится опасной.

Но кого я обманывала? Не имеет значения, насколько я хорошо узнаю этого жеребца, не имеет значения, под каким углом я поверну в своих мечтах мысль о том, что наша с ним связь — это нечто особенное. Я знала истинную суть ситуации. И это знание заключило меня в заточение куда более ледяное, чем деревянные стены моего дома в этот момент.

Вздохнув, я поднялась на ноги. Я подошла к столу в углу комнаты. На нем стояла хрустальная ваза, наполненная водой, но не только ей. Я опустила в емкость тюльпан, присоединив его тем самым ко множеству других — примерно двадцать цветков, если их сосчитать. Я начала их собирать примерно за три недели до этого дня, когда мой здравый смысл уступил место фантастическому капризу.

Я повернулась вяло и уставилась на койку. Как раз там, где я их и оставила посреди прошлой ночи, на ней лежало несколько нотных листов. Запись восьмой элегии бесконечно замедлялась и откладывалась, становясь все более и более ленивой с каждым следующим днем. У меня не было никакого повода для задержки. Мелодия наконец обрела цельную четкость в моей голове. У меня было четыре заряженных звуковых камня. Меня научили правильному сотворению защитного заклинания вокруг себя, даже профессиональному, пожалуй. Все, что осталось, — это записать мелодию целиком на пергамент, чтобы я могла поделиться ею с Твайлайт, узнать ее название, провести последние исследования и, наконец, броситься в омут следующей части проклятой симфонии.

И все же нельзя было отрицать, особенно в нежном сиянии чудесного полуденного солнца, что число цветков в моем доме оставило в подавляющем меньшинстве несколько хрупких листочков моего музыкального открытия. И на мгновенье я не смогла не задуматься — неужели это такое преступление — заполнять таким ярким цветом мою хижину, где раньше не было ничего, кроме ужаса?

В конце концов, какая поистине есть радость в окрашивании пути моих поисков, которые я в своей храбрости продолжаю вести? Откуда мне знать, сколько еще элегий мне осталось открыть? Их может быть пятнадцать, или их может быть пятнадцать тысяч. В распоряжении Принцессы Луны была бессмертная эпоха правления, в течение которой она сочиняла свою тайную симфонию. Какую надежду может питать смертная пони хотя бы отдаленно имитировать подобное наследие супротив лишенных эмоций просторов времен? Я вполне могу потратить всю свою жизнь целиком, раскрывая эти проклятые мелодии. Если представить себе, что я когда-нибудь достигну цели и сниму свое проклятье, насколько старой и загнанной я тогда уже буду? Что останется от меня для любви, раз я так жажду быть любимой, как поэтично напомнила мне Рарити?

Я пони, и в моей жизни есть много вещей, что чересчур благи и кратковременны, чтобы их можно было охватить одним только снятием проклятья. Я знаю, что это простая идея; слишком фантастическая, чтоб в нее верить, но и слишком могучая, чтобы ее игнорировать. Как долго я работала над завершением чего-то столь благородного ради благородства самого по себе? Действительно ли я провожу свой поиск только ради себя? Или я делаю это ради идеи «себя»? Что определяет меня, если все, чего я желаю, маячит вечность на каком-то недостижимом горизонте?

Есть только одно дело, что я делаю каждый раз, когда мои мысли оказываются чересчур перепутаны; когда я начинаю сомневаться в задаче, над которой работаю каждый день, застряв в этом прекрасном, но проклятом доме моем.

Воздух танцевал, следуя нотам мелодии, что я играла, сидя на скамейке центрального парка Понивилля, перебирая струны лиры энергичным всплеском телекинеза, воплощения моей души, брошенной навстречу инструменту. Мне было все равно, какую мелодию я играла, до тех пор, пока она сохраняла хоть какую-то музыкальность, ритмичность, способность заставлять мое сердце качаться в такте, определенном не Морнингом, не его глазами, не его нежным голосом и даже не еще более нежной историей его прошлого.

Мое лицо напряглось. Я зажмурила глаза и попыталась утопиться в мелодии. Мне это не удалось.

Почему он говорит мне о себе так много по первому же спросу? Что-то во мне заставляет его мне доверять? Действительно ли дело в моих глазах? Я никогда особо не полагалась на свою внешность, ну, не больше любой обычной кобылы, наверное. Жизнь в Кантерлоте требовала определенной меры элегантности, от которой непросто избавиться. Даже Твайлайт Спаркл, которая, по сути, просто скромная интеллектуалка, несет в себе неземную красоту, которую непросто найти у других. Если бы все библиотекари Эквестрии смотрелись столь привлекательно, как смотрится она, даже и не пытаясь привлекать к себе внимание, то тогда в мире было бы куда больше жеребцов, занимающихся чтением, и меньше занимающихся… занимающихся… ну, чем там они любят заниматься в свободное время. Борьбой?

Но нет. Мой нарциссизм не отступает ни на шаг от моих музыкальных способностей. Я никогда не пыталась выглядеть «красоткой». Да и в самом деле, меня это никогда и не волновало. До недавних пор…

Он видит мои глаза, золотые глаза, подходящие по цвету к свежим тюльпанам, и он думает о своем ангеле-хранителе. Он считает, что я — ангел? Хоть один пони, хоть раз говорил мне прежде что-то столь милое и искреннее?

Нет. Это лесть. Все это лесть. В конце концов, Морнинг Дью не знает меня. Он видит мои глаза, и каждый отмеченный амнезией раз все, что происходит, — это серия сигналов в нейронах его мозга, заставляющая его говорить вслух эту бездумную реакцию, это сравнение, что зародились в его голове. Я — просто образ, идея для него, равно как он — идея для меня. Две мелких, примитивных влюбленности не могут объединиться в нечто цельное. Все эта ситуация — просто придурь, каприз и фантазия, равно как для меня, так и для него. Я должна просто забыть об этом. Я должна просто забыть об этом…

И не смотря ни на что, стараясь забыть об этом, я делаю нечто совершенно противоположное до такой степени, что это раздражает меня, злит меня. И даже я едва ли умом осознавала ту музыку, что исполняла… или внезапно появившуюся песню, что мелодичным голосом исполнялась, следуя моим струнам.

Мои глаза резко распахнулись. Я не остановила игру, хотя бы только для того, чтобы продолжать слушать голос, напевающий мою мелодию. Я пыталась узнать голос, и вот я увидела в глубинах памяти три маленькие фигурки передо мной, идущие по центру Понивилля, и одну конкретную бледную фигурку, окрашенную во многом как Рарити.

Я устремила внимательный взгляд на кобылку. Очевидно, движения моего увенчанного рогом черепа оказалось достаточно, чтобы, спугнув ее, прервать мечтательное пение.

— Ааай! — она отпрыгнула назад, стоя виновато по другую сторону парковой дорожки от меня. — И… извините. Я вас отвлекла, да? Моя старшая сестра никогда моему крупу из-за этого покоя не дает.

Я нежно улыбнулась, продолжая перебирать струны лиры.

— Все совершенно нормально. Даже больше, ты только добавила гармонии.

— Правда? — ее голос очаровательно надломился, соответствуя возбужденному сиянию ее лица. Под ее лавандово-розовой гривой был повязан бордового цвета плащ, посверкивающий изнанкой из золотой ткани. Я обратила внимание на пришитое заплаткой поверх ткани изображение гарцующего жеребенка, которое невозможно спутать ни с чем. — Я просто услышала, как вы играете что-то такое красивое, и не смогла сдержаться и не запеть.

— Что ж, у тебя определенно есть природный талант в пении, — сказала я.

— П-правда? — она чуть не лопнула от радости, услышав комплимент. — Вы так считаете?

Я моргнула в ответ на такое восклицание. Я бросила взгляд на ее пустые бедра, осознавая, сколь искренне кобылка должна была воспринять такое заявление. И все же я не собиралась отказываться от своих слов.

— Однозначно! — улыбнулась я. — Я борюсь с соблазном сыграть мелодию снова, только чтоб услышать, как ты поешь!

— О… эм… — она покраснела с детской застенчивостью, ковыряя своим бледным копытом траву у обочины протоптанной дорожки. — Я не могу вас просить о таком, мэм.

Я пожала плечами.

— Разве у нас обеих есть дела получше? — мне как раз нужно было подобное отвлечение.

— Ну, я ждала своих двух друзей, — сказала она. — Обычно я в это время обедаю с сестрой, с Рарити.

Она внезапно надулась.

— Только она слишком занята беготней по своему бутику — пытается подготовиться к каким-то глупым танцам.

— Забавная вещь, относительно Гранд Галопинг Гала, — произнесла я. — Он будит маленьких кобылок в большинстве взрослых. Уверена, твоя старшая сестра не исключение.

Я улыбнулась и подмигнула.

— Если хочешь поговорить с ней об этом, готова поспорить, что вы двое найдете много общего.

— Хех. Нет, спасибо. Я не люблю, когда Рарити городит всякую ерунду.

— Почему же?

— Ну, как Скуталу говорит: «Она начинает звучать, как вампир!»

Я усмехнулась.

— Ну, она определенно достаточно бледная.

— Это еще что значит?

Я прочистила горло.

— Неважно, — я перебрала все струны лиры, одну за другой. — Итак, какую мелодию ты хочешь?

Ее зеленые глаза удивленно моргнули.

— Вы хотите сказать, что правда можете играть любую мелодию?

— Это мне помогает хранить обширную библиотеку моего репертуара.

— Вы знаете «Смеющийся зебра и его собака»?

— Возможно. А ты знаешь ее слова?

— Еще как! — ее голос опять надломился. Не все в этом мире я инстинктивно хочу затискать только из-за одной красоты. Когда она пела, ее голос был тверд, чист, девственен. Кобылка попадала в каждую ноту с идеальным тоном. Я изо всех сил старалась попадать по аккордам, не уступая ей в мастерстве, не уставая тем временем восхищаться диапазоном голоса юного дарования. Песня была короткой, глупой и детской. Но она заставила ее звучать не хуже оперной арии. Когда мелодия закончилась и листья на деревьях над нами закончили свои шуршащие аплодисменты, я добавила тихий звук хлопков собственных копыт.

— Браво! Браво! — широко улыбнулась я ей сверху вниз. — У тебя дар. Я серьезно! Да что там, если ты поделишься своим голосом где-нибудь типа Сахарного Уголка, то пони тут же тебя забросают монетами!

— Ой… — поморщилась она. — Звучит болезненно.

Я усмехнулась. Ясно. Очаровательна, но на чердаке пустота. Думаю, мы все прошли через этот период.

— Великие дары даются нам для того, чтобы делиться ими с другими. Если мы прячем от других то, что в нас самое лучшее, как мы сможем когда-нибудь вырасти?

— Я всегда думала, что дары должны быть найдены теми, кто их ищет.

— В этом есть определенная истина, — сказала я, кивнув. — Хорошая жизнь проводится в поисках. Но тебе надо обязательно убедиться, что не забудешь поискать внутри себя.

— Как-то раз я вставила себе в рот копыто, и меня стошнило на пол, все перемазала!

— Эээээ… ага…

— Эпплблум говорит это от того, что я нервничала. Я проглотила в предыдущий день жука и я пыталась его найти…

Как раз в этот момент два знакомых голоса защебетали над поросшими травой холмами, окружавшими парк. Кобылка резко развернулась на звук и помахала двум своим маленьким подругам, улыбающимся ей издалека.

— Легки на помине! Мне пора! — она бросила мне взгляд, одновременно счастливый и извиняющийся. — Было очень приятно с вами поболтать и попеть, мисс…

— Хартстрингс, — сказала я. — А как тебя зовут, милая?[5]

— Хихихи. Белль.

— Белль?

— Свити Белль, — призналась она, слегка краснея.

— Хех, — я откинулась назад, играя на лире заключительную партию. — Меня это почему-то не удивило ни на йоту.

Она убежала галопом прочь, ее крохотная фигурка неслась стремительно, но при этом вразвалочку.

— До скорого, мисс Хартстрингс! Я запомню, что вы сказали про мой талант!

Я помахала ей вслед. Я улыбнулась. Но пока ее последние несколько слов эхом блуждали в моих ушах, я чувствовала, как тает моя улыбка. Опустив копыто, я обмякла на скамейке.

Воздух расцветил собой печальный вздох. Я только лишь слегка удивилась, осознав, что испустила его не я.

— У нее такой красивый голос… — прошептал голос маленького жеребенка из-под дерева, что стояло рядом с моей скамейкой.

Я обернулась, продолжая сидеть на своем месте. Своим периферийным зрением я мгновенно узнала бледную шкурку маленького пегаса и его гладкую черную гриву. Я мягко улыбнулась, говоря вечернему ветерку:

— Твой брат Тандерлейн знает, что ты следишь за кобылками, а, Рамбл?

Маленький пони подпрыгнул на месте, хватая ртом воздух. Я почти что видела, как трепещет его грудь от ударов напуганного сердца.

— Я… я н-не следил! Честно! О, пожалуйста, только никому не говорите!

— Расслабься. Сегодня прекрасный день, — проговорила я, играя еще несколько нот на лире, пока он, шаркая, выходил передо мной на свет. — Зачем его портить, наказывая пони за наслаждение красотой?

— Я серьезно. Я просто… — Рамбл встал на месте, переступая с ноги на ногу. Его полные одинокой тоски глаза мелькали стремительно взглядом по холму, на котором три юных Искательницы, а точнее, одна конкретная кобылка, скакали галопом навстречу славным приключениям. Он вновь тяжко вздохнул, осев на землю, в которую уперся коленами передних ног. — Я совершенно ненормальный.

Я подняла бровь. Я опустила на него взгляд.

— И кто же вообще мог подать тебе такую идею?

Удивительно, но я попала в яблочко.

— Мои друзья в школе, — пробормотал он. — Снипс и Снейлс. Они сказали, что я ненормальный, потому что больше не гуляю с ними, как раньше.

— Это довольно грубо с их стороны, — отметила я. — Только потому, что у тебя нашлись свои дела…

— Они сказали, что я стал скучным с тех пор, как начал думать о ней, — добавил он, задумчиво играя несколькими кусочками грязи с тропинки, на которой он лежал. — Что со мной больше неинтересно.

Ох. Вот, значит, в чем дело. И почему же это именно пегасы всегда вырастают первыми?

Я улыбнулась и посмотрела на него.

— Слушай, я думаю, что единственная причина, по которой они так к тебе относятся, это потому, что они ревнуют.

Он с любопытством моргнул, глядя на меня.

— Меня?

— Мммхммм.

— А за что?

— Потому что эти «Снипс и Снейлс» чуют, что ты растешь, — сказала я, перебирая струны лиры. — Я готова поспорить, что ты куда взрослее их, и у них просто не хватает мозгов, чтоб это принять.

— Но почему это я настолько лучше их? — спросил он, кривя лицо.

— Заметь… я не говорила «лучше». Я говорила «взрослее».

— Какая разница. Почему так? — нахмурился Рамбл и ткнул, сердито, копытом землю. — Только потому, что есть кобылка, о которой я не могу никак перестать думать? Почему они это не могут понять?

— А ты можешь понять?

Он закусил губу.

Я оставила его наедине с мыслями, наполняя воздух спокойной мелодией, будто для того, чтоб выманить испуганное дитя из укрытия.

В конце концов, его голос проговорил:

— Она такая красивая и она поет таким голосом, от которого мне хорошо. Я не понимаю, почему, но я хочу узнать ее ближе. Мне интересно, что… что она думает обо мне. Я не хочу и ей тоже показаться скучным психом.

— Похоже, она плотно засела у тебя в голове.

— Ну… — он почти что усмехнулся, но вместо этого только поднял голову, посмотрев на меня растерянно. — Мой брат постоянно гуляет с кобылками своего возраста. И он, похоже, рад компании таких как Флиттер, Клаудчейзер и Блоссомфорс. Особенно Блоссомфорс.

— Хех. А ты весьма наблюдателен, парень.

— Я… я думаю, это типа круто быть таким же счастливым…

— Хмммм… — я ухмыльнулась ему. — И что, счастье равно куче кобылок, которые хотят с тобой гулять?

— Ну… я не знаю…

— А вот это — однозначно честное заявление, насколько я могу судить.

— Я… думаю, счастье не будет счастьем, если они не будут счастливы тоже, — сказал Рамбл, пожимая плечами. — Кобылки, в смысле.

Я не смогла сдержать смешок. Я остановила свою музыку.

— Ты себе не даешь достаточно заслуги, малыш. Кое-что мне подсказывает, что в тебе сидит Казанова, который однажды, через много лет, увидит, наконец, белый свет.

— Каза-что?

— Хе, неважно. Спроси брата… желательно, когда рядом не будет Блоссомфорс, — я прочистила горло. — Кстати, это Свити Белль.

— А? — моргнул растерянно он.

— Кобылка, которая тебе нравится, — я подмигнула. — Так ее зовут.

— П-правда? — его лицо озарилось. Я увидела, как затрепетали крохотные крылышки, приподнимая слегка его маленькое тело над землей. — Это… это очень красивое имя.

— И весьма подходящее, если позволишь мне заметить.

— Вы еще что-нибудь про нее знаете?

Я хихикнула.

— Я тебе что, деревенская сводница?

— Оххх…

— Если тебе так любопытно, парень, — я махнула копытом в сторону, в которую убежали Искатели. — Ты можешь подойти к ней и задать все вопросы самому.

Он мгновенно сжался, будто ему одновременно вкатили сразу несколько прививок от гриппа.

— О нет. Я… я-я не могу так…

— Это как-то связано с тем, что сказали Снипс и Снейлс?

— Нет, просто потому что… — его тело ссутулилось в очередном грустном вздохе. — Кто я такой? Глупый пустобедрый с популярным старшим братом… вот и все. Я для нее слишком скучен.

Его глаза не отрывались от земли под ногами.

— К тому же, она на меня ни разу не обращала даже внимания. Как будто я вовсе не существую.

Я почувствовала ледяной ветерок, пробирающийся сквозь мою гриву. Сделав глубокий вдох, я прошептала:

— Поверь мне, парень. Я знаю, о чем ты говоришь.

— Просто… — он положил свое грустное лицо на пару скрещенных ног. — Чем вообще можно привлечь внимание девочки? Чего кобылки хотят?

— Вопрос этот, без сомнений, стар, как самое время.

— Ммфф. Это безнадежно…

Я прочистила горло.

— И все же… эм… это правда просто, если подумать, — сказала я ему. — Кобылки хотят искренности, внимания и отдачи. Они хотят знать твои чувства, особенно если ты желаешь ими делиться.

Мои глаза оглядывали небо, загипнотизированные яркой голубизной. Наслаждаясь, я пробивала взглядом сапфировую материю, пока не увидела мысленно глаза одного жеребца, что разжег пламя в моем сердце.

— Кобылка счастливее всего, когда ты с ней честен, и когда ты это показываешь. Вне зависимости от того, какие амбиции жизнь в тебе насильно пробуждает, ты готов пожертвовать их частью, самой теплой и уязвимой частью, только лишь затем, чтобы вы вдвоем смогли разделить нечто цельное и уникальное, что создано заменить собой эту самую отданную часть. И если ты покажешь ей, что она навсегда останется частью твоего сердца, чем-то, на сохранение и любовь чего ты потратишь все время и силы, в той же мере, в коей ты поэтично ей обещал, то тогда… хихихи…

Мои щеки подернулись розовым, когда я пробежалась копытом по гриве.

— Она в тот же миг будет очарована тобой без предела, ибо она поймет, что нашла пони, с которым ее ожидает счастье, безопасность, уверенность и…

Я опустила взгляд на него. Мои слова затихли сами собой.

Рамбл смотрел на меня. Выражение его лица было совершенно бессмысленным. Глаза его полнились растерянностью.

Я поерзала на своей скамейке.

— Эм… знаешь что? — криво улыбнулась я. — Цветы. Кобылки любят цветы. Тебе стоит ей подарить ей цветок-другой.

— Цветы? — рот Рамбла распахнулся растерянно от этой мысли. — То есть, вы говорите, все настолько просто?

— О, поверь мне, — я подмигнула. — Этого хватит с лихвой.

— Цветы… — наконец на его маленькое чудесное лицо вернулась улыбка. Он пошел прочь вразвалочку, растягивая крылья так, будто проталкивал себя сквозь невидимое, теплое облако. — Цветы… Цветы… Цветы…

Он махнул мне не глядя.

— Спасибо, леди!

— Не за что, малыш! — усмехнулась я и помахала ему вслед. — Помни, что самые счастливые моменты в жизни…

Я знала, что он еще в пределах слышимости. Это не имело значения. Я более говорила не с ним.

—… это моменты, которыми ты воспользовался, не задавая вопросов.

Мой шепот затих и я закусила губу в конце моего заявления.

Я глянула на свою лиру, на одинокий корабль, на котором я обследую ледяные глубины моего проклятья. Они более не несли мне ни трепета, ни надежды, ибо они всегда было чем-то, с чем я имела дело в одиночку, и что так и будет впредь вечность.

Решимость, что я ощущала, определенно была обжигающей. Я соскочила со скамейки. Я встала гордо и непоколебимо в солнечном свете. Сделав уверенный вдох, я прямым ходом двинулась к северной окраине города.

— Доброго утра тебе, ангел.

Следом явился предложенный мне тюльпан. Я взяла золотистый предмет с его копыта и наклонилась ближе.

— Какой у тебя любимый цвет?

Морнинг Дью не ожидал такого вопроса. Его золотистое тело вздрогнуло, стоя на краю пропасти любопытства.

— Эм…

Я слегка покраснела.

— Не считая золотого, — я ни на секунду не отрывала взгляда от его глаз. — Какой еще твой любимый цвет?

— О… эм… — он застенчиво улыбнулся. — Серебристый, наверное…

— Серебристый! Чудесно! — пошла я прочь, помахав на прощание. — Приятного дня!

Он растерянно помахал вялым копытом в ответ.

— Доброго утра тебе, ангел.

— Какой твой любимый запах?

— Оххх… а? — моргнул Морнинг Дью.

— Какой твой любимый аромат? — наклонилась я к нему, серьезно уставившись на него. — Назови его.

— Ох… эм… ехехех… — он слегка покраснел, проведя копытом по своей голубой гриве. — Я работаю со многими растениями. Это сложный вопрос…

— Определенно, один запах ты все-таки можешь назвать самым предпочтительным?

— Я… ох… Я думаю, мне всегда очень нравился жасмин, — сказал он. — Такой изысканный цветок…

— Прекрасно! — широко улыбнулась я, взяла тюльпан и убежала галопом прочь. — Спасибочки!

— Э…

— Доброго утра тебе, ангел.

— Любимая музыкальная композиция?

— Простите?

Я улыбнулась, давя идущий из глубин смешок.

— Если прямо сейчас у тебя есть возможность послушать какую-нибудь конкретную музыкальную композицию, которую ты можешь выбрать, то какой она будет?

— Вы… вы музыкант, да, мэм? — спросил он, бросив взгляд на мою Метку.

Я перехватила его взгляд нежной улыбкой.

— Просвети меня.

— О… эм… — он почесал подбородок, нарезая взглядом восьмерки в ярком утреннем небе над нами. Наконец, он улыбнулся и сказал: — Когда я был маленьким жеребенком, мне очень нравилась Королевская Симфония Мариса Равела. Ее часто играли на военных парадах.

— Прекрасно! Я могу играть Мариса Равела даже во сне!

— О, правда? Что ж, это… эм… определенно интересно… — он затем моргнул. — Мэм?

Я уже ушла, скача галопом к моей хижине, чтобы записать ноты, уже расцветающие в моей голове.

— Доброго утра тебе…

— Какое у тебя любимое место в Понивилле?

— А?

Амброзия и несколько других пони-рабочих бросили любопытный взгляд со стены полуразрушенного отеля по другую сторону дороги. Они внимательно наблюдали за тем, что Морнинг Дью будет делать, попавшись на глаза истерически-жизнерадостной кобыле.

— Если ты возьмешь выходной от высаживания цветов, — сказала я. — Если ты можешь потратить весь день, не делая ничего, кроме лежания на спине и наблюдения за красивой погодой, куда бы ты в Понивилле пошел?

— Я… Я… — заикался Морнинг Дью. Он покачнулся в кратком приступе головокружения, вернулся в норму и, затем, неловко выдавил: — Не считая теплицы, я бы пошел к озеру на восточной стороне города, наверное.

— Озеро?

— Да. Когда я гляжу на воду, то я успокаиваюсь, медитирую. Иногда я туда хожу посидеть, расслабиться и просто подумать о жизни.

— Звучит чудесно. Пока-пока! — и я тут же направилась прочь.

Губы Морнинг Дью застыли открытыми, с непроизнесенным словом на них. Он махнул молча копытом, оглянулся назад и пожал плечами в ответ на взгляды Амброзии и остальных пони… Которые тоже просто пожали плечами в ответ.

Сидя в своей хижине, я закончила записывать по памяти набросок композиции. Подняв лист перед глазами, я прошлась по нему внимательным взглядом, тихо напевая ноты онемевшими губами. Я поднялась и пошла слепо по хижине. Я ступала по разбросанным листам лунной элегии. Я обходила лиру стороной, пока не встала перед деревянным комодом.

Застыв, я обернулась и внимательно оглядела стены моего крохотного обиталища. Золотые цветы стояли все там же, куда я их поставила — на приставной столик в углу дома. Вид почти двух дюжин тюльпанов, собранных в вазе, заставил меня улыбнуться. А потом мое лицо снова напряглось в раздумьях.

— Хммммм…

Я повернулась к комоду. Я открыла крышки телекинезом и принялась рыться в нескольких ящиках. Наконец я нашла, что искала: длинную нить серебристого шелка. Подняв ее перед глазами, я обернулась и снова поглядела на тюльпаны. Глубоко вдохнув, я подошла к ним и принялась вынимать из банки один посверкивающий цветок за другим.

Громко прозвенел колокольчик, висящий над дверью в Бутик Карусель. Рарити была слишком занята бегом галопом из одного конца интерьера в другой, чтобы обратить на него внимание.

— Ой-ей, куда я дела все ленты? Я совершенно точно должна захватить ленты с собой! Да падет проклятье небес на меня, если платье Флаттершай развалится, а мне совершенно нечем будет его починить! Тьфу! Я чуть не забыла! Платье Твайлайт! Одна из этих сверкающих звездочек с узора просто обречена отвалиться!

— Эм… — поморщилась я слегка, шагая на нервно трясущихся ногах в ее владения. — Мисс Рарити? Я… я вас застала в неудобное время?

— Неудобное время? О, нет, нет, нет! Чепуха! — Рарити легкомысленно рассмеялась, набивая мириады всяких неудобно упирающихся вещей в украшенный рубинами сундук. — Осталось всего два дня до Гранд Галопинг Гала и я уже не знаю, что делать! Как же это вообще может быть неудобным временем?!

Она остановилась и провела копытом по заметно растрепанной гриве.

— О благая Селестия! Рейнбоу Дэш лучше бы серьезно отнестись к моим предупреждениям насчет того, чтоб держать подальше от дождевых облаков свою позолоченную корону! — глаза модистки на мгновенье вспыхнули, как раскаленные угли. — Если она заржавеет на танце, клянусь, я намотаю ее трахею в три оборота вокруг ее ушей!

— Кхм, — я храбро встала перед ней. — Я… ох… я знаю, что это уже последний момент и все такое, но я надеялась, что вы можете…

— Нет, ни в коем случае! — Рарити помахала копытом у меня перед носом. — Прекратите, пока еще ничего не сказали, дорогая. Я приношу искренние извинения, но я не могу пошить платье или внести какие-либо изменения в готовые для любого моего клиента в данный момент! Если вы желаете что-то починить, поставьте свое имя в списке, и я обещаю вам, что займусь вашим заказом, как только вернусь!

— Но… — я закусила губу и тревожно поерзала. — Это… правда для меня важно…

— Я очень не хочу прибегать к большей настойчивости, чем той, что я уже проявила, мэм, — сказала она, ходя туда-сюда между своими разными инструментами. — Но это не обсуждается! И прежде чем вы спросите: нет, никаких гор битов, драгоценных камней или даже земляных наделов не хватит, чтобы хоть как-то склонить меня к противоположному…

С металлическим лязгом я опустила лиру на стол перед ней.

— Вселенский Вальс, — произнесла я.

Она застыла на месте. Она уставилась на меня.

— П-прошу прощения?

— Вселенский Вальс, — повторила я, глядя на нее твердо. — Я могу научить вас ему меньше, чем за один час.

Я сглотнула и добавила:

— Так, чтобы вы смогли танцевать его сходу, в любой ситуации.

Она немедленно бросила каждый кусочек ткани и ленты, что левитировала вокруг себя.

— Продано! — она бросилась ко мне и выхватила лист с измерениями моего тела из моего копыта. — Рассказывайте, чего вы желаете!

— Клянусь… — Карамель поправил галстук-бабочку на шее. Он топтался неловко рядом с другим жеребцом в свете утреннего солнца на северной окраине Понивилля. Оба они были запряжены в серебристую повозку, стоящую на уходящей далеко на восток дороге к Кантерлоту. — Эта штука меня задушит. Напомни, зачем я на это вообще согласился?

Внезапно прямо перед ним опустилась и зависла Винд Вистлер.

— Потому что мисс Рарити тебя убедила. А Рарити — близкая подруга Твайлайт Спаркл, — она любяще улыбнулась и поправила ему галстук как раз так, чтобы он лег идеально. — А Твайлайт Спаркл — не кто иная, как самая влиятельная жительница Понивилля, имеющая связи в Кантерлоте. И если мы хотим, чтобы наш новый бизнес оторвался от земли, нам надо демонстрировать всем, какие мы дружелюбные и услужливые.

Карамель вздохнул, закатил глаза и устало ей улыбнулся.

— Я думал, мы займемся доставкой посылок по домам, а не разодетых кобыл по королевским танцам.

— Всему свое время, Карамель, — внезапно прозвучал голос Тандерлейна. Он подошел к ним, идя бок о бок с Блоссомфорс, Клаудчейзер, Флиттер и, наконец, Рамблом. — Не у всех у нас есть крылья, чтоб перелетать через скучные моменты в жизни.

Карамель застонал:

— О, ну вот и пернатая банда. Пришли надо мной хихикать?

— Нууууу, Карамель! — улыбнулась Блоссомфорс. — К чему такая угрюмость? Мы же твои друзья. Мы просто хотели тебя проводить как положено!

— К тому же, тебя не будет всего-то только эти выходные, — добавила Клаудчейзер. — Эй… разве Винди не поедет с тобой?

— Она сказала, что догонит, — сказал Карамель, махнув в сторону своей невесты.

— Ага. Мне надо разобраться сначала с парочкой дел здесь, в городе, — кивнула Винд Вистлер. — А потом я направлюсь прямиком в Кантерлот, чтобы с ним встретиться.

— Что мне напоминает… — Карамель обернулся к ней. — Где бы ты хотела встретиться? Я слышал, там есть замечательное пончиковое кафе в центре. Как только, так сразу, завтра утром?

— Ммммм… Скорее, завтра в полдень, — сказала Винд Вистлер. — Мне нужно купить платье в торговом районе.

— Платье? — переспросил удивленно Карамель. — Но Винди, у нас обоих нет билетов на Гала! К тому же, танец к тому времени уже закончится!

— А кто говорил что-то насчет танца? — ухмыльнувшись, отметила Винд Вистлер.

— А?

Она вздохнула. Она подлетела к нему пониже и прошептала что-то на ухо.

Карамель слушал. Моргнув несколько раз, он покраснел как свекла.

— Ой-ей! — издалека фыркнул Тандерлейн. — Что-то мне подсказывает, будет у них все-таки кое-какой Большой Забег.[6]

— Ой, тихо! — Винд Вистлер показала язык своим друзьям и захихикала. — Ты, наверное, летал через слишком много дымных облаков, чтоб себе так мозги запачкать, Тандерлейн!

— Я… эм… и сам бы теперь не прочь душ принять, — ошеломленно произнес Карамель. Запряженный ему в пару жеребец захихикал. — А ты даже не начинай!

Раздался шаркающий шум. Все обернулись на него и увидели Амброзию, бегущую галопом к ним.

— Фух! Успела как раз вовремя! — она сняла шлем и махнула Карамелю. — Удачи тебе в дороге, парень!

— И ты весь этот путь пробежала, только чтобы это сказать?! — воскликнул Карамель.

— Хехех. Ага! Подумала, ты заслужил хоть какой-то оплаты и уважения, — глаза Амброзии сузились. — Эта «мисс Рарити», кажись, не сунет тебе ни единого бита за это, а?

— Оххх…

Винд Вистлер приложила копыто ко рту Карамеля и склонилась к Амброзии.

— Мы встретимся в Кантерлоте и устроим себе таким образом свидание.

— Да шо вы говорите…

— Ага, — добавила, кивнув, Блоссомфорс. — Они будут работать над планом своего доставочного бизнеса… или как там его.

Тандерлейн кашлянул:

— Думаю, кое-кто может кое-что доставить через годик примерно.

— Блоссом?

— Да, Винди?

— Шлепни за меня Тандерлейна.

— Хорошо, подруга, — раздался громкий шмяк.

— Ой! — Тандерлейн потер бок и нахмурился на свою половинку. — Ты теперь уже только ищешь повода.

Две рядом стоящие сестры-пегаски хором проворковали: «оооо!»

— Ой, идите вы!

Клаудчейзер и Флиттер захихикали. Амброзия усмехнулась. Рамбл, как всегда, был где-то в другом мире.

И к этому моменту, к ним прибежал, задыхаясь, крохотный фиолетовый дракончик.

— Планы меняются, ребята! — Спайк взобрался на дилижанс в одно движение. Потея, он поправил воротник костюма, в который было завернуто его миниатюрное тело и, почти не дыша, произнес: — Мы подъедем к Бутику Карусель, чтобы забрать девочек оттуда!

— Чего? — уперся жеребец рядом с Карамелем. — Они что, не могут удосужиться пройти пару кварталов и встретить нас здесь, после всего этого своего прихорашивания?

— Эй! — дыхание Спайка на мгновенье подсветилось пламенем. — Леди Рарити говорит, надо ехать, значит мы едем!

— Ясно, я уже понял, куда это все нас заведет, — Карамель закатил глаза, а потом улыбнулся Винд Вистлер. — Увидимся завтра?

— Я увижу тебя во сне.

— Хехехе… Я тебя раньше.

Она опустилась вниз и они нежно коснулись друг друга носами. После поцелуя в нос Винд Вистлер взлетела в воздух. Карамель махнул Спайку, который сразу же взял поводья.

— Вперед, на Гала!

— Ты, случаем, не имеешь в виду «в Бутик»?

— Э. Ага. Ехех. Точно.

Два жеребца потянули серебряную повозку прочь, а друзья Карамеля остались позади, махая им и желая удачи.

Амброзия опустила копыто и тут же усмехнулась.

— Никогда не смогу понять всю эту шикарную-расшикарную движуху вокруг глупого танца.

— Ну, Амбер, некоторым пони хочется время от времени немного экстравагантности в своей жизни.

Амброзия удивленно обернулась к своему боку, не веря своим ушам:

— Морнинг! Как долго ты тут стоял?

— Недостаточно долго, чтоб сказать свое слово, — мягко сказал жеребец. — Но неважно. Карамель знает, что я ему желаю всего самого лучшего. И Винди тоже.

Морнинг Дью обернулся к остальным и улыбнулся.

— Я слышал, в городе будет небольшая вечеринка, или типа того. Кто-нибудь из вас будет?

— Ох… — Блоссомфорс закатила глаза. — Ты имеешь в виду эта гениальная идейка Мэра насчет «утешительной вечеринки для тех пони, которым недостаточно повезло подрезать приглашение на единственное настоящее Гала в хрендцатый раз подряд?» Пф. Нет уж, спасибо.

— К тому же, мы все сами знаем, как устраивать вечеринки, и мы ими только и занимаемся, — гордо сказал Тандерлейн. Он глянул вниз на Рамбла. — Я прав, а, братишка?

Рамбл бормотал тихо себе под нос:

— Хммм… Ромашки? Одуванчики? Розы?

— Йо! Земля вызывает Рамбла!

— А-а? — Рамбл нервно подпрыгнул на месте, оглядывая стоящих над ним пони. — Чего?

— Какого сена ты там городил только что?

— Я не знаю…

— Ты не знаешь?

Маленький жеребенок сглотнул. Он невинно спросил своим тоненьким голоском:

— Какой в Понивилле самый красивый цветок?

— Ну шо… — махнула копытом Амброзия. — Вот, Морнинг Дью тебе может рассказать. Только для чего?

Она подвигала бровями:

— Неужели тут кое-какая мелочь намылилась подарить кобылке особый подарок?

— А? — Рамбл скривился. — Фу! Нет! Она, скорее всего, даже не любит цветы…

Блоссомфорс ахнула:

— Ооооо! Значит, все-таки есть кобылка!

— Нет никаких кобылок! — голос Рамбла сорвался, и он покраснел, сообразив, как он звучал со стороны. — Я даже не знаю, почему я вообще задумался о цветах...

— Ой надо же, что же нам делать? — Клаудчейзер игриво потрепала гладкую черную гриву Рамбла. — Рамбл превращается в романтичного жеребца прямо у нас на глазах!

— По крайней мере, хоть один пони в его семье, — добавила Блоссомфорс унылым тоном.

— Хех хех, ага… Эй! — Тандерлейн сердито посмотрел на нее.

Она хихикнула.

— Ыых! Вы, ребята, дураки совсем! — Рамбл нахмурился и обиженно уковылял прочь.

— Ооо! Не надо так, малыш Рамбл! — позвала его Флиттер. — Чтоб тебя, сестренка! Посмотри, что ты натворила!

— Я пойду догоню эту мелкую козявку, — простонал Тандерлейн. — А вы, девочки, идите куда-нибудь подальше. Клянусь, от вас всю неделю одни проблемы.

Блоссомфорс и двое других только лишь хихикнули и улетели прочь в противоположном направлении. Морнинг Дью наблюдал за тем, как расходится компания. С нежной улыбкой он обернулся и посмотрел в глаза Амброзии.

— Столько возбуждения витает в воздухе. Клянусь, все то же самое повторяется из года в год, ни разу не меняясь, — он сузил глаза. — Что такого в этом Гала, что оно электризует воздух даже в таком далеком Понивилле?

— Говори за себя, цветочник, — пробормотала Амброзия. — Я слишком занята работой, чтоб париться об этом хоть как-то.

Она обернулась и указала, минуя садовую тележку Морнинга, в сторону рабочих, натягивающих оранжевый кабель по внутренней раме отеля.

— Вот этому вот дому завтра крепко достанется. Он слишком уж долбануто упертый, шоб рухнуть самостоятельно.

— Я видел предупреждающие сообщения на доске объявлений в центре, — заметил Морнинг Дью, кивнув. — Неужели действительно к этому придется прибегнуть?

— Хех. Шо, боишься услышать немного грома посреди своей садовой работы завтра, а? — Амброзия сдвинула шлем на макушке. — Всего одна секунда ведь. К тому же, никому ведь ничего не грозит, если, конечно, все будут держаться подальше, когда сработают заряды. Если уж о том говорить, я считаю, эт как раз то развлечение, которое деревеньке нашей не помешает. Поможет здешним грустным соплячкам забыть про этот их Гальюн.

— Гала.

— Пофигу.

— Ну, — сказал Морнинг Дью. — Я это уже говорил ранее, повторю и еще раз, Амбер. У твоей работы есть определенное изящество.

— Эххх, ну ты олух, — она махнула скучающе копытом, прежде чем провести застенчиво им по своей белой гриве. — Однажды, клянусь, твоя тяга к красивым штучкам… тебя… прикончит…

Ее слова затихли, едва она сощурилась на странное зрелище прямо перед ней. Ее потный лоб наморщился.

— Хмм? — Морнинг Дью моргнул, глядя на нее. Затем медленно развернулся. Улыбка — первое выражение, что тут же озарило его лицо.

— Однако же, — он инстинктивно сунул копыто в тележку и протянул тюльпан. — Доброго утра тебе…

И тут же его улыбка угасла. Его лицо потеряло всякое выражение, но золотистая текстура его шкурки осталась столь же яркой, как и всегда. Следующие слова, что он выдохнул, звучали с дрожью:

—… ангел.

Я сделала глубокий вдох и грациозно встала перед ним. Я глядела глубоко в его глаза — внезапно, широкие глаза — и эти голубые озера, без сомнений, отражали то, что видел он: мятно-зеленую кобылу, одетую в шелковое серебристое платье. Это было относительно скромное одеяние, с едва заметной золотой оторочкой в виде растительных узоров по кремовым швам. Моя лира ненавязчиво висела на золотой перевязи, накинутой на левом боку. Виднелось нечто сверкающее в солнечном свете на моем лбу, подчеркивающее цвет моих глаз. Это был венок из тюльпанов, широко обрамляющий рог, сделанный из, ни много ни мало, тех самых цветов, что он дарил мне последние несколько дней, последние его несколько жизней, когда его забывчатый призрак отступал от течения своего дня и очаровывал меня каждый раз, когда я нечаянно очаровывала его.

— Однако же… — сказала я, столь смелым голосом, каким только могла. Я не хотела, чтобы эта фраза звучала столь жалко чопорной. Я только лишь хотела, чтобы этот нежный момент был вознесен на выдыхаемых волнах нежных слов, а потому я добавила с нервной улыбкой: — Вы умеете очаровывать…

Прошу тебя, скажи. Пожалуйста…

Он сглотнул. Он застыл на месте. Он стоял неподвижно, как камень, но он по-прежнему был тем же Морнинг Дью.

— Только я очарован, — прошептал он.

О, спасибо тебе, небо…

Я сглотнула. Мое сердце пело. С каждым ударом его я боялась, что чудесное одеяние Рарити растает на мне как снег. Прокашлявшись, я наклонила голову набок.

— Вы очень добры, раз сделали мне такой подарок, — я указала на тюльпан на его копыте. Со вздохом облегчения, я наконец-то позволила румянцу проступить под шерсткой моего лица. — Но… хихи... Куда же мне его положить?

Он посмотрел на тюльпан, затем на венок на моей голове. Он сглотнул сухо и, заикаясь, произнес:

— Хороший вопрос. Я… эм… Ехех… — он потер шею и неловко улыбнулся. Благая Селестия, перестанет ли он когда-нибудь быть таким прекрасным? — Вам когда-нибудь доводилось писать картину, а потом вдруг почувствовать, что чего-то надо добавить, но вы не можете из страха ее испортить?

— Хммм… — я жеманно посмотрела на землю. — Неужели каждый житель Понивилля столь поэтичен?

— Эм… Только самые глупые, — он прочистил горло. — Я… эм. Извините. Я не хотел…

— Нет! Не извиняйтесь, — я сделала шаг к нему. — На самом деле, вы как раз тот жеребец, с которым я хотела поговорить.

— Я… правда? — он моргнул неловко глядя на меня.

— Да. Вы же Морнинг Дью, городской садовник, я права?

— Эм, да мэм. Это действительно я. А что? — он прищурился. — Другие пони что-то обо мне говорили?

— Я слышала, что вы местный знаток флоры, — улыбнулась я. — Я надеялась с вами поговорить.

— П-правда? — сказал он, сухо сглатывая.

Я в тот момент практически и не обращала внимания на Амброзию. Ее силуэт двигался где-то в моем боковом зрении. Она переводила взгляд с Морнинг Дью на меня, а затем снова на него. Очень, очень тихо она уходила задним ходом со сцены, до тех пор, пока ее алебастрового цвета фигура не слилась с фоном.

Я смело стояла на переднем плане, глядя на пораженного земного пони передо мной.

— Видите ли, меня зовут Лира Хартстрингс. Сомневаюсь, что вам когда-либо доводилось слышать обо мне, но я музыкант из Кантерлота, — я слегка переступила с ноги на ногу. Даже со всеми теми барьерами, воздвигнутыми проклятьем, что подстелят соломку под мои слова, я так и не научилась чувствовать себя спокойно, если в моей лжи нет хоть малейшей капельки правды. — И… и у меня есть планы, по поводу исполнения нескольких шоу в городе. Но меня не устраивает такая ситуация, что меня могут принять за рядового менестреля. У меня есть репутация, которую мне надо поддерживать, потому мне нужно устроить шоу, которое поистине вскружит местным голову куда сильнее, чем способна одна лишь музыка моей лиры. И чтобы в этом преуспеть, мне нужно… эм… мне нужно обустроить фантастическую сцену. Да. И… и у меня есть идея насчет красивой цветочной композиции, что воздвигнется вокруг меня, пока я играю соло.

— Это… — он глядел на меня неотрывно, медленно кивая. — Так красиво.

Я улыбнулась игриво, бросив ему быстрый взгляд.

— Неужели?

— Я имею в виду… эм… — с его губ сорвался нервный смешок. — Звучит как красивая идея.

Он положил цветок назад в садовую тележку.

— Ну… эм… в-вы пришли к нужному пони! То есть, у жителей деревни были неплохие причины предложить вам прийти ко мне. Я же ведь не знаток… знаток… эм… диванов и перьев, потому что я не знаю, с кем вы говорили, но это совершенно другой пони. Эм… ох чтоб меня…

Он провел расстроено копытом по лицу.

От этой встречи я хотела много разных вещей. Но, честно признаться, меньше всего я хотела так сильно его взволновать. Я развернула разговор в другом направлении, идя вокруг его тележки и говоря по ходу:

— Вы действительно один-единственный садовник в городе?

— Ну, не совсем, — произнес он куда более спокойным голосом. Я почувствовала, как он расслабляется с каждым словом, срывающимся с его губ. — Это город земных пони. В отличие от Кантерлота, здесь меньше пони, чьи таланты связаны с искусствами, и больше тех, у кого талант в ухаживании за посевами и растениями.

— Но флористы? — я наклонилась и, улыбаясь, понюхала горшочек, полный ромашек. Взгляд мой метнулся в его сторону, когда я почувствовала, как лепестки моего венка затрепетали на утреннем ветерке. — Сколько же обитателей Понивилля ответственно за высаживание столь прекрасных цветов по всему этому скромному маленькому городку?

— Хмммм… — он провел копытом по гриве и покраснел. — Хех. Ладно. Виноват.

— Значит вы, возможно, можете понять, почему я пришла именно к вам, — я продефилировала к нему. Я не спешила, опуская на мгновенье взгляд вниз. Рарити даже изготовила для моих копыт сияющие туфли из полированного серебра. Я старалась не запачкать их, когда встала перед жеребцом, мягко улыбаясь. — Быть единственным знатоком цветов на весь город — наверняка нечто по-настоящему особенное. Это значит, что вы — пони, на которого можно положиться, пони, который ценит и любит красоту. К кому же еще мне тогда обратиться за помощью в обустройстве моего выступления, если не к вам?

— Ну, я не знаю, можно ли меня назвать кем-то особенным… — начал Морнинг Дью, но остановился на полуслове. Его голубые глаза дрогнули, и я увидела, как его нос слегка задрался к небу.

Я не могла сдержаться. Я закусила тревожно губу. О, прошу тебя. О, прошу тебя, только не отрубись…

— Это… хех… — выражение его лица сменилось на веселую улыбку. — Поразительно. Это… это жасмин?

Я сглотнула и улыбнулась, так грациозно, как только смогла.

— Да. Настоящий музыкант должен стараться приносить удовольствие… эм… во всех смыслах, — Ой-ей. Я уже начинаю хватать через край, да? — Это парфюмерная тенденция, которую я… эм… подхватила в Кантерлоте. Полагаю, по понивилльским стандартам она не слишком подобающа.

Я поморщилась. Заткнись! Сейчас не время изображать из себя социолога!

К счастью, Морнинг Дью был куда менее рационалистским пони… или наоборот, более рационалистским. Я больше не могла определить. Я просто слушала его речь и мое сердце подпрыгивало в груди.

— О, нет, я думаю… я думаю — этот аромат очарователен, — чуть ли не проворковал он. — Вы…

Он закусил губы, останавливая себя. Инстинкт внутри меня кричал мне немедленно их поцеловать. Прочистив горло, он сказал:

— Вы… ищете какой-то конкретный тип цветов?

— Я думала, я положусь на ваш хороший вкус, — сказала я. — Если, конечно, это не займет ужасно много вашего времени.

— О! Нет! Я… — он пожал плечами. — Я уже закончил с большинством своих утренних хлопот.

— Утренних хлопот?

— Я перехожу от дома к дому с каждым рассветом, чтобы убедиться, что все цветы по-прежнему цветут; убираю сорняки из клумб у витрин. Такие дела, в основном. У мэра всегда было очень конкретное представление о том, как должен выглядеть город. И здесь много мест, о которых надо позаботиться, чтобы поддерживать эту мечту.

— Могу себе представить…

— Я думал пойти к зданию на другой стороне улицы, чтобы убрать оттуда дикорастущие цветы…

— Вы имеете в виду то здание, в котором строители устроили шум на всю округу? — спросила я, указывая туда, где по-прежнему толклись Амброзия и ее группа. — Разве это место не собираются вот-вот снести?

— Хех. Да. Только на это у них уже ушел целый месяц.

— И… — я сощурилась на него. — Дикие цветы? Правда, что ли?

Я изо всех сил старалась не захихикать.

— Они действительно настолько ценные, что их надо спасать?

Морнинг Дью усмехнулся.

— Может это покажется глупостью, но я не хочу видеть, как что-то столь яркое окажется испорчено, пусть даже оно такое же обычное, как сам воздух, — он окинул взглядом полуразрушенный отель. — Я знаю, звучит странно, но какая-то часть меня даже жалеет, что через несколько дней этого старого здания тут больше не будет. А когда его снесут, с ним уйдет навсегда определенная нотка старины.

— То, что одному пони кажется красивой стариной, другой воспримет как что-то противное, разве нет?

— Конечно. Но я очень не хотел бы считать, что жизнь настолько черно-белая.

— Правда?

— Ммммм… — он медленно выдохнул, кивая. — Я понял давно, что это весьма полезное убеждение: пытаться видеть красоту во всем, особенно в тех вещах в нашей жизни, что приходят и уходят.

Он оглядел меня; его красивое лицо было спокойно и созерцательно.

— В конце концов, к чему нам воспоминания, если они не дают нам возможности ценить нечто прекрасное, к чему мы более не способны прикоснуться?

Я хотела на это ответить. Еще больше я хотела броситься в его передние копыта и сохранить эти слова, залив их слезами. Но я стояла на месте. Я так старательно работала, чтобы этот момент наконец-то настал: я не собираюсь это мгновение разбивать. Не хотела я также разбивать и его.

— Вы оставляете у меня впечатление очень вдумчивого пони, Морнинг Дью, — наконец проговорила тихо я.

— Мир полон мыслей. Но только цветы достойны роста, — сказал он. — Кстати говоря, я не должен более тратить ваше драгоценное время. Кантерлотскому музыканту, безусловно, надо придерживаться плотного расписания. Разве вам не надо ехать на Гала?

Я, наконец, хихикнула. Я махнула копытом.

— О, это. Существуют куда более очаровательные места, в которых я хочу быть. И сейчас я не хочу быть нигде, кроме как в Понивилле.

— Что ж, если вы настаиваете, — он исполнил очень своевременный поклон. — Я более чем рад буду вам помочь. Если вы хотите увидеть образцы цветов, которые вам нужны, я как раз знаю место, где я могу их вам показать. Будете ли вы так любезны последовать за мной, Лира?

— Безусловно! Я… — я застыла на месте. Мои уши звенели. Я посмотрела, резко щурясь, на него. — Вы… вы только что?..

— Извините. Это же ваше имя, да? Лира? Я правильно вас услышал недавно?

— Да, но… кхкх…ххихихии! — я сорвалась в истерический смех.

Он отчаянно покраснел, но по-прежнему стоял неподвижно, как солдат, попавшийся на дерзости.

— Я… я приношу извинения. Я что-то пропустил?

— Нет. Просто… кхм. То, как вы произносите мое имя…

— Я его говорю неправильно?

— Ну, не совсем. Я… — мое сердце билось со страшной силой. У меня не хватало сил, чтобы объяснить ему, что он меня рассмешил в тысячу раз сильнее, чем оскорбил. — Я не привыкла, чтоб пони меня так назвали.

— Правда?

— Правильно Лира. А не «Лай-ра»,[7] — я чуть было не фыркнула, стараясь сдержать смех. — Вы… вы его так забавно произносите!

Он застенчиво улыбнулся и пожал плечами.

— По-другому если говорить, мне кажется, будто я могу вас оскорбить, потому что звучит почти что как «лихо».

— Ну, подумайте же! Имя ведь как музыкальный инструмент: «лира».

— И игрой на нем вы, без сомнений, одарены.

— Ну, да, и… Хихихихи… — я помахала копытом куда-то в его сторону, чувствуя, что вот-вот упаду без сознания. — Извините. Просто… хихи… Все это время, если бы я знала, что вы скажете именно так…

Я хотела упасть без чувств. Я хотела летать. Может ли он вообще быть еще очаровательнее? Непредсказуемость момента заставила меня хотеть обнять его еще больше.

— О небеса. Жизнь такая глупая штука, да?

— Я… я не понимаю, — отметил он, усмехнувшись с любопытством. — Когда мне доводилось раньше произносить ваше имя, мисс Хартстрингс?

Я почувствовала ледяной налет пота на моем лбу. Оой. Контролируй себя, девочка. Он пока еще может терпеть рядом с собой психанутую.

— Что ж, вы правы. Пожалуйста, простите меня. Я… эм… — Невинная ложь. Невинная ложь. Невинная ложь. — Я не привыкла вставать так рано по утрам. Мне кажется, я слегка брежу.

Сойдет.

— Такое случается с самыми лучшими из нас, — сказал он.

Или с самыми везучими из нас. Или с самыми красивыми из нас. Или с самыми голубоглазыми из нас…

— Прошу вас, следуйте за мной, Лира, — правильно произнес он. В кои-то веки он сказал мое имя в точности так, как и в моих снах. Я буквально полетела за ним, как на облаке.

Мы оказались в центре фантастической теплицы на северо-восточном краю города. Я не раз проходила мимо этого прозрачного здания. Но никогда прежде я не задумывалась даже взглянуть на него поближе, скорее всего, потому что знала — такой путь проведет меня мимо него, а меня обычно каждый день ждут куда более притягательные вещи.

Теперь он стоял передо мной, говорил со мной, узнавал меня с искоркой радости, поблескивающей в его глазах. Всякая неуютная дрожь, всякая застенчивая неловкость покинула его члены. В этот момент он был уверен в себе, ободрен родной флорой, свешивающейся вокруг нас. Мы были на его земле, в его мире. Я чувствовала себя счастливым странником на границе королевства этого тихого жеребца, и каждое осторожно сказанное слово, что срывалось с его губ, щекотало мне уши, когда я шла следом за его неторопливо шагающей, вдохновенно говорящей фигурой.

— Раз вы из Кантерлота, я могу предположить, что вы привыкли к вниманию к вашей персоне во время выступлений, так что неплохой идеей было бы выбрать яркие цветы, которые не только будут дополнять вашу внешность, но и выделять ваше положение на сцене. В вашей гриве есть совершенно очаровательная льняная полоска, Лира.

— О, благодарю вас.

— Хехех… Кхм. Итак, я думаю, если выступление будет в помещении, то выбрать имеет смысл гвоздики. Ажурная арка с множеством вплетенных цветков неплохо сослужит службу. Если же вы исполняете снаружи, тогда меня искушает желание попробовать лилии, — он провел копытом по упомянутым цветам. — Но, как вы прекрасно знаете, у этого цветка есть широко известное значение, и я правда сомневаюсь, что вы собираетесь исполнять на похоронах. Так что, чтобы устранить это впечатление…

Он сделал несколько шагов вперед и указал на другой ряд цветов.

— Эти ромашки можно будет добавить на сцену и создать тем самым баланс.

— У вас действительно найдется цветок на любой случай или событие, — отметила я, шагая с ним бок о бок. Здесь было очень тепло. Я постаралась убедить себя, что это только из-за стеклянных панелей, из которых была выстроена теплица. — Это весьма замечательно.

— Понивилль — маленький, тихий и спокойный городок, — сказал Морнинг Дью. Пока мы шли мимо отобранных растений, он весьма старательно занимался тем, что сдвигал в сторону выступающие листья и ветки так, чтобы они не касались меня или моего платья. Я безмолвно улыбалась его подсознательным действиям. — У нас, по сравнению с жителями Филлидельфии или Мейнхеттена, например, или, если позволите, вашего родного города, полно свободного времени.

— Кантерлот не такой уж и суетливый и беспокойный город, как у многих пони в провинции принято считать. В конце концов, это все-таки центр искусств и наук Эквестрии. Нельзя достичь такой вершины, если каждый день приходится продираться через утреннюю толкотню.

— Хехех. Я представляю, у них, наверное, целые легионы садовников работают над украшением города, — сказал он. — Особенно с учетом того, что там обитают Принцесса Селестия и Принцесса Луна. Пони, занимающиеся садами дворца, должно быть, никто иные, кроме как самые лучшие во всей Эквестрии.

— О, они хороши, да, — сказала я, кивнув. — Без сомнений, они прошли королевские тесты и получили одобрение. Но действительно ли они лучшие?

Я остановилась и заглянула ему в лицо.

— Смотрители дворца делают свою работу, потому что должны ее делать. Конечно, многое можно сказать о таком благородном долге, но абсолютно то же самое уже говорилось бессчетным числом поколений до нас. Страсть, тем не менее, это нечто, что зачастую болезненно отсутствует даже в самой главной твердыне священнейших аликорнов нашей страны.

— Возможно, именно потому столько народу из Кантерлота приезжает в наш городок, — озвучил свои мысли Морнинг Дью. — Они проводят все дни своей жизни, окруженные традициями. Но потом они приходят в Понивилль, потому что они ищут.

Я широко улыбнулась.

— Чего же они ищут? — Страсти? Пожалуйста, скажи «страсти».

— Полноты. Это то, чего каждый пони хочет от жизни, ну или так мне всегда казалось.

Вздох сорвался с моих губ, когда я улыбнулась цветам. Хорошо. Так даже лучше, в некотором роде.

— Забавно, сколько пони со всей Эквестрии сейчас направляются на это глупое Гала, как будто это единственное событие, что когда-либо сможет определить все их жизни. Я не знаю, как насчет вас, но я прожила всю свою жизнь в Кантерлоте. Гала — едва ли и в половину то событие, что из него раздули. Пони добьется многого, если займется погоней за тем, что он или она хочет, не позволив при этом чему-то популярному заставить носиться с собой, как с писаной торбой.

— Как, например, стать успешным музыкантом? — отметил он с улыбкой.

— Хихихи… Ну, это ведь только лишь я, — я сглотнула и поглядела пристально ему в глаза. — А что насчет вас?

— О… — он вздохнул и прошел к горшку с ромашками, которые затем принялся осматривать, помогая осторожно копытами. — Я счастлив со своим делом в Понивилле. Деревня нуждается во мне, и я рад поддерживать ее жителей в уверенности, что их улицы никогда не потонут в уродстве.

— Но все ли это, чего вы вообще делаете? — с сделала шаг к нему, сглатывая комок в горле, чтобы набраться храбрости. — Я знаю, чего я желаю от своей жизни, и я удовлетворена этим. Я считаю, так же должно быть и для всех пони.

— Но… хех… если бы мы знали наше место в жизни с самого начала, это бы разрушило предвкушение, как считаете?

Я только хихикнула на эти слова. Он странно на меня посмотрел. В ответ я прочистила горло и сказала:

— Не обращайте на меня внимания. Мне кажется, это очаровательная отговорка.

Его лицо на мгновенье посерьезнело, когда он еще раз посмотрел на ромашки.

— То, что вы называете отговоркой, я называю копытами судьбы.

Я закусила губу, услышав эти слова. Я помнила стоящего у садовой тележки стеснительного жеребца, рассказывавшего однажды мне историю своей жизни. После всего этого притворства и подготовки, возможно ли то, что я до сих пор так и не прошла глубже сквозь слои его души? Может, я старалась слишком сильно. Может, я…

— Лично я считаю, что гвоздики были бы фантастически прекрасным выбором, — заговорил он; окружающие нас стеклянные панели завибрировали от его чарующего голоса. — Мне они всегда казались самым легким способом украсить публичное выступление, поэтическое ли или музыкальное.

Его губы слегка изогнулись, когда он бросил в мою сторону взгляд.

— Особенно хорошо они подойдут, если на вас во время выступления будет надет ансамбль наподобие этого.

Я поняла, что улыбалась, увидев отражение своих сияющих зубов в его глазах.

— Значит, вы любите серебро?

— Ехех… — он мгновенно покраснел и отвел взгляд в сторону свешивающейся зелени. — Это… очень хорошо подчеркивающий достоинства цвет платья.

— Позвольте мне спросить кое-что, — я храбро подошла к нему, шаркая. Я почти не дышала; легкие мои горели. Это место и без того было достаточно обжигающим. — Гвоздики, лилии, ромашки — это, определенно, хороший выбор для публичного выступления. Но…

Я прикусила нижнюю губу на пару мгновений, прежде чем выдала, наконец:

— А что насчет приватной игры?

— Вы… вы имеете в виду серенаду? — спросил он невинно.

Я медленно кивнула, глядя неотрывно на него.

Он выдавил неловкую улыбку:

— Ехех… я никак не могу понять, в чем тут вам может пригодиться моя помощь, Лира.

Мое сердце на мгновенье ухнуло вниз:

— Нет?

А потом я увидела, что его глаза остановились в точности на венке из тюльпанов у меня на голове. Взгляд этот убаюкал мое сердце в спокойное состояние, но затем пробудил его в полную силу вновь, едва зазвучал голос:

— С некоторыми вещами ничего уже нельзя поделать, если они идеальны и так.

Я выдохнула, чувствуя слабость. Он испугается, если я положу ему на плечо копыто? Я ощущала пульс, что не принадлежал мне. Бросив взгляд вниз, я поняла, что уже совершила этот контакт. Следующая секунда пролетела мимо как осколки разбившегося бетона. Вместо паники я медленно проговорила:

— Если есть что-то, чему я научилась за прошедшие несколько месяцев, так это то, что всему в этой жизни суждено стать идеальным. Нужно только лишь поймать нужный момент, чтобы это увидеть, — моя улыбка была в равной степени блаженна и болезненна. — И нужную душу, с которой этот момент будет проведен.

Я видела мельчайшие движения в его глазах. Я не могла определить, оттого ли они, что он был напуган или же возбужден. В любом случае, он не потрудился спихнуть мое копыто с себя, когда сказал:

— Вы определенно замечательная пони, мисс Хартстрингс, — следом пришла улыбка. — Мне интересно… когда вы играете музыку, она столь же гармонична, как и ваши слова?

Мой выдох сорвался с губ ветерком облегчения. Он назвал меня «замечательной»! Это... это же хорошо, так? По крайней мере, стоит двух «изумительных» и половины «ослепительной!»

— Что ж, слова — всего лишь только средство передачи. Я нередко начинаю нести чушь, когда слишком сосредотачиваюсь на словах, — я повернула голову, глядя на тактично свисающую с золотой перевязи лиру у меня на левом боку. — Но если вы желаете, я могу вам продемонстрировать, какой я могу быть гармоничной…

Некий громкий звук эхом пронесся по теплице. Звучал он явно как две пары ног, рухнувшие на пол. Я стояла на месте, застыв, слишком напуганная, чтобы посмотреть и подтвердить жуткое предположение. Тем не менее, я должна была. И когда я посмотрела, это объяснило, почему Морнинг Дью не сказал ни слова последние несколько секунд.

О благая Селестия, бедняга! Это опять произошло. Ладно. Не паникуй. Не будь той испуганной истеричной кобылкой, как в прошлый раз. Его кат… ката… катап… его беда приходит и уходит быстро. Просто… надо переждать. Переждать…

Я успокоила свои нервы, перестала дергаться и просто уселась рядом с ним. Он дышал; на этот раз я могла это сказать точно. В теплице стояла смертная тишина, а потому я могла с легкостью заметить его мягкое сопение, идущее из ноздрей, пока он продолжал лежать все там же на полу. Его передние ноги вздрагивали едва-едва, а контуры его лица время от времени то заострялись, то вновь разглаживались. Я пыталась представить себе, каково это, — невозможность ожидать, когда вдруг выключится свет, а тело рухнет в параличе. Я пыталась его не жалеть. Я пыталась игнорировать ужасающую яму у себя в животе, но не могла.

Осторожно я протянула копыто к нему и, едва-едва касаясь, взялась поглаживать его голубую гриву так, будто она была сделана из тончайшего льда. Я не могла себя остановить: я больше ничего не могла сделать для того, чтобы остановить жалкий всхлип, поднимающийся в горле. В моем проклятом существовании меня регулярно мучает вид пони, падающих в бессознательную фугу. Какая-то часть меня даже завидовала Морнинг Дью за его состояние, в котором можно не беспокоиться о контроле за собой. При всех бедах моего проклятья, я, по крайней мере, твердо удерживала под контролем свое сознание, мой единственный якорь, что держит меня в этой жизни.

И вот тогда еще одно кошмарное осознание постигло меня. Морнинг Дью упал без сознания. В отсутствии его голоса я ощущала себя глупо, жалко, обнаженно. Тонкое серебристое платье не годилось в надежные щиты против волн холода, что обрушивались на меня. Даже преломленный стеклами теплицы солнечный свет более не заставлял жуткую реальность стаять и утечь прочь.

Так что к тому моменту, когда он вновь начал шевелиться, я едва ли смогла ощутить облегчение. Я вздохнула и выдавила с трудом улыбку, тихо говоря его пробуждающейся фигуре:

— С вами все нормально, сэр?

— Ыыыхх… — он поморщился, зашипел и потер больную голову. — Ага. Ага, кажется.

— Вы очень плохо упали, — сказала я глухим монотонным голосом. Мои глаза блуждали по выложенному булыжником полу, намечая в голове быстрый путь побега домой. — Вам повезло, что кто-то оказался поблизости, чтобы вам помочь… эм… н-наверное…

— А что? Я во что-то врезался?

— Хех… Ничего такого, что само не заживет, — сказала я иронично и сухо, звуча практически как одна рабочая-строительница. Сглотнув, я бросила взгляд в сторону выхода из теплицы. — Ну, теперь, раз с вами все в порядке, я думаю, мне пора.

— Правда? — Морнинг Дью моргнул несколько раз, затем сощурился, глядя на меня. — Значит, вы изменили свое решение насчет подбора цветов, Лира?

— Спасибо, но я только… — я застыла. Каждая часть меня застыла. Каждая, кроме сердца. С каждым тяжелым его ударом моя голова рывками поворачивалась к нему, неся на себе пораженное выражение лица и разинутый рот. — Вы…

Мой голос задрожал. У меня не было сил это скрывать.

— Вы п-помните меня?

— Ну… — он пожал плечами. — Было бы ужасно грубо с моей стороны, если бы я о вас забыл, как думаете, мисс Хартстрингс?

Я не могла дышать. Его силуэт поднимался наверх. Вскоре я поняла — это потому, что я помогала ему подняться на копыта практически рывком, дергая вверх. Мои передние ноги терлись о его, и я не хотела их отпускать. — С-скажите еще раз…

— Что сказать?

Я зажмурила глаза и отвернулась от него в сторону.

— Мое имя. Пожалуйста. Просто… просто скажите его.

Я ощутила его голос очень близко от моего лица. Он, должно быть, разглядывал меня вблизи, чтобы убедиться, не стукнулась ли я своей головой.

— Лира. Лира Хартстрингс?..

Я подавилась чем-то. Когда я открыла глаза, его красивое лицо подернула дымка. Я глядела на него, не моргая, пока изображение не очистилось и не стало столь же кристально четким, как в моих снах.

— Хотите ли вы взять меня? — пробормотала я.

Морнинг Дью вскинул брови.

— Простите?

Я поморщилась. Мой голос сорвался в писк:

— Эм, я имею в виду… — я улыбнулась, наклонив голову. Я не знала, чего я меньше всего хотела, чтобы он увидел: мои пылающие щеки или мои влажные глаза. — Хотите ли… вы взять меня на прогулку… вместе?

Морнинг Дью бросил взгляд на цветы. С напоминанием об ожидающей его работе, он было открыл рот, чтобы отказаться… Но после мучительно долгой паузы, он посмотрел внимательно на меня и улыбнулся легко:

— Конечно. Я… бы не отказался, Лира.

— Хорошо, — выдохнула я, чуть ли не подпрыгивая на месте, когда схватила одно его копыто двумя своими. — Я как раз знаю местечко!

— Хехех… — Морнинг Дью покачал пораженно головой, идя бок о бок со мной вдоль озера. — Я всегда любил здесь гулять.

— Правда? — напела я, фланируя рядом с ним и улыбаясь про себя. — Как здорово совпало, потому что мне здесь тоже очень нравится.

— Очень мало пони знает об этом месте, — отметил он, оглядывая идущую рябью поверхность воды справа от нас. Вечернее солнце сверкало на ней густо алыми лентами, покрывая нас, наслаждающихся накатывающими волнами теплого ветерка, живописным тоном сепии. Везде вокруг нас сентябрь дышал жизнью. Мне казалось, что мне никогда больше не будет холодно. — Жалко. Столько всего можно посмотреть, и столько всего подумать. И все же в то же время я куда больше рад тишине.

— Считаете ли вы себя отшельником, Морнинг?

— Когда как, наверное, — он глянул на меня. — А что, вы такой себя считаете, Лира?

— Нуууу… — тихо произнесла я нараспев. — Не по собственному желанию, я вас уверяю.

— Вы много времени проводите в дороге из-за своих музыкальных выступлений?

— О, едва ли, — я прочистила горло. — Дело не в этом. Просто у меня в последнее время выпадало мало возможности для социализации.

— Почему? — спросил он. — Вы, похоже, от природы мастер поговорить.

— В-вы правда так считаете?

— Конечно, — он усмехнулся. — Хотя…

— Хотя что?

— С малюсеньким перекосом в философию, — отметил он.

— И? — я криво ухмыльнулась, перешагивая боком лежащее бревно так, чтобы не испортить платье Рарити. — Вы хотите сказать, что кобылам нельзя философствовать?

— Нет-нет, что вы! — сказал он с веселой улыбкой. — Просто философия ведь измеряется только ее претенциозностью. Жеребцов очень легко ошеломить искусством циклического диалога. Кобылы же, как я давно убедился, служат куда лучшую службу своему существованию просто живя.

— И под этим «живя», полагаю, вы имеете в виду готовку, уборку и роды, таак? — подмигнула я.

— Едва ли, — он остановился у зарослей камыша и посмотрел на меня. — Я только лишь имел в виду, что в этом мире есть множество прекрасных вещей, большая часть которых как раз воплощается кобылами.

— Хех. Легко вам такое говорить.

— Действительно. Легко.

Я хихикнула, помотав головой, неторопливо обходя его кругом:

— Вы смотрите на вещи несколько задом наперед, Моринг Дью, сэр, если позволите мне так сказать.

— Ходьба задом наперед — отличный способ тренировки того, что делают в прямом направлении, — ответил он. — К тому же, я не могу закрыть глаза на то, что не все рыцарские кодексы работают в современной жизни. Это именно вы сбили меня с моих сонных копыт там, в теплице, а не наоборот.

Его взгляд отвернулся застенчиво от меня.

— И я вас за это искреннейше благодарю, Лира.

— Никогда не поздно быть девой в сияющих доспехах.

— Хорошо сказано, — сказал он, затем глянул на мои переминающиеся копыта и спросил: — Вы устали от ходьбы?

Я скромно улыбнулась ему:

— Если бы я сказала «да», это бы значило, что мы можем продолжить наш разговор сидя здесь, где все так мило и спокойно?

— Джентельпони никогда не спешит с предположениями.

— Ну, очень жаль. Давайте уже усадим свои задницы куда-нибудь.

В последний момент он протянул мне копыто. Одновременно с любопытством и веселым изумлением я приняла его и позволила ему увести себя к участку травы, который только такой мастер-садовник, как он, способен обнаружить. Я не спеша и с удовольствием разгладила платье, прежде чем усесться, а он, тем временем, еще больше не спеша и с не меньшим удовольствием вежливо и терпеливо ждал, пока я не покончу с устраиванием себя на земле, прежде чем сесть самому.

— Мне такое спокойствие не всегда приносило удовольствие, — сказал он.

— О? — я с любопытством бросила на него взгляд. — По своей ли воле?

— На самом деле, нет, — отметил он, окидывая взглядом рябящую воду. — Я вырос в доме военных. И если вы хотите знать что-то о доме военных, то это, в первую очередь, то, что он никогда долгое время не находится в одном и том же месте. Большинство жеребят моего возраста легко привыкали к жизни в постоянных разъездах. Но я… с этим моим постыдным состоянием здоровья…

— Типа того, что заставило вас непредвиденно вздремнуть совсем недавно?

Он мрачно кивнул.

— Кхм. Я не слишком-то хорошо справлялся с таким образом жизни.

— Это, должно быть, ужасно раздражало, — сказала я. — Вырасти без твердой основы и не иметь даже якоря, за который можно уцепиться, когда настигает болезнь.

— Мои родители были таким якорем, — сказал он. — Так же как и их сослуживцы. Я всегда глубоко уважал и буду уважать пони, что самоотверженно служат царственным аликорнам и их стране. Только вот…

Он помедлил немного, оглядывая пруд, отражения неглубоких вод которого в его глазах сливались с их голубизной.

— Хотел бы я привнести нечто большее, чем только уважение. Многие жеребцы моего возраста отслужили. Надеюсь, что однажды, прежде чем я стану чересчур старым, и мне выпадет шанс отдать свой долг.

Я глядела неотрывно в его сторону, отсчитывая секунды, проносящиеся мимо, пока, наконец, не спросила храбро:

— Потому что вы хотите чего-то доказать?

— Хмммм… — он спокойно улыбнулся мне уголком рта. — Скорее, потому, что я хочу чего-то достичь.

— Например?

— Ясности, — выпалил он.

— Ясности?

Морнинг Дью медленно кивнул.

— Был один момент… очень особенный момент в моей юной жизни, как и у всех пони — у каждого есть свой момент магического озарения, — он сглотнул и махнул копытом, продолжая говорить: — Но для меня, это не было просто обнаружение того, кто я и каким я должен быть. Это было преображение, в котором я вышел из своей болезненной юности, как восход солнца рассеивает утренний туман. С тех самых пор я понимал, что я хочу делать со своей жизнью на этой земле. И все же… хоть логика сути вопроса остается на месте, я же сам понимаю, что теряю контакт с… с…

— Содержанием?

Он бросил взгляд на меня.

Я тихо улыбнулась.

— Вы не единственный пони, кто теряет время от времени контроль над собой, Морнинг. Будь то приступы головокружения или недуги духа, все мы призваны напоминать самим себе о том, что создало нас, и как мы должны быть готовы воссоединиться с этим чудесным озарением вновь.

— Это очаровательная надежда, за которую хочется держаться, Лира. Но иногда я боюсь…

— Боитесь чего?

— Что уже слишком поздно, — он содрогнулся, а глаза его застыли на чем-то бледном и сверкающем из его далекого прошлого. — Боюсь, что единственный способ крепко ухватить нечто, что действительно предначертано мне, — это обратить время вспять, стать вновь тем юным жеребенком, заставить мир, полный растерянности и непонимания растаять, как ему и положено было в тот единственный и неповторимый миг…

Я медленно кивнула.

— Да. Мы с вами можем анализировать беды прошлого до самой смерти с такой кучей слов, что их хватит на целый роман, — улыбнулась, сияюще, я. — Или…

— Или?.. — он посмотрел на меня. Ему пришлось сощуриться из-за отраженного солнечного света.

Я подтянула к себе передними копытами лиру. Сидя перед ним, я отправила импульс телекинетической энергии на струны моего инструмента.

— Или… мы можем воссоздать то, что было утеряно, благодаря дарам, что были нам даны.

— Боюсь… Боюсь, я вас не понимаю.

— Шшш… — Я серьезно посмотрела ему в лицо. — Просто расслабьтесь, Моринг. И слушайте.

Я закрыла глаза. Мой разум оглядывал множество записанных нот, пока я не увидела всю композицию перед собой целиком. Затем, с аккуратнейшей точностью, я исполнила залихватскую мелодию, столь помпезную, насколько могли выдать мои струны, насыщенную, могучую и строгую в своей каденции. По мере того, как я лавировала меж каждым стремительным коленом композиции, я бросала краткие взгляды на лицо Морнинг Дью, и видела, как его челюсть опадала все ниже и ниже. Я еще не успела даже закончить играть, когда услышала, как его голос озарил собой воздух:

— Это… — выдавил, заикаясь он. — Это самое… самое восхитительное исполнение Королевской Симфонии Мариса Равела, которую я когда-либо слышал.

— Что вы, Морнинг, — хихикнула я. — Вы меня перехваливаете. Ну и что из того, что я как раз… ее репетировала?..

Я растеряла слова. Я ожидала, что его порадует эта мелодия.

Тем не менее, я не ожидала, что в уголках глаз взрослого жеребца появятся слезы.

— Мои родители. Они маршировали под эту музыку. Я наблюдал за ними, сидя на ограде лагеря после школы, после чего мы все вместе шли домой, — тихо произнес он. — Я пытался имитировать их марш, их гордую осанку, их бесстрашную выправку. Шли года, и со мной случались все худшие и худшие приступы, а я по-прежнему изо всех сил старался маршировать в их ритме. Они всегда меня в этом поддерживали. Они всегда верили в мой энтузиазм. Когда я вырос, я год за годом пытался поступить в Военную Академию Кантерлота, оставаясь непоколебимым, несмотря на бесконечные провалы. Даже по сей день я питаю надежду, ибо я никогда не останусь до конца удовлетворен своей жизнью, пока не достигну того, чего столь замечательным образом достигли они.

Он тяжело сглотнул.

— Я задолжал это им… их наследию.

— Их… наследию? — прищурилась я. Внезапно меня озарило понимание. Мягкая манера поведения. Постоянная жажда доказать свою состоятельность. Бесконечная, чуть ли не жеребяческая одержимость ангельским спасителем. Часть моей души сломалась, вырвалась мягким выдохом из легких наружу:

— О, Морнинг, что случилось?

Его ноздри на мгновенье раздулись. Его глаза высохли прежде, чем хотя бы на мгновенье успели совершить грех протекания.

— Крейсер Харрикейн, — холодно произнес он. — Они контролировали доставку припасов по восточным побережьям Долины Снов. Целое военное подразделение было послано охранять королевские запасы. И в одну ночь взорвался паровой котел корабля.

Его рассказ затих, но его ни к чему было заканчивать. У меня уже к тому моменту болезненно сдавило горло. В конце концов, каждый взрослый житель Эквестрии знал о крейсере Харрикейн.

— Я… я не знала, Морнинг. Мне очень, очень жаль.

— Не волнуйтесь об этом, Лира, — сказал он. Он улыбнулся, очень искренне, не меньше, чем были искренними слова, что пришли со следующим его выдохом: — Вы меня благословили. Правда. Как я ни услышу Королевскую Симфонию, это всегда классическая ее презентация — обычно запись полноценного оркестра, дополненная обычными драматическими фанфарами.

Он кратко вздохнул.

— Именно в таком стиле с тех пор исполняли ее в память о пони, погибших на Харрикейне. В этом больше нет ни гордости, ни радости. Только глубокая, неизмеримая, благородная скорбь, — он сглотнул и бросил снова на меня взгляд. — Но то, как играете ее вы… то, как вы купаетесь в ней, играя соло на одних только струнах с таким страстным наслаждением… Ну…

Он болезненно улыбнулся.

— Это воодушевляет, мисс Хартстрингс. Напоминает мне, что мертвые когда-то были вполне живы. Хотел бы я, чтобы было больше таких исполнителей, как вы, кто чувствовал бы музыку своей душой, а не только талантом.

Меня едва ли убедили его слова. Я печально глядела на лиру в моих копытах так, будто она обернулась кошмарным оружием. Я пробормотала:

— Иногда… клянусь, я чувствую слишком много.

Он прищурился с любопытством:

— Почему же?

Я покачала головой, спотыкаясь о собственные мысли. Мне стоило подождать, прежде чем изливать их со своих губ, но я чувствовала, что слишком много преград и без того уже успело рухнуть. Он пока что не переставал быть жесточайше честным со мной. Что я сделала для того, чтобы хотя бы приблизиться к отплате ему равной мерой уважения?

— Вам когда-нибудь казалось, что вы наткнулись на какой-то момент в жизни, момент столь идеальный и золотой, что вам кажется, будто вам суждено было оказаться в этом месте и в этом времени для какой-то высшей цели?

Он пробежался копытом по гриве и сказал:

— Я… я думаю, да, бывало, раз или два. А что?

Я сглотнула и сказала слабо:

— Я это ощущаю каждый день, — я подняла на него взгляд. — И каждый раз эти моменты становятся все ярче и ярче, Морнинг. И все же…

Я слегка поморщилась болезненно.

— Мне кажется, будто в них мне не суждено найти никакой награды, вне зависимости от того, как часто они случаются.

— Может, вы просто еще не воспользовались моментом, — заявил он. — Я имею в виду, по-настоящему не воспользовались им. Может, именно потому вам кажется, что момент этот ярче и ярче раз от разу. Вы ни разу не извлекли из него награды потому, что каждый раз, когда вы подходите к его краю, вы не рискуете совершить прыжок веры. Я имею в виду, по-настоящему.

— Морнинг… — тихо сказала я. — Не все мы можем быть столь благословлены и… и…

Я сглотнула.

— И столь изумительны, как вы. У меня же вечность будет бессчетное число моментов наподобие этого, каждый заключен в столь же чудесную рамку, и каждый столь же горько оставшийся нереализованным. Но вы? — я любяще и печально посмотрела на него. — Вот он. Вот ваш момент. Единственный и неповторимый.

Он посмотрел на меня тревожно, будто я внезапно начала удаляться от него куда-то за горизонт.

— Лира, я не понимаю. Вы хотите сказать, что…

— Шшшш… — я потянулась к нему. Я погладила его шелковистую шкуру копытом. Я чувствовала, как дрожат мои губы. Вся вселенная сотрясалась, и он катился стремительно вниз, в бездонный мир, от пробуждения в котором я весь день пыталась удержать себя. Я могла бы видеть это его падение даже за галактику от меня. — Вот он, твой момент. Ты чувствуешь его? Как восход, что поет тебе, или как золотые глаза, что лишь предтеча чувства полной защищенности, какое тебе вообще когда-либо выпадет удача ощутить. Ты назвал меня кем-то, когда мы впервые встретились, Морнинг.

Я тяжко сглотнула, а затем взмолилась ему:

— Ты помнишь, Морнинг Дью? Ты помнишь, кем я была… или кем ты думал, я была?

Его рот застыл разинутым широко. Линии его лица растянулись, движимые когтями боли, что истязали его всю его жизнь, до настоящего момента.

— Ангел?.. — прошептал он, как жеребенок, только что встретивший старого друга детства.

Но я не была тем его покровителем. Я это теперь понимала. В его глазах отражался призрак, тонкая, как бумага, кобыла в глупом венке из цветов, которыми она попыталась приукрасить себя для первого и последнего свидания. Я желала чего-то мимолетного, сиюминутного, поверхностного. Я хотела, чтобы меня держали в объятьях, ласкали, согревали, пока я обреченно и неизбежно плетусь, спотыкаясь, в мрачную ночную тьму.

Морнинг Дью требовалось куда больше, так много, что для желания этого он был слишком скромен и бессилен. Он стоял на краю открытия своей сущности. Он всегда там стоял. И каждый понивилльский рассвет, в свете которого он видел меня, мои глаза и мое лицо, дразнил его близостью границы того самого просветления. Ни один пони не заслуживает того, чтоб им играли, когда он стоит на пороге ухода от своих демонов. А Морнинг Дью окружало слишком много призраков, на изгнание которых не хватит никаких цветов.

У меня, быть может, есть, а, может, и нет возможности освободиться от этого проклятья. Но до того момента, у меня не будет никакой возможности освободить его. Все слова, что я скажу, ничего не изменят. Даже мелодии не суждено уйти далеко; не дальше этого мгновения.

Я хотела бы, чтобы у меня хватило храбрости это принять. Но когда работал мой разум, сердце отказывалось, все равно пытаясь совершить невозможное.

— Морнинг Дью, — тихо сказала я. — Ты — свой собственный ангел хранитель. Всегда был таковым.

Я кратко шмыгнула носом, а потом выдала храбрую улыбку. Я не слишком доверяла тому, что отразилось в его глазах, но продолжила все равно:

— Когда ты преодолел страдания своей детской болезни, когда ты пережил потерю родителей, когда ты снова и снова бросался в бой за свою мечту стать стражником, и, наконец, когда ты осел здесь, чтобы вести скромную жизнь, это был ты и только ты, кого ты должен благодарить за такое упорство, такую силу, — я закусила губу на мгновенье, затем закончила: — Я желаю только лишь одного: что ты примешь то, что сделало тебя сильным; что находится здесь, в Понивилле и ждет тебя. Тебе ни к чему… Тебе ни к чему продолжать свои поиски…

Он смотрел на меня неотрывно. Его глаза были нежны. Я знала, что сломаюсь, еще до того, как он это сказал:

— Я не знал, что я чего-то ищу, пока не встретил тебя, Лира, — едва слышно произнес он. — Как же я мог всегда быть собственным ангелом-хранителем, если только сейчас, когда я встретил такую пони, как ты, что наполняет меня песней, мудростью и радостью, я ощутил, что только сейчас начал чувствовать себя в безопасности?

Он блаженно улыбнулся.

— Пожалуйста, поверь мне. Я ничего не ищу. Я… я, пожалуй, уже нашел. Я нашел тебя, — его глаза сузились на переломном моменте. — Кто ты такая? Прошу тебя, скажи мне. Я… я должен знать…

Я хотела ему рассказать. Я хотела разрыдаться. Я хотела, чтобы он знал, что я — та самая пони, пони, что ему нужна, единственная и неповторимая. Что я та душа, что нуждается в защите, в ласке, в счастье и безопасности в его объятьях. Все его дни блужданий, все его дни одиноких тревог, все его дни борьбы против жерновов его недуга — все они готовили его ко встрече со мной, и все это закончится трагедией. Ибо едва мы обретем друг друга, я останусь жить, а он умрет. В агонизирующей боли порчи Найтмэр Мун, эта версия его, что обрела просветление, что достигла блаженства, что познала уверенность в своем месте в этой жизни, более существовать не будет. И вот, я останусь одна, вновь обречена выращивать цветы в пепле.

— Я расскажу тебе больше, — сказала я внезапно монотонным голосом. Он не мог знать, что я задумала. Он не подозревал о ледяной тьме, что написала над нами обоими, как ониксовый потолок. Только я знала о ее существовании, и то была моя вина и только моя, что дела, хромая, зашли так далеко.

— Но сначала, мой маленький флорист, — я едва могла говорить. Мой голос ломался отчаянно. Я прочистила горло и выдавила улыбку. — Сделай кое-что для меня.

— Что угодно, — зачарованно прошептал он. — Только назови.

Взгляд мой отправился в путешествие по ландшафту за его спиной. Там ему встретилась на пути группа деревьев у берега озера. Одни были футах в десяти от нас. Другие в двадцати. Наконец, взгляд наткнулся на ряд деревьев где-то в тридцати пяти футах. Под ними на ветру трепетало несколько ярко окрашенных форм.

— Не мог бы ты быстренько сбегать вот туда… — указала я ослабевшим копытом. — ...и принести мне один-другой этих бархатцев?

Он оглянулся себе через плечо в сторону деревьев, затем обратно на меня:

— Бархатцев?

Я хихикнула легко. Мой голос к этому моменту стал резким и хриплым. Я постаралась избежать его взгляда, чтобы он не увидел печали на моем лице.

— Я… я хочу тебе кое-что объяснить, и мне они нужны в качестве аналогии, — я сглотнула. — Я же философ, забыл?

Он моргнул. Затем кивнул медленно.

— Ну ладно тогда. Скоро вернусь.

Он встал. Он ушел, и тень его последовала за ним. Слушая шорох травы под его копытами, я зажмурила крепко глаза и провела копытом по лицу. Со свистом сделав глубокий вдох, я сдержала всхлипы, прежде чем успела ощутить даже намек на них, прорывающийся наружу. Прошло несколько секунд, которые затем превратились в минуты. Наконец, я услышала его голос, звучащий будто за мили отсюда.

— Хм… Бархатцы. У меня их полно в теплице, — безэмоционально проговорил Морнинг Дью. Его тело повернулась, а лицо растерянно оглядело горизонт. — Почему… почему я провожу такой замечательный вечер, собирая их?..

Незнакомец, может, посмотрел в мою сторону, а, может, и нет. Я уже к тому моменту встала с земли и быстрым шагом шла прочь от озера. В конце концов, убийца никогда не остается на месте преступления.

Хижина поприветствовала холодом и безмолвием могилы. Я стояла в ней, и платье мое вяло свисало с тела с изяществом мертвой кожи. С каждым вдохом аромат Морнинг Дью улетучивался все больше и больше, окрашивая вечер в бледные тона разлагающейся мечты.

Шатаясь и шаркая безжизненно копытами, я пошла вперед. Перед моими глазами лежали брошенные элегии, выстроившись, как забытая фаланга солдат. Один только взгляд на них жег меня, резал меня заживо, обвиняюще высвечивал те трусливые преграды, что я возвела вокруг себя.

Когда я, наконец, научусь? Когда я, наконец, наконец-таки приду к соглашению между тем, что я заслуживаю, и тем, что я могу позволить себе только желать?

Со вздохом я подняла левитацией тюльпановый венок с головы. Я взяла переплетенные цветы в два копыта. Они столь хрупки, столь нежны, и, при этом, столь безжиненны… Мне нужно было оставить их там, где было их место, на их стеблях, через которые они питались влагой и заботой, необходимой им для выживания столь долгого, сколь это возможно. Но я выбрала другое. Я оторвала их от их основ и связала в шелковистый круг верхоглядства, ничем не отличающийся от всего, что я делала в этот день; всего, что было дешево, жалко и непростительно отчаянно.

Я не могла сказать точно, что меня больше злило: то, что я думала, что такая чувственная презентация может хоть в теории завоевать любовь Морнинг Дью, или то, что этот жест на самом деле почти что достиг успеха.

Я поморщилась. Я заскрипела зубами. Мои копыта терлись друг о друга, грозя размолоть в кашу золотистые лепестки. Но я им этого не позволила. В конце концов, достаточно красоты сегодня было разрушено. Положив цветы на угловой столик, я стащила туфли и проковыляла к кровати. Я рухнула поперек койки; я даже не удосужилась стащить платье. Я была слишком слаба, слишком раздавлена под весом дрожи и теней. Мне вновь снился сон, фантазия о далеком и теплом месте, где призрачный двойник Морнинг Дью держал меня в объятьях, ласкал меня, помнил мое имя и шептал его мне, пробиваясь сквозь железные занавеси проклятой ночи.

Все это всегда было и всегда будет не более, чем видением, навязчивой мечтательной идеей, счастливой мыслью несчастного пленника. Я должна была понимать, что мне не принесет ничего, кроме боли, рассмотрение идеи, что я смогу превратить этот сон в нечто осязаемое и настоящее. Мне нужно было уважать Морнинг Дью, тем самым не вовлекая его в мои беды. У него есть душа, так же, как и у любого пони в этом месте. Пора бы мне уже осознать и принять, что все, что я делаю с окружающими меня духами, хоть и недолговечно, но по-прежнему вполне реально и потенциально разрушительно. Моей задачей в Понивилле было идти по следу богини музыки, а не становиться ею. Одно дело — воспользоваться в жизни золотым шансом. Совсем другое — завоевывать этот шанс за счет душ, что слишком слабы, чтобы удержать в памяти значение сути.

Я крепко зажмурила глаза и прижала ноги к груди. Все, что мне оставалось, — только принять это, наконец-то воспринять в полной мере. Я одинока. Я одинока и таковой буду вечность. Мой долг — раскрыть тайны элегий и более ничего. Мне только лишь надо заново осознать свое намерение. В конце концов, разве можно придумать лучшее дело для призрака?

— Вот и последний! — крикнул пони в оранжевой рабочей одежде. Он вышел из опустошенной бурой оболочки, что осталась от заброшенного отеля на северной окраине Понивилля на следующее утро. — Я все подключил! Мы, значит, наконец-то с этим разберемся?

— А как же! Клянусь блестючей тиарой Луны, — проворчала Амброзия, крутя таймер на серебристой коробочке. Множество пучков проводов тянулось из дверей и окон здания. Они все собирались воедино в устройстве, которое Амброзия держала в копытах. — Этой херовине реально лучше бы сработать! Я хочу вернуться назад к строительству домов и возведению амбаров. Серьезно, мэр нам недостаточно платит за всю эту хреноту со снесением.[8]

— Не знаю, Амбер, — усмехнулся жеребец, поправляя шлем. — Мне всегда казалось, что у тебя от природы хорошо получается сносить стены.

— Нет, этим твоя мамочка занимается, когда в сортир ходит.

— Ха-ха-ха.

— Хватит дурака валять. Другие установили периметр?

— Ага. Только что закончили прочесывать местность в четвертый раз. Ни одного пони в радиусе сотни футов.

— Хорошо. Давайте уже с этим покончим, — Амброзия прекратила крутить в копытах таймер и крикнула через плечо. — Так, пони! Три минуты! Держитесь подальше, как вам всем было сказано!

Как оказалось, небольшая кучка случайных прохожих наблюдала за процессом издалека. Они махали копытами и одобрительно кричали с относительно скромным энтузиазмом, ожидая грядущий драматичный взрыв. Амброзия кинула сотруднику еще один последний взгляд.

— Готов?

— Готов, — кивнул он.

— И… Начат счет! — она повернула рычажок. Серебристое устройство начало тикать, когда таймер принялся отсчитывать секунды до взрыва. Оба рабочих не стали терять времени. Они быстро кинулись галопом прочь от площадки, пока не убежали почти до границы слышимости от обреченного отеля. Хватая ртом воздух, Амброзия остановилась рядом с другими рабочими и небольшой группкой возбужденных зевак. Вокруг площадки широким кругом были расставлены оранжевые знаки, повторяющие слова предупреждающего сообщения, которое озвучивалось в Понивилле в течение всех выходных.

— Фух. Ну, как вам такое Гала? — отметила Амброзия. Многие пони вокруг нее одобрительно усмехнулись и захихикали.

Как раз к этому моменту сюда подошла я. Стояло уже более позднее утро, чем обычно, когда я проходила через эти места. И в этом не было ошибки — я надеялась, что не повстречаю одного известного жеребца. К моему печальному облегчению, Морнинг Дью на глаза мне не попался. Я держалась в тенях толпы пони-зевак, чувствуя, как моя седельная сумка прижимает меня к земле, как мешок кирпичей. Мои вздохи были не менее тяжелы, когда я окидывала взглядом обреченное здание отеля. Эта неделя казалась мне идеальным кладбищем для воспоминаний. Я только лишь хотела, чтобы я не была единственным на весь город гробовщиком.

— Мне кажется, мы будто шо-то упустили, — сказала Амброзия.

— Не говори так, Амбер, — проворчал один из рабочих. — Эт даже и близко щас не смешно.

Она усмехнулась, разбивая напряженную тишину, в которой пони ожидали неминуемого взрыва.

— Не, я не о том. О! Я знаю: Морнинг Дью нигде не видать. В чем, интересно, дело?

— А что? Ты надеялась, что он тут будет поблизости, чтоб полюбоваться твоей работой? — спросил ее сотрудник.

— Две минуты! — выкрикнул другой.

Амброзия ответила первому:

— Э, мож, оно и к лучшему. Его всегда, как молокососа, тянет на сантименты. Я вот почему-т уверена: вид рушащегося дома… разобьет… ему сердце… — лицо Амброзии побледнело. Ее челюсть отвисла. Выражение лица неестественнее этого для нее было бы нелегко себе представить.

— А? — прищурился, глядя на нее рабочий. — Амбер, что такое?

— Что… — она указала копытом, шепча почти без воздуха в легких. — Что, во имя Тартара, это такое?..

Все пони посмотрели туда. Я тоже вытянула шею, чтобы разглядеть получше. И когда я увидела, сердце мое рухнуло в копыта.

Крохотный бледный пегас спускался сверху на площадку. Летя, трепеща крыльями, мимо знаков и предупреждений, он приземлился прямо перед домом. Жеребенок тут же принялся шерстить ряды ярких черенков и цветков, оставшихся на подоконниках обреченной постройки. Он срывал один цветок за другим, выбирая самые яркие: дикие цветы, что остались расти здесь только лишь потому, что Морнинг Дью не собрал их… что целиком и полностью потому, что определенная единорожка решила отвлечь красивого садовника на весь вчерашний день.

О благая Селестия, только не это…

— Парень! — выкрикнул пони. Он и несколько других бросились вперед. — Убирайся оттуда…

— Нет, погодите! — крикнула Амброзия, удерживая всех на месте, вытянув в стороны оба копыта. — Не бегите туда всей толпой! Дом вот-вот взорвется!

Она в одиночку сделала несколько шагов и приложила копыта ко рту:

— Эй! Козявка! Уноси свой мелкий бледный круп оттудова! Вот-вот рванут заряды!

Ни за что в Эквестрии я не поверю, что Рамбл этого не услышал. И действительно, он ахнул, его глаза широко распахнулись в панике. Крылья его отреагировали раньше копыт, отчаянно пытаясь поднять его в воздух. Практически мгновенно, впрочем, он, морщась, рухнул тяжело на землю. Он попытался взлететь снова… и снова. Но не мог сдвинуться с места. Все мы в ужасе наблюдали с грохочущими сердцами, в растерянном непонимании его проблемы, пока, неожиданно, нас не озарило, что…

— Сорняки… — тихо пробормотал пони. — Задняя нога малыша запуталась в сорняках!

— Помогите! — пропищал издалека голос Рамбла. — Пожалуйста! Я-я застрял!

— О-одна минута! — паникуя, заикнулся рабочий.

— Держись! — Амброзия указала остальным стоять на месте, тогда как она сама бросилась вперед. — Я за тобой иду, малыш! Просто стой на месте…

— Я помогу! — крикнул голос, голос, что уже был гораздо ближе к Рамблу.

Я не знала, должно ли было мое сердце взлететь при звуке этого голоса, или наоборот, рухнуть в копыта. Я развернулась и увидела его брошенную тележку, перевернувшуюся на бок у начала полосы взбитой копытами травы. Прикрыв рот копытами, я обернулась назад к отелю.

Еще прежде чем мои глаза успели уловить Морнинг Дью, как он уже был там. Затормозив, храбрый садовник положил копыто на шею Рамбла, успокаивая его, наклонился и разорвал запутавшие его ногу сорняки одним могучим укусом своих челюстей. Рамбл, хромая, вырвался на свободу и слегка поморщился, споткнувшись об один из множества опутавших возвышающееся над ними здание проводов.

— Тридцать секунд! — завопил чей-то голос. Я с трудом могла слышать его, ибо хоть одна часть меня хотела порадоваться успешному спасению, другая же часть чуяла холодное дыхание судьбы, все еще сидящей на краю.

— Пошел! Пошел! — задыхаясь, кричал глухо от головокружения Морнинг Дью. О, пожалуйста. Пожалуйста, только не это. Когда Рамбл бросился резвой рысью в одну сторону, Морнинг Дью побежал в противоположную… на какую-то пару секунд. Его дыхание вышло двумя долгими сопящими выдохами и вот, внезапно его тело сдулось, как воздушный шарик на земле.

Грохот его удара о землю заставил Рамбла остановиться. Маленький жеребенок развернулся на месте.

— Ой блин! — пропищал он. Вместо того, чтобы бежать дальше, к безопасности, он развернулся и принялся отчаянно тащить гриву жеребца копытами. — Мистер, вставайте! Вы же слышали, что они сказали!

— Защити нас Селестия… Морнинг! — крикнула Амброзия. Ее глаза метнулись к тикающему таймеру бомбы и увидели, что отелю осталось стоять считанные мгновенья, а потому, она храбро бросилась вперед… но тут же нечто другое пронеслось перед ее носом. Невероятная скорость этого странного движущегося предмета лишила ее устойчивости, и она упала грудью вперед, оставшись на месте беспомощно наблюдать на событиями.

Я отчаянно бежала к двум пони. Сбросив одним движением с боков седельную сумку на бегу, выбивая землю и траву копытами, я неслась, как ракета, топливом которой было только лишь мое захлебывающееся дыхание. Скользнув мимо Рамбла и Морнинга, я зарыла твердо копыта в землю, не обращая внимание на холодный пот, что промочил насквозь каждый угол моей толстовки.

— Пожалуйста, мисс! — молил меня, всхлипывая, залитый слезами Рамбл. — Вы должны помочь мне его передвинуть…

Нет времени.

— Спрячься за мной, — сказала я.

— Но!..

— И держись рядом! — я уже стиснула зубы, закипая, глядя со злостью на отель, что угрожал излить на меня громы в любую секунду. Запульсировал зеленый свет, озарив какие-то жалкие десять футов, отделявшие нас от неминуемой катастрофы.

— Ыынннххх… — прошипела я, когда крохотный купол изумрудной энергии наконец застыл надо мной.

И едва я воздвигла защитное поле, которому научила меня Твайлайт, мир затопил хаос. В центре здания сработал заряд. Отель рухнул во вьющихся облаках пыли и щепок. Затем следом раздалось еще несколько взрывов в глубине, и могучий вес здания заставил основание обвалиться одновременно в дюжине мест. Навстречу нам выплеснулось море щепок и шрапнели.

Рамбл вопил, цепляясь за Морнинг Дью.

Скрежеща зубами, я стояла перед ними, наклонив голову вперед. Основной удар разлетевшихся обломков я приняла на свой щит. Могучая сила взрывов потащила меня назад, вспахивая землю моими копытами, вычерчивая в почве целые маленькие овраги. Моя голова болела так, будто миллион клещей одновременно сдавили ее. Тем не менее, я отразила самую большую часть разрушительной силы, так что только несколько отдельных мелких осколков пролетело сквозь прозрачный зонт из энергии.

Послышались крики ужаса от пони, что наблюдали издалека. Я с трудом нашла силы, чтобы, несмотря на боль, приоткрыть немного глаза. И хотя взрыв поглотил большую часть отеля, фронтон здания по-прежнему демонстрировал последний жест упрямства. Он наклонился вперед всей своей толщиной и тяжестью. Не успела я оглянуться, как над нами нависло два этажа деревянных панелей.

Когда он рухнул вниз, под нами образовался самый настоящий кратер. Циклон зеленой энергии вился и танцевал вокруг меня, пока я изливала все, что осталось в моей душе через лейлинии в последнюю отчаянную попытку сохранить защитное заклинание. Мои ноги подогнулись. Мои мышцы дрожали как струны. Я слышала всхлипы Рамбла и тихое дыхание Морнинг Дью.

Где-то там, в туманных облаках времени, болезненный молодой жеребенок вставал с постели. Он приветствовал рассвет и золотые глаза, что смотрели на него с другой стороны окна, любяще и печально, лишенные возможности приблизиться к нему.

— Ыыннхх… — шипела и рычала я. Мир вокруг сверкал как яркий изумруд: я наклонилась к самому краю своего щита. Рог вибрировал на грани, готовый развалиться, но я тянулась сквозь завесу боли, проталкивая импульс телекинетической энергии прямиком в защитный барьер. — Ааааааагх!

Зеленый купол взлетел по диагонали, как ракета, разрывая пополам фронтон, как расступившиеся воды. Обе половины упали безобидно с обеих сторон от нас с монументальным бумом.

Следом упало уже другое — я сама, тяжело дыша, уткнулась носом в распаханную землю. Я узнала об этом уже только позже, но мой подвиг длился считанные пять секунд. Все, о чем я волновалась тогда, было…

— Ммммм… М… М-Морнинг… — я втащила себя обратно на копыта и подползла к нему.

Рамбл яростно тряс его, изо всех сил при этом стараясь удержать слезы.

— Он не двигается! Он… он…

— С ним все хорошо, парень, — сказала я, сглотнув. Я скользнула вниз и приподняла переднюю часть его тела копытами, положив ему голову себе на задние ноги.

— С нами все хорошо, — тихо проговорила я. Мой голос звучал искаженно, и я поняла, что это оттого, что я улыбалась.

— С нами всеми все хорошо, — пискнула я.

— Но… но… — Рамбл бросил взгляд на меня снизу вверх. Он вдруг распахнул широко глаза.

Я растерялась, пока не почувствовала, как ручейком течет что-то теплое по моей шее. Дотянувшись копытом, я коснулась, тут же сжавшись, тонкого пореза под левым ухом. Я поняла, что мой щит хоть и спас нас, но был все же далек от идеала. Все мое тело покрывало множество мелких порезов и крохотных царапин. Рамбл и Морнинг Дью тоже были изранены схожим образом в нескольких десятках мест, но едва ли стоило бояться худшего.

Тем не менее, когда подбежали Амброзия и несколько других затаивших дыхание пони, первым делом они увидели именно кровь.

— Ничего себе! С вами все хорошо?

— Это было невероятно!

— Вы видели, что она только что сделала?

— Хвала Селестии, чуть не пропали!

— Он… он… — я сглотнула, внезапно осознав, как тяжело я дышу, хватая ртом воздух. — Мы в порядке. Нам просто… нам просто надо…

— Только не шевелитесь! — махнула копытом Амброзия. Я ни разу не видела ее столь напуганной. Ее зеленые глаза были прикованы к лежащему без сознания Морнинг Дью, и только к нему. — Мы сбегаем за Сестрой Редхарт! Давайте не будем щас больше рисковать!

— Извините пожалуйста! — хныкал Рамбл, хлюпая носом, рыдая, смотря затуманенными глазами. — Я не знал про здание! Я летал целый день, и… и… я не знал! О, пожалуйста, скажите, что с ним все будет нормально!

— Давай будем беспокоиться о том, шо может, а шо не может случиться потом, парень, — сказала Амброзия. — Ты можешь лететь, да?

— Да! — я бросила жеребенку взгляд. — Ты здесь самый быстрый! Слетай быстро за доктором!

— Хорошо! — Рамбл успокоился, затрепетал крыльями и взлетел.

— А вы… вы?.. — тревожно поглядела на меня Амброзия.

— Я в порядке. Идите за Редхарт! — я кивнула в ее сторону. — Я… я за ним пригляжу.

Она кивнула горячо и, слившись в размытое пятно, бросилась вместе с остальными рабочими в сторону центра города.

Я осталась наедине с Морнинг Дью в моих передних копытах. Пыль и обломки отеля осели вокруг нас в тишине, как после ужасного боя. Чувствуя, как мое дыхание замедляется до спокойных волн, я бережно держала его теплое тело, оглядывая в тщательных поисках малейших порезов и синяков, что оскверняли его обычно идеальную шкурку. Я увидела маленький порез на левой щеке. Я подняла с нежностью копыто к его лицу.

И едва я коснулась его шелковистой шкуры, все во мне застыло, как лед. Реальность ситуации настигла меня, будто несясь на грохочущих колесах. Я чувствовала, как бьется сердце в моей груди, и оно в идеальной каденции слилось с биением его. Я, конечно, достигла понимания того, чего я могу, а чего не могу позволить себе в жизни, но что насчет нас двоих? Элегии, быть может, не несли в себе божественного предназначения лично для меня. Но что же насчет ангельских моментов наподобие этого?

Я сдвинула волосы его гривы в сторону. Его золотое лицо казалось лицом жеребенка, спящего в полуденном свете. Нечто столь прекрасное едва ли заслуживало одиночества. Это эгоистичная мысль с моей стороны, безусловно. Но мне было все равно. Я более не думала.

Я наклонилась к нему. Я нежно держала его голову, пока наши лбы не соприкоснулись. Я никогда прежде не ощущала такой слабости. Я любяще коснулась его носом. Мои ноги тряслись, подгибались, но его присутствие служило мне якорем, притягивающим меня все ближе к нему, пока я не ощутила на своем носу его нежное дыхание.

И это сломало все заслоны. Я молилась ему, тихо рыдая; мои слезы омыли его лоб, как священная река, что протекла между нами. Он был таким теплым, таким хрупким, таким живым. Хотела бы я сама быть живой. Ангелы посещают эту землю расчетливо, с целью. Им необходимы невыносимо блаженные моменты наподобие этого, чтобы напоминать себе о том, что действительно достойно защиты, ибо это обычно то, чем владеть они не в состоянии, в отличие от этого момента — памяти, что будет жить вечность в самом сердце моего увядающего духа, памяти, что я никогда не предам разрушению, пока жива я сама, чтобы хранить ее.

Когда вернулись Амброзия, Рамбл и остальные, ведя за собой Сестру Редхарт, я уже ушла. Морнинг Дью проснулся навстречу их беспокойным голосам, их помощи, их нежным утешениям. Пока его перевязывали, восстанавливая поврежденное здоровье, он протянул копыто и осторожно по очереди потрепал плечи Рамбла и Амброзии. Движения его были рассеяны: его глаза и уши вздрагивали, жаждая тепла, что внезапно покинуло его. Он провел копытом по лбу и удивился весьма влаге его тайного святого посвящения. Он разглядывал испаряющиеся слезы на передней ноге, а потом поднял взгляд в небо, как маленький жеребенок, что пробуждался когда-то навстречу золотому рассвету.

На следующий день я сидела на парковой скамейке. Рядом со мной лежала лира. Я почти не дышала. Я глядела на пятна теплых тонов уходящего лета. Грудь моя легко поднималась и опускалась. Несколько бинтов в случайных местах покрывали мое тело, что выздоравливало после вчерашнего бедствия. Я не ощущала гордости. Я не чувствовала победы. Ангел-хранитель, лишенный дома, в который можно вернуться, едва ли достоин восхвалений.

Когда цокот его копыт послышался из-за поворота, он показался мне нежным громом, потревожившим безмятежность уходящего дня. Боковым зрением я увидела одиноко идущего по дорожке Рамбла. Он шел, прокладывая себе путь бесконечными вздохами, один глубже и печальнее другого. Вскоре его мрачная поступь привела его в тень дерева на вершине холма. Он уселся, сгорбившись, под ним, разглядывая жирную почву под своими копытами.

В конце концов я глянула в его сторону. Вычистив сухость из горла, я произнесла:

— Пожалуй, нет ничего ужаснее пегаса, у которого голова не витает в облаках, да?

— А? — он бросил на меня взгляд и поморщился. — Ох. Здрасте.

— Привет.

— Вы… вы тоже на меня кричать будете? — проворчал он. — Все пони кричат.

— За что?

Он вяло потеребил листочки окружавшей его травы.

— Из-за меня вчера чуть не умер пони.

— Правда? — мягко улыбнулась я. — На убийцу ты не похож, насколько я погляжу.

— Нет. Не в этом смысле… — он застонал. — Я сделал глупость и из-за этого пони чуть не погиб, меня спасая. Целое здание практически рухнуло нам на головы. Я по-прежнему понять не могу, как мы оба выжили.

— Возможно, удача в нашей жизни существует с некой целью, — монотонно произнесла я. — Может, это так судьба показывает нам, что нам нужно многому научиться в жизни не по одним только своим ошибкам.

— Пофигу, — выпалил он. — Старший брат мне запретил летать самостоятельно на какое-то время. Наверно, я его не виню. Просто…

— Что?

— Я хотел найти цветов. И с воздуха их заметить проще всего: по крайней мере, легче найти самые лучшие места, где они растут.

— Почему цветы? — закономерно спросила его я.

— Я… — он закусил губу. — Я не знаю, на самом деле. Просто мне показалось, что так правильно.

— Тебе нравятся цветы?

— Нет, — проворчал Рамбл. — Не нравятся.

— Тогда почему?..

— Это неважно, хорошо?! — его голос надломился, а сам он, трясясь от злости и раздражения, спрятал лицо за парой вяло висящих копыт. — Я не знаю. Просто не знаю.

Он протяжно вздохнул.

— Я вообще ничего не знаю, кроме того, что я ненормальный. Как меня друзья и зовут…

Я молча смотрела на него какое-то время, а потом мои уши вдруг встали торчком. Их коснулся мелодичный звук, идущий с противоположного склона холма. Воздух озарял смех, одна из обладательниц которого звучала мелодичнее остальных. Я поглядела налево, как раз вовремя, чтобы заметить три жеребячьи фигурки, бегущие галопом сквозь высокую траву. Я снова бросила на Рамбла быстрый взгляд, сделала глубокий вдох, а затем сузила глаза в сосредоточении. Бледно-зеленая аура подсветила собой скамью, на которой я сидела.

— Хихихихи! — смеялся голос Эпплблум. — Врешь, Скутс! Хороша меня за хвост тягать! Правда штоле?

— А-га, — кивнула Скуталу с дьявольской улыбкой. Она и две других были завернуты в их фирменные бордовые плащи. — А потом, когда он поднялся на ноги, я ему сказала: «Тебе лучше бы перестать оскорблять пустобедрых, или иначе, когда я в следующий раз тебя ударю, ты будешь плакать каждый раз, когда захочешь в сортир!»

— Ну, неудивительно, что он сегодня не сказал за все утро ничего плохого! — заметила Свити Белль, идя позади троицы, взбирающейся на травянистый бугор. — С тобой, Скуталу, никто шутить не будет…

Прежде чем она успела завершить свою фразу, вспышка зеленого цвета сорвала плащ с ее плеч. Она ахнула и развернулась, чтоб увидеть, как ее Искательский плащ уносит прочь магический ветер.

— Ой, блин! Подождите, ребята!

— Ох! Что опять, Свити Белль? — простонал голос Скуталу.

— Те лучш подумать нащет привязать эт штуку себе к гриве! — добавила, хихикая, Эпплблум.

— Очень… смешно!.. — выдохнула, хватая ртом воздух Свити Белль, галопом гонясь за сбежавшим кусочком ткани. — Я серьезно! Подождите меня!

Плащ остановился у дерева рядом с парковой тропинкой. Поймав, наконец, его, она подняла его копытом и прошипела, как разозленная модистка:

— Ыыыннх! Чтоб тебя, ткань! Хотела бы знать, как тебя обозвать, чтоб тебе стало стыдно!.. — она застыла на полуслове, поняв, что она не одна.

Рамбл понял, что и он тоже более не одинок. Ахнув, он подпрыгнул на месте и вжался спиной в дерево, будто на него нацелили острие копья.

Свити Белль только моргнула на него недоуменно. Он смотрел на нее столь же тупо в ответ. Так растаяли и утекли прочь секунды, пока она, наконец, не сделала несколько шагов назад, жуя нижнюю губу.

Рамбл поерзал. Рамбл встряхнулся. Он подался на пару дюймов вперед, как привязанный к собственной отчаянной улыбке.

— П-привет.

— Мммм… — Свити Белль спрятала наполовину свое лицо за незастегнутым плащом. — Здравствуй…

— Ты… — он на мгновенье скрипнул зубами. — Ты красивая… ухх… уххх… Твой голос, в смысле. Ты очень красиво поешь.

Он сглотнул.

— Ну, то есть, я… я слышал. Ты поешь очень здорово, и, мне кажется, это круто.

Взгляд Свити Белль уперся в траву. Ее копыта теребили землю.

— Ты там делаешь всякое с друзьями, да? — Рамбл почесал копытом затылок за своей гладкой черной гривой. — Потомушт я считаю — это очень клево, что вы втроем всегда… эм… ищете приключения и… типа… делаете всякое хорошее для деревни и все такое. Некоторые пони считают, что вы всех только достаете, но я думаю, что вы реально помогаете и типа того. Я точно не из тех пони, которые думают, что вы достаете. Я… ыннхх… Я даже не знаю, зачем я это вообще сказал…

Свити Белль внезапно задрожала, затряслась даже.

Рамбл сощурился, глядя на нее.

— С тобой… с тобой все хорошо?..

Свити Белль согнулась, и ее вытошнило на траву между ними огромным потоком жидкости.

— Оой! Елки! — Рамбл отпрыгнул назад.

— Ммфф… гр… — Свити Белль рухнула на задние ноги и потерла передним копытом по щеке. Скривив лицо, она стремительно и густо покраснела. — Ой, вот сено! Пр... грп… прости меня! Что… Я-я даже не знаю, с чего это произошло!

Она кашлянула несколько раз, отплевываясь, и прижала ткань к себе.

— Пожалуйста, не думай, что я противная!

— Это… — широко раскрытые глаза Рамбла моргнули. — Это…

Свити Белль сжалась.

— Это… — Рамбл сияюще улыбнулся. — Это было невероятно круто!

Его крылья затрепетали, когда он подался вперед.

— Никогда не видел, чтоб пони блевали вот так!

Она улыбнулась.

— Правда? Ты… грп… серьезно?

— Ага! Готов поспорить, даже моего старшего брата это бы впечатлило!

— Эпплблум говорит, это потому, что я постоянно глотаю мух.

— Правда? — Рамбл подпрыгнул к ней. — Хочешь найти реально больших жуков?

— Эм… — она закусила губу и снова спряталась за тканью. — Н-нет, не слишком-то.

— О, — Рамбл тут же поник. — Ехех… конечно же не хочешь…

— Н-но… Но я тут с другими Искателями, и мы собирались заняться ловлей белок! — сказала Свити Белль. Она, похоже, тут же оживилась, едва завидела его пустую заднюю часть тела. — Хочешь пойти с нами?!

Ее глаза сверкали, а сама она улыбалась лучезарно.

— Может, так мы найдем наш самый-самый особый талант!

— Эй, точно! — воскликнул Рамбл. — Мне как раз его не хватает!

— Ну, так чего же мы ждем? — захихикала Свити Белль и махнула ему приглашающе копытом. — Пошли… оой-ей!

Она не вспоминала о плаще, зажатом в копытах, пока не споткнулась о него.

— Хихи… Кхм. Вот. Позволь мне, — Рамбл подошел к ней и в несколько очень аккуратных движений повязал плащ на шее Свити Белль.

Она стояла неподвижно, сияя раскрасневшимися щеками. Когда он закончил, она одарила его милой улыбкой.

— Спасибо.

— Без проблем.

— Нам стоит попросить мою старшую сестру сделать такой и тебе.

— Э… — он застенчиво улыбнулся. — На мне он даже и близко не будет так хорошо смотреться, как на тебе.

— Какая разница. Белки ждут! Пошли!

— Хихи! Точно!

Двое бросились галопом вверх по холму, чтобы присоединиться к ожидающим их Эпплблум и Скуталу. Я наблюдала за ними все это время тихо, как мышь. Я не хотела тревожить момент, и я не хотела разбивать первый импульс тепла в моем сердце за этот день.

— Однако ж, мило, шо аж долбануться можно.

Я повернулась на звук сбоку от меня.

По дорожке шла Амброзия. На ней не было униформы. Ее оголенная шкурка и белоснежная грива — это надо видеть. Я даже почти что задумалась всерьез — а не прячет ли она такую красоту и изящество специально? Когда она вновь заговорила, я узнала хриплую строительницу сию же секунду.

— Деревня малость крепко насела на постреленка после вчерашнего.

— Вам придется меня просветить, — сказала я скучно. — Что же такого вчера произошло?

Она содрогнулась от воспоминания.

— Шо случилось — оно было по большей части моей виной, и потому я отговорила старшего брата пацана от слишком уж крутого наказания. Тандерлейн, конеш, популярный в этих местах жеребец, но не мозги у него орган, которым он думает по большей части.

Я усмехнулась.

— Вы производите впечатление наблюдательной кобылы.

— Недостаточно наблюдательной, я посмотрю, — простонала Амброзия. Она тут же уселась на задние ноги и провела усталым копытом по гриве. — Мне нужн было постараться получше, шоб удержать пони подальше от отеля, когда мы его собрались сносить. Надо было поставить больше табличек. Надо было предупредить больше пегасов. И я не должна была полагаться на взрыватель с таймером.

— Куда проще разбирать невероятную ситуацию уже после того, как она произошла, а не до, — сказала я. — Я не вижу никаких причин, по которым вам бы стоило так тяжко себя винить. Все пони ведь остались целы?

— Едва-едва, и эт не благодаря мне, — проворчала она. — Клянусь, я будто последние несколько недель сама не своя, постоянно отвлекаюсь. Не тот эт профессионализм, который я тут стремлюсь показать.

— Дайте угадаю? — пожала плечами я. — Из-за Гала у вас голова витает в облаках?

— Ха! Если бы! — она кратко рассмеялась, затем скатилась с этого веселья по пологому склону печального вздоха. — Хотела бы я, шоб жизнь была, кизяком ее завали, такой простой.

— Если вас отвлекало не Гала, так что же тогда? — спросила я с усмешкой. А затем меня озарило. Улыбка исчезла с лица столь же резко, как и вырвался выдох с моих губ: — Кто?

Она закусила губу, а лицо ее погрустнело. Я видела такое выражение лица прежде, отраженное в чарующих голубых глазах жеребца.

— Эт неважно. Я лепетала и несла чепуху, как маленький жеребенок, и теперь уже поздно шо-то из этого извлекать. К тому ж… хех… Я родилась быть настоящей такой бестией. А ему нужно шо-т нежнее, кобылка, в которой больше изящества, чем у меня.

Я мягко посмотрела ей в глаза. Я сглотнула и сказала:

— Что пони нужно, то у пони уже, скорее всего, есть. Я давно поняла, что те, кто ищут старательнее всех, обычно оказываются всегда одиноки.

— Хмм… Бывают судьбы и хуже, — усмехнулась Амброзия.

— Да, — медленно и холодно кивнула я. — Бывают.

Она поерзала в последний раз, вздохнула, сбрасывая последние наслоения вины со своих плеч, а затем храбро улыбнулась:

— Шо ж, нет никакого смысла носиться с ошибками вчерашнего дня. Завтра начинаем строить жилой дом. Так шо лучше бы мне пойти встретиться с командой, план обсудить. Доброго вечера вам, мэм. Надеюсь очень, шо вам больше не доведется наткнуться на жалких кобыл, думающих мысли вслух. Хехех…

Я помахала ей вслед, когда она уходила.

— Едва ли это преступление…

Она уже была слишком далеко, чтобы слышать меня, а я слишком примерзла к месту, чтобы попытаться заставить ее услышать.

— Скажите мне, мисс Хартстрингс, — говорила Рарити. Она сидела за столиком Сахарного Уголка напротив меня в сиянии розовой свечи, что освещала наш разговор. — Если я осмелюсь у вас спросить — вам когда-нибудь удавалось пережить невозможное страстное увлечение?

Я подняла взгляд от нотных листов. Я улыбнулась.

— Никто не в состоянии пережить невозможное страстное увлечение, мисс Рарити, — сказала я. — Кем бы вы ни были до Гала, той кобылы больше нет. Но спросите себя, хотите ли вы, чтобы та глупая, очарованная кобылка вернулась назад жить в вашем теле?

Она моргнула в ответ; ее лицо в опускающейся темной вуали вечера озарила улыбка.

— Нет, — тихо выдохнула она, качая головой, улыбаясь спокойно. — Мне кажется, мне не суждено более быть той кобылой, и я совершенно ничего против этого не имею.

— И все же… — я указала на нее кончиком пера, левитирующего в моем захвате. — Воспоминания.

— Воспоминания, мисс Хартстрингс?

— Они слишком сладки, чтобы окончательно прогонять их прочь, пока мы знаем, что они так и останутся столь же зыбкими, какие они и есть, — я посмотрела на венок золотых тюльпанов, опоясывающий свечу между нами. — Разве есть место, где фантазия может жить, лучше, чем закоулки нашего разума? Что же до наших сердец, тем не менее, только перед нами лежит задача подготовить их к тому дню, когда им суждено обрести целостность или же разбиться. Вне зависимости от того, сколь дики наши фантазии, мы ни в коем случае не способны предугадать момент, в который придет истинная любовь, когда мы преобразимся в нечто менее… голодное, менее одинокое, чем предыдущие тени нашей сущности.

Рарити сделала глубокий вдох. Ее улыбка знала лучшие дни, но ощущалась искреннее любого другого выражения лица, коим она удостаивала меня прежде.

— Я чувствую, будто я голодала ужасно, ужасно долгое время.

Я молча кивнула.

— И некоторым из нас суждено прожить впроголодь еще больше долгих лет, — после паузы я провела нежно копытом по золотым лепесткам и добавила: — Некоторым из нас. Но не всем.

В молчании, Рарити допила свою кружку кофе. Она встала, но, прежде чем уйти, она подошла к моему стулу и положила копыто мне на плечо.

— Постарайтесь только, мисс Хартстрингс, чтоб подобный голод не убил вас. Вы слишком красивы, чтобы не ожидать ничего от этого чудесного мира.

— Я знаю, мисс Рарити, — умиротворенно улыбнулась я ей. — В конце концов, все пони созданы быть любимыми.

Ее губы поджались при этих словах. Она одарила меня милой улыбкой, повисшей где-то на полпути меж гордостью и меланхолией. С влажным дыханием, она унесла себя за двери Сахарного Уголка навстречу последнему угасающему свету дня.

Я осталась сидеть наедине с моими элегиями. Я бросила взгляд на подаренные Морнинг Дью цветы. Я размышляла о красивых вещах и о том, как же часто они остаются сокрыты по вине страха неизвестности. Я была единственной проклятой душой в Понивилле, у кого действительно было чего оправданно бояться. Более того, мой долг, как ангела, обязывал меня следить, чтоб так оно и оставалось.

Встав из-за стола, я задула розовую свечу и быстро подобрала цветочный венок копытом.

На следующее утро хаотичная какофония грохота электропил и отбойных молотков заполнила собой деревянную раму скелета многоквартирного дома. В любой другой день Амброзия бы полностью контролировала ситуацию. В настоящий же момент, тем не менее, она спотыкалась об оборудование, врезалась в доски, не переставая шипеть и тереть голову, будто борясь с накрывшей ее ужасной головной болью.

— Нет… нет… нет! — рявкнула она через плечо. — Я те говорю, ты не так смотришь на чертежи! Весь этот херов фундамент кривит больше двадцати градусов! Если так дело пойдет, у меня все уши отвянут, едва они возьмутся за установку окон!

— Ну, извини уж меня, Амбер! — крикнул в ответ другой рабочий, перекрикивая хаос. — Я всего лишь следовал твоим указаниям!

— И сколько раз тебе повторять… Когда я те кажусь рассеянной, разжуй мне все с нуля!

— Если бы ты с утра беспокоилась о своей больной голове, так, может, надела бы, как умная пони, шлем!

— Не читай мне нотаций! — Амброзия снова потерла голову, вздохнула, и, в итоге, проворчала: — Хотя, наверн, он прав. Я шо, пытаюсь себя убить?

Она протащилась вяло по бетонной площадке, щурясь на деревянный стол.

— А теперь, куда я, чтоб мне провалиться, положила эту тупую штуковину? — ворчала она, оглядывая везде в поисках упомянутого предмета. — Клянусь, я его прям сюда положила! Кто-то его утащил?..

Она застыла на месте, разинув рот.

Шлем лежал на стопке ящиков с инструментами. И, более того, он лежал перевернутым. И что еще важнее, его нутро, которому положено пустовать, до краев было наполнено шелковыми золотыми тюльпанами — целым венком из них.

Она усадила свой круп и уставилась обессиленно на цветы. Ее голова покачивалась с каждым ударом сердца. Протянув копыто, она нежно погладила мягкие лепестки.

— Зачем… зачем этот сопливый маленький дурачок… — ее голос потерял обычный хриплый тон. На лице ее разгоралась нежная улыбка. — Он же не?..

Закусив губу, она устремила взгляд за пределы стройки.

— Ыыннх… Эй! Амбер! — рявкнул рабочий с другого конца грохочущей громом территории. — Можешь мне передать рулетку, раз ты там?

Мимо ковыляли секунды. Он снова поднял взгляд и проворчал:

— Амбер?

Амброзии там больше не было. И тюльпанов тоже.

Морнинг Дью закончил высаживать ряд одуванчиков в мягкую почву клумбы перед витриной магазина. Встав прямо, он вытер пот со лба и залюбовался результатами своей работы. Он развернулся не спеша, чтобы взять инструмент со своей садовой тележки. И как раз случилось так, что на пути к ней встала знакомая пони в оранжевой форме.

Он на мгновенье отпрыгнул от неожиданности назад, а потом испустил легкий смешок, прижав копыто к перевязанной груди.

— Да что такое, Амбер! Ты что, хочешь, чтобы я терял сознание каждый день? — он обошел ее, шаркая, и принялся копаться в деревянной тележке, полной растений и инструментов. — Что тебя сюда привело? Я думал, ты в этот месяц работаешь на другом конце города.

Она глядела на него неотрывно. После нескольких вдохов для храбрости, она пробормотала:

— Ты намылился заставить меня его носить? Я права?

— Оххх… — Морнинг Дью задрал голову, глядя моргающими глазами в сторону горизонта. Затем он повернулся и прищурился на нее. — А? Я не улавливаю…

Она медленно подняла шлем на копыте. Все то время, что потребовалось ему на обнаружение тюльпанов, сложенных кругом внутри, она не переставала жевать нижнюю губу.

— Ух ты. Это же… — он прищурил свои опытные глаза. — Им уже несколько дней, но они по-прежнему на удивление свежие!

— Только один пони может растить цветы, способные продержаться так долго, Морнинг Дью. И это ты, — сказала она.

— Ну, наверное, но… — он остановился на полуслове. Переминаясь с ноги на ногу, он бросил на нее взгляд, что был слишком растерян, чтобы казаться виноватым.

Она все равно прочитала истину на его лице.

— Ты… ты их не слал, да?

Он медленно, медленно покачал головой.

— Нет, Амбер… И-извини, но я этого не делал. Что?.. В смысле, с чего ты взяла?..

— Хех… — ее дыхание вырвалось с трудом, когда она улыбнулась болезненно, разглядывая шлем с сокровищем внутри. — Я знаю. Глупо.

— Нет! В смысле… это… это не так уж глупо, как тебе кажется…

— Конечно же, глупо, Морнинг. Это всегда глупо.

— Амбер? — он сглотнул, тревожно глядя на нее. — Я… Я не понимаю…

— Понимаешь. Просто прикидываешься, шо нет, также как и я прикидываюсь, — она пробежалась копытом по гриве и бросила уязвимый взгляд в направлении останков обрушенного отеля по ту сторону улицы. Глубокий вздох сорвался с ее губ.

— Я замечала, как ты смотришь, Морнинг.

— С-смотрю, Амбер?

— На Карамеля и Винди, например. И на Тандерлейна с Блоссомфорс тоже. Я думаю… нет… Я знаю… — она подавилась тихим вдохом и снова перевела на него взгляд. — Так же, как ты смотришь на меня.

Морнинг ничего не сказал. Он только лишь повесил голову и зарыл копыто в свободно валяющийся ком земли.

— Да. Да! — горько усмехнулась она, садясь, наконец, на задние ноги, чуть ли не прижимая к груди свой шлем. — Я всегда на тебя срываюсь, всегда тебя подначиваю и все такое. Это глупо. Мы оба это знаем, и в то же время, мы оба знаем, шо это только прикрытие для чего-то еще глупее.

— Это не глупо, Амбер…

— Не пытайся нифига меня умиротворять! — нахмурилась на мгновенье она, но ее выражение тут же переплавилось в уязвимый взгляд, когда она наклонилась ближе к нему. — Как так получается, шо ты все время ищешь, а я все время жду, и наши дни убегают все быстрее и быстрее, и мы в итоге все равно оказываемся одиноки?

— Мы… Мы не так уж и одиноки, Амбер…

— Мы одиноки, Морнинг. Это так, и… и… — она содрогнулась, когда в ее глазах блеснула влага. Она шмыгнула носом, а потом продолжила: — Я тебя чуть вчера не потеряла. Я почти тебя потеряла — и я себя чувствую жуть как плохо. Я себя плохо чувствую, потому что я так чувствую, и, при этом, ты ведь и не был моим никогда! И мне так жаль…

— Пожалуйста, — Морнинг тепло взглянул на нее. — Не извиняйся. Что случилось со сносом — едва ли чья-то вина…

— Морнинг, ты болван! — засмеялась и заплакала одновременно она; печально прекрасный звук. — Я не из-за этого извиняюсь, и ты это знаешь!

Она протянула копыто и храбро погладила его щеку.

— Я начала понимать, что я должна была сделать гораздо раньше, раз такой милый жеребец, как ты, боялся это сделать сам.

Морнинг поднял копыто, помедлил, но, наконец, взял ее ногу. Он не оттолкнул ее. Он просто держал ее у своего лица. Вздохнув, он наконец сказал мрачным тоном:

— Я боялся не просто так, Амбер. Ты знаешь, чего я всегда хотел от своей жизни, — его голос задрожал — жеребяческая особенность, от которой он так и не избавился. — И ты знаешь, что если так пойдут дела с тем, с чем мне приходится жить, я никогда не смогу этого достичь.

— Морнинг…

— Ты настолько сильнее и увереннее меня, Амбер… — он поглядел болезненно на нее. — Я… Я никогда не смогу дать тебе чувство уверенности и безопасности. Я никогда не смогу защитить тебя, как хотел бы…

Она улыбнулась, когда по ее лицу покатилась слеза. Она не переставала гладить его щеку.

— Ты меня можешь защитить куда лучше, чем думаешь, дурачок. Поверь мне, — она задышала чаще, а ее улыбка расширилась еще больше. — Ты правда можешь…

И это что-то сломало в нем. Он тяжело и протяжно выдохнул, будто освобождая нечто, в чем было даже больше золота, чем в его воспоминаниях. Он опустил взгляд на шлем. Протянув оба копыта, он поднял золотой тюльпановый венок и оглядел его со всех сторон. Не тратя лишней секунды, он осторожно поднял его к голове Амброзии.

Она наклонилась вперед. Едва венок оказался на ее макушке, она захихикала по-детски.

— Эм… — она шмыгнула носом и нервно поерзала под его взглядом. — Мне… мне кажется, они совсем нифига к моим глазам не подходят.

— Нет, — он медленно покачал головой. Он улыбнулся. — Но они подходят к твоей улыбке.

Она выжала еще один смешок, утирая глаза ногой.

— Ну… неплохое начало, хмм?

Морнинг Дью снова покачал головой.

— Неплохое, — сказал он. Затем наклонился и коснулся ее носом.

Она коснулась в ответ, затем вжалась в него отчаянно, зарывая лицо в его плечо. Он ответил тем же, и так оба они слились в тепле друг друга в центре Понивилля, становясь единым целым с окружавшим их ярко расцвеченным полотном жизни.

Я стояла позади соседних магазинов, наслаждаясь этим произведением искусства. В конце концов, за этим лучше всего наблюдать издалека. Поправив вес лиры в седельной сумке, я развернулась и направилась к куда более холодным частям города. Восьмая элегия вновь пробуждалась в моей голове, вместе с прожигающей все мыслью.

Я никак не могла выкинуть из головы эту мысль… что достоинства истинного ангела-хранителя измеряются не тем, чем она владеет, но тем, что она приносит в жертву.

Эти слова заняли все мои мысли на весь уходящий день, вплоть до того, что мне пришлось написать об этом. И потому я пришла сюда, в эту хижину, к этому дневнику. Элегия зовет меня. Я знаю, когда лучше не сопротивляться нежным объятьям, пусть даже бледным и ледяным. Я должна выяснить ее имя, ее назначение, ее положение в симфонии. После этого я знаю, что идет следом. В конце концов, что еще осталось, что может меня остановить?

Я не буду писать более в этот дневник, пока не исполню восьмую элегию, пока не брошу себя без остатка на достижение единственной цели, что у меня осталась — цели, что вечно висит где-то вдали перед моим взором, как далекий великий маяк черного света. Если после этой записи не будет ничего, значит, я либо замерзла насмерть, либо оказалась утянута в проклятые глубины, доселе немыслимые.

Моя единственная страховка, моя единственная положительная мысль на данный момент — это то, что существует только одна душа, которой суждено оплакивать меня, когда я уйду, и что эта же самая пони более не боится этого признавать.

Ваша столь же искренняя, сколь и настоящая,

— Лира Хартстрингс.

Я могу найти, а могу и не найти выход из этого моего кошмарного проклятья. Иногда больше, чем чего-либо еще, я желаю, чтобы кто-то любил меня.

=====

[1] Paper Moon — весьма распространенная идиома, по какой-то причине отсутствующая во всех словарях, кроме urbandictionary. Я так до конца и не понял, что они там, в этом словаре, хотели сказать, противореча друг другу. Так или иначе, это означает что-то красивое, труднодостижимое, но совершенно не стоящее никаких усилий по своему достижению.

[2] Flitter — порхающая. (А еще словарь предлагает — тайно съезжающий с квартиры человек. Ок.)

[3] Дрожь, Сотряс, Грохот. Ну а собственно Rumble это Рокот.

[4] Morning Dew, да.

[5] Sweetie. Ох. Проклятье ракосели довлеет над нами, не давая переводить имена. Ну и ладно. Мы же поняли, о чем речь, не так ли?

[6] Вообще, Grand Galloping, конечно.

[7] Задом наперед. В оригинале было Лайра и Лии-ра. Английское произношение очень английское. Кстати, то же самое было в Антропологии, во второй главе, а я только сейчас до этого допер.

[8] В оригинале Амброзия весьма лихо задвигает такими словами, которые на русский переводятся только матом. А для английского это более-менее норма. Увы. Spitshine, dang. Можете сами поискать, что это значит.

## IX — Небесные Тверди

Внимание! Пока на сторис не добавили поддержку цветовой разметки, более полная с точки зрения форматирования глава доступна на GDocs.

Напоминаю принципы альтернативного способа разметки:

Имя Лиры, обозначаемое зеленым, здесь изображается курсивом. Остальной курсив в этой главе к Лире отношения не имеет.

Ядро проклятья, обозначаемое магентой, здесь изображается подчеркиванием.

Новый цвет, голубой, здесь обозначается курсивом и жирным

Также вашему вниманию доступна скомпилированная pdf версия для черно-белых читалок с 6» экраном (или больше, само собой). В которых эти текстовые эффекты обозначены другими шрифтам и другим тоном.

Версия на fb2 от fox_1047 и MOBI от него же Зеленый выделен жирным, пурпурный — курсивом.

//////////////////////////////

Дорогой дневник,

Чего мы боимся? Что наполняет наши души страхом каждую ночь? Что заставляет наши глаза широко распахиваться, следуя за ударными ритмами захлебывающегося дыхания, только лишь для того, чтобы мы смогли убедиться: на самом ли деле мертвы мы или же просто спим?

Что придает теням их острые контуры? Что заставляет черный проем открытой двери нести нам дурное предчувствие, и что заполняет пыльные углы комнаты шепотом и силуэтами? Что так жестоко тянет за волоски на наших затылках?

Мы привыкли к тому, что наш мир безопасен, полон тепла и спокойствия. И едва лишь малейшее хаотичное событие ставит под вопрос незыблемость наших владений, в нас просыпается беспокойство. Мы знакомимся со вкусом тревоги, что как горчайшая желчь копится где-то в глубинах наших глоток. Мы хватаемся за наших любимых и мечтаем об их бессмертии, равно как мы желаем, чтобы наши страхи оказались мимолетны. Мы дрожим в наших домах, наших кроватях, наших слезах, думая, что мы боимся.

Я видела земли, что лежат меж Небесных Твердей. Мы боимся недостаточно.

Меня зовут Лира Хартстрингс. Два дня назад я стала первой смертной пони за это тысячелетие, что исполнила проклятую симфонию и смогла при этом вернуться назад из промораживающих насквозь теней. Я одинока в воспоминаниях о том, что узрела. Я пока что жива, а потому мне много о чем есть написать.

История эта началась с напева, как и все во вселенной. Мелодия вливалась в каждый уголок комнаты в библиотеке, заполняя воздух призрачными скорбными тонами. Когда она закончилась, и ее эхо оплакало последние аккорды моей лиры, я открыла глаза и увидела стоящую передо мной Твайлайт Спаркл, готовую вот-вот расплакаться. Рот моей подруги был распахнут все это время, до тех пор, пока она не выдавила онемело:

— Реквием по Сумраку.

И так Элегия №8 получила имя.

— Реквием по Сумраку? — повторила я. Опустив в сиянии вечернего солнца лиру обратно в седельную сумку, я уселась напротив нее на задние ноги.

— Это весьма интересный выбор для названия, — сказала я. Голос мой звучал монотонно. Я только что закончила свою обычную рутинную работу с Твайлайт: я рассказала ей все, что ей необходимо было знать, для того, чтобы помочь мне определиться с названием. — Ты уверена, что не перепутала с чем-то другим?

— Я… я уверена, — тихо произнесла она. Ее уши лежали прижатыми к голове. Она сидела, сгорбившись, выглядя как увядший букет фиалок. Ее глаза шарили по теням в комнате, тогда как ее разум блуждал печально в закоулках прошлого. — Я ни за что на свете не позабуду название этого произведения. Когда Принцесса Селестия впервые показала мне его во время урока истории, я помню, как меня мгновенно увлекло любопытство. Я была тогда совсем юной кобылкой и, думаю, я слишком уж сильно зацепилась за то, что слово «Сумрак», оказывается, важная часть кантерлотской музыкальной истории.

— И насколько же эта композиция важна на самом деле? — спросила я ее резко. — Пожалуйста, Твайлайт, все, что ты можешь мне сказать, может быть невероятно полезно сейчас для меня.

— Полезно? — ее губы задрожали. Она подняла на меня взгляд своих грустных глаз. — Как что-то вообще может помочь тебе, Лира? Если то, что ты сказала — правда, то…

— Пожалуйста. У меня не так много времени, — я встала и подошла твердым шагом к ней вплотную. — Этот Реквием… какая связь у него может быть с Принцессой Луной?

— Я… Я взялась за изучение этого одним летом, пока Принцесса Селестия была на дипломатической встрече с Королевой драконов, — сказала она. — Я слушала запись, и мне казалось, что это самая печальная музыка, какую я только слышала в жизни. Вскоре после этого, я расспросила нескольких королевских архивистов дворцовой библиотеки. Они не сказали мне многого, но упомянули, что эта мелодия была создана во время Пришествия Теней.

— Пришествия Теней? — повторила я, задумчиво щурясь. Каждый единорог-ученый знает об этой поэтически именованной эпохе, что непосредственно предваряла начало Гражданской Войны. Принцесса Луна, втайне, на грани обращения в Найтмэр Мун, удалилась тогда в уединение. Ее абсолютная и неожиданная изоляция оказала негативный эффект на всю Эквестрию. Земли полнились слухами, что богиня-аликорн заразилась каким-то неземным недугом. Даже сама Принцесса Селестия была поглощена тревогой. Когда Луна вышла из своего самовольного изгнания, она уже не была прежней. Найтмэр Мун поглотила ее, и гражданская война, что последовала за этим, не оставила камня на камне от большей части страны. Первой же моей мыслью был любопытный вопрос: каким же образом Луна нашла время на сочинение реквиема во время столь темной главы своей жизни?

— У архивистов была какая-нибудь информация насчет того, кто написал в ту эпоху эту композицию? — наконец спросила я Твайлайт.

Она медленно покачала головой.

— Невозможно сказать точно. Известно, что Луна сочинила много музыки за столетие, предшествующее ее изгнанию. Тем не менее, у Реквиема нет точно установленного автора.

— Но сохранилось ли какое-нибудь знание о Реквиеме в Селестийской Библиотеке или в Лунных Архивах?

Твайлайт переступила с ноги на ногу. Она задрожала слегка.

— Твайлайт, — сказала я, вздохнув. — Это важно.

— Я н-не знаю, понимаешь?! — воскликнула Твайлайт ломающимся голосом. — Я хочу тебе помочь, Лира. Я очень хочу тебе помочь. Но… Но я не знаю. Довольно малая часть Лунных Архивов пережила Великое Кантерлотское Затмение, а потому информации о том, что происходило во время Пришествия Теней, почти нет. Единственные записи, подсказывающие, что происходило в том периоде, — это разрозненные предметы литературного антиквариата, книги, которые за прошедшее тысячелетие сохранились в копытах обычных граждан. Их тяжело найти в самом лучшем случае. Но…

Ее глаза на мгновенье озарились от пришедшей мысли.

— Что? — с любопытством наклонилась к ней я.

Она сглотнула, а затем сказала:

— У меня здесь, в Понивилльской библиотеке, есть уникальная коллекция. Это невероятно старые образцы эквестрийской литературы. Даже я не в состоянии прочитать и половины, в первую очередь потому, что материалы эти написаны на Мунвайни и старом эквинском. И насколько я могу судить, большинство этих книг — обычные альманахи, написанные довоенными единорогами-астрономами. Эти тома, скорее всего, достигли Понивилля через беженцев с истерзанных войной полей Вайнпега к северу отсюда тысячу лет назад.

— Где эти книги?

— Мы со Спайком храним их в подвале вместе со множеством книг, что еще древнее. Благодаря зачарованным мана-кристаллам я постоянно держу над архивом защитное заклинание. Нельзя предсказать, когда заезжий ученый из Кантерлота захочет воспользоваться материалом.

— Ну, в таком случае мне стоит взглянуть на них.

— Лира, я тебе говорю… — Твайлайт встала и заглянула мне в глаза. — Книги не имеют никакого отношения к наследию Принцессы Луны, или к сочинению музыки, или… или…

Она содрогнулась, проведя копытом по лицу.

— Зачем они тебе вообще? Разве ты не получила все, что тебе было нужно знать по поводу этой… этой твоей последней элегии?

— Исполнение элегий — это всегда непростая задача, — пробормотала я. Я уже бросала нетерпеливые взгляды на деревянную дверь, ведущую в темный подвал библиотеки. — Если я могу найти хоть какую-то информацию, неважно, сколь запутанную, я должна попытаться.

— Тебе обязательно их исполнять, Лира? — отметила Твайлайт. — Ты их описала такими опасными и… не несущими ничего хорошего!

Она сглотнула, а потом улыбнулась с надеждой.

— Знаю! Давай я исполню их вместе с тобой! Я могу призвать защитное поле в три раза мощнее, чем у любого единорога в городе. Я могу подготовить нас к любым магическим последствиям, которые может принести симфония.

— Даже не обсуждается, Твайлайт. Элегии должна исполнять только я, и никто больше. К тому же твоя память не продержится достаточно долго, чтобы ты могла как-то помочь мне.

— Это… Это просто… — Твайлайт сотрясалась. Я видела эту реакцию уже слишком много раз. Казалось, будто старая пластинка играла, повторяя одно и то же раз за разом; и так пока не протрется до дыр. Тональность ее становится все скучнее и скучнее, вплоть до того, что мои уши более даже не вздрагивали в ответ на каждую дрожащую октаву хрупкого голоса старой подруги. — Это так несправедливо!

— Я не должна позволить природе проклятья подавить меня, Твайлайт, — сказала я. — Мне дали одну улику, одно направление с тех пор, как Найтмэр Мун заразила меня, и все это заключено в рамки мелодий, что преследуют мой разум. Так или иначе, я исполняю их. Если они уничтожат меня, пусть будет так, ибо иногда разрушение — это есть самая суть преображения. Разве ты не согласна?

— Нет! — выкрикнула она.

Я не знала, что было более неловким — то, как резко она заявила это, или как мало я ожидала подобной резкости.

— Я не согласна! — она затем сделала нечто еще более неожиданное: она сжала мое копыто в своих и держала его крепко. — Тебе ни к чему быть одной! Тебе ни к чему быть чужой!

— Но… — я глядела на нее, чувствуя, как быстро бьется мое сердце. Наши встречи прежде не оборачивались такой драмой. Что же иначе на этот раз? — Но я одинока, Твайлайт. И пока я не раскрою тайну этих мелодий, мне придется с этим смириться.

— Но прямо сейчас я знаю, Лира! — ее глаза были покрытыми рябью фиолетовыми озерами. Я чувствовала, будто пытаюсь идти по воде; конечно же, безуспешно. — Ты рассказала мне все, и я знаю. И мысль о том, что все это время ты была здесь, и что все твои самоотверженные подвиги остались незамечены терзает меня! Так же, как и мысль о том, что мы были друзьями детства!

— Твайлайт… — я коснулась ее копыт в ответ. Это был жест без чувства, как если бы я приложила копыто к доске. — Я рассказала тебе о нашем забытом прошлом потому, что мне было нужно, чтобы ты мне поверила. Как ты себе иначе представляешь — незнакомый единорог приходит сюда и просит опознать эти элегии, не давая никакого объяснения?

Она, очевидно, не способна была сейчас ничего себе представить. Невероятно реальное мгновенье расцвело перед ней и грозило рухнуть в следующий же леденящий миг.

— Как ты можешь вообще думать, что это — единственная причина, по которой ты пришла ко мне, Лира? Бедняжка! Эта твоя ситуация: как ты можешь позволить себе иметь друзей за пределами собственной памяти, и только ее?

— Пожалуйста… — вздохнула я и покачала головой. Я потянула слегка, и мое копыто начало выскальзывать из ее объятий. — Я могу с этим жить. Я нашла в себе силы…

— Дружба — это самая могучая сила в мире, Лира! — воскликнула она с мокрыми глазами. — Прямо сейчас — мы ведь снова друзья! Мы должны сохранить это любой ценой! Нам надо передать сообщение Принцессе! С помощью Селестии, мы сможем собрать самых сильных магов Эквестрии и…

— Это не сработает, Твайлайт! — выпалила я. Получилось гораздо громче, чем я намеревалась. Я побледнела при виде хмурого единорога, отразившегося в ее жеребячьих глазах. — Твайлайт, прости. Но… Я-я уже через все это проходила. Я знаю, что ты желаешь только добра…

Ее губы задрожали, а по щеке пробежала слеза.

— Я не только желаю добра. Я желаю перестать терять друзей, — она моргнула единожды, и ее лицо побледнело. Не отпуская мое копыто, она повернулась к знакомой фотографии на столе в дальней части библиотеки. Две юных кобылы стояли в рамке, улыбаясь. А рядом было место для третьей.

И тогда я поняла.

О благая Селестия. Вот в чем дело. Вот что изменилось.

— Ты… — всхлипнула она. Она сдавила мое копыто еще крепче. — Это была ты. Это всегда была ты…

Она повернулась ко мне, не сдерживая более слез.

— Из моей жизни столько всего пропало... В моем детстве не было музыки. Я приехала в Понивилль, чувствуя себя одинокой и нелюбимой. И теперь… М-Мундансер навсегда покинула меня, — она шмыгнула носом. Она подавилась идущими следом словами. — Но теперь мне все п-понятно, Лира. У меня… у меня украли тебя.

Она закусила губу и практически пропищала:

— И тебя тоже ограбили, Лира. И теперь, когда я наконец-то получила возможность узнать, что за часть моей жизни канула в никуда, ты собираешься снова меня покинуть? Но почему?! Почему все должно быть именно так?! Это… это проклятье! Я просто не могу понять его…

— Твайлайт, — мне тяжело было говорить ровно. Я видела ее слезы, но по какой-то причине я не могла их ощутить. Я пыталась улыбнуться. Но это, наверное, выглядело как изломанная гримаса. Я осознала, что даже не пыталась улыбаться весь день до этого момента. И что хуже всего, у меня не обнаружилось способности испытывать по этому поводу вину. — Пожалуйста, успокойся. В самом деле. Все… все хорошо…

— Нет! Не хорошо! — выкрикнула Твайлайт. Она сжала мое копыто еще крепче. Она знала, как никто иной во всей вселенной, что я вскоре улечу прочь, как осенние листья на ветру, все до единого несущие на себе аромат ее слез. — Я нашла нечто д-драгоценное и прекрасное… и ты мне г-говоришь, ч-что через какие-то несколько минут оно исчезнет без остатка! Как это вообще может быть хорошо?

— Я… я… — столько всего надо было сказать; ничего не осталось, о чем можно было сказать. Я более не думала о Реквиеме. Нечто другое было достойно сочинения элегии о себе, но внезапно я ощутила, что во мне нет сил ее написать.

А потому я сделала второе по важности действие: нечто, для чего мне однажды потребовалось целых двенадцать месяцев повторяющихся разговоров с Твайлайт. Целых двенадцать месяцев только на то, чтобы набраться смелости об этом попросить. Только на этот раз на ее невысказанную просьбу ответила я. Я обняла подругу, обернув передние ноги вокруг нее, любуясь тем, какой ужасающе маленькой она ощущалась в моих нежных объятьях.

День за днем я не могу остановить себя от распространения этого проклятья как заразы. Жизнь парии не должна быть чем-то подобным, но кто я такая, чтобы жаловаться? Существует только одно, то единственное, что я могу делать, что я всегда буду способна делать; то единственное, что хранит какое-то значение в существовании призраков, которых я созидаю вокруг себя одним только касанием.

Я извинилась.

— Прости, Твайлайт, — я извинилась… и более ничего. Последние слова — самые бессмысленные слова из всех. Это еще одна из причин, по которым я люблю песни вместо монологов. — Прости… Прости, пожалуйста…

— Я… Я-я не хочу, чтобы т-ты уходила… — рыдала она в моих объятьях. Сотрясалась она в моих объятьях. Ее голос икал, как у маленького жеребенка: — Я н-не хочу, чтобы ты уходила, Лира.

Она терлась носом о мое плечо. Ее слезы пятнали толстовку.

— Сначала Мундансер, теперь ты? Я н-не знаю, что хуже — терять друзей или терять память о том, почему они никогда не вернутся…

Я стиснула зубы. Тому была причина. Стена холода обрушивалась на нас, как приливная волна. Впервые за все время, что я могу вспомнить, я практически была благодарна ей. Я закрыла глаза на пике ледяного потопа, переходя его вброд под плач моей подруги детства. Там, в библиотеке, я нежно обнимала Твайлайт Спаркл, что умирала у меня на копытах.

Я ощутила этот момент, едва ее тело обмякло в объятьях. Вся ее дрожь прекратилась. Все ее всхлипы утихли, и я поняла, что нечто неизмеримо драгоценное утеряно навсегда.

— Оххххх… — проворчал ее голос. Она качнулась в моих передних ногах, проводя копытом по лбу, пока глаза ее рассеянно блуждали, как в танце. — Фух… Что… Ч-что случилось?

— Вы… — мой голос звучал хрипло, с придыханием. Прочистив горло, я держала ее на комфортном для нее расстоянии от себя, глядя прямиком в глаза. — Вы упали. Я… ых… я вас поймала.

— Правда? — моргнула Твайлайт. Она изобразила неловкую застенчивость на лице, затем дотронулась копытом до заметно мокрой щеки. — Что?..

— Вы не помните? — выдавила я из себя искусственную улыбку. — Вам на голову упала энциклопедия с верхней полки. Вам крепко досталось, мэм.

— Ох елки, — усмехнулась она и закатила глаза, вытирая щеку насухо. — Вы уже, наверное, думаете, что я не такая уж и взрослая кобыла. Хех… Рейнбоу мне проходу не даст, если узнает, что я расплакалась от маленького ушиба.

Она закусила губу и посмотрела на меня.

— Это ведь останется только между нами, мисс?..

Я открыла рот. Я помедлила, сглотнула, а затем сказала:

— Я… я-я просто пришла взять книгу. Я здесь ненадолго.

— Ну, мой дракон-ассистент Спайк определенно может вам с этим помочь! — сказала она, затем беззаботно пошла прочь. — Мне еще нужно закончить письмо Принцессе! Я его откладывала в долгий ящик все три дня после Гранд Галопинг Гала. Даже не знаю, что буду делать, если опоздаю.

— Я уверена, вы ее впечатлите как надо.

— Хихи. Ну, я постараюсь не подвести ни вас, мисс, ни Принцессу! — она уже почти вышла за пределы слышимости. — Спасибо еще раз, что поймали такую неловкую меня!

— Пожалуйста… — тихо произнесла я, глядя в тени. — Не стоит благодарности…

— Должен признать, — сказал держащий сияющую лампу Спайк, ведя меня вниз по множеству ступеней спускающейся в подвал понивилльской библиотеки винтовой лестницы. — Вы — первая пони уже за не знаю сколько, кто спускается в это жутковатое место.

Массивные корни дома-дерева со всех сторон вокруг нас тянулись вниз. Там, на самом нижнем уровне цилиндрического подвала, пылились в сиянии заряженных мана-кристаллов ряды книжных полок.

— Едва ли могу назвать вам хоть кого-то, кто бы спрашивал эти старые, старые кучи хлама. Хех… Только не говорите Твайлайт Спаркл, что я их так обозвал. Она почему-то считает этот разлагающийся мусор безумно ценным.

— Чем проще о чем-то забыть, тем проще назвать это бессмысленным, — тихо проговорила я. Ни к чему было говорить ему о том, что я прежде уже спускалась сюда, по меньшей мере пять раз. И в каждый из тех раз у меня не было никаких причин считать, что это место достойно чего-то иного, кроме как просто слепого поиска. До настоящего момента. — Спасибо, что проводил меня, Спайк. Думаю, ты теперь можешь вернуться к своим делам.

— Уверены? — он скривил лицо, вешая лампу на ржавый крюк, торчащий из земляной стены подвала. — Какой же из меня тогда хороший ассистент исследователя, если я просто возьму и брошу вас?

— Что ж, хорошо, — пробормотала я, а затем указала в сторону книжных полок. — Они выставлены по литературным периодам?

— Ага. От пре-классического до средне-тысячелетнего.

— А здесь есть раздел книг, написанных во время Пришествия Теней?

— О, да, безусловно! — Спайк схватил скрипучую табуретку-лесенку. Сдвинув ее к середине третьего шкафа, он запрыгнул на верхнюю ее ступень и счистил несколько паутинок с четвертой полки. — Вот здесь. Согласно пометкам Твайлайт, а сомневаться в пометках единорогов бесполезно, эти шесть книг написаны в этот период. Похоже на кучу каких-то скучных астрономических альманахов, написанных на мертвых языках. Вы уверены, что ищете именно это, мисс?

— Да, Спайк, — сказала я ровно. Подойдя поближе, я забрала у него лесенку. — Спасибо большое. Я дальше сама.

— Ну, если настаиваете, — он пожал плечами и двинулся к ступеням. — Если вдруг понадоблюсь, просто дерните веревку у стены, рядом с лампой. Она ведет к колокольчику на первом этаже библиотеки. Потянете за нее — и я тут же прибегу вам на помощь!

— Постараюсь запомнить.

— Конечно, — он помедлил и указал на меня пальцем, улыбаясь. — И, кстати…

— Да, да, — монотонно ответила я, натягивая на копыта серые рукава. — Я знаю, она весьма «крута».

— Хех. Ладно. Удачи с вашим исследованием, мэм.

Его ковыляющие и цокающие когтями шаги удалились вверх по лестнице. Дверь со скрипом отворилась, помедлила немного и захлопнулась с тихим стуком.

Едва он ушел, я рухнула на пол. Я уронила спину на книжный шкаф, а голову — на верхнюю ступеньку лесенки-подставки. Зарыв лицо в передние ноги, я сделала несколько глубоких вдохов, содрогаясь от волн ледяных серых мыслей.

Я никак не могла вытряхнуть из головы воспоминание о том, как тело Твайлайт обмякло в моих объятьях. В одно мгновенье она плакала навзрыд, а в другое — уже была спокойна, как вода в пруду. Меня тревожило то, сколь драматичной я позволила обернуться нашей встрече. Конечно, это не только ведь из-за ухода Мундансер. Мне нужно было постараться утешить Твайлайт, успокоить ее, ослабить шок и боль от того знания, что я столь горько завещала ей.

Мои тяжелые вздохи эхом блуждали по глубокому подвалу библиотеки. Какой бы одинокой и мрачной эта комната ни казалась, я ощущала странный прилив облегчения от нахождения здесь, от одиночества, от окружения тенями.

Что со мной такое? Во что я превращаюсь? Месяц или два назад я могла улыбаться, и улыбаться искренне. Что изменилось? Почему я не могла ощутить панику и ужас Твайлайт, пока не стало слишком поздно что-то исправить?

Я не могла этого отрицать: я была рада, что она забыла, кто я такая. Я действительно была рада, что вдруг налетело мое проклятье и заглушило ее, укололо ее иглой, от которой она сдулась как воздушный шарик, обращаясь в утратившую память оболочку, восставшую затем из пепла.

Но я не всегда так думала. В конце концов, мне нравилось верить, что за пятнадцать месяцев я превратилась в стойкую пони; заботливую пони; в единорога, который может храбро лицом к лицу встать перед превратностями судьбы и перенести скорбь с достоинством. Если в чем-то я могу быть уверена, так это в том, что я определенно стала сильной; только вот я боюсь, что стала слишком сильной. Неужели сила — это нечто, чем надо гордиться, особенно если она ослепляет к чувствам других пони, пока мне приходится бороться за раскрытие тайн моего проклятья?

Я хочу обвинять в своих бедах столь многое из того, что я перенесла, многое, чем я пожертвовала. Я хотела обвинять элегии, ужас неизвестности, что приходит с их исполнением, извечно тревожащую возможность того, что я следую по мерзлой дороге, у которой нет конца.

Но вне зависимости от того, как старательно я пытаюсь это анализировать, отговорок у меня нет. Кого мне надо убедить, что я становлюсь сильной пони, к лучшему или к худшему? Кто, кроме меня самой может судить преступления или благословения, что я совершила для этой деревни, полной безмятежных душ?

Сидя в подвале библиотеки, я была более одинокой, чем когда-либо прежде. Еще один день пришел и ушел. И вновь я утратила все; и все, что обрела взамен — лишь название мелодии, которая имела смысл только лишь для одной меня. Я содрогнулась, прижимая передние ноги к груди. Я вновь видела глаза моей дорогой подруги, и они полнились куда более горячими и горькими слезами, чем те, что когда-либо, как воды святого посвящения, изливала я в этот мир, потому что ее слезы, по крайней мере, заслуживали той теплоты, что они с собой уносили в забвение. Поистине, «Реквием по Сумраку»…

Я не могла найти в себе силы на плач. Да, я изменилась. Во что я обратилась? Я даже не хотела утруждать себя поисками ответа на этот вопрос. Передо мной лежала куда более древняя тайна, ожидающая раскрытия, и если что-то во мне осталось, чем еще можно гордиться, так это мой опыт ведения правильных исследований.

Так что я встала на ноги, сотворила рогом заклинание тусклого света, подсветив тем самым шесть томов родом из Пришествия Теней, и внезапно осознала, что мои навыки ведения правильного исследования — абсолютная чушь. Спайк, при всей его юношеской тяге к преувеличениям, на этот раз не преувеличивал. Опутанные паутиной книги не несли в себе никакой истинной ценности на первый взгляд. Взглядом вторым мне не удалось извлечь ничего, кроме древних символов, для встречи с которыми все мои годы лингвистических исследований подготовить меня не смогли. На третий взгляд я уловила следы фраз на Мунвайни, синтаксически расставленные столь странно, что они тут же отправили мой мозг в крутую петлю. На четвертом взгляде меня чуть не стошнило от попытки заговорить переставленными задом наперед кусками старого эквинского, что плясали у меня перед глазами.

Через час подобного «исследования» я уже готова была забросить это дело окончательно. Мигрень, что я заработала в процессе, была сокрушительной. Мне почти что даже показалось, что если я сяду исполнять элегии прямо сейчас, то это покажется мне долгожданным отдыхом от того, чем я занималась в подвале библиотеки. Я вздохнула, осознавая никчемное понимание того, зачем я на самом деле здесь нахожусь. Я просто откладывала неизбежное. Твайлайт в своей невинности и желании помочь дала мне последний кусочек мозаики, что был мне необходим, — хотя я определенно в нем не нуждалась. Я освоила в своем сознании восьмую элегию достаточно надежно. Не было никакой особой необходимости давать ей название. Мне нужно было смириться с тем фактом, что визит в библиотеку являлся по своей сути не более чем жестом трусости. Следующий шаг был, на самом деле, шагом предыдущим. Мне нужно было отправиться домой, чтобы встретиться лицом к лицу с ночью и проводить ее песней, равно как и себя саму, за темный горизонт, вечно висящий перед моим взором.

И когда я уже собралась с духом, чтобы уйти отсюда и сделать это, глаза мои прищурились, зацепившись за шесть фолиантов, ибо один из них внезапно показался мне отличающимся от других. Магический свет падал на корешок, любопытно отблескивая. Все это время я искала слова, которые могли бы подсказать мне возможное отношение книг к наследию Принцессы Луны. Но мне раньше не приходило в голову искать символы, пока один из них не оказался прямо перед моими глазами.

У одной из книг, самой тонкой из них, если говорить точнее, один и тот же символ многократно повторялся по всему корешку. И он был ничем иным, как Кобылой на Луне, вычерченной черными линиями по коричневой материи. Осторожно подхватив книгу телекинезом, я подняла ее к глазам. Повернув ее, я обнаружила, что обложка для меня столь же бессмысленна, что и при первом взгляде. Слова были написаны на какой-то напоминающей прото-мунвайни бессмыслице, которая могла бы быть понятной только для пони, жившего тысячу лет назад. Я прокляла себя за то, что у меня не оказалось никаких родственных связей с единорогами старого Вайнпега. Но в то же время большинство домов с историей, тянущейся во времена служения Принцессе Луне, приложили все свои силы для того, чтобы уничтожить любые свидетельства подобных связей. Найтмэр Мун и эквестрийская Гражданская Война — темы, что способны были лишь только запятнать наследие аристократического дома. Если история чего-то доказала, так это то, что самые страшные и глубокие шрамы всегда оказываются старательно сокрыты от глаз будущего.

Но что же это за фолиант, что висел передо мной в телекинетическом поле? Был ли это древний осколок эпохи, что содержал в себе тайну Реквиема, который я намеревалась исполнить? Я раскрыла книгу, листая страницы, и только лишь вздохнула от увиденного. Древние коричневые страницы были покрыты все тем же неподдающимся расшифровке текстом. И плюс ко всему, многие страницы были и вовсе пусты. Я начала понимать, почему эти фолианты покоились в практически непосещаемых глубинах подвала. Только бессмертный аликорн, проживший достаточно для того, чтобы познать смысл бессмысленного, сможет найти применение этим книгам.

И все же я знала свое место. Я вечность бежала по музыкальному следу, оставленному как раз такой богиней, и я не смогу ничего достигнуть, если буду стоять неподвижно. Возможно, было уже слишком поздно наказывать себя за безразличие к горю Твайлайт. У меня еще было время на изгнание труса из моей души. Осторожно положив книгу себе на спину, я сняла со стены лампу и пошла по ступеням на первый этаж библиотеки.

Несколько минут спустя, я шла, не разбирая дороги, по улицам Понивилля. Я не спешила. Закат был великолепен: алый бассейн ярких красок, что подсвечивал собой каждое дерево в спектральном предчувствии осени. По земле тянулись тени домов, и я видела плотный поток красного света, тянущийся подо мной на север, как тропа, прочерченная прямиком к моему дому, навстречу моей темной судьбе.

Потому я медлила. Каждый шаг казался мне попыткой мешать деревянной лопаткой густую патоку. Я вдыхала кристально чистый воздух приближающейся осени. Я оглядывала окружавшие меня пейзажи и живые души, что обитали в них.

Понивилль — крохотная деревушка. Ее население едва ли превышает полторы тысячи пони. За пятнадцать месяцев, что я имею удовольствие знать эти души, я заучила имена почти половины из них. Это не такая уж неподъемная задача, когда нет никакого другого хобби, оберегающего от безумия.

Я шла по городу в лучах заката, что вполне мог бы быть последним закатом, который я когда-либо увижу, и часть меня задавалась вопросом: зачем я вообще обеспокоилась столь тщательным наблюдением за ними за прошедшие полтора года? Изменилась бы как-то ситуация, если бы я была проклята в центре Мейнхеттена? Или Филлидельфии? Или Балтимэра? Была ли я окружена сотнями пони или же тысячами, особой разницы это не делало.

Я — одинокая кобыла. Мой мир начинается и заканчивается только мной: моим дыханием, моим голосом, моей песней. Единственные извечные диалоги, которых я могу ожидать — это лишь те горькие возможности, что мне выпадают поговорить с самой собой. Единственная душа, которой когда-либо суждено прочитать этот дневник — та же самая пони, чьи глаза ведут одинокое перо по этим листам.

Закат был пылающ и ярок, но на моем пути домой я могла видеть только лишь умирающие тона. Каждый пони отбрасывал мрачную тень. Каждая душа была сосудом блаженных секретов, в коих я никогда не смогу поучаствовать, ибо ледяная завеса меж нами становилась все плотнее и плотнее с каждым днем, стремительно проносящимся мимо. Стоит мне вытянуть шею, и я услышу их призрачный шепот. Между Скуталу и Милки Вайт пылала какая-то ужасная ссора. Дерпи Хувз отчаянно извинялась перед раздраженным жеребцом, в которого она врезалась. Рарити стонала и плакалась Флаттершай по поводу ужасающей смены стиля в индустрии моды. А потом, вдалеке, я услышала игривый обмен подколками между Амброзией и…

Я сделала глубокий вдох. Уши заполнил шум дрожи моего собственного тела. Пробивая собой очередную волну холода, я пошла прочь от пони, от незнакомцев, от красок Понивилля. Я держала свой путь в леса, навстречу моей хижине, навстречу тьме. Я не могу точно сказать, когда конкретно каждый оттенок, каждая фигура и материя жизни обратились для меня ядом. Что меня интриговало в этом, так это то, что я не чувствовала никакой дурноты по этому поводу. Нечто успокаивающее и естественное ощущалось в тех глубинах, в которые я упала, как будто я надела идеально пошитое седельное платье.

Всякая вина, что я испытывала за бездушное отношение к горю Твайлайт, рассеялась без следа, ибо я была рада, что она не может меня сопровождать. Ощущение того, как тает в моих объятьях ее рыдающее тело, превратилось в блаженное воспоминание. Для меня это облегчение — знать, что Твайлайт не может последовать за мной в эти глубины, что я не могу поделиться с ней тем, что мне пришлось обнаружить касательно мрачной иронии жизни.

Я не хотела, чтобы она знала, как начала осознавать я, что когда многие месяцы назад молодая кобыла, стоявшая на карнизе высокого здания в центре деревни услышала слова храброго жеребца и сделала шаг назад от края, она, скорее всего, совершила ошибку.

Есть, в конце концов, истина, сокрытая за завесами безумия, и это стало моим безблагодарным долгом — писать об этом песни. Я не могу более улыбаться. Я более не могу смеяться. Я подошла прямым ходом к дому и оставила умирающий день по ту сторону тяжелой деревянной двери.

Я сидела на своей койке с древним фолиантом, открытым передо мной. Облака бессмысленных слов роились перед глазами подобно бессчетному множеству потускневших и устаревших созвездий, что были расчерчены среди них на страницах. Я должна была потратить эти последние несколько часов на медитацию. В некотором роде, так и было. Пристальный взгляд в бездну бессмысленного — поистине суть того пути, на который я ступила. Часть меня надеялась, вопреки логике, что нечто на страницах литературы эпохи Пришествия Теней способно подготовить меня к тому, что грядет. Как и всегда, разумом я понимала тщетность этой надежды. Тем не менее, я медлила, вчитываясь в один абзац на мунвайни за другим в молчании, боясь момента, когда мне придется закрыть книгу раз и навсегда и приступить к ночному печальному концерту.

Я отмеряла часы в умирающих полосках солнечного света. Окно надо мной тускнело все больше и больше. В этом вечере уже было нечто, что начало пугать меня. Он ощущался тише обычного. Казалось, окружающий меня лес засыпал, склоняясь в ожидании крещендо, что пробудит его для того, чтобы он обрушил неописуемые кошмары на этого по-глупому храброго единорога. Сначала было три алых полоски солнечного света, текущего сквозь окно, затем две, затем одна. Едва пала тьма, моя кожа примерзла к невидимой стали. Редко когда судьба объявляет о своем приходе чем-то большим, чем едва слышным шепотом. Я захлопнула хрупкую книгу, поднялась с койки и собрала свои вещи. Мою лиру, мои нотные листы, звуковые камни, лампу. Все они присоединились ко мне в изящном танце, в котором я обходила в тишине хижину.

Все это время я не переставала думать о Твайлайт — вне зависимости от того, сколь отчаянно я пыталась отбросить мысли о ней. Я задумалась: что же произойдет, если эта мелодия — последняя из тех, что мне суждено играть, если мои труды принесут, наконец, плоды, и проклятье, наконец, развеется в прах? Отойдя от потока нахлынувших воспоминаний, простит ли Твайлайт мне все те моменты, когда я дергала ее как марионетку над зияющими челюстями забвения только лишь для того, чтобы выжать из нее необходимую мне информацию? Простит ли она меня за то, что я оставляла ее умирать столь кошмарное количество раз подряд, тогда как сама продолжала жить, не чувствуя вины за свои преступления? Захочет ли она по-прежнему быть моей подругой, когда я, наконец, буду благословлена возможностью оставаться в памяти, и, при этом, наконец, буду проклята возможностью преклониться пред сужденьями других?

Вне зависимости от того, сколь сложной может стать моя жизнь, оправдания есть оправдания. Я знаю это сейчас, и я знала это тогда. Я вылетела из хижины стремительно, как пуля. Дверь сарая распахнулась в одно мгновенье. Закрыв за собой проход в помещение, я спустилась вниз. Погреб раскрылся предо мной в янтарном водовороте пляшущих теней. Я повесила лампу над головой, перед тем как пододвинуть табурет к металлической стойке. Я поставила лиру как раз над записанным в нотах «Реквиемом по Сумраку» передо мной. С величайшей осторожностью я расставила все четыре зачарованных заново звуковых камня по углам площадки, на которой стояло сидение.

Затем я приступила к следующему шагу, который я никогда прежде не предпринимала. Дотянувшись до угла погреба, я развернула моток веревки, что положила туда несколько дней назад. На конце этого шнура находился длинный железный шип. Я с силой воткнула его в пол погреба и подергала за веревку, чтобы убедиться, что мой якорь закреплен на своем месте надежно. Затем я привязала ловкими манипуляциями телекинеза свободный конец к задней левой ноге, как раз там, где копыта переходили в укрывающие их основание длинные шерстинки. Я ясно вспомнила последний концерт, когда после исполнения «Плача Ночи» я проснулась некоторое время спустя. Каким-то образом я оказалась посреди леса, обнаженная, промокшая и замерзающая. Веревка со штырем, конечно, казалась весьма хрупкой страховкой, но я надеялась, что мой импровизированный поводок поможет мне оградиться от чего-то… или кого-то, что перетащило меня из погреба в прошлый раз.

Наконец я уселась и уставилась на записанную мной симфонию. Самый леденящий момент этого вечера настал, когда я осознала, как долго я добиралась до этой стадии и при этом как ужасающе быстро я вышла из хижины и швырнула себя на край этой пропасти. Если подумать, это очень пустынный мир: ведь одна и только одна пони назначена исполнять то, что делала я каждый день — пронзать глубины бытия песней, что была преднамеренно забыта временем. Я вновь готовилась легкомысленно играть с мелодией столь опасной и непредсказуемой, что она сумела превратить богиню в демона и швырнуть целый континент, населенный пони, в кровавейшую из войн, которую когда-либо знала Эквестрия. Если бы я знала цену своей свободе с самого начала, то, думаю, я бы не прикоснулась ни разу в жизни к струнам лиры.

И все же я коснулась… и коснулась вновь. Погреб заполнился эхом магии, когда я начала свой путь по струнам в направлении «Прелюдии к Теням». Но это не все, что я делала. Я стала единорогом более сильным, чем раньше; пони умнее, чем прежде. Я плыла в потоках паранойи, пробужденной напевом, призывая ману из безвременной мелодии и используя ее для того, чтобы защитить свою концентрацию. К тому времени, когда я начала «Закатное Болеро», я уже закончила наполовину плетение защитного заклинания над головой. Подпитываясь энергией и возбуждением, которыми одарило меня Болеро, я изливала чистую магию по своим лейлиниям, пока мой рог не воздвиг зеленый купол из щитов непосредственно надо мной. К тому моменту, когда заиграл «Марш Приливов», мои тело и разум были спокойны, расслаблены благодаря онемению, принесенному мне мелодией, и видом того, как темно-изумрудное сияние звуковых камней встретилось с прозрачным свечением щитов охранного барьера.

Затем весь свет разом погас. Я дышала спокойно, непоколебимо идя по своему пути сквозь слепящие аккорды «Сонаты Тьмы». Холод стоял в погребе, но он был выносим. Мое защитное поле, подобно нежному кокону, кульку одеял, несло меня по волнам мертвого моря. Когда зрение вернулось ко мне, и в полную силу заиграл «Звездный Вальс», я ощутила волю к жизни сильнее, чем когда-либо прежде. Сердце грохотало, но оно же при этом и разогревало меня. Я была подобна живому факелу в арктической реке, плавящему лед вокруг себя. Мое тело чувствовало себя неизмеримо сильнее, чем в течение моего последнего жалкого исполнения симфонии. С одной стороны, меня это наполнило гордостью. С другой — я поняла, что если так пойдет дело, я пробьюсь сквозь финальные элегии, сохранив всю свою силу и ясность сознания. Больше не было шанса избежать того, что лежит за последними пределами моего концерта.

Как раз с этой цепочкой мыслей я пропахала насквозь «Лунную Элегию». Мой рог вибрировал, мой щит колебался. Казалось, будто я несусь, сломя голову, в бой. Внезапно я вспомнила, как выглядели глаза Найтмэр Мун. Я стояла в центре Понивилля, дрожа в ее тени. Наши взгляды встретились: взгляды смертного и бессмертного. Мы были не одни. Были ли мы не одни? Благая Селестия, неужели я уже начинаю что-то вспоминать? Что это за облако поднималось вокруг меня?

Я подняла взгляд дергающихся глаз. Я не видела никакого облака. Я не видела больше стен погреба и все равно я была в нем… только в чужой шкуре. Почва была на месте и сквозь грубость ее пробивался слой тающего льда. Я слышала мощный перезвон везде вокруг, будто целый лес ржавых цепей непрерывно лязгал в ямах вечности. Как только мои уши заболели от этого, куда более мощный, куда более темный звук пробудился с ревом к жизни и разорвал все в клочья. Я не осознавала этого, пока над моей головой не оказалась задута лампа, но я играла «Плач Ночи». Что важнее всего, я оставалась жива… столь ужасающе, отчаянно жива. Я заглянула в зияющие раны вчерашнего дня. Мой щит был изумрудным брезентом, мечущимся как на ветру между мной и кошмаром. Лицо Найтмэр Мун растворилось в басовом вопле, ее память вырвана из моей души, как разлагающийся ошметок плоти. На месте шлема демонессы разгорелась пара безжизненных глаз. Ее глаз.

И тогда я узнала на выдохе озарения, который опустошил мне легкие без остатка, что именно это выбило меня из сознания в прошлый раз. Точнее, именно этот кто-то. Один за другим взорвались все четыре звуковых камня вокруг меня. Изумрудный щит раскололся. Стены погреба взорвались ледяной водой и пеплом. Мое тело качалось в такт поющему об одиночестве лязгу цепей. Когда Плач оборвался последним жалким аккордом, и я ощутила, как мои глаза закатываются за лоб, я призвала всю силу, что была сохранена щитом, и совершила последнее осмысленное действие. Я протянула копыта, схватила лиру и прижала сияющий инструмент к груди. Я стала беззащитным младенцем, бездумным и бесстрашным, когда упала спиной назад с табурета.

Мое тело рухнуло с плеском в воду, холодную настолько, что я поняла, что чувствуют мертвые. Я разинула рот в поисках воздуха и жидкость тут же заполнила его. Я захлебывалась. Я откашливалась. Мои челюсти сжались, как тиски, когда я завертелась в этой морозной утробе. Было слишком холодно для того, чтобы открыть глаза; слишком обжигающе морозно, чтобы держать их закрытыми. Жидкость во рту превращалась в будящий тошноту лед. Я рванула голову вперед, в течения, и когда зрение вернулось ко мне, я увидела сияющую зеленую дымку. Болезненно моргнув, я наблюдала с ужасающей ясностью за тем, как моя лира уплывала прочь от меня. По-прежнему охваченный моей телекинетической энергией, инструмент прорывался навстречу пляшущей поверхности бурной реки. Всхлип сорвался с моих губ. Зубы пульсировали с каждым ударом сердца, пока я плыла вслед за лирой, с легкими, готовыми взорваться. Вытянув два онемевших копыта, я схватила лиру, едва она прорвалась на поверхность.

И затем произошло нечто неожиданное. Я упала вверх. Я завопила, выплевывая замерзшую до состояния тонкого порошка желчь, а тело мое заметалось в полете через черную бесконечность. Все кругом тонуло в громоподобном грохоте. Об меня бились льдинки и капли воды, тогда как сама я неслась в никуда с неизвестной высоты. Я вцепилась в лиру, мечась взглядом во все стороны. Я видела, как нечто кружило в черном ничто. В изумрудном сиянии моего инструмента я увидела, что это — железный шип, что болтался по-прежнему привязанный к моей задней ноге длинной веревкой. Прежде чем я успела осознать это, падение прекратилось… в очередном озере.

Мое тело пробилось сквозь тонкий слой льда и я погрузилась целиком в промораживающие до костей глубины. Меня потащило куда-то, понесло по арктическим течениям столь быстрым, что, казалось, волосы моей гривы вот-вот окажутся выдранными с корнем. Я стиснула крепко зубы, боясь вдохнуть еще хоть каплю призрачной жуткой жидкости. Вертясь и пинаясь в течениях, я осознала, как что-то проносится мимо меня… или как я проношусь мимо чего-то. Виднелись темные силуэты, соединенные вместе, колоссальные по своим размерам и черные, как сгнившие трупы. Я видела цепи — цепи гигантской, неизмеримой длины. Звенья древнего металла, что тянулись, плывя и содрогаясь огромными волнами повсюду вокруг меня. К тому времени, когда мое зрение начало угасать, и когда я, наконец, пробилась вновь на поверхность, я насчитала уже как минимум десяток их, уходящих спиралями в бесконечность.

Глотая жадно воздух, я неслась куда-то боком. Острые кристаллики льда усеяли мой разинутый рот и язык в нем. Они на вкус были как давно остывший пепел. Гром вновь оглушал меня. В мое дрожащее поле зрения попало несколько ярких вспышек молний, озаривших бесконечную темную бездну. Между мной и вечностью вырисовался сложный силуэт из тысяч и тысяч пересекающихся черных цепей, мерцающих во тьме, как трещинки в яичной скорлупе. Меня столь поглотили эти кошмарные вспышки, что я даже не успела приготовиться к внезапному удару.

Следующий водоем, в который я рухнула, оказался куда спокойнее. Сразу же после удара о воду, я лягнула задними ногами и всплыла на поверхность. Там, хватая ртом воздух, я поплыла вперед, крепко держась за лиру в своем невозможном подвиге ради выживания. Толстовка промокла до нитки. Сырая ткань весила миллионы фунтов. Грива налипла мне на лицо. Я тряхнула шеей и сбросила волосы с глаз. Вернулся гром. Я сжалась под его грохотом. Казалось, мои уши вот-вот взорвутся. Сверкнуло еще несколько молний, и я задрала голову вверх.

И тогда я увидела это. Ну или, по крайней мере, крохотную искорку кошмарной громады, что поглощала меня. У здешнего мира не было ни земли, ни неба. Не было ни севера, ни юга, ни звезд, ни единого намека на свет или что-то осмысленное, кроме хаотичных вспышек непредсказуемых молний. Реальность обратилась рядами обсидиановых силуэтов, ржавых конструкций из чернейшего металла, связанных воедино паутиной лязгающих цепей неизмеримой длины. Я наблюдала парализованно как твердые завесы текучей воды неслись магически по этим неземным платформам. Гигантские мелкие моря танцующе проносились, омывая собой дырявые равнины как стены дождя, слитые в единые струи по чьей-то жуткой воле. У текущих по воздуху рек не было ни начала, ни конца, они извивались как серебряные нити меж всесокрушающих шквалов белого, как кость, снега.

Справа от меня, по ту сторону водяного потока, возвышался черный силуэт. Я развернулась к нему. Это была платформа размером с половину понивилльской городской площади. Между мной и этой твердой конструкцией клубилось две вьющиеся по воздуху реки. В отчаянии я сжала золотую раму лиры в зубах и оттолкнулась от своей жидкой тюрьмы несколькими мощными взмахами копыт. Я устремилась решительно к поверхности. Неземные течения тащили меня мимо острых, как бритва, цепей, проносящихся спереди и сзади. В любую секунду, в любое мгновенье мое тело может оказаться растерзано в мелкие клочья. Я поймала в свое поле зрения лязгающее ржавое звено как раз в тот момент, когда, наконец, вырвалась из потока.

Я полетела вперед, вращаясь, и упала в следующую реку. Я пробила ее прямиком насквозь, как тяжелый камень. Когда я снова вырвалась в полный несущихся снежинок воздух, все вокруг меня вновь озарила вспышка молнии. Последняя река стремительно текла в противоположном направлении. Охнув от резкого удара о воду, я закрутилась как волчок. Гром и грохот эхом гуляли меж течений. Когда я всплыла на поверхность, я искренне не могла понять, куда меня несет, пока не ощутила удар и острую боль, рикошетом отразившуюся от моего скелета.

— Ааагх! — закричала я, прокатившись по поверхности платформы и вскоре остановилась в луже промораживающей воды, что пропитала мое тело. Я рыдала, но не могла себя слышать. Гром был везде, он забивал мне уши, разрывая их будто когтями, вибрировал в самом центре моего мозга. Я попыталась сесть, но копыта жалко скользнули по ржавому вибрирующему металлу. Мои глаза распахнулись, как яйца, из которых лезут окровавленные птенцы. Нити молний танцевали передо мной, уходя так далеко, сколь способно различить мое зрение. Я боялась встать, ибо казалось, что я тут же полечу вверх, или, получается, вниз, прямиком в промороженное насквозь забвение.

Я съежилась и повернулась набок. Мои слезы замерзали на щеках. Я потянулась копытами к лицу, чтобы убедиться, что моя голова все еще на плечах. Онемение было сокрушающим. Куда бы я ни посмотрела, везде был только снег, лед и пляшущие струи воды.

— Благая Селестия Всемогущая… — хныкал чей-то жеребячий голосок. — Где я?

Отвечал только гром. Черная бесконечность могла бы вполне быть только лишь полой сферой размером с карету. Здешняя акустика бросала басовые волны грома вперед и назад по моему черепу, с такой силой, что я была уверена — он вот-вот взорвется.

— Это… это… — голос начал звучать чуть-чуть внятнее, похоже на что-то знакомое мне. Я сглотнула и тихо произнесла: — Это отсюда идет весь этот холод?

У меня более не было сомнений, один лишь крик. Прежде чем я успела издать следующий, я осознала, что тьма вокруг меня удваивалась, утраивалась. Все это время у меня был всего один источник света, не считая молний. Мои копыта были пусты, и я поняла, насколько это было плохо. Развернувшись резко, я увидела свою мерцающую лиру. Изумрудный инструмент скользил прочь по ковру изо льда… пока не соскользнул прямиком за край черной платформы.

— Ыынхх… Нет!

Я бросилась галопом к краю. Я рванулась и упала. За мной следом тащился привязанный к левой ноге железный штырь. Скрежеща зубами, я прыгнула вновь за край и скользнула вслед за лирой.

Инструмент упал с платформы. Я полетела за ним. Панически размахивая передними ногами, я с трудом поймала лиру. Ситуация едва ли мне помогала. Теперь я свешивалась вверх ногами с крыши ржавой конструкции. Рот мой распахнулся настежь, когда я осознала, что гляжу в бездонный колодец из пересекающихся крест-накрест бескрайних решеток из цепей. Более того, эти ржавые цепи не пустовали. К ним были прикованы… фигуры, расставленные друг от друга на расстояния, скрывающие их формы. Они были источником бесконечного лязга, но это еще не все. Когда гром раздавался над головой и под ногами, какой-то глубокий звук среди этих фигур отвечал ему.

Мне пришло понимание, что этот гром был не просто жутким феноменом. Ибо как бы глубинно и хаотично не звучал этот взрывной грохот, у его раскатистого эха слышался еще и едва различимый высокий тон. Мне казалось, будто я слушаю какую-то безвременную запись, песнь древнее, чем сама смерть, музыку, замедленную до такого тона, что кошмарное звучание всего этого вместе напоминало море могильных плит, скрежещущих друг о друга. И с каждым раскатистым резонансом, сопровождаемым вспышками ярких молний, какой-то тошнотворный хор отвечал со стороны лесов висящих внизу тел.

— О нет… — выдавила я, задыхаясь. Мои дрожащие глаза прищурились. — Это что… это пони?

Мне в спину ударил поток ледяного дождя. Я обернулась. Я ахнула. Вертикальная стена реки неслась как лента прозрачного серого дыма по платформе. Меньше чем через десять секунд она поглотит меня.

Задыхаясь, я взобралась обратно на копыта. Я встала на краю платформы. Стена воды, испещренная кусками льда, ползла ко мне. Мне некуда было бежать. Я застыла дрожа в панике. Я думала о маме и папе. Я думала о Понивилле. Я думала о…

Твайлайт.

«Реквием по Сумраку…»

Я оказалась здесь не просто так. Так же как я была проклята не просто так. У меня не было никаких ответов, никакой надежды, никакого света в конце этого кошмара. Но у меня был напев, который я могла сыграть.

Пока вода неслась прямиком по мне, я обдумала варианты своего спасения, а затем поспешно отбросила всех их ради импульсивной глупости, которую я задумала совершить следом. Наклонив голову вперед, я сосредоточилась и сотворила защитное заклинание как раз к тому моменту, когда потоки ударили по мне.

— Ыынннх!

Я заскрипела зубами, сопротивляясь изо всех сил. Ноги мои подгибались, пока я старалась удержать зеленый купол в целости. Ледяная вода и снег плясали вокруг меня. Случайные капли и осколки льда прорывались сквозь щит, барабаня по шкуре. Я высчитывала секунды агонии, вдыхая последние глотки воздуха, что остались в хрупком пузыре, который я создала вокруг себя. Мои глаза, щурясь от боли, искали выход из вертикальной реки, падающей на меня. Со скоростью, с которой она шла, должно быть осталось всего метра три. Мои легкие содрогались, а сердце рвалось из груди. И едва я только почуяла запах холодного воздуха с другой стороны…

Мимо платформы пронеслись яркие ленты молний. Гром сотряс мой мир с исходящим паром басовым воплем. Щит раскололся сию же секунду. Вода рухнула на меня как обвал. Куски льда избивали мою плоть. Я закричала пузырьками воздуха и, извернувшись назад в обнимку со своей лирой и прорвавшись сквозь подступающий край воды, полетела в лязгающие глубины безумия.

— Ааааа! — выла я. Я развернулась. Я видела паутины острых, как бритва, цепей, обрамляющих мое поле зрения. Я видела ржавчину. Я видела фигуры. Я видела копыта.

Я вновь врезалась со всплеском в размытый мир. Еще один текущий поток спас меня в последнюю секунду. Поток этот был могуч, и он нес меня прямиком к чему-то темному и твердому. Понадеявшись против всякой логики, что это еще одна платформа, я поплыла к ней. Поток чуть не пронес меня мимо конструкции к тому моменту, когда я из него, наконец, вырвалась.

Я завопила, ибо летела прямиком в монолитный черный цилиндр. Долгая вспышка молнии высветила ряды дыр, вырезанных в ржавой поверхности, и я направила свое невесомое тело прямиком к одной из них.

— Ууф!

Я приземлилась неловко, и моя лира приземлилась следом. Я вцепилась в острый край прохода, а мой инструмент забряцал где-то внутри этой толстой колонны. Я упустила свой телекинетический захват на струнах и потому они перестали сиять изумрудным светом. Я висела во тьме, всего в одном возможном неловком движении от падения в бесконечность забвения. Упираясь, лягаясь и царапая металл задними копытами, я наконец-то смогла ухватиться покрепче. Сопротивляясь боли, я втащила себя в пустоту внутри колонны. Еще несколько секунд мне потребовалось на то, чтобы втащить висящий шип вслед за собой. Едва я забралась внутрь, как оказалась поглощена без остатка абсолютной темнотой. Басовый грохот грома, казалось, здесь был еще громче. Шаря в поисках лиры я спешила, боясь опоздать, прежде чем оглохну от этого грохота. Мне нужно было чувствовать. Мне нужно было видеть…

Когда я ухватилась за нее, ощущение металла в моих копытах едва ли принесло мне облегчение, ибо меня вдруг затопило новым чувством. Превозмогая онемелость, я осознала, что в цилиндрическом нутре колонны гуляло эхо не только грома. Уши мои дрогнули, замечая лязг, окружавший меня.

Я сидела там в течение нескольких секунд, часто-часто дыша, прижимая лиру к промокшей насквозь толстовке. Лязг усилился, отвечая на гром в идеальной каденции с ним. Наконец, когда мое сердцебиение стало столь быстрым, что отдельные удары больше нельзя было различить, я сосредоточила ману на лейлиниях своего рога и зачаровала лиру. Нагоняющий клаустрофобию интерьер цилиндра озарился тошнотворным бледно-зеленым светом. Там, где должны были быть стены, я видела только лица.

— Ааах!

Я завопила и свернулась клубком посреди неисчислимых рядов тел. Все они были пони… или когда-то были ими. Их шкуры стали гладкой и бледной гангренозной кожей. Там, где должны были быть их глаза и рты, их головы охватывали пары металлических скоб, темных оков из той же черной ржавчины, что и цепи, что держали их ноги прикованными к стенам цилиндра.

Содрогнувшись от отвращения, я прикрыла свои пол-лица лирой, но глаза мои не могли оторваться от каждой малейшей детали тел, висящих вокруг. Затем вновь прогудел, резонируя в металле, гром, и я поняла, что тела эти едва ли мертвы. Они едва ли были чем-то однозначным. Они сотрясались, метались, лязгали цепями в своих хаотичных попытках создать гармонию. Затем прогремел еще один раскат грома, потом еще один, но они более на него не отвечали. Я была там. Я была теплой, и у меня была светящаяся лира. Они теперь отвечали мне.

Поначалу я думала, что слышу царапанье металла по металлу. Но ржавчина не может издать плач или крик. Их стоны выросли в громкости до настоящей бури какофонии, и я оказалась в самом центре этого некротического циклона. Обледенелые копыта пробуждались к жизни и тянулись ко мне, нащупывали, искали меня. Что-то отталкивало их конечности, вопя в ответ, и звук этот ужасно напоминал мой собственный голос.

— Ыыннхх! Ахх… Аааххх! — я металась, пиналась и лягалась, отпихивая тела прочь. Их стоны только усиливались. Они бросались, прыгали на меня настолько, насколько позволяли их короткие цепи, жаждая обнять меня и мою лиру. Воющие голоса слепых пони вырывались приглушенно из-под ржавых скоб, закрывающих им рты. Я пыталась метнуться к дыре, через которую я пробралась сюда, но ряды тел удвоились, перегораживая мне проход.

К этому моменту ужас оказался вдруг затоплен шипящим звуком. Весь цилиндр содрогнулся. Я поняла — это еще одна пляшущая волна воды нахлынула на трубу. Сквозь дыры тут же ринулись леденящие кровь потоки. Уровень воды начал подниматься, покрывая копыта, лодыжки, колени — тонули не только их шарящие конечности, но и я тоже. В панике, я вскарабкалась выше половины сбившейся в кучу толпы и уставилась наверх. Я увидела, что пустой внутри цилиндр тянулся вверх на целую сотню футов. Но что важнее, у него не было верхушки, ибо я увидела яркий круг света от вспыхнувшей молнии прямо над своей головой.

К этому моменту я уже хватала ртом воздух, ибо ледяная вода подбиралась к моей шее. Я металась, билась, лягалась в воде и одновременно среди скованных цепями пони. Я оттолкнулась вверх, отплевываясь от воды, задыхаясь. Их стоны замолкали по мере того, как один тонул за другим, череп за черепом; напирающие снизу потоки поглощали несчастных.

Я подпрыгнула судорожно. Я завопила и рванулась вверх, но не сдвинулась ни на дюйм. Я бросила взгляд прямо вниз. Сквозь преломляющую поверхность растущего прилива я видела дюжины копытных тел, извивающихся, как тонущие змеи в ведре. Где-то там, в самом сердце этой шевелящейся мерзости застрял железный шип, что был привязан к моей ноге.

— Ыынхх… Нет! Оххх! — закричала я, дергая и вырывая веревку изо всех сил. Шнур, обернутый вокруг задней ноги, впивался в плоть с каждым движением, что я совершала. Когда вода достигла плеч, я храбро нырнула, чтобы попытаться распутать петлю копытом, но безрезультатно — множество тел царапало мои ноги и тянуло меня вниз. — Ынннх! Отпустите! Пошли… Ыых… Пошли прочь! Прочь! Дайте… кхххт!

Я более не могла говорить. Я более не могла дышать. Все мои крики оборачивались льдом и пузырьками. Окованные лица метались вверх и вниз, кружась роем вокруг меня. Задняя нога трепыхалась и лягалась. Цепи кружили как водные змеи, а мой голос журчал в ушах оттого, что вода плескалась в самой глотке. Где-то в этом тонущем гробу ног и стонов призрачными туманными нитями взвился зеленый свет, свет, что сиял ярче моей лиры, ярче самого солнца. Твайлайт перестала рыдать в моих объятьях, и я не была готова к ней присоединиться. Как раз тогда вспыхнул разряд телекинеза. Я нацелила рог точно вниз, под себя. Окутанный пузырьками и туманными нитями разряд раскидал несколько тел в стороны, а заодно преуспел в самой главной задаче: в разрыве шнура пополам.

Я была свободна. Я всплыла наверх. Я взлетела наверх. Подобно пуле. Оседлав течение, я всплыла, вдохнув жадно воздух, чтобы я смогла кричать, плыть и лететь.

Молнии поприветствовали меня, когда я вылетела через дыру наружу. Я приземлилась на плоскую поверхность очередной платформы на вершине трубы. Ледяная вода моей несостоявшейся могилы вылетела вверх подобно гейзеру позади моего вздрагивающего тела, пока я ползла как хнычущий младенец по ржавым просторам, что внезапно оказались в моем распоряжении.

Я свернулась в клубок, подавшись вперед, обняв крепко лиру, вздрагивая от макушки до подошвы копыта. Гром еще раз пронесся надо мной, и идеально выверенным ответом на него пришел хор стонов. И более того: хор окружал меня со всех сторон.

Мои слезы высохли как раз к тому моменту, позволив мне взглянуть наверх и увидеть леса закованных пони, лежащих по всей платформе, свернувшихся точно так же, как и я сама. Посреди этого кладбища ржавчины и трупного окоченения лежала я, заливаясь стонами на морозном воздухе.

— О Селестия… О Селестия… О Селестия…

Я закрыла глаза и открыла их вновь, отчаянно и беспочвенно надеясь, что проснусь в своей хижине в лесу, в гробу, где угодно, кроме этого места, где угодно, где нет льда, грома и лимба.

И все же где-то в самых глубинах тошнотворнейшего отчаяния разумная часть меня еще была жива. Теплился еще тот же дух, что помог мне продержаться больше года общения с забывчивыми призраками, помог мне оставлять следы в мире, в котором отпечаток моего копыта существовал не дольше дождевой капельки на раскаленной солнцем мостовой.

Элегии…

Мелодии Найтмэр Мун…

Это не симфония…

Это преграда…

Это печать…

Они созданы, чтобы ограждать… ограждать от этого…

Но что это?

Где я, во имя Селестии?

Что все эти пони здесь делают?..

Мое сердце остановилось, ибо остановился гром, но остался грохот. Тела, меня окружавшие, по-прежнему стонали, по-прежнему дергались, по-прежнему тянули ржавые лязгающие цепи. Я подняла взгляд и увидела, как молнии срастались в единый луч с некой конечной целью. Туда, где свет обретал твердость, мне внезапно расхотелось смотреть. Страх, что старше, чем сама жизнь, старше, чем само время, впивался мне в душу, заявляя о себе задыхающимся плачем, рвущимся из глубин моей глотки.

Прежде чем я осознала, что делаю, я уже вскочила на копыта. Я развернулась и бросилась галопом по платформе прочь от этого зрелища, сжимая лиру в зубах, перепрыгивая через корчащиеся в цепях тела. Мне казалось, будто я бегу от этого чувства всю свою жизнь, и даже все свои прошлые жизни, даже все прошлые измерения, существовавшие до того, как впервые появилось нечто способное придать им форму и суть.

Я достигла края платформы. Почему я не прыгнула — я до сих пор не в состоянии понять. Я жива, чтобы писать эти строки, как бы то ни было. Быть может, это судьба заставила меня развернуться. В конце концов, благодаря какому-то жестокому божественному дару я могла идти на всех четырех копытах, тогда как все пони вокруг меня лежали, прикованные к горькой черноте, на которой я стояла.

Но я не была храброй. Нет, это не отвага поддерживала меня там. Любой на моем месте, даже душа столь могущественная и легендарная, как Старсвирл Бородатый, мог бы только лишь смотреть, разинув рот, на то, что вставало, что обретало завершенность форм, что пробуждалось к жизни с кошмарной грацией, от которой я жаждала расцарапать себе глаза в кровавую кашу острыми краями лиры. То был новый кошмар, новый цвет, вторая смерть. Я глядела в лицо Найтмэр Мун и я выжила только лишь ради того, чтобы прийти сюда, чтобы поприветствовать кого-то, кто был темнее даже ее. Ее, одержимой этой бездной, что лежит по ту сторону элегий, что когда-то, должно быть, поглотила Луну и теперь переваривала меня.

Когда явилась она, я поняла, что у меня более не осталось никакой защиты, кроме напева. С него начался этот мир и он был тем, что придавал силы ей. Гром рассосался, и молнии, что извещали о его приходе, обрели форму, обращаясь в лицо, затем в длинную тощую шею, в тонкое тело с выпирающими костями, острыми, как кинжалы, что тащилось ко мне на невозможно длинных ногах.

Если бы внутри меня еще осталось что-то живое и разумное, оно бы тут же присоединилось к замерзшему живому мусору на платформе. Но вместо того, в голове моей металась единственная мысль:

«Реквием по Сумраку».

Теперь исчезли и молнии, и над платформой зароились ленты черноты, что слились воедино, формируя сгнившую плоть, ее плоть. Она была восхитительна. Она была кошмарна. Она была началом и концом каждого крика, последним вдохом бодрствования, что утаскивает нас в сон, а потом однажды утаскивает нас в смерть.

«Реквием по Сумраку».

Напев привел меня сюда. Я могу лишь только надеяться, что еще один напев меня вернет назад. Я подняла лиру над головой. Не отрывая глаз от ее фигуры, я сыграла первые десять нот композиции. Реквием едва можно было слышать на фоне внезапно разверзшегося безумного хаоса стонов вокруг меня.

Закованные пони уползали в стороны, расступаясь, как воды, под ее копытами, даруя возвышающейся над ними фигуре свое вечное служение и страх. Когда аликорн оказался всего в четырех прыжках от меня, с порывом холодного ветра распахнулись ее крылья. Конечности эти были плетьми оголенных бледных костей, между которыми, как между спицами колеса, я узрела безграничные провалы черной истины, впивающейся в меня с каждым движением моих век.

Я сыграла уже половину Реквиема. Я чувствовала ручейки влаги, стекающей со лба, капающей с рога. Я не могла определить, был ли это пот или же кровь. Чем ближе она подходила, тем жарче распалял каждый ее шаг пламя в моих внутренностях. Казалось, мир готов был взорваться, прорвавшись через мою шкуру, чтобы породить новую вселенную боли и ясности, и предложить все это в священной жертве ей.

И когда она заговорила, все громы этого мира излились из ее рта, за бледными безжизненными зубами. Глаза девственно чистой магенты засияли ярчайше, когда она склонила свою морду и заговорила со мной голосом миллионов похоронных колоколов:

— Пой ее.

Я прилежно перебирала струны, продвигаясь по Реквиему. Осталось двадцать аккордов. Я почти не могла дышать.

— Пой мою песнь.

Осталось десять аккордов. Она была так близко, что я могла читать руны, горящие под ее бледной плотью. Перед моими глазами сияли тысячи нераспознаваемых имен, и ее жилистые конечности проплывали под ними как вельветовые горы. Дыхание ее раздувающихся ноздрей пахло концом всего сущего.

— Пой мою песнь и становись ничем…

Прежде чем сокрушительный вес ее священной фразы успел обрушиться эхом на мои уши, я уже падала вниз, нырнув спиной с края платформы, несясь сквозь снег, подобно горящей комете…

…пока не упала на мягкую траву посреди Понивилля. Стояла глухая ночь и мир был жесточайше тепл. Вокруг меня вились звезды и сверчки, пока я дрожала и хватала ртом воздух, как выкинутая из воды рыба, у стены бурого здания. Копыта били по земле, а зубы выстукивали ритм. В уши вдруг закрался жалобный, низкий вой, подобный вою сирены, что отражался от стен и крыш со всех сторон. С каждой последующей секундой, с которой я барахталась в луже потустороннего талого льда, я осознавала все яснее, что этот стон принадлежал мне самой.

Моя глотка сражалась с бессчетными агонизирующими неразборчивыми воплями. Я перекатилась набок, уронила лиру и сжала раскаленный болью рог. Сквозь немоту конечностей я по-прежнему ощущала волны холода, режущего ножом мои нервы. Каждый всплеск боли резонировал с чуждым громом, щекочущим мои барабанные перепонки. Как бы тяжело и часто я ни дышала, океан кошмаров не желал уходить из моей гривы и толстовки. Я вопила только ради того, чтобы вопить. Я давилась рыданиями в преднамеренной попытке проверить пределы возможностей своих легких. Медленно рос ритм, подобный реке насекомых, танцующих на моем позвоночнике ножками из битого стекла.

Поначалу я не заметила света, до тех пор, пока не увидела открытую дверь в стене соседнего дома. Четыре шаркающие копыта закрыли собой сияние, бросая тонкую тень на мое тело. Я трепыхалась, дрожала: жалкое и шумное зрелище. Но вместо того, чтобы наброситься и накричать на меня в страхе отвращения, пони ахнула и метнулась ко мне, по пути восклицая:

— Благая Селестия! Что с вами случилось? С вами все хорошо?!

Я дрожала, сжимаясь и прячась от нее, шипя сквозь сжатые зубы. Ритм разжигал пламя в моих внутренностях. Я хотела взорваться. Я хотела блевать. Никто на всем белом свете и с первого мига Творения даже близко не может быть готовым к отчаянному восклицанию, что непременно сорвется с моих губ. Я пыталась спасти эту беспомощную незнакомку. Я вместо этого пыталась плеваться, икать и отрыгивать в темноту.

Но пони не поддалась. Она осторожно протянула копыто и потрясла мне плечо.

— Дорогая, что случилось? От чего ты в таком виде? Кто-то тебя ранил?..

Больше невозможно было сдержаться. Ритм резал плоть, из которой когда-то была сделана моя глотка. Мир был сотворен для того, чтобы разрушаться раз за разом, и мы вдвоем были невезучими смертными, брошенными в самое пекло. Я схватила ее копыто, и практически подтащила себя к ее ноге. Едва оказавшись на расстоянии шепота, я безжалостно заорала ей:

— Существует девятая! Разве мир не жесток без того?! Разве мой проклятый холод не достиг своего конца?!

— Я… Я… — пара голубых глаз широко распахнулись на перекошенном непониманием лице. — Я-я не понимаю! Кто девятая?!..

— Ыыннхх! — я швырнула себя обратно на землю, рыча, шипя, хватая свою разрывающуюся от боли голову копытами, по мере того, как ритм продолжал пробивать трещины в изнанке моего черепа. — Благая Селестия, почему?! Зачем девятая?! Когда это кончится?! Когда это все вообще кончится?!

Мой страдающий голос приглушили листья травы. Несмотря на всю мою дрожь, я чувствовала, как нежное тепло протаивает себе путь по спине, сквозь толстовку. Я осознала, что она не покинула меня, несмотря на вопли этого единорога-баньши. Она гладила мою спину и плечи, шепча едва слышно в мои прядающие уши. Этого оказалось почти что достаточно, чтобы сломать ритм. Хоть моя голова и продолжала пульсировать от боли, я начала успокаиваться: рыдания утихли до умиротворенных всхлипов, отражающихся от фона щекочущей онемелости.

— Шшшш.. Просто успокойтесь. Все будет хорошо. Вы, похоже, ужасно замерзли, мисс. Не знаю, где вы были, но теперь вы в безопасности. Шшш… расслабьтесь…

Я не говорила ничего. Я только лежала на месте, невесомая под касаниями ее целебной ласки. Когда я ощутила, как ее копыта тянут мои плечи, я уже оказались слишком уставшей, чтобы сопротивляться. Она подтянула меня, и я похромала бок о бок с ней, прислонив весь свой вес к ней, пока она осторожно вела меня через черный вход своего дома.

— Не спешите. Всему свое время. Все будет нормально. Мы вас сейчас высушим и разогреем. Никто в Понивилле не должен так страдать.

Я едва удерживала глаза открытыми, смутно улавливая деревянный паркет, белый линолеум, мягкие ковры, проплывающие внизу. Каждое мягкое касание казалось искристой вспышкой статики, проносящейся по иззубренным и обожженным воспоминаниям, что все еще тлели во мне. В голове сверкали яркие вспышки, освещая собой бледные лица закованных пони вокруг. Пляшущие волны воды в моем сознании постепенно приходили и уходили, затапливая собой лязгающие цепи и рокочущий гром.

Все это медленно растаяло, как горящая фотография или кошмарный сон, когда мое дрожащее тело обнял приятный жар. Меня привели на большую кухню, где стояло несколько печей, выстроившихся в ряд. Меня посадили по центру этого жарко натопленного места. Прежде, чем я успела рухнуть без сил, хозяйка бросилась к пуфу, который затем подтащила и расположила подо мной.

— Вот… посидите здесь, — произнесла тихо она. Боковым зрением я видела заботливую улыбку, с которой кобыла меня устраивала. — Я владею местной кондитерской. Ни единой ночи не проходит, когда я не пеку самые разные конфеты на следующий день. К счастью для вас, я включила эти духовки уже несколько часов назад. Они должны как раз уже достаточно разогреться, чтобы вам стало лучше. Забавно жизнь работает, а? Хихихихи.

Она прочистила горло и сделала несколько шагов назад.

— Только никуда не уходите, дорогая. Я скоро вернусь.

Я слышала ее голос, ее смех, ее цокающие копыта. Я даже не попыталась посмотреть на нее. Я неотрывно глядела в пламя с жалким безразличием на лице. Мои конечности отказывались не то что двигаться, но и даже вздрагивать. Я размышляла о том, как, должно быть, замечательно было бы растаять без следа в этих печах, отдать свое тело пламени священного горна. По крайней мере, я смогла бы тем самым избежать шанса встретиться с аликорном, не дать ей найти меня. Зачем еще существует в моей голове девятая элегия, если только не для того, чтобы дать ей возможность заклеймить мою душу? На какую глубину уходит эта яма страданий? Входила ли в это место сама Луна? Я побывала в промерзшем чистилище и вернулась назад. Что еще мне оставалось открыть? Какие еще кошмары может выдержать душа пони?

Я жаждала сгореть. Жаждала распасться в прах и сгинуть в небытие. Я жаждала хоть чего-то, чего угодно, кроме как остаться навсегда в Понивилле, обреченной на жизнь с этими кошмарными воспоминаниями и знанием, что единственный путь покончить с этим — это приобрести себе воспоминания новые, еще более смертельные. Там я видела бессчетное множество тел — множество истерзанных душ, прикованных к зияющей глотке вечности холода и ужаса. Мое место — не там. И все же после всего лишь одного случайного визита, я не могла более себе представить другого места, куда я, в итоге, обречена была бы попасть. Плач не отнесет меня никуда, кроме как туда. Реквием был бессмысленнен, насколько я понимала. Даже если я размечу девятую элегию и пройду до самого печального конца, какая истина откроется мне помимо тех ужасов, которых меня уже заставили переварить?

Никто не заслуживает знать того, что знаю я, видеть то, что видела я. Мне нужно прекратить появляться в городе. Мне нужно прекратить свое существование. Каждый раз, когда я пересекалась дорогами с этими невинными горожанами, я утаскивала их к порогу чего-то, что холоднее самой смерти. Элегии — это великая печать на дверях в хаотическую пустошь, и я была дверным проемом, что поддерживал собой эту преграду. Я была чем-то ужасным, презренной решеткой замерзших перепонок, злополучным проходом меж солнечным светом и криком. Девятая элегия только-только начала расцветать в моем сознании. У меня не было сил ее закончить. У меня не было сил более ни на что, кроме смерти.

Как раз когда меня терзали эти мысли, вернулась хозяйка, взявшая меня в дом, и принесла с собой охапку одеял, сложенных на спине. Земная пони замерла на мгновенье, едва вошла на кухню. Она вдумчиво прищурилась на меня, изучая взглядом промокшие пряди моей гривы. Спустя несколько секунд она прошла остальную часть пути, нас разделявшую.

— Что ж… судя по всему, вы определенно знали лучшие времена и места, — проворковала она. Она зашла ко мне сзади и обернула первое из множества одеял вокруг моих плеч. Его с трудом хватало на то, чтобы согревать меня, но вскоре я обнаружила, что она еще не закончила. Сделав еще несколько шагов, она вернулась с большой расческой на цилиндрическом креплении для копыта. — У вас же наверняка есть имя, да?

Я не ответила ничего. Я глядела в печи, и мое будущее таяло с каждым мгновеньем. Я с трудом замечала нежный звук ее голоса или сладкий аромат ванили, которым благоухала ее грива.

— Мммммм… Ну ладно, это не страшно, дорогая, — прошептала она. Ее тепло завладело моим затылком. Я осознала, что она сидит позади меня, держа меня за плечо одним копытом и расчесывая промокшие пряди моей гривы другим. — Вам не обязательно говорить. Просто лежите и расслабляйтесь. Я знаю, что иногда незнакомцам не стоит задавать слишком много вопросов.

Мои ноздри раздулись. Зажмурив глаза, я склонила устало голову, тогда как она продолжала водить гребнем по моей гриве. Изящество, с которым она распутывала узлы в перепутанных волосах, было положительно ангельским. Я не могла сопротивляться ей: часть меня слабела и увядала под ее касаниями. Я побывала в аду и вернулась назад, и, к моему удивлению, она действительно успокаивала меня.

С ее губ сорвался краткий смешок. Ее голос был столь же тепл и мягок, как и тепло, веющее из печей.

— У вас великолепная грива, я вам скажу. Я всегда мечтала о прямых волосах. Всю свою жизнь мне приходилось бороться с этими упорными кудрями. Но ваши — настоящий шелк. Представляю, как вы сводите жеребцов с ума там, откуда вы сюда приехали.

Она, должно быть, хотела, чтобы я засмеялась. Но я хотела только лишь свернуться где-нибудь клубком и плакать. Мои конечности перестали дрожать уже давно, но часть меня никогда более не сможет сидеть спокойно на месте. Я поерзала внутри толстовки, тогда как она продолжала свое ласкающее меня дело, выравнивая мне гриву, возвращая ей безукоризненный блеск. Ее движениям потребовалось немало минут, чтобы помочь мне осознать, что я окончательно забыла девятую элегию. Забыла еще до того, как она обрела возможность сформироваться в моей голове.

— Ну вот. Ну как, вам уже легче? — она остановилась и положила оба копыта мне на плечи, нежно сдавив сохнущую шкурку. Поначалу я растерялась, пытаясь понять, зачем она это делает, но потом услышала ее голос в паре с ободряющим прикосновением. — А теперь не стесняйтесь. Я не злюсь на вас за то, что вы пробрались ко мне в дом, дорогая. Я считаю, что жизнь не настолько ужасная штука, из-за которой надо держать свои болезненные переживания при себе. Итак, хотите мне рассказать, что вас сюда привело?

Я моргнула. Впервые за все время, что провела здесь, я повернула голову. Я посмотрела в ответ прямиком на нее, разинув рот. С губ моих сорвался всхлип:

— Я… — я сглотнула, затем всхлипнула снова. — Я упала… прямо у входа, снаружи, помните? И… и вы меня сюда принесли. Вы настаивали…

Она невинно улыбнулась мне, разглядывая меня яркими глазами, полными жизни.

— Неужели?

Я резко выдохнула. В горле моем застрял комок. Следом, мой голос пропищал:

— Вы… Вы забыли обо мне… — я содрогнулась, глядя взглядом, полным боли, в ее ангельское лицо. — Вы забыли, как я пришла сюда… и все равно… и в-все равно вы обо мне позаботились?

Кобыла улыбнулась, сверкнув зубами.

— И с чего мне вам отказывать? — ее копыто поглаживало локоны у моего рога. — Вы пони в нужде. Разве не это самое главное?

Мой рот задрожал. Ее образ исчез за туманной дымкой. Я крепко зажмурила глаза и опустила голову. Больше я ничего не могла сделать, чтоб не рухнуть без сознания на пол. Я думала, что я изодрала себе легкие криком и воем от ужаса, что мне довелось испытать, но я была неправа. Самое сладкое и нежное дыхание сохранилось еще для этого единственного золотого момента.

— Я не знаю, кто вы… — выдавила я. — И я не знаю, как вас зовут.

Я шмыгнула носом и простонала:

— Но я вас люблю.

Я склонилась к ней, даже не задумываясь об этом. Она тут же поймала меня. Я зарыдала слепо в ее объятьях.

— Я вас люблю так сильно, что х-хотела бы быть вашим другом. Я х-хотела бы быть другом для всех пони, — я скрипнула зубами, когда рыдания полились из моей глотки столь же свободно, сколь и слезы из глаз. Мне более не было холодно; я пылала. Это тепло не было тем таянием, которого я жаждала и ожидала, но радость все равно победоносно охватила меня. — Но я не могу б-быть другом всем пони. Я не могу себе этого п-позволить. Не могу. Я знаю, в-вы не поймете. Но я и не хочу, чтобы вы понимали…

— Шшшш… — внезапно она начала качать меня, как младенца, вытирая слезы насухо нежным касанием копыта, напевая мне в поникшие уши. — Может, что действительно важно, дорогая, это то, что вы понимаете.

Ее шкурка на ощупь была как чистейший шелк. Я ощущала движение ее мышц и понимала, что она улыбается, даже не смотря на нее.

— И нет ничего плохого в том, чтобы показать, что вы чувствуете.

И тогда я окончательно поддалась. Я показала ей, что я чувствую. Во всей своей залитой слезами рыдающей неказистости я продемонстрировала ей все. Она слушала меня, не разрывая своих бесконечных объятий, впитывая каждое мгновенье моих дрожащих стенаний, гладя мне гриву и качая меня, пока я не затихла, опустошив себя без остатка, избавившись от каждой кошмарной эмоции, что заполонили меня за пятнадцать месяцев ада. Она — все, о чем я только мечтала, теплая душа, что несла меня, что слушала всякий неразборчивый всхлип, который я только издавала, что держала меня и любила, как собственное дитя, когда я рухнула беззастенчиво в тени всех моих куда более крепких, но все равно разрушающихся масок. Я знала, что несу лишь мор ее маленькой невинной жизни. Я знала, что в течение нескольких часов я вновь окажусь странной бродягой, портящей воздух ее кухни своим меланхоличным дыханием. Внезапно все эти ужасные оковы судьбы потеряли всякое значение, ибо я вновь познакомилась с тем, что значит быть безумной пони, что значит падать счастливо под весом всякого зла и все равно называть это победой.

Я вновь познала, что есть любовь. Как и Твайлайт Спаркл в свое время, я умерла в объятьях пони и то, что восстало по ту сторону этого переживания, было уже душой, очищенной от боли, мук и страданий, так что я наконец-то осознала, какой же поистине щедрый дар я приносила Твайлайт каждый раз. С этим открытием следом смыло прочь и вину, и я уплыла в изнеможении по водам моего святого посвящения с улыбкой на губах.

Я проснулась посреди ее кухни на следующее утро. Я лежала на паре пуфов. Целых два одеяла было накинуто поверх моего тела. Жар от ряда печей стал невыносимым. Именно так я поняла, что вновь живу.

Щурясь в тусклом свете восхода, я заметила на дальнем конце кухни хозяйку. Она, похоже, решила устроиться на стуле напротив меня, служа мне верным часовым. И вот, простояв немало на посту, она, должно быть, в итоге, заснула. Она блаженно спала с приоткрытым в очаровательно расслабленном выражении ртом. Ее лицо сияло кремовой шерсткой в золотистом поцелуе новорожденного дня.

Потягивая застоявшиеся мышцы ног, я встала и стряхнула со спины одеяла. Толстовка давно уже высохла. Грива моя стала как никогда шелковисто-гладкой, за что мне надо было сказать спасибо заботе доброй кобылы. Тихо шаркая по кухне, я подошла и встала перед ней. Я почти что уже собралась что-то сказать, но остановилась. Понуро вздохнув, я поняла, что не было никакого смысла будить добрую пони. Прошло уже много часов с тех пор, как она привела меня в дом. Едва ли она была как Морнинг Дью; сон утащил ее прочь далеко из мира живых и бодрствующих. Ее только напугает вид меня, нависающей над ней при пробуждении.

Как и всегда, часть меня желала отблагодарить ее, каким-то образом благословить ее, хоть на самую малость того, как ей удалось утешить меня. Но я понимала, что попытка сделать что-то столь невозможное ничего не даст. И все же впервые за долгое время, столь долгое, что я с трудом уже помнила, я не пожалела о таком положении вещей. Я только лишь посмотрела на нее, протянула копыто вперед и нежно провела им любяще по ее голубой с розовым гриве.

Она пошевелилась во сне, поворачивая голову на бок и бормоча что-то неразборчивое себе в передние ноги. Я оставила ее там, на стуле, и тихо ушла прочь от печей, из кухни, из дома, прямиком в сияющий мир.

Я нашла свою лиру. Она осталась лежать на том же месте, где я выпала прошлой ночью из потустороннего замерзшего мира. Грязь и листочки травы запеклись в корочку на боку ее рамы. Подняв инструмент телекинезом, я медленно отряхнула эти ошметки, один за другим, и, закончив это нелегкое дело вздохом, положила ее в равновесии себе на спину. И едва я это сделала, я почувствовала страннейшее из ощущений. В любопытстве я развернулась и пошла к концу улицы в направлении сердца Понивилля, оставляя дом изготовительницы конфет позади.

Я прищурилась, выйдя на открытую площадь. Утреннее солнце сияло в полную силу. Едва пылающий мир обрел фокус в моих глазах, я увидела источник ритмичной мелодии. В центре городка, под деревом сидела Зекора. Прямо перед ней стояла знакомая пара барабанов, и, когда она выбивала по ним игривый ритм, она не была одинока в своем музицировании.

Дерпи Хувз и ее дочь Динки стояли рядом с Зекорой. Упомянутая маленькая единорожка держала левитацией у лица флейту. По сигналу Зекоры, она вплела в ритм свою отлично отрепетированную мелодию. Зебра улыбнулась, а Дерпи захлопала счастливо копытами, любуясь тем, как в сердце городка две пони играют музыку. В нескольких футах от них стояли, слушая, дюжины молодых пони, улыбаясь раннеутреннему представлению. Среди слушателей были и Карамель с Винд Вистлер. Взяв себе отдых после тяжелой недели обустройства своего дела по доставке грузов, они сидели в спокойствии бок о бок. Прижавшись друг к другу шеями, они время от времени касались с теплыми улыбками друг друга носами, по мере того, как потоки и волны мелодии накатывались на них.

Приглядевшись, я увидела Скуталу, очень даже живую и здоровую, болтающую беззаботно с Милки Вайт. Вместо угрюмых взглядов, они обменивались улыбками, даже смехом. Широкие бездны их споров, в конце концов, отчаянно блекли в сравнении с мостами любви, что через них перекинуты. Совсем рядом я увидела Эпплджек, гордо шагающую по городу, несущую корзинку свежего хлеба. Эпплблум старательно бежала вприпрыжку, чтобы поспевать за старшей сестрой, улыбаясь и рассказывая ей какую-то забавную историю, приглушенную ритмом барабанов и пением флейты. Они наткнулись на Рарити и Флаттершай, и последняя покраснела, заметив взгляды на своем новом платье, которым гордо похвалялась модистка. Где-то в отдалении я увидела Твайлайт Спаркл, сидящую за столиком и любезно болтающую с Доктором Хувзом.

Не успела я внимательно приглядеться к сцене, как две хихикающие фигурки стремительно пересекли мое поле зрения. Повернув голову вслед, я наблюдала за игрой в затянувшиеся догонялки Свити Белль и Рамбла в центре городка. Игра закончилась, как только Рамбл поймал ее и они оба повалились на землю, хихикая и разбрасывая опавшие листья. Совсем недалеко от них на скамейке сидели два взрослых пони и смотрели безмятежно, беседуя между собой. Морнинг Дью и Амброзия были поглощены без остатка взглядами друг друга. Когда я кратко вплыла в их вселенную и выплыла обратно, они на самом деле перевели на меня взгляд… и слегка кивнули.

Я вдруг осознала, что киваю им в ответ. Но это еще не все. Я едва узнавала кобылу, что меньше чем какую-то дюжину часов тому назад провалилась в замороженную бездну. Ее место заняла безумная пони, у которой хватало нахальства улыбаться в ответ… причем искренне.

Как долго я не видела ничего, кроме теней этого места? Как долго я вдыхала все теплое и хорошее, а выдыхала лишь пыль и обломки своих страданий? Я лучше этого. Я знаю. Я жила этим. Во многом, я делилась этим с другими. И ради чего?

В моем присутствии здесь есть некая цель. Цель была до проклятья, и она по-прежнему существует, даже в морозных глубинах моего бедственного положения. Я не абсолютно невидима. Я не до конца призрак. Отпечатки копыт, что я оставляю после себя, не только одни лишь отметки в пыли, что сдувают прочь свежие ветры лунного света. Я касалась жизней других пони. Я меняла их жизни так, как только я могла это заметить, тогда как все прочие души были слепы. И мне не следует считать эту восхитительную возможность чем-то самим собой разумеющимся.

Как много веков утекло в прошлое; веков, когда самоотверженные пони совершали самоотверженные подвиги без какой-либо награды вообще? И вот я здесь, посреди ничем не выдающегося городка в сердце Эквестрии, и я знаю источник великого множества хорошего, что произошло здесь, ибо источник этот — я сама. Я знаю, почему нелетающая маленькая кобылка живет и дышит. Я знаю, почему жеребец-фермер получил второй шанс в жизни и любви. Я знаю, почему пони, что в противном случае были бы одиноки и отстранены от других, вместо этого наслаждаются новообретенной теплотой в компании друг друга. Какая еще душа в великой истории жизни может стоять в полутени на границе столь сверкающего светового шоу и заявлять о своем авторстве, без единой капли сомнения, без стыда, без ничего, кроме радости и триумфа?

Да, я проклята, но какая пони нет? Мы все бросаемся в водоворот жизни, не ведая, как мы выберемся из него по ту сторону. Я не знаю, буду ли я когда-либо свободна от ржавых оков, что держат меня. Но я могу найти для себя утешение в знании, что я освободила так много душ, что и не знали никогда о собственной подобной неволе, и что я и не обязана была этого делать. Я благословлена, да, благословлена возможностью быть забытой, пока я знаю, как это служит мне, служит моим целям и служит другим.

Я была права, называя себя дверным проемом, ведущим куда-то. И хоть я, быть может, являюсь баррикадой на пути страданий, почему это должно быть столь удивительно? Приливы экстаза бьются о волноломы моей души с не меньшей свирепостью, чем валы агонии. Но знание о том, как удерживать эту дамбу и знание направления, куда разводить потоки добра и кошмара, превращает мое одиночество в орудие победы.

Я бывала в аду, но я также бывала и на небесах. Я высвобождала свои ужасы и свои слезы в равных пропорциях. Вернувшись из потустороннего хаоса, я принесла с собой благородную истину. Тепло жизни действительно может быть окружено чем-то великим, ледяным и кошмарным. Но если бы в этой зловонной бездне действительно было бы нечто сокрушительно могучее, то, я уверена, жизнь была бы уже уничтожена миллионы лет назад.

Меня зовут Лира Хартстрингс. Я жива. Однажды я положу конец этому проклятью. И даже если мне это не удастся, я буду знать, что я жила, и жила в тепле, там, где извечные гнетущие волны старались долго и упорно утопить меня, раз за разом в этом совершенно не преуспевая.

— В самом деле? — Твайлайт Спаркл наморщила нос от неожиданности и моргнула, глядя на меня с любопытством. — Вы правда так считаете?

— Однозначно, — кивнула я, стоя перед ней в библиотеке. — Ваша лекция о современном кантерлотском хранении записей звучит невероятно любопытно! Я очень бы хотела, чтобы вы порепетировали речь передо мной!

— Это… Это замечательно! В смысле… эм… — она зарумянилась слегка, окрасив тем самым щеки в чуть более розовый тон лавандового, и пробежалась копытом по гриве. — Даже мои лучшие друзья не слишком торопятся с тем, чтобы разрешить мне репетицию кантерлотских лекций в их присутствии. Вы просто невероятно щедры, мисс…

— Хартстрингс.

— Но я не совсем понимаю, зачем это вам, — сказала Твайлайт. — Мне говорили, что это местами абсолютная скука смертная.

Она кратко хихикнула, а затем вздохнула.

— Уверена, у вас есть дела и поважнее, на которые имеет смысл тратить свое время.

— Мисс Спаркл… — я посмотрела ей в глаза. — Вы оставили у меня впечатление потрясающе интеллигентной и одаренной пони. Мое время в Понивилле целиком в вашем распоряжении.

Я улыбнулась, продолжая:

— Принимайте дар единорога, когда он его вам преподносит.

— Что ж, так и быть! — она попыталась подавить прыгучую волну энергии, бегущую по ней. Ей это не удалось. — Хихи… оой! Эм… вот беда. Я, похоже, только что показала себя с жутко ненормальной стороны, да? Хех… И как мы вообще к этой теме перешли? Разве вы не пришли сюда только чтоб вернуть книгу?

— Хмммм? О… Да, думаю, так и есть, — я подняла из сумки древний том из эпохи Пришествия Теней. Вздохнув облегченно, я подвесила книгу левитацией между нами. — Я просто проезжала через Понивилль, так что мне больше нет повода ее задерживать.

Я сглотнула. Девятая элегия все еще была новорожденным явлением в моей голове, но я оттолкнула ее на задний фон и сосредоточилась на куда более мягких мелодиях наших голосов.

— Пожалуйста, скажите своему ассистенту-дракону, что я благодарна ему за помощь в получении этой книги для моих исследований.

— И заодно я его еще хорошенько вздую за то, что он не держит записи как положено, — кратко нахмурилась Твайлайт. — В списке выписанных книг этот том не упоминается. Как будто я не прозудела уже ему на эту тему все уши…

— Пожалуйста, не наседайте слишком на мелкого сорванца, — сказала я с широкой улыбкой. Я бросила еще один взгляд на фолиант в телекинетическом захвате. — К тому же сомневаюсь, что он запомнит эту книгу, которая важна… не больше… меня…

Мой голос затих. Мой взгляд сузился на книге.

— Мисс Хартстрингс? — прозвучал тихий голос Твайлайт. В нем отчетливо были слышны растерянность и беспокойство. — Что-то не так?

Хотела бы я ей сказать. Мои глаза впились неотрывно в книгу. Там, где раньше не было ничего, кроме бессмысленных, истертых каракуль древнего мунвайни, появилось нечто иное, нечто поразительное. Я видела слова, прекрасно разборчивые и четко выведенные слова, и все они практически сияли неземными голубыми штрихами.

Перед моими глазами на коричневой обложке фолианта ясно как день было начертано: «Ноктюрн Небесных Твердей — Записи Доктора Алебастра Кометхуфа». Моя челюсть отвисла. Не чувствуя ничего вокруг, я открыла книгу и перелистнула несколько страниц. Каждый разворот сиял по всей своей поверхности холодно-голубыми абзацами бессчетных рядов плотно записанных строк, диаграммами и нотными грамотами. Я остановилась на случайном месте и прочитала первый же кусок, что попался мне на глаза: «…и коснувшись забытых, ее дыхание дарует свободу меж Небесных Твердей. Древняя песнь несет рождение нерождаемым, ее верным слугам в вечности и безвременье…»

— Ого… — пробормотала я вслух. — Это что-то новенькое.

— Что такое? — склонилась над моим плечом Твайлайт Спаркл, разглядывая фолиант. — Книга ведь не повреждена, так?

Я подняла на нее взгляд, моргая.

— Вы… вы хотите сказать, что вы не видите слов?

— Конечно, вижу, — кивнула она с улыбкой. — Это древний мунвайни. Очень мало пони его знает. Я сама не слишком в нем подкована, но уже почти-почти. Хихи…

Я уставилась на нее. Затем перевела взгляд обратно на книгу. Я задумалась — что же изменилось? Почему я вдруг смогла увидеть столь ясно читаемые слова, тогда как Твайлайт видела только лишь все тот же старый фолиант, заполненный записями на древнем мертвом языке?

И тогда мне пришло понимание, согревающее откровение, подобное мягким объятиям незнакомки посреди ее кухни.

— Реквием…

— Что-что, мисс Хартстрингс?

— Ничего, — я захлопнула книгу, скрывая таинственные голубые слова и все прочее. Я улыбнулась безмятежно подруге детства. — Только… интересно, могу ли я вас побеспокоить просьбой подзадержать эту книгу еще ненадолго…

Ничто не бессмысленно.

Не сдавайтесь в своих жизненных поисках. Все дороги ведут куда-то, до тех пор, пока они остаются дорогами.

## X — Зеленый — это новый розовый

Внимание! Пока на сторис не добавили поддержку цветовой разметки, более полная с точки зрения форматирования глава доступна на GDocs.

Напоминаю принципы альтернативного способа разметки:

Имя Лиры, обозначаемое зеленым, здесь изображается курсивом. Остальной курсив в этой главе к Лире отношения не имеет.

Ядро проклятья, обозначаемое магентой, здесь изображается подчеркиванием.

Новый цвет, голубой, здесь обозначается курсивом и жирным

Также вашему вниманию доступна скомпилированная pdf версия для черно-белых читалок с 6и дюймовым экраном (или больше, само собой). В которых эти текстовые эффекты обозначены другими шрифтам и другим тоном.

Версия на fb2 от fox_1047 и MOBI от него же Зеленый выделен жирным, пурпурный — курсивом.

//////////////////////////////

Дорогой дневник,

Действительно ли все в этом мире требует исправления? Если подумать, неужели все пони столь несовершенны, что нуждаются в «ангелах-хранителях», подобных мне, что чуть что тут же прилетят им на помощь? Я знаю, что я, проклятая или нет, здесь, в этом городе, нахожусь с некой целью. Но разве за выбор каждого аспекта этой цели отвечаю я сама? Пешка я или игрок в этой странной судьбе, которой заставили меня следовать некие силы?

Предположение, что моя судьба предопределена некой целью или судьбой указывает на идеальность мира. Тогда что же исправлять в мире, что и так идеален? Все больное и неправильное выйдет на свет и попросит о том, чтобы о нем позаботились?

В попытке найти структуру и порядок в моей жизни, я изо всех сил пытаюсь наметить черты рациональности всего, что я наблюдаю. Есть нечто благородное в подобном поиске. Но… божественен ли также этот поиск по своей сути?

Нет ничего хорошего в том, чтобы пытаться заставлять пони или чего бы то ни было двигаться в строго определенном направлении. Я не всегда это осознавала. Подобные уроки чуть не обожгли меня в итоге. К счастью, я преодолела эти испытания, сохранив все конечности и даже все волосы в гриве. Хотела бы я сказать то же самое о своем разуме.

Иногда самые прекрасные, самые умиротворенные и идеальные вещи в жизни танцуют свой танец как пьяные. Для постороннего взгляда это выглядит забавно, но потом ты вдруг осознаешь, что это весь мир подобен мечущемуся по неведомым бурным морям кораблю. Твердо стоять на копытах можно только болтаясь по всей палубе. Хаос и непредсказуемость — самые сложные танцевальные движения, какие только есть. Но едва я опробовала эти очаровательно уникальные па, вальсировать другим способом мне уже гораздо сложнее.

И зачем мне даже пытаться? Это как звук хлопка одним копытом, или то, как выглядело ваше лицо, прежде чем родились ваши родители, или как… как…

Знаете что? Давайте просто перейдем к моменту, когда что-нибудь происходит.

Через пять дней после того, как началось мое проклятье, я была вонючей потной образиной. Ну или по крайней мере так я себя представляла. Я не хотела находиться рядом с другими пони достаточно долго для того, чтобы видеть их омерзение или иначе я рисковала узнать, насколько низко я в действительности пала. К тому же каждый раз, когда я наблюдала, как лица горожан теряли осмысленное выражение, и чувствовала обрушивающийся на меня холод проклятья, я ощущала, как какая-то частичка внутри меня умирает. Это была та самая частичка, которую я пыталась выудить из глубин своей души с того самого дня, когда добрый жеребец убедил меня слезть с карниза ратуши Понивилля.

С величайшей храбростью, я двинулась исследовать свою новую жизнь в заключении. Все, что было у меня за душой, — это золотая лира и изношенная седельная сумка, полная бессмысленных вещей. При мне, конечно, было несколько битов, но практически все они растворились в первых беспомощных попытках заказать еды в ресторанах или снять комнаты в отелях, только лишь для того, чтобы пораженные амнезией официанты и коридорные вышвыривали меня вон из своих заведений в гневе и растерянности.

А потому мне оставалось только ходить по улицам Понивилля в одиночестве, блуждая бесцельно, страдая от нехватки сна, пищи и ясности разума. Я пыталась медитировать над словами жеребца. Я пыталась выстроить для себя маяк надежды в сознании, к которому я могла бы стремиться. Я шагала за вьющимся в воздухе запахом сумасшедшей пони, за сном безумца и, само собой, этого едва ли было достаточно для наполнения моего желудка. Так я вдруг обнаружила, что пала до копания в помойке посреди парка к северо-востоку от Понивилля. Закусив губу, я занималась этим постыдным делом, размышляя о том, как же я вообще смогла дойти до такой отвратительной степени отчаяния. Несмотря ни на что, я должна была продолжать, я должна была найти что-то, что сможет поддержать во мне силы. Мне необходимо было продолжать жить в ожидании следующего дня в этом морозном и забывчивом мире.

И после этого… что тогда? К чему я стремилась? Какова была моя цель в этой кошмарной пустоте, которой казался этот город, в которой я не могла позволить себе ни еды, ни дома, ни друга, ни будущего? Я не могла думать. Я не могла спать. Я не могла улыбаться. Я не могла…

— Не-а! — сказала она, копаясь розовыми копытами со своей стороны мусорного бака. — Я тоже его не вижу!

— Мммфф… — пробормотала я при этих мыслях. Потом я осознала, что этот голос не принадлежит моему сознанию, ибо он был слишком уж… звонким. Моргнув, я подняла взгляд, тут же увидев пару ярких голубых глаз, обволакивающих собой мои изнуренные отражения.

— Зачем ты вообще, для начала, его швырнула в мусор, глупая?

Мои глаза дернулись. Я ощутила, как корежит мое лицо конвульсия, когда я провела копытом по растрепанной гриве.

— Я… о… эм… — я сглотнула. Я посмотрела в мусорный бак, потом на копыта, потом обратно на странную розовую незнакомку, которая вдруг явилась из ниоткуда и склонилась над баком. — Охххх…

— Хихихихи! — фыркнув, захихикала она. — Ты похожа на пони, которой надо помочь найти голос!

— Мой… голос?..

— Как ты вообще умудрилась потерять свой голос в мусорном баке? — она сделала глубокий вдох и всунула свою кудрявую голову целиком в бак. Ее голос прогудел эхом: — Я обычно храню свой у себя в горле, если я не пою, конечно. В таком случае мне куда больше нравится, когда он у других пони в ушах. Эй, ты случаем не потеряла ухо, а? Я слышала, некоторым пони нравится таскать с собой свои уши. Печеньки кукурузные, в смысле.[1] Ну так что?!

Она высунула обратно голову наружу. Ее макушку венчала корона из банановой кожуры и грязного подгузника.

— Именно потому ты не говоришь? Потому что ты все время орешь на ворон, чтоб отпугнуть их от своих кукурузных полей на ферме?

— Кто… вам сказал, что я не могу говорить?

— Ну, а теперь я запуталась, — нос ее сморщился, когда она склонила голову на бок в задумчивости. Она почесала подбородок, и мусор, скопившийся у нее на голове, лениво соскользнул на парковую дорожку. — Какая же пони в здравом уме захочет, чтоб вороны съели всю ее кукурузу? О!

Она широко улыбнулась.

— Ты ищешь пугало для ворон! Конечно! Но… — она прищурилась, опустив взгляд на мусорный бак. — Разве пугало сюда влезет?

— Я…

— Может, ты его порезала на маленькие кусочки? Превратила их в пугала для мух?

— Кажется, мне пора идти… — съежилась я и начала задним ходом отдаляться от бака.

— Эй! — она вытянула копыто и удержала меня на месте. — Хихихи! Нечего стыдиться! Ты не единственная пони, которой нравится прятать везде всякие штуки на случай необходимости!

Она метнулась к ближайшему дереву и сунула копыто в плотно переплетенные ветки.

— Вот как я, например! — она метнулась назад, ко мне. — На, держи мячик.

Я ахнула, обнаружив, что держу в дрожащих от голода копытах резиновую сферу.

— Что… что это…

— Пони думают, что я странная, потому что я везде в городе оставляю мячики. Когда я впервые встретилась с Рейнбоу Дэш, я ей сказала, что пока я не додумалась насчет этого, я их носила всегда во рту. А потом она вдруг почему-то засмеялась.

— Эм…

— Учитывая, сколько раз эта спортивная пони отскакивала от земли собственным лицом, я думаю, Дэши меня понимает…

— Эй… я тебя знаю.

— Правда?

Я содрогнулась. В голове моей сверкнули воспоминания об организации сюрпризной вечеринки для Твайлайт. Еще более ледяные воспоминания о том, что я — единственная пони, что может помнить о той договоренности, чуть меня не убили. Я уже видела раньше эти голубые глаза. Радость на лице этой пони была подобна холодному айсбергу, утаскивающему меня в кошмарные глубины минувших дней.

— Неважно. Мне правда пора идти. Можете оставить этот бак себе…

— Я и мусорный бак? Фффу! — скривилась Пинки Пай. — Что же может быть веселого в такой вечеринке?

Я не поверила своим ушам. Это все виноваты, определенно, холод, голод и безумие. Внезапно мне стало любопытно.

— Вечеринка? Вы… вы помните?

— Конечно же я помню, что делать на вечеринках! В тот день, когда я получила Метку, я себе сказала: «Пинки, с этого момента ты будешь делать две вещи каждое утро. Ходить, как положено, в туалет, а потом устраивать веселье, а не наоборот» Ну, думаю, даже не надо говорить, что мне с моей семьей пришлось отмывать ковер шампунем еще несколько лет. Так что угадай, какой путь для карьеры я себе выбрала!

— Нет, я имею в виду, вы помните меня? — спросила я. — Мы виделись совсем недавно. Прямо перед Праздником Летнего Солнца.

Пинки Пай захихикала и закатила глаза.

— Оооооо, девочка, не говори глупостей! Это же праздник! Я разговаривала со всяяяяяяческими пони и до него и после! Потому что я ведь много чего организовывала, понимаешь? Так что, пожалуйста, извини, если я забыла твое имя.

— Но…

— Нет, нет, погоди! Дай угадаю! — Пинки наморщила нос, погрузившись в показные размышления. — Ыыыннххх…ынннххх… Минти? Нет. Может, Садси?[2] Ну, знаешь, потому что у тебя так блестит грива! Нет? Хммм… Гато? Не, не похоже, чтобы ты когда-нибудь бывала в Мэрдриде.

— Кхм, — я прочистила горло и пробормотала: — Хартстрингс.

— Лира? — добавила она.

У меня перехватило дыхание. Я подняла на нее дрожащий взгляд.

— Да, так и есть, — я чувствовала, как слезы скапливаются у меня в уголках глаз. — Именно так. Откуда?..

— Ну, если бы тебя звали Кусочек Сыра, то тогда почему же ты выглядишь так, будто не ела ничего уже давно? — Она заключила меня в сестринские объятья. — Поскакали, Лира! Займемся печением!

— Печением?

— Мммхммм! — она потащила меня за собой в центр города. — Как раз способ тебя накормить, как думаешь?

— Вы… вы работаете в пекарне?

— О, разве ты не знала?

Пинки Пай завыла куда-то в пространство:

— Твоему крупу лучше бы позвааааааать на поооооомощь! Хихи. Кхм. Нет, правда, нам туда! Вкусные кусочки ждут тебя, моя добрая мятная кобыла!

— Знала я одну кобылку, с которой я выросла. Она была меня моложе, — говорила Пинки. — Типа она меня почитала, ну, понимаешь. Мы вместе пошли первый раз на дело, выбрались с каменных полей. Все здорово шло. Выжимали все, что можно. Во время Теплого Очага мы возили пряники в Торонтрот… заработали состояние. Как практически всякая пони, я ее любила и ей доверяла. Позже у нее возникла идея превратить перевалочный пункт для стражи на пути в Кантерлот в целый город. Девчонку звали Мэр Грин, и город, который она придумала, — это Лас Пегас. Она была великая пони, пони с мечтой и внутренним стержнем. И в честь нее не оставили ни плашки, ни знака, ни статуи в этом городе! Кто-то вставил ей в глаз кексик. Никто не знает, кто отдал этот приказ. Когда я услышала, я не разозлилась. Я знала Мэр. Я знала, что она упорная, говорит громко и городит глупости. Так что когда она явилась вся измазанная в глазури, я ее простила. И я сказала себе: «Такое пекарное дело мы себе сами выбрали» Я не спрашивала, кто отдал приказ, потому что он никак не был связан с пекарским делом!

— Эм… — я, одетая в передник и с передними ногами, измазанными по колени в смеси хлебного и кексового теста, поерзала, не зная, что сказать. Я стояла в центре кухни Сахарного Уголка, радуясь обилию столь теплых печей вокруг, но раздраженная неловкостью своего положения под обстрелом монолога Пинки. — Зачем вы мне все это рассказываете?

— Если подумать, то я без понятия. Но мне внезапно захотелось бананового дайкири.

— Чего бананового?

Одна из ближайших печей издала мелодичный «звяк!»

— Оооо! Первая партия готова! — Пинки Пай сжала зубами кухонную варежку для земных пони и вытащила наружу поднос горячих кексов. — Ммммм… чуешь? Обожаю запах ангельского тортового теста по утрам.

— Но сейчас же вечер.

— Ну вот, опять ты придираешься! — подавила смешок Пинки Пай. — Пекарное дело стоит на веселье и на том, чтоб делиться счастьем! Самое замечательное в создании угощений в том, для кого ты их делаешь! Вот, например, я всегда думаю о своих друзьях, когда пеку глазурованные удовольствия. Именно от этого они становятся гораздо лучше! В некотором роде, можно сказать, я запекаю по кусочку друзей в эти кексики.

Она протянула золотисто-коричневый кусочек мне на копыте.

— Вот. Попробуй. Всегда лучше проверять на вкус. Так узнаешь, выдавать ли клиентам шлем для их пути без возврата в земли взрывающихся вкусовых сосочков!

— Я… я… — я уставилась на этот вкусный, исходящий паром хлеб. Рот заполнился слюной, а глаза подернулись дымкой от его вида.

— Только… п-попробовать? — простонала я, и вдруг мой рот заполнился горячим восхитительным вкусом. — Мммммммф!

— Хихи. Глупая кобылка! — улыбнулась Пинки Пай, запихнув мне в рот еду. — Это ведь твои кексы!

— Ммммф! — я проглотила теплый кусочек, нежно держа в дрожащих копытах оставшийся. — М-мои кексы?

— Мы их все спекли для тебя! Для тебя и меня! — она широко улыбнулась. — Потому что ты тоже мой друг!

Что-то внутри меня выключилось… или включилось. Я и теперь не уверена до конца, что понимаю. Мои чувства мгновенно расплавились от сладкого удовольствия, когда я наполнила свой пустой желудок в мгновенье ока. Пинки повезло, что я не откусила ей копыто.

— Оооогоооо! Долбаный дым с трубой сверху вниз! Хихи! Наслаждаешься своей собственной работой, а, мятнощекая? Хихи!

— Я… — я задыхалась, восстанавливая дыхание после сметания еды без остатка. — Ммм… Да…

Я счастливо пошатывалась от ощущения чего-то съедобного у себя в животе.

— Однозначно хорошо поработала…

— Ну, впрягайся, кобылка, тебя ждет еще! Потому что там, откуда я это взяла, есть еще целая куча! — она подтянула несколько конусов для глазуровки и прочие кондитерские инструменты. — Займись глазурью, а я их сделаю Тройными О!

Я недоуменно на нее покосилась.

— Простите?

Она, фыркнув, захихикала в ответ и погремела банкой окрашенных в радужные цвета конфеток.

— Экстра, Экстра, Экстра обсыпанными!

— О… — я глухо усмехнулась и принялась усердно работать над тем, что должно было стать моим чудовищно потворствующим прихотям обедом. — Ну конечно.

— Эй, ты же должна улыбаться, зеленокопытая! Хихи. В конце концов, только это действительно имеет значение.

— Охххх… — я села, сгорбившись, на скамейку у дальней стены Сахарного Уголка.

— Живот разболелся? — спросила Пинки Пай.

Я пьяно улыбнулась вращающимся углам помещения.

— По-хорошему, — я почувствовала, как по горлу поднимается отрыжка со вкусом глазури и успела в последний момент прикрыть рот копытом. Расслабленно, полуоткрыми глазами я глядела через стол на Пинки. — Никогда не думала, что могу заглотить сразу шесть кексов.

— Хихи. Ты такая хрупкая.

— Как… — мой лоб нахмурился от серьезности вопроса. — Как, во имя всей зеленой земли нашей Селестии вы смогли заглотить четырнадцать?

— Моя бабушка всегда мне говорила, что у меня живот как у гидры, потому что его хватает на еду для четырех ртов.

— Неужели? — слегка улыбнулась я. — Ваша бабушка, похоже, остроумная кобыла.

— Ага. К сожалению, дорогая наша Бабуля Пай сыграла в ящик.

— Оооо… — я сочувственно поглядела на нее. — Мне очень жаль, Пинки Пай. Это от старости?

— Неа. Он на нее упал.

— О, — я моргнула, поерзала и обвела взглядом комнату. — Эм… это…

— Эй! — Пинки Пай выпрыгнула со своего конца стола и широко мне улыбнулась. — Хочешь увидеть, как жеребец обмякает?

Я моргнула, глядя на нее.

— Простите, что?

— И тогда я его ударил голыми крыльями! — гордо сказал Тандерлейн.

Клаудчейзер и Флиттер, стоящие рядом, захихикали, поддержав его одобрительными восклицаниями. Закат омывал их ярко алым по мере того, как вечер приближался к своему сверкающему концу.

— Ух ты, невероятно! — проворковала Флиттер.

— Он все-таки сам напросился, — добавила Клаудчейзер, сладострастно подмигнув.

— Ага, ну, — Тандерлейн почесал копытом свою мускулистую грудь и ухмыльнулся. — Ему не стоило совать свой клюв в дела нашей летной команды. Ну, знаете, некоторые пони говорят, что грифоны — редкий вид. А правда в том, что они не размножаются достаточно для поддержания нормального генофонда. Ну правда, как им быть? Единственное, что у них еще меньше, чем их мозги, это их…

— Быстро! — я метнулась к нему с широко распахнутыми глазами. Я дрожала, частично от холода, частично от знания того, что я собиралась сделать. — Нам нужен ваш героизм, Тандерлейн!

— А вы кто?.. — бросила мне уничижительный взгляд Флиттер.

— Шшш! — Тандерлейн вышел между мной и кобылками. — Вы же ее слышали! Похоже кому-то нужно опять пнуть по крупу!

Он прочистил горло и встал так, чтобы во всей красе показать двум девушкам мышцы на своих крыльях.

— В чем, говорите, проблема, мисс?

— Кто-то заметил отряд перевертышей, летящий к нам с запада!

— Перевертышей?! — лицо Тандерлейна исказилось, тогда как Клаудчейзер и Флиттер зашептались в удивлении. — Что ж, они почти настолько же плохи, как и грифоны!

Он моргнул.

— Почти…

— Идемте быстрее! — я махнула копытом и пошла к тротуару. — Нам необходим ваш опытный пегасий глаз, острый, как у орла!

— Безусловно! Мы не можем позволить перевертышам захватить Понивилль и… и… — он сощурился, обернувшись через плечо. — Что там вообще эти перевертыши делают, напомните?

Клаудчейзер и Флиттер пожали плечами.

— Скорее! У нас нет времени!

— Ладно! — Тандерлейн двинулся за мной. Я повела его на подозрительно пустой участок в центре площади перед ратушей. — Где они? Я не вижу ничего...

— Осмотрите горизонт, скорее! — указала я. — Нам надо определить, с каким количеством мы имеем дело!

— Но… — Тандерлейн поморщился и прищурил глаза. — Там же садится солнце! Трудно что-то разглядеть…

— Просто стойте здесь, — я указала на темное пятно на мостовой. — Но не отрывайте глаза от неба!

— Оххх… — Клаудчейзер сглотнула, уставившись на место, куда я его направляла. — Тандерлейн?

Ее сестра подавила смешок.

— Тихо, девочки! — проворчал он. — Я должен сосредоточиться, если хочу их там заметить!

Глядя вверх, он слепо вошел в мокрый круг жидкого клея. Его копыта остановились с чавкающим звуком.

— Хммм… — он храбро разглядывал пылающий западный горизонт. — Я вижу только стаю птиц. Мэм, вы уверены, что это?..

Закусив губу, я махнула копытом в воздухе. Пинки Пай выскочила из ближайших кустов и завопила прямиком в уши Тандерлейна:

— Бегите! Лунная Инквизиция!

— Ааааа! — Тандерлейн широко распахнул глаза. Его крылья забились, как у перепуганного цыпленка. Едва он поднялся в воздух, клей, держащий его копыта, потянул его резиновыми лентами вниз и сурово сдернул на землю.

— Уууфф! — крякнул он, растянувшись боком на площади. — Ууухх…

Клаудчейзер и Флиттер рухнули друг на друга, смеясь и неразборчиво вскрикивая. Пинки Пай поглотил истерический хохот и она, хрюкнув, упала на спину, пиная воздух ногами. Что же до меня, то я сидела среди них, сгорбившись, на задних ногах, прижав копыто к распахнутому рту. Уже вскоре ужасы нескольких прошедших дней растворились, и я с восторгом нырнула в головокружительное от частого дыхания море смеха.

Тандерлейну, естественно, было не смешно.

— Ыыынннх! Пинки Пай! — он метался и бился, стараясь содрать с себя наслоения прозрачного клея. — Ты только погоди, мои копыта до тебя доберутся!

— Ой, выше нос, ирокез! — Пинки Пай вытерла слезы со своего улыбающегося лица. — Хихи! Как будто я во что-то вмешалась между вами троими! Так или иначе ты к ночи все равно оказался бы весь липкий!

— Ну все! Иди сюда! — он бросился к ней, рыча сквозь зубы. С его крыльев опадали перья, пока он добирался на расстояние укуса до нас.

— Ааа! — я упала назад… в передние копыта Пинки Пай.

— Пора свинчивать, как задница алмазного пса, мятносулька! — Пинки Пай рванула меня за собой и мы одновременно бросились галопом к окраине городка, осиянные проклятиями Тандерлейна и хихиканьем двух разрумянившихся кобылок.

— Хахахаха! — рассмеялась я, чуть не споткнувшись о случайный древесный корень, что торчал из обросшей по краям кустами и деревьями дорожки.

— И это еще что! — Пинки Пай счастливо прыгала, бок о бок следуя за мной под опускающимися тенями вечерних сумерек. — Он потом попытался поставить ее в неудобное положение, сказав: «Готов поспорить, что ты никогда не ухаживала за своей гривой, потому что ни один жеребец не захочет к тебе приближаться, чтоб ее понюхать». И тогда Рейнбоу Дэш сказала: «Тебя на самом деле зовут Тандерлейном из-за того, что случается, когда ты переешь чимичанги!»

— Хихихихи!

— «Потому что эт не погодный отряд устраивает весь этот шум по средам после обеда! К настоящему грому должны ведь еще молнии прилагаться!» Хихи. Он, конечно, потом разозлился, но что он мог ответить? Дэши, может, сочинила не лучшую шутку, но подавать ее она умеет на отлично. Я ее знаю куда дольше остальных кобыл, и я очень радуюсь каждый раз, когда мне удается ее рассмешить. Потому что это ведь непростая игра, понимаешь? Например, почему фабрика радуг была полна крови?

— Хехех… Кхм. Сдаюсь. Почему фабрика радуг была полна крови?

— Потому что очень была рада видеть фабрику снежинок!

— Кхккк-Хихихихихи!

— Хехехехе… Ага, пегасий юмор. Привитый вкус. Но мне нравится острый соус практически во всем. Слышала, кстати, про мертвого морского змея, приехавшего в Клаудсдейл?

— Хихихихи… Мммм. Нет. А что с ним?

— Он умер!

— Кх-хах хах хах! — меня чуть не сшибло с копыт. Я держалась за счет сахара, эндорфина и недосыпа. Каким-то образом Пинки Пай оказалась клеем, что удерживал все это вместе. Как бы я ни замерзала, больше нигде в Эквестрии не было места, где бы я хотела быть, потому что там нет ее. — Ух ты, Пинки Пай. У тебя когда-нибудь кончается горючка?

— Уверена, у Тандерлейна, при всем его выхлопе, не кончается никогда!

— Хихихи…

— Только подумай. Если пегасу в жизни ничего не надо, кроме окончания «лагеря пердунов», неудивительно, что Тандерлейна выпустили с отличием! Дошло? «Выпустили»?

— Хехехех…

— И если подумать, Флаттершай тоже не суждено было закончить этот лагерь, — Пинки Пай почесала задумчиво подбородок. — Заставляет задуматься, что есть где-то параллельный мир. Измерение не только света и звука, но и метана!

— Фух… эм… — я подняла взгляд, чувствуя боль уставших от не покидающей меня улыбки щек. — Смотри, уже совсем тьма, не так ли?

— Фу! Ненавижу тьму! Тьма никогда не пишет письма Мамочке! — она улыбнулась озорной улыбкой и ухватила меня за седельную сумку. — Пошли, кое-что сделаем с тьмой, как думаешь?

— Что, например?.. Вааа! — ахнула я, когда что-то рвануло меня в сторону парка, в котором мы встретились много часов назад.

Высоко в небо взлетел еще один фейерверк, процарапав звездное небо, а затем взорвался над головой сверкающими и искрящимися яркими красками.

Я ахнула в восторге, сидя по центру поля. Пинки Пай тем временем прыгала от радости, вскидывая в воздух переднее копыто.

— Буу-йее! Получай, тьма, получай, необъятный простор философского томления духа и ненависти! — она широко улыбнулась мне, как дикая лошадь, сверкая зубами в мерцающих вспышках красного, желтого и синего. — Мне плевать, что говорит Твайлайт про Нейцше. Старый жеребец был набит этим делом до отказа. Насколько я себе представляю, чем больше ты смотришь в бездну, тем веселее бездна хихикает в тебя!

Я улыбнулась и протянула ей следующий фейерверк.

— Я так представляю, ты куда глубже и умнее, чем то, как пони тебя воспринимают, Пинки.

— Ммммм! Я люблю пироги в глубоких формочках! Особенно тыквенные! Скорее бы уже осень, чтоб я смогла добавлять сладкую кукурузу в качестве обсыпки! Как думаешь?

— Я думаю, тебя окончательно унесло.

— Знаешь, что еще унесло? — ухмыльнулась мне Пинки Пай улыбкой пироманьяка, поджигая фитиль фейерверка. — Ракету!

Салют унесся по спирали ввысь, слегка отклонившись к северу, и разорвался там в цветочном всплеске ярких золотых и желтых тонов.

— Хихихихи… — расслабившись, я откинулась спиной на траву, купаясь в мечущихся потоках света и пламени надо мной.

Мир вдруг вновь стал теплым и приятным. Это все оттого, что все мои страхи растаяли без остатка. Обняв себя и устроившись в траве, я наслаждалась чувством на моей шкурке и текстурой всего, что меня окружало. Почему я позволила отчаянию так стремительно поглотить меня в последнюю пару дней? Мне стоило бы быть умнее. Только если бы я сохраняла терпение, душевное равновесие и покой, то эта ситуация прошла бы куда глаже. Конечно же, это проклятье — вещь преходящая. Чем еще ей быть? Единственная постоянная вещь в этом мире — это смерть, и Пинки наглядно показала мне, что я какая угодно, но не мертвая.

— Забавно, — сказала я.

Пинки Пай хихикнула.

— Тебе лучше говорить чуточку поточнее, мятная кобыла.

— Хехе… — я перекатилась на бок и улыбнулась ей в сиянии очередного разорвавшегося фейерверка. — Я была уверена, что никто меня не вспомнит. Все, что случилось после того, как я встретила Найтмэр Мун, было бледным и пугающим. Это немного страшновато думать о том, с какой легкостью я поддалась безысходности. Но сегодня, Пинки Пай… Сегодня один из самых лучших дней, которые у меня были. Я задолжала тебе за то, что ты мне показала, что для меня потеряно не все…

— Правда? — широко улыбнулась мне Пинки Пай, поджигая еще один фейерверк. — Ты мне задолжала за это все?

— Мммм… Да. Спасибо тебе огромнейшее за то, что вернула меня к разуму, — я еще крепче обняла себя и закрыла глаза, умиротворенно улыбаясь. — Я уже могу видеть теперь маму и папу. Они, должно быть, с ума сходят от беспокойства по мне. Мне надо купить билет на первый же поезд до Кантерлота этим же утром…

— Ну, я рада, что у тебя сегодня был реально отличный день! — сказал голос Пинки Пай поверх шипения горящего фитиля. — Я бы очень хотела его с тобой провести!

— Хихихихи, — хихикнула я. — Но ты ведь провела! И я не могу себя представить счастливее. Клянусь, я как будто не могу избавиться от улыбки.

— Ну, круто! Мне нравится дарить пони улыбки! Особенно тем, с которыми я только что встретилась!

Я почувствовала, как мое сердце уходит в копыта. Что-то было не так. Веки мои, трепеща, распахнулись, а лоб нахмурился от кошмарного подозрения. Я медленно села, окончательно потеряв интерес к вспышкам цвета у нас над головами. — Погоди секунду… Что… Что ты в действительности имеешь в виду под «только что встретилась»?

— Ты, на мой вкус, крутая пони, с которой можно позависать, мятнопятнашка!

Мои губы беззвучно приоткрылись. Я моргнула несколько раз и пролепетала:

— Хартстрингс, — я сглотнула и повторила: — Меня зовут Хартстрингс.

— Лира?

Я медленно кивнула.

— Ага…

— Ну, если бы тебя звали Кусочек Сыра, то тогда почему же ты выглядишь так, будто не ела ничего уже давно?

— Но… но я… мы… — я сглотнула, сотрясаясь от удвоившейся, утроившейся дрожи, что становилась только хуже с каждой озаряемой вспышками над нами секундой. — Мы ведь пекли вместе кексики, разве ты забыла?

— Мммм… Кексики, — Пинки Пай чуть ли не истекала слюной. — Я бы вот прям сейчас совсеееееем бы не отказалась от них, с экстра, экстра, экстра

обсыпкой.

Ее голубые глаза загорелись, едва в ее мозги, как пуля, ворвалась еще одна мимолетная мысль:

— Эй, ты когда-нибудь слышала историю о Мэр Грин?

— Погоди… ты… — я помотала головой и встала на ноги. Мое дыхание обратилось в горячечные краткие глотки воздуха. — Ты… ты хочешь сказать, что не помнишь?

— Кого не помню? Мэр Грин? Эй, что произошло в Лас-Пегасе, остается в Лас-Пегасе, но я никогда не забуду старого друга! Откуда же я еще взяла «сунуть кексик себе в глаз»?

— Нет! Я имею в виду нас! Тебя и меня! Разве ты не помнишь кексики? Или шутку над Тандерлейном?! Или прогулку по лесу?! Или… или как мы пришли сюда?

— Эй! Фейерверкам надо всегда радоваться в компании! — сияюще улыбнулась Пинки, запуская еще одну ракету. — Сахаром клянусь, я очень рада, что ты ко мне заглянула, потому что иначе я бы почувствовала себя жуть как глупо, взрывая небо в одиночку!

Едва небеса расцвели выплеснувшейся на них радугой, она проворковала:

— Ооооооо… так… цветочно!

— Я… ты… это… — прошипела со злостью я и пробежалась копытом по голове, чуть не выдернув в итоге себе гриву с корнем. Мое тело дрожало так, будто готово было развалиться на части. Наконец я пропищала: — Мне пора…

— А? — Пинки Пай бросила мне удивленный взгляд. — Нууууу… Ты ведь только что пришла!

— Нет…

— Разве ты не хочешь погулять со мной и посмотреть на красивые фейерверки?..

— Нет! — крикнула я, прошипела я, борясь с накатывающей в горле волной рыданий. — Извини. Но мне пора!

— Не будь такой веселье-портючкой, Мяточка!

— Меня зовут Хартстрингс! — огрызнулась я, почти что плача.

— Лира? — заметила она, а потом я поняла, что она всего лишь посмотрела на мою Метку. Она улыбнулась, столь же вневременно, как и всегда: — Ну, если бы тебя звали Кусочек Сыра, то тогда почему же ты выглядишь так, будто не ела ничего уже давно… Эй! Ты куда?

Я убежала прочь. Галопом. Я бросилась прямиком в лес, ослепленная, лишенная всяких чувств в своем теле. Мир казался лабиринтом теней и невидимых льдин, меня окружавших. Едва глаза мои закрывались, я видела темный взгляд Найтмэр Мун. Я видела светлые лица пони, смотрящие сквозь меня. Я видела, как тают вдали лица мамы и папы и мой рыдающий голос метался в отчаянной попытке вернуть их назад.

Я не могла поверить, насколько глупой я была. Из всех пони в Понивилле, с которыми я могла сдружиться в этот день, я выбрала узколобого деревенского шута. Я хотела кричать от отчаяния. Я хотела что-нибудь сломать. Я хотела повалиться в грязь и умереть.

Так получилось, что я не сделала ничего из этого. Мой панический бег через лес измотал меня. Я нашла место, что показалось мне не привлекающим глаз и рухнула там без сил, согретая теплом моих слез. Когда пришло утро, я обнаружила, что оказалась внутри заброшенного амбара. Одиночество поглотило бы меня без остатка, если бы не кобылка с местной фермы, что проходила мимо и услышала звук моего голоса… и изменила мою жизнь бесповоротно.

Прошло уже множество недель после моей первой встречи с Пинки Пай, и теперь у меня за душой была не только седельная сумка. Отчаянные вечера игры на лире в центре городка оказались плодотворными. Несмотря на проклятье, у меня нашлась возможность заработать немало битов. Немало битов означали обильную пищу, хорошую гигиену, достойное укрытие, пусть и весьма хрупкое и временное. Но я все равно была рада палатке, что установила у стены заброшенного амбара на северной окраине городка. У меня были планы на кое-что более постоянное, конечно, но я не должна была спешить.

Я буквально совсем недавно обнаружила смысл в музыке, что застревала у меня в голове каждое утро. Оказалось, что Принцесса Луна, та же самая душа, к которой была привязана Найтмэр Мун, сочиняла древнюю музыку и, каким-то образом, мой разум наткнулся на практически забытую композицию под названием «Прелюдия к Теням». Когда я, наконец, записала ноты и исполнила мелодию до конца, на меня она оказала неожиданный психологический эффект. Свет вокруг многократно усилился, а на дух мой обрушились чувства величайшего страха и паранойи. Я почти что даже желала найти способ записать эти ощущения, что я чувствовала, но никак не могла отвлечься от чего-то не менее пугающего. Похоже, едва я исполнила «Прелюдию к Теням», ее место в моей голове заняла другая мелодия. Я была в равной степени и напугана, и заинтригована, и, внезапно, мое заключение в этом городке обрело новый смысл.

Прошло уже больше месяца с тех пор, как я оказалась заперта в Понивилле, и я начала привыкать к этой ситуации. У меня не было времени позволять себе поддаваться страху. Мне нужно было удерживать хладнокровие. У меня еще не угасли надежды увидеть однажды свою семью. И, насколько я понимала, эти таинственные композиции могли быть ключом, открывающим нечто.

— Всему свое время, — проговорила я. Это была относительно обыденная фраза, но все равно полезная для меня. Поправив воротник толстовки, я вылезла из спального мешка, накинула седельную сумку, развернулась и расстегнула клапан палатки.

Прямо мне в лицо прилетел малыш-аллигатор.

— Ммммфф! — я рухнула на землю снаружи, яростно борясь с маленькой хрупкой рептилией. Прокатившись несколько раз по земле, я услышала быстрый цокот копыт галопирующей ко мне пони.

— Нет! Нет! Плохой Гамми! Слезь с кобылы! Слезь с кобылы! Ынннх! — я почувствовала, как пара передних копыт тянет чешуйчатую шкуру аллигатора. С громким чмокающим звуком существо, наконец, оторвалось от моей головы.

— Тьфу! — плюнула я, сидя на земле. Вздохнув, я убрала волосы с глаз и сердито уставилась на яркую фигуру передо мной. — В самом деле, Пинки! Когда вы уже эту штуку посадите на поводок?!

— Эй, это не его вина! Я думала, я могу его научить полетам на дельтаплане! Но едва я его бросила на ветер, я вспомнила, что забыла планер… и дельту тоже!

— А в учебнике физики вы ее поискали?

— А? В учебнике физики?

Я вздохнула.

— Забудьте. Но я по-прежнему считаю, что ему не помешает поводок.

— Глупая кобылка! Разве рептилия может планировать на поводке? — она улыбнулась и любяще прижала косоглазого аллигатора к своим ярким щекам. — Хихи! Доброго утра, кстати! Извини за это все «аллигатором-по-лицу»!

Я вздохнула и медленно встала, отряхиваясь. Я не знала, отчего я злилась больше всего: оттого, что то же самое повторилось уже десятый раз, или оттого, что я по-прежнему не была к этому готова. Во многом, проклятье заставило меня принять неизбежность повторных встреч с такими маниакальными пони, как Пинки, как само собой разумеющееся.

— Да ничего страшного. Просто постарайтесь быть впредь осторожнее, Пинки, — проворчала я. — В этом городе куда больше пони, чем вам кажется, и бросание аллигатора в случайных направлениях ни к чему хорошему для него не приведет.

— Ага, ну, я решила, что едва он отрастит себе зубы, я тогда, раз уж на то пошло, буду бросать пони на него, — она остановилась, моргнула, потом посмотрела на меня. — Эй! А почему это ты вдруг знаешь мое имя? Я тебя никогда раньше не видела.

Я вздохнула и попыталась объяснить.

— Это потому что…

Пинки Пай тогда сразу же мне напомнила, что нет никакой нужды что-нибудь ей объяснять.

— Эт потому что ты, похоже, такая пони, которая стоит того, чтобы ее знать! Я как на тебя посмотрю — тут же хочу мятный шербет!

— Да. Да, это здорово…

— Ммммммммм. Шербет.

— Мне пора, Пинки, — простонала я, застегнув снаружи палатку и затянув на себе лямки седельной сумки. — Я сочиняю новую композицию, и мне нужно в городскую библиотеку, чтобы там мне помогли с…

— А почему вдруг ты живешь в палатке?

— Потому что если бы палатка жила внутри меня, у меня на рту была бы застежка, разве нет?

Я знала, что это заставит ее захихикать. Я надеялась, что этого хватит, чтобы занять ее на достаточно долгое время, и дать мне успеть быстро сбежать. На это утро, тем не менее, она остановилась на середине катания по земле от смеха.

— Эй! Библиотека! Это мне напомнило! Я пеку маффины для Твайлайт! Мне бы не помешало копыто помощи!

Я содрогнулась. Каждый белый день я пыталась вычеркнуть из памяти тот первый раз, когда я согласилась на ее предложение печь что бы то ни было. Прошло уже несколько недель с того нашего «дня вместе» и сейчас я уже пыталась стать более сильной, лучшей пони. Присутствие Пинки только напоминало мне, сколь великий путь мне еще предстоит преодолеть.

— Извините. Но я немного занята…

— Слишком занята для черничных маффинов? Потому что мы на такое не согласны, мисс…

— Хартстрингс, — пробормотала я. И тут же пожалела об этом.

— Дайте угадаю: Лира? Потому что если бы твое имя было…

— И я ненавижу сыр! — перебила я, нахмурившись. — Настолько же, насколько я ненавижу…

Я моргнула, а затем прищурилась.

— А теперь что вы делаете?

Она балансировала на одном копыте вниз головой.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что если посмотреть на твою Метку вверх ногами, то она похожа мультяшное приведение из аркадной игры?

— Не похожа! — рявкнула я. Я моргнула. Я взглянула с любопытством на свое бедро.

— Корочее говоряя… — Пинки Пай вдруг уже вовсю прыгала вокруг меня с маленькой зеленой рептилией, вцепившейся деснами в ее мечущийся вверх-вниз хвост. — Если не хочешь печь, то я тебя заставлять не буду! Печение маффинов против воли — самая худшая разновидность печения маффинов! Я-то знаю! Миссис Кейк постоянно заставляет меня слушать Тори Хэймос!

— Эммм… — я отходила, моргая, от ее бьющей через край непредсказуемости, что эхом гуляла в обоих моих ушах.

— В следующий раз, когда я буду бросаться Гамми, мне надо будет сначала убедиться, что он отрастил крылья! Ну или хотя бы перепонки между пальцами!

— Пинки, подождите, — я потянулась к ней копытом. Я внутренне сжалось от мысли о том, что собиралась сделать. День, что меня ожидал, растворялся у меня на глазах с каждым мигом раздумий, угрожая мне утерей того продвижения в сочинении музыки, которое я так долго планировала. Дело все в том, что Пинки вдруг ни с того ни с сего пробудила во мне невероятное любопытство. Я не поняла до конца, что на это повлияло. Может, восхитительная ширина, с которой растягивались в улыбке ее щеки. Может, искорка в глазах, что никогда не угасала вне зависимости от того, сколь бы мрачными ни казались эти дни, выстроившиеся столь длинным рядом. В чем бы там ни было дело, музыка в моей голове вдруг показалась куда менее реальной. А Пинки Пай — наоборот. Она была совершенно материальной, пахнущей воздушными шариками и тортовым тестом; она стояла на расстоянии вытянутого копыта, широко улыбаясь мне. Моя жизнь превратилась в странную тюрьму, запертую происшествиями, огороженную случайными событиями. Там, передо мной, подпрыгивала на месте моя единственная возможность объять каждый горький дюйм моей беды и подвести всему этому итог улыбкой. Даже если эту улыбку мне придется украсть.

— Я передумала, — наконец смогли выжать из себя мои голосовые связки. — Я бы… ыннхх… с удовольствием попекла с вами.

— Правда?! — каким-то образом за какие-то две секунды она одним размытым пятном подбежала ко мне и прижалась своим улыбающимся лицом к моему. — Ты серьезно?

— Ага… — я сглотнула. — Почему бы и нет? Давайте пойдем, пока я опять не передумала.

— Куда торопиться?! Я еще даже не начала утренний обход городка!

— Утренний… обход?..

— Ну же! — она хихикнула и поманила меня за собой по тропинке. — Кому не нравится гулять под солнцем? Давай, не отставай, Спира!

— Лира.

— Какая разница. Двигай крупом, тоска зеленая!

— Потом, после оскорблений моего способа печь лимонные пирожные, он у меня спросил, не хочу ли я пройтись по Поцелуйной Дорожке на вершине холма над Понивиллем! — скривилась Пинки Пай, ведя меня по заполненному пони сердцу Понивилля. — В самом деле! Можешь представить себе такого наврального жеребца?!

— Мне кажется, вы хотели сказать «нахального», — сказала я. — Ну и что из того, что ему не понравилось то, что вы испекли? Может, вам стоило дать ему второй шанс, Пинки. Хотите верьте, хотите нет, но еда — не всегда кратчайший путь к желудку жеребца.

— Какая разница, — улыбнулась Пинки на ходу. — Это последний раз, когда я разрешила Рарити попытаться заняться для меня сводничеством. «Оо, дорогая, вы с Поки Пирси были бы просто восхитительнейшей парой!» Пфф! Ну да, конечно! Клянусь, если кто-то решит посадить нас на корабль, то лучше бы, чтобы в нас врезался айсберг!

Я тут же улыбнулась.

— Ну, я рада, что вы себя достаточно уважаете, чтобы хотя бы это признать. В отличие от того, что поп-культура хочет нам навязать, мы, кобылы, не все обречены быть безнадежными романтиками.

Я чуть было не врезалась прямо в тюльпан, протягиваемый мне.

— Доброго утра тебе, ангел, — сказал чарующий голос, единый с чарующим лицом, украшенным мягко-голубыми глазами, сапфировой гривой и красивой улыбкой.

— Оххх… — я моргнула. Я подобрала тюльпан с его копыта и переступила с ноги на ногу на месте. — Оххх… Эм…

Незнакомец улыбнулся, поклонился и ушел прочь, в направлении садовой тележки.

— Чего это с ним? — спросила Пинки недоуменно.

— Я… Я… — я глянула на него, на тюльпан, затем прочистила горло. Ощущая, как пылают мои щеки, я выбросила тюльпан прочь, пока никто на меня не смотрел.

— Я совершенно без понятия, — мы вдвоем пошли вперед. Пройдя немного, я наконец-то отыскала в себе силы говорить ровно: — Скажите, Пинки…

— Хммм?

— Вас не беспокоит то, что я незнакомка?

— Нет, меня больше бы беспокоило, если бы ты была мантикорой!

— Разве это… не опасная жизненная философия?

— Кто вообще живет философиями, ну в самом деле? — она счастливо напевала под нос, ведя меня вприпрыжку в сердце Понивилля. — По крайней мере, когда печешь, знаешь, что можешь кого-нибудь накормить!

Она обернулась и помахала бородатому жеребцу:

— Привет, Эйс! Как там твой теннисный локоть?

Я продолжила:

— Потому что вы же не можете знать, желает ли вам незнакомец зла, или…

— Главное — помни, у тебя еще три локтя есть в запасе! — крикнула, хихикая, Пинки жеребцу. — Так что не отказывайся от мечты!

Его голос усмехнулся в ответ вдалеке.

— Пинки? — нахмурилась я. — Вы хоть одно слово слышали, из того, что я?..

— Привет, Чирили! Ну как, ученики расцветают? Как лук?

— Хихи! — улыбнулась нам проходящая мимо кобыла. — Столь же восхитительно, как и всегда, мисс Пай!

— Хорошо! Дай мне знать, когда опять откроешь набор в детский сад! Мне совершенно не помешает прям сейчас пара часов дневного сна! — Пинки Пай улыбнулась мне. — Чирили — лучшая пони. Разве ты не согласна?

— Вы когда-нибудь вообще ведете меньше трех разговоров одновременно? — спросила ее я.

— Ооой! — она нервно улыбнулась. — Извини, Гайра.[3]

— Лира. И о чем вы извиняетесь?

— Я вижу неулыбающуюся пони и тут же приступаю к делу, понимаешь? — она вновь помахала кому-то в толпе. — Эй, Сетистовес![4] Та шоу-кобыла из Вайнипега тебе так и не ответила на письмо?

Проходивший мимо желтый жеребец оглянулся на нее и покраснел.

— Кто? Что? — он с грохотом врезался в яблочную тележку. — Ой! Чтоб тебя!

— Хихи, — Пинки подмигнула и прошептала: — Этого очень легко отвлечь.

— Он такой не один, — я твердо уставилась ей в глаза. — Разве вы не считаете, что жизнь слишком хрупка и ценна, чтобы все топить в легкомыслии? Что, если что-то плохое произойдет, и меньше всего вам захочется, чтобы все пони вокруг улыбались? Что вы тогда будете делать? Вы к этому готовы, Пинки?

— Фу. Это что, лекция? — прыснула Пинки Пай. — Мистер Кейк мне их постоянно читает. Или, по крайней мере, считает, что читает. Трудно сказать, когда он всерьез, а когда нет. Ты когда-нибудь видела эту его шею? Говорю тебе, он, наверное, на треть жираф.

— Я просто думаю, что в вашем возрасте и с той ролью, что вы играете в социальной структуре Понивилля, вам бы не помешало быть чуть более…

— Потому что раньше жирафы жили по всей Эквестрии, до паломничества Советника Пуддингхеда в Центральную Долину. Болезнь — печальная штука, да? Короче, неважно, раз их сейчас устраивают их казино…

— Пинки, вас что, убьет, если вы хоть немного обратите на меня внимание?

— И вполовину меньше, чем… ух… родит тебя, чтоб ты перестала быть такой серьезной! — фыркнула она, а потом широко улыбнулась. — Серьезно, Лила, ты уже начинаешь говорить, как бабочка-робот.

Она протянула мне золотой тюльпан.

— Вот, ты уронила.

— Я… — я встряхнулась, оказавшись неловко представлена вновь джентельпонскому жесту. — Эм…

Я почувствовала, как мои щеки вновь запылали, когда я застыла на месте, растеряв все мысли.

— Как… откуда?..

— Не слишком отставай! — крикнула Пинки Пай ускакав вперед, ко входу в Сахарный Уголок. — Я знаю, это не забег Лиры,[5] но нам надо добраться до маффинов! Поторопись!

Она врезалась в крылатую фигуру.

— Оой! Хихи! Извините! Маффины зовут!

— Хммфф… — проворчала медная пегаска, шагая мимо нас. — Проклятые земные пони, клянусь Энтропой…

Заложив тюльпан за ухо, я вошла в пекарню. Внезапно я затормозила. С екнувшим сердцем я резко развернулась и глянула позади себя. Пегаска сделала то же самое, прищурив янтарные глаза в тени иссиня-черной гривы. На несколько секунд мы застыли, поглощены взглядами друг друга. Затем, обе пожав плечами, разошлись.

— Тьфу… — я поправила толстовку и вошла в Сахарный Уголок, преследуемая волнами холода. — Более неловко уже быть не может.[6]

— И вот так я узнала, что «тарелка пупу»[7] на самом деле значит! — сказала Пинки Пай, хихикая над мисками с тестом для маффинов посреди кухни Сахарного Уголка. — Фух! Я тебе так скажу: после того банкета Принцесса Селестия чуть ли не решила перенести Праздник Летнего Солнца в Мейнхеттен! По-прежнему не знаю, как ее Величество умудряется с тех пор так хорошо чистить зубы.

Я вздохнула тяжело и протяжно, пытаясь удержать в себе свой обед, пока я подготавливала чернику для маффинов.

— Ну что, узнаешь что-то новое каждый день, — я сглотнула, борясь с тошнотой. — Большинство пони, по крайней мере.

— Эй, не все ведь черно-белое.

— И что это должно значить, мисс Пай?

— Не знаю. Что-то там про Петрота Молиней, готова поспорить.

— Каждый раз, когда мне кажется, что вы начинаете говорить что-то разумное и понятное, я теряюсь только больше и больше.

— А потому, ты — идеально строгая кобыла!

— Идеально строгая… что?

— Ну, знаешь, как Жеребец и Олли? Льюис и Мэртин? Эббот и Кольтстелло? — она подмигнула мне, продолжая размешивать тесто в миске. — Одна из нас придурочная, а другая строгая и суровая! От этого куча пони будет смеяться до упаду, когда мы будем раздавать эти маффины! Мы станем новым великим хитом! Не успеешь оглянуться, как нас прозовут Арфабедрая и Конфетка!

— Почему-то мне кажется, эти прозвища уже заняты… — пробормотала я.

— Хихи! Веселее! Как бы я ни хотела рассмешить других пони, я только надеюсь, что смогу найти способ заставить и тебя тоже улыбнуться, мисс… мисс… — впервые ее речь затихла, а лицо застыло на шатком краю бездны недоумения.

Я подняла на нее взгляд. Я встала прямо.

— Что? Что такое?

— Эм… Эхех… — она закусила губу, краснея. — Мне говорили, что я часто туплю, но я не привыкла ощущать это сама, когда на меня находит…

— Вы не знаете, как меня зовут, так? — спросила я, нетерпеливо наклоняясь вперед. — Вы… забыли меня? Только что?

— Ну… ехехех… Я пришла сюда… печь маффины… а ты… ты…

— Стойте! — крикнула я. Несколько дюжин черничин упало на плитку пола, когда я наклонилась вперед, пересекая холод, и схватила ее за плечи. — Остановитесь немедленно! Хорошо подумайте, мисс Пай.

— Я… я пытаюсь вспомнить твою…

— Нет! Не пытайтесь! — воскликнула я. Я сглотнула и спросила нежным голосом: — Мне только нужно, чтобы вы это описали.

— Что описала?

Я закусила губу и проговорила:

— Что вы сейчас чувствуете? Что это проклятье с вами делает?

— Проклятье?..

— Разве вам не кажется странным, что вы вдруг оказались здесь в присутствии пони, которую видите впервые в жизни? — спросила я ее, ища глазами значение чего-то, что беспокоило меня многие бессонные ночи подряд. — Вы чувствуете, что несмотря на то, что мое лицо и мой голос абсолютно новые для вас, они все равно кажутся будто бы знакомыми? Что я каким-то образом уже говорила с вами прежде? Или это все совершенно смазано и нельзя ничего разобрать?

— Мне кажется… мне кажется…

— Прошу вас… — прошептала я болезненно дрожащим голосом. Я вглядывалась в ее глаза еще отчаяннее. — Это очень важно для меня. Мне надо знать, что с вами происходит. Мне надо знать, почему все так, как оно есть…

— Я… — глаза Пинки Пай сузились до предела, пока она, почти не дыша, оглядывала потолок, как обращенный в себя пони может оглядывать необъятные просторы своей тревожной души. — Мне кажется, что…

— Да? — выдохнула я.

Пинки Пай моргнула, а потом широко улыбнулась.

— Мне кажется, что надо добавить фисташек!

Мои уши мгновенно прижались к голове.

— Фисташек? — безэмоционально протянула я.

— Отожечки! — она прыгнула мимо меня и схватила банку с орехами с верхней полки. — Черника! Ха! Только скучные кондитеры используют в рецептах фрукты и ничего кроме фруктов! Понивилль — суровый фермерский городок! Надо бросить в тесто чего-нибудь хрустящего! К тому же, разве может так совпасть, что хоть у кого-то ну в самом деле может быть аллергия на…

— Мисс Пай! — чуть ли не зарычала я на нее. Я преградила ей путь к кухонной стойке. — Кто я?

— Настоящая красавица! — подмигнула она. — Мне нравится твоя грива, мятняшка!

Она скользнула мимо меня, открывая по ходу дела банку зубами.

— Мммф… А феферь ферефай мне ффернифу, пофафуйфта!

— Я тут пытаюсь быть серьезной! — я вырвала банку из ее челюстей. — Только что произошло что-то невероятное… фууу.

Я поморщилась, отряхивая с копыта ее скопившуюся слюну. Положив мокрую банку орехов, я вновь уставилась сурово на Пинки.

— Я здесь провела целых полтора часа и внезапно — меня тут будто и не было вовсе. Что вы ответите, если я вам скажу, что могу описать все, происходившее с тех пор, как мы встретились у моей палатки у северной окраины города?

— Мы встретились у палатки?

— Да! Вы швырнули мне в лицо Гамми!

— А, ну, я наверное пыталась его научить летать на дельтаплане, — она криво улыбнулась мне. — Скажи, ты случаем не знаешь, где я тут могу найти планер или… дельты?

— Пинки! — я схватила ее за плечи, практически крича. — Речь не о вас, мне или Гамми!

— Пфф! Ну да! Двое — это компания, три — толпа!

— Разве вас не беспокоит, что вы даже не знаете моего имени?!

— И что? Что в имени?

— Все! Я — Лира Хартстрингс!

— Да что ты говоришь? — широко улыбнулась Пинки. — Потому что если бы твое имя было…

— Клянусь, если даже хоть еще раз упомянешь сыр, я тебя…

— Ты, похоже, пони, которой не помешает кое-что узнать о печении маффинов! — хихикнула Пинки. — Разве этого недостаточно?

— Нет! — рявкнула я. — Недостаточно! Нас определяет то, кто мы есть, не меньше, чем то, что мы делаем!

— И как ты это называешь — Большая Теория Лиры?

— Хватит играть с моими словами, как на дешевом комедийном шоу! — я следовала за ней не отставая, пока она бесцельно кружила по кухне, хватая все больше и больше ингредиентов. — Как тебе понравится, если все пони вокруг тебя внезапно забудут твое имя?!

— Мне было бы тогда сложно попасть в танцевальные клубы.

— На самом деле! — я сложила передние ноги и нахмурилась на нее сурово. — Разве тебя это не побеспокоит? Разве не заставит считать, что будто бы огромный кусок тебя куда-то пропал? Разве не заставит тебя задуматься, что случилось, какая сила с тебя так много сорвала?

— Глупая Лира. Здесь же не Кантерлотский Двор! Не все пони здесь носят одежду.

— Тьфу… — я закрыла копытом лицо. — Пинки…

— Неплохая толстовка, кстати, — она вернулась к стойке и продолжила замешивать тесто. — Кто бы мог подумать, что ты была такой нахлебницей?

— Ты ничего не могла подумать! — сказала я. — Ты обо мне не знаешь ничего!

— Ты умная, начитанная, любишь музыку, а еще обожаешь читать длинные лекции.

Я застыла, моргая.

— Эм…

Пинки Пай хихикнула.

— О, прошу тебя. Мать Природа не дает нам Метки просто так! Это ведь как играть в кости со Вселенной! Разве Эйншталлион не говорил что-то там об этом?

— Ты думаешь, больше ничего не нужно, чтобы узнать пони? — спросила я монотонным голосом. Я указала на свое бедро. — Ты видишь Метку и думаешь, что я музыкант и каким-то образом этого достаточно?

— Ну, — она потыкала копытом в сторону моего бедра. — Золотая арфа определенно не значит, что ты изучаешь антропологию, как думаешь?

— Ох… Пинки…

— Думаю, пока ты обновляешься регулярно, никто не заметит разницы, а?[8]

— По крайней мере, просвети меня насчет этого, — сказала я, махнув копытом, чтоб подчеркнуть свои слова. — Произнеси свое имя ясно и четко и скажи мне, разве оно никак не действует на твой дух одним только своим звучанием?!

— Что, мое полное имя?

— Определенно.

— Хмм… — Пинки Пай подняла взгляд в потолок, катая во рту язык. — Пинкамина Диана Пай.

Она помолчала, медленно суживая глаза. Затем помотала головой.

— Неа. Скучно, как и всегда.

Я моргнула, скривив лицо.

— Эм…

— Да? Что-то не так?

— Н-нет. Просто оно… — заметила я, помедлила, а потом вздохнула. — Забудь.

Я бессильно сгорбилась, прислонившись к стойке.

— Не знаю, зачем я вообще с этим маюсь.

— Веселее, девочка! Я не понимаю, из-за чего все это беспокойство! Ну и что такого в имени? Мои родители чуть не назвали меня «Сюрприз». Это, наверное, было бы круто. Потому что когда я каждый раз затеваю вечеринку-сюрприз, я, получается, устраиваю праздник, пусть самую чуточку, но в честь себя! Но потом я поняла… хихихи… что у меня и так все всегда! Так что какая разница, как зовут пони, в конечном итоге?

— По крайней мере, у этой «тарелки пупу» значимое имя, так ведь?

— Ну, не столь значимое, как запах. Эй, давай с этим закончим уже! К чему сидеть без дела, когда можно печь, а?!

— Фисташки? — улыбнулась Флаттершай, глядя через стойку на нас. — О, Пинки, это невероятно вкусно! Ты меня искушаешь принести несколько домой, чтобы мои маленькие белочки тоже попробовали. Ты же не разозлишься ужасно, если я так поступлю?

— Эй! Эти маффины я отпускаю свободно не за то, что они последовали за Вайни Уоллесом через Хейстингский Мост! — воскликнула Пинки Пай. — Бери сколько хочешь, девочка! Вперед же, распространяй добрую весть о чернике и фисташках в каждом лесу! И если белка откажет тебе — отряхни свои подковы и иди к следующей роще!

— М-да… — пробормотала я себе в копыто, сидя облокотившись о нашу сторону торговой стойки. — Ты когда-нибудь сама себя слышишь?

— Фу. В последний раз, когда я приложила рот к микрофону, ничего хорошего кроме слюны из меня не вышло, — она помахала Флаттершай, когда та отошла прочь, присоединившись к красочному облаку жующих пони в сердце Сахарного Уголка. — Пение красиво только когда оно естественно. Так что никогда не планировала этим заниматься.

— Ты никогда не планировала много чем заниматься, как мне кажется.

— А Флаттершай — совсем другое дело. Ну, та пегаска, которая только что здесь была, — она указала на желтое размытое пятно в моем боковом зрении. — Клянусь, она реально может быть главным голосом в хоре. Что забавно, потому что многие мои друзья говорят, что у нас с ней одинаковый голос. А я себя сама не слышу. А ты слышишь? Кхм. До, Ре, Ми, Фа…

Я прижала копыто к ее рту, заглушая ее, и с суровым взглядом села прямо.

— Я уже достаточно наслушалась, Пинки Пай. Ты милая, смешная, восхитительная кобыла. Но я никак не могу прогнать мысль, что ты совершенно безнадежна.

— Мммффдеффна? — переспросила она. Я убрала копыто. Она помотала головой, порастягивала губы и произнесла: — Не знаю, как ты, но я себя чувствую очень даже счастливой.

— Чувствовать себя счастливой и быть счастливой — это очень разные вещи.

— Фуу, — она посмотрела на меня с отвращением. — С каких это пор?

— С тех пор, как Вселенский Матриарх одарила своим священным дыханием четыре угла этого мира и взошла во вселенную… какая разница? — я взмахнула копытами и встала. — Душа пони никогда не знает покоя… я имею в виду, по-настоящему, покоя… пока он или она осознает ясно свое положение во вселенском порядке вещей!

— А сейчас ты должна у меня спросить, читала ли я Дианейтику, да?

— Пинки Пай, разве ты совсем не ценишь прошлое или будущее?! — я посмотрела на нее с болью и беспокойством в глазах. — Сколько же ты можешь прожить только в настоящем? Как ты вообще можешь извлекать понимание смысла жизни из своего опыта, если эта жизнь размечена только тем, что есть здесь и сейчас? Разве ничто не хранит постоянство и значение?

— Хммм… Ну, думаю, я могла бы поразмышлять о прошлом, если только бы поняла, как слово «извлекать» к этому относится, — тихо произнесла она. Она потерла подбородок в задумчивости, не обращая внимания на еще двух пони, что подошли и взяли несколько маффинов со стойки. — Видишь ли, у меня, когда я была маленькой кобылкой, не так уж много было поводов для смеха. Наша семья построила себе дом в маленьком мрачном городишке, выстроенном на бороздах, оставленных костями безжизненных крыльев павшего бога. Смех там считался грехом, и единственное, чем измерялась ценность чьей-то жизни — так это трудами в смертельно опасных шахтах от восхода до заката.

— Пинки… — воскликнула я и, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание, положила копыто ей на плечо. — Я… я-я и не знала. Ты в самом деле?..

— Кхкхехкх! — фыркнула и расхохоталась она, стуча копытом по стойке. — Ха! Я ж шучу! Я выросла на каменной ферме.

— Пинки Пай!

— Хах ха ха ха ха ха!

— Ну все, хватит, — я схватила седельную сумку и водрузила ее себе на бедра. — Я ухожу.

— Нуууууу… Не будь такой, как в воду опущенной! Я же просто пытаюсь заставить тебя улыбаться!

— Если так дело пойдет дальше, то ты меня в могилу загонишь.

— О! Куда подевались мои манеры! — Пинки Пай встала рядом со мной. — Конечно! Ты же, наверное, хочешь, чтобы я тебе заплатила за помощь с маффинами! Но я боюсь, что только миссис и мистер Кейк здесь могут заведовать битами, так что, может, ты удовлетворишься прощальным подарком?

Она потянулась за стойку и вытащила фиолетового гиппопотама.

— Хочешь плюшевую игрушку?

— Мисс Пай, я совершенно определенно не желаю никаких плюшевых игрушек. Ни сейчас, ни когда-либо вообще.

— Точно. Плюшевые игрушки — прошлый сезон. Оооо! — она порылась за стойкой. — Ты, похоже, умная пони! Вот, держи книжку!

Она бросила мне в копыта фолиант в толстой обложке.

Я какое-то время пожонглировала им в копытах, пытаясь его удержать, а потом открыла. Перелистнув несколько страниц, я уныло подняла на нее взгляд.

— Все страницы пустые.

— И что? Заведи дневник! Ты же можешь писать, да?

— Зачем мне вести?!.. — я остановилась на полуслове. Я посмотрела вниз и перелистнула еще несколько мертвых страниц. — Хмммм…

— Мне самой дневники интересны никогда не были. На их написание нужна целая вечность. К тому же, что туда вообще писать? — Пинки Пай прочистила горло и напыщенно произнесла: — Дорогой Дневник. Ты любишь риторические вопросы? А как насчет риторических заявлений? Я раньше писала много риторических заявлений, а потом что-то случилось, что мне напомнило о чем-то другом, что случилось, а потому я решила писать повествовательно!

— Эм, Пинки Пай? — спросила Флаттершай. Я оглянулась и увидела, что она вернулась к стойке.

— Я тут подумала, — тихо проговорила она. — Не могла бы я… эм… возможно тебя побеспокоить насчет еще парочки маффинов? Эйнджел в последнее время вел себя очень хорошо, и мне кажется, я определенно должна как-то его поощрить…

Флаттершай замолчала, наклонившись вперед, и уставилась прямо на меня.

— О, здравствуйте. Вы подруга Пинки?

— Вы разве не помните меня? Я тут была и в прошлый раз, пять минут назад.

— Эм. Нет. Извините. А-а я должна была?

Я захлопнула книгу и ткнула копытом в сторону Пинки Пай.

— Ха! Вот! Видишь?

— Кого? Флаттершай?

— Она меня забыла!

— Хихи! Она бы забыла собственные крылья, если бы они не были приделаны к ее бокам! Эм… Без обид, Флаттершай.

— Без обид.

— Кстати, отличные тапочки ты сшила на прошлой неделе для Гамми. Он теперь уже начинает разучивать танцевальные движения.

— О, правда? — Флаттершай затрепетала перьями и широко улыбнулась. — Я бы с радостью поглядела на его балетные репетиции.

— Ага! В мире, в котором аллигатор находит точку соприкосновения с женской стороной своей души, определенно хочется жить!

— Пинки!

— Вы! — Пинки посмотрела на меня. — Привет вам! О, классная книжка!

— О благая Селестия… — прошипела я, стуча зубами от внезапно накатившей волны льда. — Ты тоже меня опять забыла?

— Охххх… — Пинки Пай моргнула, а потом улыбнулась. — Лира? Потому что если бы тебя звали Кусочек Сыра…

— Ага, пока.

— Я бы не отказалась от сыра, — сказала Флаттершай.

— Тебя никто не спрашивал!.. — я споткнулась о стойку, спеша прочь. — Айй!

— Похоже, не только Гамми нужны балетные уроки.

Два голоса позади меня принялись хихикать. И что еще больше разъярило меня, так это то, что я внезапно перестала их друг от друга отличать.

К тому времени, когда я прибежала стремительно назад к своей палатке, солнце уже начало заходить. Ругаясь себе под нос, я принялась копаться с застежкой. Открыв, наконец, клапан, я бросила свое тело внутрь как мешок с картошкой, завернутый в серую толстовку. Я лежала поперек спального мешка, вздыхая, греясь жаром умирающего летнего дня. Я не осознавала, что прижимаю что-то себе к груди, пока не почувствовала острое желание на это что-то посмотреть.

Это был пустой дневник.

— Тьфу. Убила целый день, клянусь Селестией, — я швырнула пустую книжку в дальний угол палатки и перевернулась. Льняной локон гривы упал мне на глаза, что смотрели бездумно в пространство. Мне надо было потратить этот день на выяснение того, что это за новая мелодия засела у меня в голове. Мне надо было работать над высвобождением из проклятья, над поиском идей, как организовать себе более крепкий дом, в котором я могла бы нормально жить, над тем, как заработать себе больше битов. Делать что угодно, кроме того, на что я угрохала целый день. — Она одна из твоих учениц, да, Мундансер?

Мир был холоден и безмолвен. Конечно же, как иначе.

Я задрожала слегка, натягивая капюшон на рог и прижимая передние ноги к груди. Смотря на то, как мое дыхание вырывается еле заметными струйками пара, я вызывала в памяти картинки сегодняшних событий. Если бы я была в другой ситуации, если бы я была любой другой пони, то, быть может, даже малейшей части того, что говорила мне Пинки, хватило бы на то, чего она все это время пыталась достигнуть. Должна признать, меня тянуло улыбнуться пару раз, но по какой-то причине новая ледяная часть моей души мешала этому. Из-за этого обе мы оказались в патовой ситуации. Мне действительно необходимо винить в этом проклятье?

Во что я превращаюсь? Или лучше так, во что мне суждено превратиться? Я не всегда была так холодна, так безрадостна, настолько лишена даже малейшей частички чувства юмора или веселости. Было ли проклятье таким проклятьем только лишь потому, что я позволяла ему быть столь ужасным?

Нет. Нет, все это не может быть настолько просто. Мне только лишь нужно разобраться в происходящем получше. Найти ответы. Если я смогу понять Пинки Пай, то тогда, быть может, только лишь быть может, я смогу понять и все остальное. Нет ничего сложнее для разгадки, чем непредсказуемость. В конце концов, мне до смерти хотелось узнать, как же пони может все время жить только в настоящем, ибо, как я поняла, это, быть может, единственный для меня способ приспособиться к моему нынешнему существованию.

Потому я со стоном перевернулась и сделала нечто, чего я никак не могла от себя ожидать. Я подняла пустой дневник копытами. Открыла первую страницу. Затем с помощью телекинеза я взяла ручку, которую до этого использовала только для того, чтобы записывать на листы ноты, и начала писать заметки. Затем эти заметки превратились в очерки. А они, в свою очередь, превратились в истории. И, наконец, эти истории перестроились в дневниковые записи. Не успела я оглянуться, как перед моими глазами развернулась подробная карта моей тюремной жизни в Понивилле.

Двенадцать месяцев спустя, сидя посреди уютной бревенчатой хижины у потрескивающего в камине огня, я по-прежнему наносила штрихи на эту «карту». Я спокойно проговаривала вслух, ведя пером в последний раз по нижней строчке страницы.

«У вас когда-нибудь застревала в голове прекрасная мелодия, но вы не могли понять, откуда она возникла?

Эта мелодия — это я.»

Я остановилась. Я уронила перо в чернильницу и оглядела законченную запись.

— Хммм. Как хорошо, что больше никто, кроме меня, этого читать не будет. Эта чушь ни за что не сумеет завоевать себе популярность.

Я сделала глубокий вдох и улыбнулась. Жизнь по-прежнему была нелегка, но терпима. С первого своего месяца полного страха, я открыла уже немало элегий. Я построила себе дом. Я разбила себе сад, чтобы растить в нем собственную еду. Я даже разработала способ, которым мне удавалось уговоривать Твайлайт помогать мне узнавать новые подробности тайны моего бедствия.

На самом деле, как раз за день до того она помогла мне раскрыть имя Элегии №7. Я глянула налево, довольная толстой стопкой нотных листов, которую я теперь могу со спокойной душой пометить как «Плач Ночи». Спустя почти год неловких проб и ошибок, я наконец-то начала улавливать принципы, по которым работает моя новая жизнь. Это чувство освежало, будто со мной на самом деле все хорошо.

Быть может, именно подобное ощущение воспламенило во мне ностальгию, что внезапно расцвела жарким огнем в моей душе. Как бы то ни было, мне захотелось перелистать первые записи моего дневника. Напевая про себя, я перевернула страницы к самому началу книги. И тут же застыла, бездвижно уставившись прищуренными глазами на первую же страницу.

Там торопливыми касаниями пера было записано несколько заметок годичной давности. Разглядывая свой ужасающе корявый почерк, я могла не задумываясь сказать, сколь сильно заставлял дрожать меня холод двенадцать месяцев тому назад. В причудливо изогнувшейся колонке списка дел мне бросились в глаза такие перлы как «заработать больше битов», «снести амбар», «получить доступ к старым книгам библиотеки» и «раздобыть музыкальные инструменты». Но ничто из этого не могло столь крепко задержать мой взгляд на одном месте. Посреди всего этого, перечеркнутые в гневе не единожды, не дважды, а аж трижды, были написаны такие смелые слова: «научиться думать по-розовому».

Я моргнула, разглядывая эту повелительную фразу. Я скривилась.

— Фу, правда что ли? — дыхание мое вырвалось дрожащим клубом пара. Я поглядела на пламя в камине. — А почему бы не узнать, как путешествовать во времени или создавать искусственную радугу?

Существуют моменты, что служат мне напоминанием того, сколь поистине я одинока. Я никогда не смогу предсказать, когда подобные озарения посетят меня, но они почти всегда преследуемы незыблимой тишиной, которую даже мое подернутое инеем дыхание не способно нарушить. Камин заметно утонул в тенях хижины. Инструменты на стенах теряли видимость, по мере того, как ночные звезды за окнами исчезали одна за другой.

Мне начало казаться, что пытаясь или не пытаясь узнать тайны Плача, я проделала немалый путь, чтобы достичь этого места, где царит покой и целостность моего разума. Это была непростая дорога; за прошедший год я преодолела немало злоключений и испытаний духа. И все же, с психологической точки зрения, мне много чем было гордиться.

И все же, несмотря на то, сколь умиротворенной я стала, я понимала, что это ничто по сравнению с радостью, которую излучает Пинки Пай совершенно естественным образом. Какие прозрения тогда может испытывать столь энергичная земная пони? Когда она чувствует себя ужасающе одиноко, кто ее утешает? И, если о том говорить, кто вообще способен определить, где у нее пролегает эта великая стена, отделяющая радость от отчаяния?

Внезапно, «думание по-розовому» отныне начало казаться мне не миссией постижения себя, но поиском понимания того, как еще одной душе удается беззаботно скакать по проклятой дороге. Что же на меня такое нашло, что я зачеркнула эту запись, да еще и несколько раз?

— Я виню во всем аллигатора, — промямлила я.

Я знала, что я, в итоге, возможно, об этом пожалею, но в моем разуме уже расцветали планы того, что можно с этим сделать. В конце концов, я только что совершила еще один большой шаг на пути раскрытия элегий. Что может остановить меня от помощи моим страдающим амнезией друзьям в раскрытии их истинного потенциала, когда я столь счастливо наткнулась на свой?

Я перелистнула страницы вперед и коснулась листа, что шел следом за последней записью. Взяв перо, я вывела несколько новых строк на странице. Я улыбнулась про себя. На это уйдет, наверное, несколько недель, но я уже могла ясно сказать, что все пройдет с легкостью. В конце концов, я создала себе связи во всем городке, пусть даже эти связи и не помнят о моем существовании решительно ничего. Все, что мне было нужно, — только лишь задать определенным пони определенные вопросы, и я наконец-то смогу разложить все касательно Пинки Пай по полочкам.

И потом, вполне возможно, я смогу ей помочь понять себя…

Почти что месяц спустя, у входа в Сахарный Уголок Пинки Пай победно поднимала передние копыта Скуталу. Сделав несколько танцевальных движений, она широко улыбнулась.

— Уухуу! Посмотрите, кто выздоровел! — она подмигнула маленькой кобылке. — Чтоб из тебя вытянуть душу нужно чего покруче дальнобойного магического пегасометателя, а, Скутзилла?

Скуталу покраснела. Она сделала шаг назад от Пинки Пай и застенчиво копнула копытом землю.

— В самом деле, Пинки, я в порядке. И меня уже тошнит до смерти от того, что все пони постоянно поздравляют, хлопают мне по спине, будто я какой-то национальный герой. Ну да, я не в то время перешла дорогу штуковине Доктора Хувза. Тоже мне. И в ближайшее время уж чем-чем, а этим я заниматься больше не буду точно. Милки Вайт определенно об этом позаботится.

— Милки Вайт говорит так, будто ей бы не помешала большая холодная бутылка сарсаспариллы, залитая прямо в глотку!

— Ей определенно внутрь чего-нибудь не помешает, ага.

— А?

— О. Эм… Ты слышишь? — Скуталу помахала копытом у своего уха. — Похоже, Свити Белль поет. Мне надо идти и все такое. Искательское все такое. Вон там. Не здесь, с тобой.

— Оки доки локи! — Пинки Пай невинно помахала вслед убегающей галопом кобылке. — Иди же и срази таланты во священное имя Метки!

Она повернулась и посмотрела на меня с улыбкой.

— Я однажды упомянула «Меткоискателей» перед толпой зебр, идущих в паломничество на восток.[9] Плохааааая идея, — она принялась хихикать, но тут же остановилась, неотрывно глядя на меня и моргая. — О. Эм. Приветики! Меня зовут Пинки Пай! А кто ты, и почему мне почему-то кажется, что я должна избегать упоминания сыра?

— Ну, думаю, есть еще надежда, — сказала я с улыбкой.

— А?

— Пинки Пай… — я заиграла на лире, стоя в тени дерева в нескольких футах от нее. Несколько близких разговоров с ее друзьями подготовили мня к этому, равно как и множество ночей, проведенных за поэтическим слиянием прочувствованных слов и знаний о ее семье и месте рождения, что я накопила. — У вас когда-нибудь застревала в голове прекрасная мелодия, но вы не могли понять, откуда она возникла, или что она должна значить, тогда как все, что вы о ней знаете, — это только то, что у вас сама по себе возникает жажда напевать ее, несмотря ни на что?

— Фу. Это худший слоган из всех, что мне доводилось слышать.

— Уххх угу… — не утратив присутствия духа, я облизала уголок рта, глубоко обдумывая способ начать сначала. — Кхм. Так, еще раз.

Я посмотрела на нее с еще одной широкой улыбкой.

— Что определяет пони? Ее ли мечты? Ее мысли, или ее амбиции?..

— Ээй! — Пинки Пай наклонилась ко мне и старательно оглянулась по сторонам с глупой улыбкой. — Я что, на Скачущей Камере? Это все подстава, да?

Я вздохнула глубоко и протяжно. Я заиграла на лире громче и заговорила чуть более решительным голосом:

— Что это значит — быть одинокой? Я имею в виду, по-настоящему одинокой? Дошли ли мы до черты понимания этого чувства?

— Ооооо! Обожаю эту игру! «Угадай мелодию», да? Дай мне подумать, что дальше, — Пинки Пай сделала драматичный вдох, глубокий настолько, что у нее, наверное, чудом только не лопнули от давления глаза. Когда она закончила втягивать воздух, она громко проскрежетала: — Ты потеряла то чууууууствооо любвиииии! Ооооооо тооооооо чувство любви!

Я скривилась. Прошел почти год с тех пор, как я в последний раз попыталась провести какой-то цельный диалог с этой светлой душой. И теперь я поняла, почему я более не пыталась. Я оглянулась в поисках пони, которые бы бросали на нас взгляды в желании узнать источник этого кошачьего концерта. На глаза мне попалась Мэр, прижимающая копыта к ушам, и Берри Панч, которая в это время проталкивала голову глубоко в плотные кусты, стараясь заглушить этот страшный шум.

—…чуувство! И оно ушло! Ушло! Ушло! И нет продолжения! Нет-оооох-уааааах-Да ду! Да ду! Да ду…

Я провела копытом по голове.

— Так, ладно… Давай попробуем перевести это в другую колею…

Прошло много, много часов. Под сиянием паркового фонаря, жужжащего множеством мотыльков, я устало цеплялась за лиру, выдавливая в ночь ряд уродливых аккордов. Потребовалась вся оставшаяся у меня энергия, чтобы пробормотать:

— Что в действительности означает быть проклятой? — выплюнула я монотонным голосом, устало глядя перед собой покрасневшими, скучающими глазами. — Значит ли это, что нас ограбили?

— Ооо! Ооо! Я это знаю! — прыгала передо мной Пинки Пай, широко улыбаясь. — Ты когда-нибудь покупала билеты на концерт Стиви Нэй? Настоящий грабеж на большой дороге! Я тебе говорю, ей лучше было бы придерживаться Филливуд Мак!

— Нет! Я не имела в виду… — прошипела я, затем успокоила себя, коснулась струн лиры и произнесла: — Существуют ли герои только лишь потому, что история решила сохранить о них записи? Величайшие пони из тех, что когда-либо жили, являются таковыми потому, что заработали этот статус, или потому что…

— О! Брони Старк! — вновь подпрыгнула Пинки Пай. — Брони Старк мой герой!

— Да чтоб тебя, я не говорю о… ыыхххкк… Каком-то там Старке! — рявкнула я.

— Ооооооооо… — ехидно ухмыльнулась Пинки Пай. — Кто-то злится из-за того, что продали Мэрвел!

— Дай мне уже закончить!

— Что закончить?

— Мое вступление!

Пинки Пай моргнула, затем глянула на звездное небо, а потом прищурилась на меня.

— Это все было вступление?

— У меня было кое-что очень важное, о чем я хотела тебе рассказать, и я хотела это сделать красноречиво…

— Мы могли бы обойтись и копытопожатием, девушка! — она протянула копыто. — Меня зовут Пинки! Пай, если ты себя вела плохо, — добавила она, подмигнув. — Диана, если ты… ты… ну, если тебе реально скучно, наверное.

— Ладно. Все, хватит, — я встала со скамейки и подняла телекинезом инструмент. — Время для лиры.

— Какое время?

— Просто слушай, — прорычала я кратко, прежде чем затопить воздух вокруг нас тихой и спокойной мелодией. В этой мелодии, что у меня выходила, было нечто гипнотическое, пожалуй. Даже сверчки утонули в сладкой колыбельной, что захватила собой всякое течение ночного ветерка. Вскоре и Пинки Пай тоже перестала дергаться. Она смотрела на меня, не отрывая своих голубых глаз от моей лиры, пока я мягко играла один нежный аккорд за другим. С каждым новым тактом челюсть земной пони отвисала все ниже и ниже, таким образом, что ее зубы засияли в ночном свете с не меньшей яркостью, чем луна у нас над головой.

Наконец, я закончила и посмотрела в наступившей тишине на нее молча, терпеливо.

— Это… — прошептала она на одном неземном выдохе. — Это…

— Это простая народная песенка, — сказала я спокойно. — Ее традиционно поют детям перед сном. Впрочем, немногие жеребята в Понивилле ее когда-либо слышали. Это все потому, что эта песня происходит не из этого уголка Эквестрии. Видите ли, я изучала этот вопрос. По-видимому, эта песня происходит из района к северо-востоку отсюда, где в свое время образовалось немало колоний вокруг каменоломен и каменных ферм. Вы, случаем, не знаете каких-нибудь пони здесь, кто был бы знаком с этой мелодией?

— Она… — голос Пинки дрожал. Не поднимая своих прикованных к тропинке под нами глаз, она сглотнула и произнесла, заикаясь: — Моя мама. Она… она ее мне пела когда-то.

Она провела трясущимся копытом по своей пышной гриве.

— Она мне очень много чего пела.

— Но она перестала, ведь так? — я поглядела на нее осторожно и подошла ближе. — Это потому, что вы выросли, так, мисс Пай?

Медленно и печально Пинки помотала головой.

Я села рядом с ней.

— Это оттого… — я нежно глядела в ее лицо. — Это оттого, что вы решили покинуть свою семью и двинуться на поиски вещей получше?

Она печально закусила губу. И снова помотала головой.

— Пинки… — я положила копыто ей на плечо. — У вас был выбор, когда вы приехали в Понивилль?

— Я… я…

— Шшш… — умиротворяюще улыбнулась я ей. — Все нормально. Вам не нужно больше прятаться за бесконечными улыбками.

— Я не прячусь! — кратко прошипела она. — Я…

— Пинки Пай, всему на свете есть свое время. Не позволяйте кому-либо заставлять себя считать, что улыбка — это единственный способ чувствовать… освобождение… — я держала свои глаза на одном уровне с ее, поглощая все ее внимание, дотягиваясь до глубин ее души каждой ниточкой своей собственной. — Послушайте. Вы замечательная пони. Прекрасная пони. У вас столько разных талантов в таком количестве разных дел! Разве нужно давить все это рамками жизни, что потрачена целиком и полностью на капризную посредственность настоящего момента? Вашей силы и харизмы хватит, чтобы сдвигать горы, мисс Пай. Вместо того, чтобы весело надувать шарики и разбрасывать серпантин, вы могли бы построить для себя дом и жить собственной жизнью. Вам ни к чему ютиться на чердаке семьи Кейков. Разве вам не кажется, что вы заслуживаете начать… начать собственную жизнь ради себя, а не ради других?

— Но… Но я нужна другим пони…

— А что насчет ваших нужд, мисс Пай? — спросила я. — Что насчет того, что делает вас чем-то цельным, что гарантирует ваше будущее?

Я усмехнулась.

— Вы бы даже с легкостью нашли себе особого пони, если бы просто попытались.

— Я… Я бы не хотела… — ее лицо исказилось, будто бы она оказалась на краю чего-то столь болезненного, что у ее лица не хватало возможностей изобразить подлинную на это реакцию. — Я бы не хотела повторить…

— Повторить что? То, что ваша семья сделала с вами? — я нежно погладила ее по щеке, увидев, как ее глаза заблестели от влаги. — Пинки. Послушайте мня. Это не ваша вина.

Она скрипнула зубами. Она начала шмыгать носом.

— Это не ваша вина, Пинки. То, что они сделали с вами… вышвырнули вас вон… — я покачала головой, поддерживая ангельскую улыбку. — Это было неправильно. Но в ваших силах перерасти это и без их помощи. Вы можете заложить собственную семью, семью, которой сможете гордиться, которой смогут гордиться и ваши друзья. Скажите мне… Что же вы поистине желаете в жизни?

— Я… — она резко вдохнула, раздув себе грудь. Влага в ее глазах удвоилась и утроилась. — Я… Я…

Я склонилась к ней.

— Да?

— Апчхи! — чихнула она прямо мне в лицо.

— Аааа! — я упала на круп. — Добрая Луна на велосипеде!

— Фух! — она почесала нос и улыбнулась ярко, как солнце. — Я хочу, чтоб закончилась аллергия! А что насчет тебя?

— Ухх! Фуу! Тьфу! — я вытерла лицо насухо и сощурилась на нее. — Аллергия?..

— Раздражает, что аж деваться некуда, да? Хихихихи! О! И насчет семьи и всего такого, — она принялась прыгать вокруг меня. — Они меня выкинули из дома, потому что Гамми испачкал ковер в десятый раз подряд!

—……………………. Гамми.

— Ух ты, я тут вдруг представила, что ты бы могла заполнить этот свой длинный выдох большим количеством кружочков.

— Ваша семья прогнала вас из-за нагадившего на ковер малыша-аллигатора?

— По крайней мере, я думаю, они это именно так назвали. В последний раз, когда Твайлайт попыталась научить меня грамматике, ее словарь загорелся. И я по-прежнему не очень понимаю, отчего так. Думаю, это Спайк увидел проходящую за окном Рарити и… ну… по крайней мере, с математикой у меня все хорошо. Хихихихи.

— Вы хотите сказать, все это… все, из-за чего вы здесь… все из… из… — я заскрипела зубами и подпрыгнула в воздух. — Нет! Это не объясняет совершенно ничего!

— Не объясняет? — неловко заморгала она.

— Нет! Не объясняет! — зарычала я ей прямо в лицо. — Это не объясняет, почему вы всегда, всегда счастливы! Это не объясняет, почему вы никогда не думаете ни о прошлом, ни о будущем! Это не объясняет, почему вас совершенно не беспокоит то, что вы забываете, кто я такая и все равно обращаетесь со мной так, будто я не проклята! Это не объясняет…

— Эй-эй, погоди! — нахмурилась Пинки Пай и быстро замахала передними копытами передо мной. — Эй, эй, эй, эй! Придержи коней!

Я уставилась на нее, дрожа в гневе.

Она посмотрела опять на меня, кинула взгляд уголком глаз и мило улыбнулась.

— Так о чем мы там говорили, еще раз?

— Гррррр…

— Потому что почему бы нам не поговорить вместо этого о шоколадной помадке? Я всегда хотела поговорить о шоколадной помадке, стоя под одиноким фонарем посреди ночи. В этом всегда было что-то очаровательно пикантное… Эй! Ты куда идешь?

— Домой! Потому что хотя бы у меня нашлось достаточно достоинства себе этот дом построить! — рыкнула я через плечо, уходя, спотыкаясь, прочь. — Некоторым пони нравится вырастать из своих рамок, знаешь ли!

— Ооой да ладнааа! Мы все равно еще можем приятно друг другу представиться! — сказала она заунывным голосом. — Не то чтоб тут меня совершенная незнакомка пыталась подтолкнуть к огромному шагу навстречу философским изменениям в моем характере, только лишь сыграв мне простенькую мелодию! Верниииииись!

Она шмякнулась на круп.

— Пфф. Некоторые пони. Жизни с ними нет. И без них нет… Оооо! Смотри-ка! Мотыльки!

— Всем пассажирам! Заканчивается посадка в поезд на Филлидельфию! Поезд на Филлидельфию! Заканчивается посадка!

Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Недели спустя я сидела на земле, прислонившись к скамейке на понивилльском вокзале, наблюдая за мрачным силуэтом пышущего паром поезда, укатывающегося к горизонту. Боль в моей глотке была нестерпимой. Каждая моя мысль была направлена на последние несколько слов Мундансер, сказанных мне, ценнее которых не было более ничего в моей жизни. Даже сейчас, каждая частичка меня болит от освежения той памяти, ибо вскоре я осознала, что память — единственное, что осталось от нее для моей любви.

Зажмурив крепко глаза, я провела передними копытами по лицу. Я по-прежнему видела ее выражение лица, ее фиолетовые глаза, ее бесшабашную улыбку. Мои уши дрогнули, ибо услышали ее неутихающей голос… только он был не ее. Он был…

— Фух! И почему поездам обязательно надо быть такими паропанками?

Я сжалась. Сглотнув, я открыла затуманенные глаза и повернула голову на голос.

— А?..

— Дошло? — улыбнулась мне Пинки Пай. На ее спине балансировал пустой поднос. — Потому что они большие злые панки, и у них из труб валит очень много пара.

Она хрюкнула, подавив смешок, и указала на горизонт.

— Поездовый юмор. Думаю, только местные его понимают.

Я не знаю почему, но я засмеялась. Смех этот был одновременно и болезненным, и приятным. Мне нужен был повод дать выход накопившейся боли как-то иначе, чем через плач.

— Не страшно. До меня дошло. По крайней мере, мне кажется, что дошло, — с еще одним дрожащим вдохом я грустно посмотрела на горизонт.

Я услышала шорох копыт. Пинки Пай не покинула меня. По-видимому, мое предыдущее потрескавшееся подобие улыбки не показалось ей достаточно убедительным.

— Я только что вернулась от самого начальника вокзала, которому я доставила целую гору лучших коричных слоеных пирожных мистера Кейка и, ох, сестрица, как же мои крылья устали!

— Но… — я сглотнула и пробормотала тихо в ее сторону: — Но у вас же нет крыльев, Пинки Пай.

— Я знаю! Они улетели и зарегистрировались в гостинице «Медовый Горшочек»! Это единственный отель в городке, в которым нет перьев в подушках! Хехехе! Дошло?

Дошло. Эта шутка была абсолютно кошмарна, но она дошла. В глазах моих появились слезы, когда я заулыбалась исключительно ради улыбки как таковой. Я только что стала свидетельницей того, как растворилось мое прошлое, как развалилось в прах будущее Твайлайт Спаркл, и внезапно все, кроме по-жалкому счастливого сейчас потеряло всякое значение. Я казалась себе жалкой. Я казалась себе слабой. И даже казалась себе глупой. Но каким-то образом все это казалось правильным.

— Ты — нечто особенное, Пинки, — услышала я всхлип своего голоса, в последний раз поднимая долгий и печальный взгляд на горизонт. Я не видела более поезда Мундансер, и это ранило меня сильнее всего. С резким и звучным выдохом, что сорвался с моих губ, я крепко обняла свое дрожащее тело. Я знала, что готова вот-вот рухнуть без сознания. Если бы я пошевелила хоть одной мышцей, все мое существо раскололось бы на мелкие части. Я не хотела ни с кем видеться, и, одновременно, я не знала, чем еще заняться.

К счастью, Пинки думала за нас двоих… ну или не думала, но чувствовала. Я услышала лязг брошенного подноса, когда она взгромоздилась позади меня на скамейку.

— Если б я это не знала наверняка… — сказала она очень спокойным голосом, — я бы предположила, что кое-кому не помешает компания.

— Ммм… — сглотнула тяжело я, чувствуя слезу, бегущую по щеке. Я улыбнулась, повернув голову куда-то на полпути к ней и произнесла пищащим от неловкой благодарности голосом: — Д-да, Пинки. Д-думаю, ей не помешает…

Я снова шмыгнула носом, но Пинки не обратила на это внимания.

Она была чересчур занята беззаботной болтовней:

— Ты когда-нибудь слышала про коня, вбежавшего в дверь?

— Нет, — я шмыгнула носом и пробежалась копытом по гриве. — А что с ним?

— Он сказал «ой!»

— Кххх… хихихии! — выдавила я. Мое дыхание вырывалось в виде острых кратких биений сквозь жесткие рамки болезненной, но очень теплой улыбки. — Ну, это очень тупо было с его стороны.

— Угу. А слышала о философе, пытавшейся перейти через дорогу?

— Эм, нет. А зачем ей пытаться перейти дорогу?

— Чтобы понять, зачем она пыталась перейти дорогу!

— Хихихи… Ужасно.

— Не так ли, а?

— Мммхммм… — я откинулась назад, наслаждаясь ее теплом и присутствием рядом. — Е-есть еще?

— Конечно! Что взлетает белым, но падает желтым и белым?

— Сдаюсь. Что?

— Без понятия! Но жонглировать ты не умеешь!

— Хихихи!

— Хех хех хех. У меня их целый миллион. Ооо! Знаю! Вот это скопытосшибательно. Короче, однажды в лагере камней…

— И вот тогда я убедила Октавию и остальных музыкантов помочь мне с песней и танцем! — гордо воскликнула Пинки Пай. Еще один месяц, еще один вечер и еще один смех в моем дыхании принес меня сюда, в центр Понивилля. — Говорю тебе, я встряхнула там пол на всем Гала своим танцем! Ухх! Ухх! Даа! Хихи! Жалко только, что Флаттершай решила направить стадо садовых животных в бальный зал и поставить всю вечеринку на уши. Кстати, это мне напомнило — прививка от бешенства — болезненная штука? Твайлайт мне не перестает читать лекции об этом с тех пор, как мы вернулись оттуда несколько недель тому назад…

— Быть может, дорогая Пинки, лучше время не терять… — Зекора поежилась и сделала шаг назад боком от нее. — И Сестре Редхарт о проблеме своей немедля рассказать.

— Зачем? Ей тоже нужно шарахнуться? Надо ей рассказать про Берри Панч, потому что эта кобыла постоянно повторяет, что хочет шарахнуться. Кстати, это мне напомнило, Зекора! Раз зебры родом из пустынных земель, почему они всегда говорят в рифму? Разве от этого не захочется больше пить?

Я постучала ее по розовому плечу.

Пинки моргнула.

— Мое плечо хочет мне что-то сказать, — она развернулась и посмотрела на меня широко распахнувшимися глазами. — О! Эм, привет!

Ее нос очаровательно наморщился в задумчивости.

— Эммм… Что-то что-то что-то про сыр — это плохо, да?

— Ты как раз та кобыла, которая мне нужна, — сказала я с улыбкой.

Она вскинула бровь.

— Я?

— Она? — удивилась Зекора. Оказавшись на линии огня моего долгого и немигающего взгляда, шаманка поерзала и нервно выпалила: — Ну дела!

Махнув копытом, она стремительно удалилась.

— Кхм, — я повернулась обратно к Пинки Пай. — Мне отчаянно нужна твоя помощь в очень важной миссии, миссии, чреватой великой неопределенностью и глазурью.

— О! Ну… эм… — лицо Пинки изобразило недоумение, когда она сама поняла, что не привыкла изображать недоумение. — Я без сомнений согласна на одно из этого!

— Я готова была поспорить, что ты согласишься и на то, и на другое, — я потянула ее за собой в сторону Сахарного Уголка. — Нам надо спешить!

— Ну ладно… ай! Но но но но но… — она неловко болталась позади меня. — В чем дело? Что мы делаем? И кто ты такая?

— Я тебя рада видеть! Разве этого мало?

— Уххх… Оки доки локи! — она натянула лучшую из своих улыбок и, спотыкаясь, постаралась не отставать от моих резво скачущих копыт. — Эй! Подожди меня!

— Есть что-то в запахе, текстуре и вкусе глазури мраморного торта, что высвобождает маленькую певчую птичку из клетки где-то внутри меня. А что насчет тебя?

— Уххх… Хех, конечно! Хотя… эм… — Пинки Пай старательно пыталась удержать, жонглируя, целую кучу ингредиентов, что я кидала в ее сторону через всю кухню. — Ух ты! Но… Но…

— Что, ты никогда не читала Кобылеи Ангелоу?

— О! Ее! Пфф! Типа, кто же вообще ее не… — она остановилась в неустойчивой наклонной позе и прищурилась. — Погоди. Ты ее только что придумала?

— Если да, то ты меня постучишь по спине?

— Боюсь, что у меня для этого копыта слишком заняты тестом и четырьмя мешками муки.

— Ну и ладно! — я грохнула широкую сковородку на стойку. — Потому что пришла пора нам выпечь с особой жестокостью торт!

Я ухмыльнулась в ее сторону маниакальной улыбкой. Мир жил, и я была ступицей этого безумного крутящегося велосипедного колеса.

— Что скажешь? Довольно притворств! Загуляем, как твой зять на Вечер Теплого Очага! Шандарахнем обсыпки и зажуем мармелада и не будем планировать похорон, пока весь этот грустный мир каким-то образом не забудет радость вкуса и того и другого!

— Ну, эй, да, звучит весело! Эм… думаю.

— Не думай. Просто пеки. Фух! Селестия! Здорово быть живой, как думаешь?

— Но я же не должна думать! — она подняла на меня взгляд, тяжело дыша от веса ингредиентов, которые она балансировала в копытах. — Мы же просто печем, забыла?

— Мисс Пай, печение суть жизнь, что суть плач, что суть смех, что суть танец и что суть печение. Ну, давай, рискни найти в этом предложении-уроде хоть одно существительное, достойное удаления.

— О. Точно! Не, я не рискну.

— Совсем другое дело! А теперь давай мне уже эту проклятую соду!

— Конечно! Но… если можно спросить… — она покосилась на меня. — Почему ты в таком хорошем настроении?

— Ха! — гоготнула я, начиная инфернальный процесс изготовления величайшего торта в истории Эквестрии. — Ты, из всех кобылок, задала этот вопрос!

Я подмигнула ей, не оборачиваясь.

— Прилив и отлив, мисс Пай. Прилив и отлив.

— Я немного ржавею, когда они доходят до моих рек.

— Не каждый из нас может себе позволить веселое настроение круглые сутки и каждый день, — объяснила я. — Ибо некоторым из нас оно приходит краткими вспышками благодаря особым случаям. Только тогда мы понимаем, что это значит — быть воплощением духа или быть твердой основой счастливой мечты. Все это время я пыталась понять тебя. Я осознала, что никогда не смогу прикинуться тобой. Я могу быть только собой, счастливой как никогда, потому что именно такой и надо быть, когда выпадает шанс. И сегодня он определенно мне выпал. Скажите мне, мисс Пай. Вы когда-нибудь слышали о мистере Алебастре Кометхуфе?

— О ком?

— Я опускаю вопрос, — я грохнула белый мешок. — И муку туда же! Хихихи. Кхм. Я сегодня невероятно счастлива, мисс Пай, потому что недавно я немало прочитала и, тем самым, узнала много нового.

— О, правда? Типа?..

— Я узнала, что их всего десять.

— Чего десять?

— Десять элегий, — сказала я тепло, роясь в инструментах для печения, которые она выкладывала передо мной. — Кажется, будто всего ничего… но это дорога домой и это прекрасная дорога.

— Я не понимаю. Если вам нужна дорога, чтоб добраться домой, почему бы вам ее просто не прокопать?

— Некоторые вещи возможны только тогда, когда они сделаны с изяществом, — я глянула на нее, повернув лицо со сверкающей зубами улыбкой. — Не хотите со мной потанцевать?

— Ого! Ого! Да чтоб тебя… Осторожно! — пропищала, сжавшись, Пинки Пай, прыгая то слева, то справа от меня, несущей через центр Понивилля в левитационном захвате огромный колышущийся торт. — Аккуратнее! Ой, блин! Ой, блин, я просто знаю, ты его вот-вот уронишь!

— И это после четырех часов кряду, которые мы провели в выковывании и проталкивании в мир живых этого ванильно-мятного шедевра?.. — широко улыбнулась я на ходу. Сияющий левитирующий торт накренился в воздухе между нами. — Мисс Пай, я поражена, что вы меня запомнили на такой долгий срок!

— Я тебя запомню навсегда, если из-за тебя он окажется уничтожен! — простонала жалобно она, мечась из стороны в сторону, готовая поймать торт в любую секунду. — Разрешение на его печение стоило тебе тридцати битов! Я не хочу, чтоб эти деньги ушли в никуда!

— В никуда? Мы же весело проводим время, разве нет? — я махнула в сторону горизонта. — Хватай!

— Аааайюшки! — она драматично нырнула вперед, но поймала пустоту.

— Хихихихи! — я по-прежнему левитировала торт рядом с собой. — Тебя слишком легко напугать.

— Это потому, что ты слишком легко с ума сходишь! — нахмурилась Пинки Пай. — Да что с тобой такое?! Торт — это серьезная штука! Ты думаешь, я вру?

— Нет, совсем нет. Но игре ни к чему затягиваться. Мы уже дошли до места назначения!

— А? — Пинки Пай бросила взгляд на дверь в апартаменты, на которую мы только что наткнулись. — Мы доставляем торт сюда?

— Ага. Какие-то проблемы?

— Ну, нет. Просто я думаю, у этой пони и так достаточно сладостей. Если честно, у Сахарного Уголка с ней всегда была мааааааааленькая такая дружественная конкурентная борьба…

— Ну, можешь считать этот торт новым шагом в дипломатических отношениях. Вот, — я поставила тяжеленный торт на ее спину.

— Уууф! — ее ноги задрожали, а сама она изо всех сил принялась пытаться удержать торт в равновесии. Она бросила мне скептический взгляд: — Я? Ты хочешь, чтобы я его ей подарила?

— Однозначно! — сказала я с милой улыбкой. — Главная суть этого подарка в том, что он останется подарком только если я сохраню анонимность.

— Анонимность? — Пинки Пай потела и дрожала от напряжения. — Типа как говорят о Вильяме Фланкспире?

— Хехехехе… Не совсем, Пинки. Давай я позвоню в дверь, — сделав это, я ахнула. — А! Чтоб тебя! Я чуть не забыла!

— Что? Что? — запаниковала она, содрогаясь под чудовищным весом торта.

Я вытащила крохотный вельветовый мешочек из кармана толстовки и повесила его на золотой ниточке на краю подноса.

— Вот, теперь все на месте.

— Я знала, что тут типа должна быть еще вишенка на верхушку.

— Ой, тихо, — сказала я. За дверью появилась тень и я ахнула вновь. — Ооооо! Вот она! Постарайся изобразить, какая ты счастливая и очаровательная!

— Эй! Это… ыыхх… я могу!

— Несомненно, — я бросилась в сторону, чтобы спрятаться за толстым рядом кустов. Я наблюдала сквозь сияние вечернего солнца за тем, как открылась дверь и наружу вышла кремового цвета земная пони.

— Пинки Пай?

— О… Привет, Бон-Бон! — просипела Пинки. — Я бы спела песенку «Веселого-тебе-торта-в-счастливый-вечер», но… ыыыхх… ну…

— Оо, бедняжка! — Бон-Бон наклонилась вперед и подставила плечо, чтобы взять на себя часть веса. — Вот, давай его поставим, чтоб ты смогла говорить!

— Внутри…

— А?

— Внутри твоего дома.

— Ты… Ты хочешь сказать, эта здоровая штуковина для меня? — растерянно хихикнула Бон-Бон. — Однако же… мне его придется поставить в самый дальний угол дома, чтоб не дать ему растаять от моих печей!

— Не благодари меня! Это не я твоя благодетельница!

— О? И кто же ответственен за это… угощение?

— Эм… — Пинки помогла поставить торт в прихожей дома. — Фух. Аноним.

Бон-Бон вскинула бровь.

— Аноним?

— Ага. Жутковато, а? Как по мне, толпа подозрительных личностей.

— А этот… аноним, случаем, не объяснил тебе причину, по которой я награждена такой сладкой прелестью?

— Я не знаю. Но он или она оставил мешочек.

— Мешочек? Бон-Бон повернулась и глянула на противень, на котором стоял десерт. — О! Надо же… вот это, пожалуй, уже действительно интересно!

— Эта сумочка тебе знакома?

— Должна сказать, пожалуй, да. Это Сталлионоградская традиция. Большинство пони с моей родины дарят друг другу подарки в маленьких вельветовых мешочках наподобие этого.

— Ух ты, Бон-Бон. Я и не знала, что ты из Сталлионограда.

— Ну, ничего удивительного, — произнесла она, поднимая маленький вельветовый мешочек в копытах и растягивая золотую тесемку. — Это не из тех тем, которыми я делюсь со многими пони. На самом деле, мне потребовалось несколько лет, чтобы избавиться от акцента, после того как я переехала… в Понивилль…

Ее голос затих, когда дыхание покинуло ее на мгновенье.

Пинки Пай прищурилась.

— Я не поняла. Что-то не так?

— Нет. Едва ли. Эти… — она прикрыла рот копытом, а потом сунула другое в сумочку и достала из нее несколько блестящих, сверкающих шариков. — Это детская игра в шарики. Каждая маленькая кобылка там, где я родилась, играет с ними в раннем возрасте. Они… сделаны из того же камня, что и скалы, образующие стены нашего города. И… и…

Ее ноздри раздулись и следом прозвучал тонкоголосый всхлип из ее горла.

— Благая Селестия! Они даже пахнут так же…

— Как?

Лицо Бон-Бон напряглось в приступе по-светлому грустного плача.

— Как д-дом, — она шмыгнула носом и закусила губу, озарив свое лицо хрупкой улыбкой. — О, Пинки Пай… Как много времени прошло с тех пор, как я слышала милые гимны этого чудесного города; с тех пор, как я слышала, как подпевает моя семья...

— Ой-ей. Я всю жизнь слышала всякие плохие истории про Сталлионоград и думала, что это не слишком-то счастливое место.

— В этом-то и особенность счастья… — содрогнулась Бон-Бон, когда слеза прокатилась по ее щеке. — Оно зарождается из ничего. Оно протискивается к свету в трещинах бесплодной земли, находит дорогу в самых неожиданных местах. И в этом таится так много тепла… Даже в моем возрасте… после всех тех лет, что остались позади…

Только усмехнувшись, она удержала себя от того, чтобы разрыдаться. Подняв взгляд на Пинки Пай, она улыбнулась со сверкающими, мокрыми глазами.

— Пожалуйста. Я просто обязана знать, кто этот пони… Кто смог пробить столько стен, чтобы столь благословить меня…

— Охххх… — поерзала на месте Пинки Пай. — Хотела бы я… Но…

— Нет. Все нормально, — Бон-Бон подавилась всхлипом и вновь улыбнулась. — Я понимаю. И это очень милый подарок. Очень, очень милый подарок. Как будто кто-то знал. Каким-то образом, кто-то знал в точности, что мне нужно…

Она задрожала, долго и сильно, а потом чуть ли не сбила Пинки Пай с ног теплыми объятьями.

— Но мне все-равно надо кого-нибудь обнять!

— Ааай! — ахнула Пинки Пай, оказавшись в объятьях. Она, наконец, хихикнула и обняла Бон-Бон в ответ. — Хихи! Ну, я рада, потому что ты так рада, потому что кто-то был рад принести тебе радость, а не гадость!

— Мы — драгоценные существа в драгоценном мире, Пинки, — сказала Бон-Бон дрожащим голосом. Ее язык слегка заплетался, потому слова выходили теперь вдруг с какими-то следами иностранного звучания. Она сокрыла эти следы, прочистив горло и мягко улыбнувшись, когда откинулась назад от своей пышногривой подруги. — Надеюсь, ты этого никогда не забудешь, потому что я знаю, что не забуду сама.

Она хихикнула и вытерла насухо щеку.

— Я совершенно точно уверена, что я буду этим тортом наслаждаться. Так что не думай, что ты не приложила свое копыто к моей радости. Благодарю тебя, Пинки. Благодарю тебя от всего своего сердца.

— Эй… Эм… — Пинки Пай помахала, обернувшись на выходе из дома. — Без проблем! Удачи с… эмм… игрой конфетами и печением шариков… э… то есть…

— Хихи… Я поняла, что ты имела в виду, Пинки, — улыбнулась Бон-Бон. Она коснулась носом вельветового мешочка и вернулась в дом с неугасимой улыбкой. — Куда чаще, чем тебе кажется, пони тебя понимают и благодарны за то, что ты есть.

Дверь тихо закрылась, оставив Пинки Пай снаружи во дворе с растерянным выражением лица.

— Ух… — она развернулась и пошла медленно на тротуар. — Только если бы я сама себя могла понимать…

— Вопрос столетия, без сомнений.

Она услышала несколько нот со струн моей лиры и обернулась ко мне.

— О, ты все еще здесь?

— Разве это и вполовину столь удивительно, как тот факт, что ты до сих пор меня помнишь? — ответила я, подмигнув.

— Я не понимаю! — она подошла ко мне и ткнула копытом в направлении дома Бон-Бон. — Зачем надо было быть таким аниманьяком?

— Анонимом.

— Будь здорова. Ну серьезно же?

— Ты, Пинки? Серьезна?

— Эй! Хочешь верь, хочешь нет, но я достаточно умна, чтобы понять, когда меня выставляют на смех!

— Хехех… — я вывела на струнах еще несколько аккордов и тепло ей улыбнулась. — Не преуменьшай своих достоинств, Пинки. У тебя разум ученого, речи философа и сердце ангела.

— Я это все подарю тебе, только чтоб получить голос как у мегафона.

— Что ж, ладно, — я остановила игру, чтобы указать копытом в сторону дома. — Вот, смотри, там живет пони, которая из чистейшей доброты своего сердца однажды сделала кое-что важное для незнакомца, когда не было никакой гарантии награды за ее доброту. Она и не догадывалась, что то, что она сделала, было как раз тем, в чем нуждался этот незнакомец в тот конкретный момент времени. И мне показалось невероятным то, что такая кобыла оказалась способна сделать что-то столь доброе для души, которую она даже и не знала. Но потом меня озарило, что это едва ли единичный случай.

— О?

— Скажи мне. Кто в Понивилле является абсолютным эталоном доброты? Сияющим маяком радости и щедрости? И при всем при этом, душой, наделенной заразительной веселостью, не нуждающейся в объяснениях всех этих поразительных черт?

— Эм… — Пинки Пай пошевелилась, не сходя с места, после чего одарила меня робкой улыбкой. — Можно я лучше пройду у этого теста только спортивную часть?

— Хехехех. Это ты, Пинки Пай, — сказала я. — Ты — живое воплощение счастья. Ты существуешь и тем самым существует сама радость. Если это возможно для духа восторга — иметь живую душу, то ты была бы его носителем, благодаря всей своей прыгучести, восхитительной абсурдности, твоему вниманию к деталям и отсутствию его, одновременно… хихихихи… твоей абсолютной тобойности, которая делает тебя… ну… тобой.

— Охххх… Эм. Ты мне делаешь комплимент, да?

— Надеюсь, что так.

— О! Круто. Эм… Я могу уже покраснеть?

Я подмигнула.

— Почему бы и нет.

Шкурка ее окрасилась более ярким тоном розового, когда она подняла взгляд к небу с очаровательным смешком.

— Хихихихи… Кхм. Впрочем, в самом деле. Мне нравится, когда другие пони улыбаются, как Бон-Бон, например. Ты думаешь, то, что только что случилось, озарило ей день? Ну уж нет, это озарило ей всю неделю! Хотела бы я только, чтоб у меня такое лучше получалось.

— Ты даже не представляешь, как счастлива я это слышать.

— Что слышать?

— Что ты знаешь, что готова стать лучше, — сказала я. — Что ты осознаешь свои дары и что ты собираешься их преумножить еще больше. Потому что именно это делает нас с тобой похожими. Мы обе пытаемся стать пони лучше, чем мы есть, даже если кажется, что у одной из нас все и так идеально. И я должна признать, Пинки, я завидую тебе уже очень давно.

— Завидуешь?

Я медленно кивнула. Тихо перебирая струны, я заговорила не спеша:

— Тому, как ты способна жить в настоящем, без видимого беспокойства о бедах и страхах окружающего мира. Тому, как ты способна улыбаться и радоваться, когда все остальные вокруг тебя не желают ничего, кроме плача. Тому, как ты иногда можешь быть раздражающей и не подозревать об этом, так, что когда другие пони вспоминают момент первой встречи с тобой… они оказываются неспособны не делать то, что ты от них хотела с самого начала. Не могут не улыбаться. Потому что это то, чем ты стала, Пинки Пай. Ты — улыбка, что не угасает. Нечто, что куда выше преходящего выражения лица. Нечто бессмертное, нечто, что не ограничено рамками ни прошлого, ни настоящего; нечто, что с превеликой радостью желала бы освоить я сама… ибо однажды я сама могу оказаться не более чем только идеей. И если я хочу найти способ с этим жить, я хочу жить счастливо, с улыбкой, а не с плачем.

Пинки Пай разглядывала меня долго и тщательно. Уголки ее губ приподнялись слегка.

— Я на тебя смотрю, и что-то мне не кажется, что я понимаю хоть слово, что идет тут из твоего рта. И все равно я хочу улыбаться и больше ничего. Помогает как-то делу?

Я медленно кивнула.

— Помогает. И после долгих пятнадцати месяцев попыток разгадать одну из самых больших загадок жизни, мне кажется, здоровенный кусок моего разума (и сердца тоже) может наконец-то расслабиться и посмеяться.

— Хихихихи. Музыканты вроде тебя всегда знают, как с блеском провернуть дело, а? — она проскакала, подпрыгивая, мимо меня, весело произнося: — Не прерывайте своей лирической игры разума, мадам Мята. Однажды вам под ноги будут бросать цветы.

Я улыбнулась ей вслед, когда она упрыгала прочь в направлении центра городка подобно ярко-розовому мячику. Я вздохнула дольше и сочнее, чем когда-либо вообще в своей жизни.

— Я не понимаю.

— Ыыннх!

— Хннннххх!

— Хккк… Ха! — Эпплджек рванула копыто через пень.

— Аааа! — Рейнбоу Дэш отбросило на газон в понивилльском парке. Сложив ноги, как перевернутый на спину голубой таракан, она простонала кристально чистому вечернему небу. — Чтоб тебя! Только не снова!

— Думаю, пора б нам уже оторваться от перетягивания копыт, а, сахарок? — откинулась назад со вздохом Эпплджек. — У меня локоть начал малость чесаться.

— Не-а! — Рейнбоу Дэш разогнулась, поднимаясь с земли, и свирепо уставилась поверх пня на Эпплджек. — Я так просто не сдаюсь!

— Ну в самом деле, ЭрДи! — простонала Эпплджек. — Эт долбаное Гала закончилось уже давно и все тут! Нет больш билетов, нечего и драться! Мож, оставим позади уже эту темную главу наших жизней?!

— Закуси язык! Мы с этим разберемся до конца! — ухмыляясь, Рейнбоу в который раз грохнула на пень переднее копыто. — На тысяче триста тридцать седьмой попытке я тебя, наконец, уделаю!

— Ухх… — Эпплджек зажала ее копыто в своем. — Ладно.

Прежде чем пара смогла начать, внезапно вприпрыжку объявилась Пинки Пай.

— Эй! Что творите, ребята? Упражняетесь в счете?

Рейнбоу Дэш прорычала:

— Я только было приготовилась вытереть все окрестности этой самодовольной ухмылкой на веснушчатой морде одной фермерской кобылки…

— Ничего особенного, — улыбнулась Эпплджек Пинки. — А шо у тебя на уме, сахарок?

— Я вот подумала, Эйджей. Я вот только что наметила неплохой клочок земли к югу от Бутика Карусель. Как думаешь, можешь меня научить, как построить себе дом?

— Ну, это здорово, Пинки. Но прям щас я занята преподанием урока Эрди, который она не… — зеленые глаза Эпплджек выкатились в шоке. Она поправила поля шляпы и сощурилась на Пинки Пай. — Не мож повторить, шо сказала, а?

— Ты хочешь построить дом? — спросила Рейнбоу Дэш с не менее диким выражением лица.

— Отожечки!

— И для чего, радость наша?

— Ну… — Пинки Пай набрала много, много воздуха в грудь. Речь, что она произнесла следом, звучала со скоростью шестиствольного пулемета: — Мне тут внезапно подумалось когда я мыла Гамми в ванной губкой что единственная причина по которой я в Понивилле в том что мои родители выкинули меня со своей фермы в приступе гнева и с тех пор я только и делала что беззаботно пожинала плоды своего существования заставляя всех пони вокруг улыбаться и если я не подберу слюни и не начну жить как настоящая взрослая то уже скоро будет слишком поздно и я пойму что значит быть грустноглазой одинокой фоновой пони которой больше нечем заняться кроме как сидеть на крупе и философствовать!

Погнутый стебелек пшеницы выпал из разинутого рта Эпплджек. Рейнбоу Дэш также несла на своем лице печать полного непонимания. И только пока легкий ветерок не тронул их гривы, все три пони не осознали, что что-то не так.

— А… Что?.. — покрутила головой из стороны в сторону Эпплджек.

— Кажется, только что прекратилась музыка, — сказала Рейнбоу Дэш.

Три кобылы посмотрели в мою сторону.

Я, сидя под деревом, старательно пыталась подцепить копытами лиру, которую я мгновенье назад выронила.

— Кхм. Эм… Виновата. Ехехех… Пожалуйста, продолжайте, — я возобновила свою роль случайного менестреля, вновь заполняя воздух нежными струнными аккордами.

Эпплджек пожала плечами, по-прежнему держа в своем копыте переднюю ногу Рейнбоу Дэш.

— Ну, уххх… — она нервно улыбнулась Пинки Пай. — Кажись, эт весьма большой шаг ты себе наметила, Пинки. Даж не рискну прикинуться, шо могу тебя судить по части принятия решений. Но все равно более чем с удовольствием помогу те с постройкой бревенчатой хижины. Если ты, конеш, именно этого хочешь.

— На самом деле, вот чего я действительно сейчас хочу, так это фисташек с черникой, — сказала, облизнув губы, Пинки Пай и бросила долгий взгляд в сторону заката. — Хмммм.

После паузы, она моргнула и прочистила горло:

— И бревенчатую хижину. Ее тоже. Я думаю, пришла пора мне жить самостоятельно.

— Ну, шо, круто! Когда хошь начать планирование?

— В любое время, когда захочешь мне помочь, Эйджей!

— Меня устраивает! Только погоди секунду! — лицо Эпплджек напряглось и она грохнула копытом по пню.

— Ааааа! — Рейнбоу Дэш в очередной раз полетела на траву.

— Вот теперь я готова! — крякнув, Эпплджек поднялась на ноги. — Иииха! Пора сгонять за режущим инструментом!

— Оки доки локи! — Пинки Пай с радостью повела ее за собой, скача по-девчачьи вприпрыжку. Улыбающаяся Эпплджек не отставала от нее ни на шаг.

— Эй! Нечестно! — проворчала Рейнбоу Дэш и кинулась за ними следом. — Ты слишком легко отделалась, Эйджей! На тысяче триста тридцать восьмой попытке я тебя, наконец, уделаю!

— Ооооо, и почему бы и тебе уже не сунуть это все куда подальше?!

— Сама себе сунь! Мы с этим разберемся раз и навсегда!

Я проводила их долгим взглядом, играя на лире несколько тянущихся нот. Мои глаза зацепились за прыгучую фигуру Пинки Пай и я покачала головой в удивлении.

— Столь типично, что она атипична, — я сделала глубокий вдох. Положив лиру, я протянула копыто в седельную сумку и достала оттуда древний коричневый фолиант. Прислонившись комфортно к стволу дерева, я открыла книгу, являя своему взору светящиеся буквы, сияющие ярким голубым светом в восхитительно темной и прохладной тени дерева. — Итак, мистер Кометхуф. Давай посмотрим, есть ли у тебя что-нибудь менее абсурдное, что ты можешь мне поведать…

Если подумать, от фисташек и черники я бы прямо сейчас совсем не отказалась.

Будь проклята аллергия.

* * *

[1] Хихи, как хорошо, что у нас в стране существуют печенье «ушки». Хотя они не везде так называются. Иначе каламбур был бы убит бесповоротно. Если кому интересно: ears of corn это кукурузные початки. Такие дела.

[2] Мыльная

[3] Guyra — 63-версия Лиры, придуманная юзернеймом Veggie55.

[4] Sethistoats = Sethisto — один из главных блогописателей на Equestria Daily.

[5] Хммм. Свежачок. Но вообще речь конечно о Забеге Листьев.

[6] Пасхалка-кроссовер со вторым ЭПИЧЕСКИМ фиком Скиртса — «The End of Ponies». Я ее не читал, не думаю, что буду переводить. Она ЕЩЕ мрачнее и печальнее и длиннее Фоновой.

[7] Корейское(или китайское?) блюдо из яиц, креветок и всяких странных вещей, съедобных только для корейцев(иди китайцев). Созвучно с poo-poo, кака, тобишь.

[8] Фоновая Пони и Антропология постились на fimfiction примерно параллельно, но Антропология началась и закончилась раньше.

[9] Ох. Crusaders. Крестоносцы. Правда причем здесь зебры? По идее, беспокоиться должны были верблюды…

## XI — Неспетый

Внимание! Пока на сторис не добавили поддержку цветовой разметки, более полная с точки зрения форматирования глава доступна на GDocs.

Напоминаю принципы альтернативного способа разметки:

Имя Лиры, обозначаемое зеленым, здесь изображается курсивом. Остальной курсив в этой главе к Лире отношения не имеет.

Ядро проклятья, обозначаемое магентой, здесь изображается подчеркиванием.

Цвет Алебастра Кометхуфа — голубой. В этой главе он никак не отображается, кроме как самого последнего отрывка, где он изображен жирным и наклонным

Также вашему вниманию доступна скомпилированная pdf версия для черно-белых читалок с 6и дюймовым экраном (или больше, само собой). В которых эти текстовые эффекты обозначены другими шрифтам и другим тоном.

Версия на fb2 от fox_1047 и MOBI от него же Зеленый выделен жирным, пурпурный — курсивом.

//////////////////////////////

Пятое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Эти дни зовутся Эпохой Теней, временами великой тьмы и дурных предчувствий. Сарозийцы, ночные стражи и все прочие пони ночной крови: все они смотрят на великую белую обитель Луны и скорбят в ее божественном отсутствии. Они ждут, когда она выйдет из своего укрытия и явится ночным пони, дабы поведать им, над чем же в действительности она медитировала прошедшее десятилетие. Мои братья и сестры знают значение благочестивости, но при этом я боюсь: они позабыли значение радости.

В нынешние ночи веет холодный ветер. Тогда как многие в моем семействе склонны звать сие явление меланхолическим, я же нахожу это чувство в целом только возбуждающим. Быть может, моя смешанная кровь тому виной, но я ошеломлен величайшим предвкушением. Мне чудится, что мы будто бы стоим на краю величайших открытий и озарений. Я чувствую это своими костями; я чувствую это своим рогом. В этом мире с конца Дискордианской Эры не было ничего, кроме науки и обыденности. Даже достижения Старсвирла Бородатого, несмотря на всю их практическую пользу, только лишь наполнили эквестрийскую жизнь простотой, заместо волшебства.

Мы в этой жизни заслуживаем большего. Под этим небом существует нечто большее, чем только лишь грязь и кровь. Есть истина, что стоит выше простейших элементов нашего поверхностного существования. Есть нечто, что не может просто так оказаться под лучами божественного сияния Селестии, что должно быть для того извлечено из затененных ниш Творения. И я подозреваю, что Наше Высочество Луна, вечно бдящая Богиня Теней, стоит у начала тропы подобного подвига.

Для чего же еще она призвала меня, ведущего ученого Вайнпегского Университета в области древнего мистицизма, чтобы я явился к ней на беспрецедентную встречу, секретную в своей важности? В этом приглашении кроется нечто большее: едва ли царственный аликорн желает организовать мне один единственный прием. В конце концов, мне было предложено поселиться в Полуночном Квартале Верхнего Кантерлота. Чего может Ее Высочество желать от меня? Как мой дар интеллекта может послужить Принцессе в ее дни одиночества и затворничества?

Я могу только лишь гадать о серьезности ситуации. Чего же такого она обнаружила, что потребовало моего внезапного и, возможно, долгосрочного переселения? Я более чем рад подчиниться, безусловно, особенно с тех пор как мне дозволено было переехать в Кантерлот в любящей компании, вместо аскетичного одиночества.

Я никак не могу избавиться от ощущения, что этот мир готов вот-вот измениться. Воистину, я с радостью приму эту новую главу моей жизни, когда на горизонте разгорается рассвет новой эпохи.

Эти дни зовутся Эпохой Теней, и если это так, то тень эта прекрасна, и несет она очищение душам. Я не могу представить себе иной эпохи, которой единорог мог бы быть достаточно благословлен стать свидетелем. Сейчас, более чем когда-либо прежде, я радуюсь тому, что живу.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Семнадцатое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Я искренне приношу извинения за поэтическую неясность моей первой записи в этом дневнике. Я обладаю научными степенями в более чем пяти областях магических наук; я более чем способен вести лаконичную и строгую хронику своих переживаний. Тем не менее, меня призвала сама Принцесса Луна. Подобное нельзя назвать чем-то, что случается с каждым пони, вне зависимости от титула или звания. Полагаю, что даже в мои годы я могу позволить воодушевлению ошеломить меня. А посему, полагаю, не помешает некоторое объяснение.

Я получил в свое владение этот дневник от моего двоюродного брата Кресцент Шайна, и с ним он передал мне сообщение. Когда вам доставляет письмо Капитан Королевской Ночной Стражи, имеющий ли с вами родство по крови или нет, следует обратить на оное письмо серьезное внимание. Как оказалось, Принцесса Луна прервала свое молчание впервые за почти десять лет, и ее первым публичным деянием был запрос моих услуг в роли ученого и исследователя.

Новость эта лишила меня дара речи, по меньшей мере. Кресцент Шайн только лишь посмеялся над моей безмолвной реакцией на доставленный им пакет. Сколько мы уже знаем друг друга, он всегда считал своим долгом дразнить меня добродушно за путь интеллектуала, что я избрал в своей жизни. В глубине души я знаю, что он гордится мной так же, как горжусь им я, особенно сейчас, когда пришло мое время послужить Богине Ночи, как служил он все эти многие годы. Я могу только лишь надеяться, что не подведу наследие, заложенное им в рядах Ночной Стражи во имя принесения Луне славы и уважения, которых она поистине заслуживает.

Кресцент, судя по всему, оказался первым за целое десятилетие не-аликорном, что поговорил с Луной лицом к лицу. Естественно, я спросил его насчет деталей душевного состояния Лунной Богини, о которых он мог бы мне поведать. Была ли она, как все пони подозревали, душой, ожесточенной одиночеством и меланхолией? Или была она полна энергии и возбуждения, воодушевлена озарением, которого достойна только бессмертная пони? Что могло заставить ее просить помощи ученого-единорога, одаренного в области древнего мистицизма и теории музыки?

Естественно, Кресцент воздержался от предоставления мне каких-либо деталей. Его верность Луне священна. Он хранит ее чувства с безмолвной твердостью. Он сказал мне, впрочем, что Луна ознакомилась со множеством записей, что я вел в прошлом, пока упорно трудился над своими предыдущими проектами. Тот факт, что Ее Величество на самом деле прочитала мои скромные работы, одновременно поразил меня и возбудил. Прежде чем я успел сколь-либо вникнуть в услышанное, Кресцент объявил мне, что Ее Величество также пожелала, чтобы я вел записи моих текущих переживаний, теперь, когда я готов войти в новую область исследований.

Ни за что на свете я не мог бы отказать ей в подобной просьбе. Одна только мысль о том, что эти слова, которые я пишу в данный момент, будут служить непосредственными комментариями исследований Ее Величества, которым отныне предан и я сам, наполняют меня неизмеримым экстазом. Всю свою жизнь я изучал историю; я никогда и не задумывался, что могу однажды стать ее частью. Одно дело получить приглашение в высочайшее присутствие бессмертной Принцессы Луны. И совершенно другое — позволить ей дать мне шанс обрести литературное бессмертие.

И посему я пишу об этой новой главе моей жизни и о вещах, что мне еще предстоит открыть. Без боязни я могу заявить, что ожидал шанса испытать нечто столь возвышенное все свое существование, и я в точности знаю, что я буду делать, когда оный момент ко мне придет.

Я сделал немало записей в прошлом, и все они были дотошны и скучны. В кои-то веки у меня появилась возможность написать нечто важное, нечто, что пройдет сквозь века. Я не могу представить себе лучшей возможности посвятить что-нибудь тебе, ибо твоя ценность для меня превышает даже это, даже апогей моей жизни.

Посему я, Алебастр Кометхуф, пишу эти записи для тебя, Пенумбра, любовь моей жизни, моя неугасимая звезда, дыхание моего вечера. Это ты сделала все это возможным, и никто другой. Ты, кто стояла терпеливо плечом к плечу со мной год за годом. Ты, кто дала этому ученому шанс иметь чувства, когда все остальное в его жизни было всегда только лишь притворством и наукой.

Я пишу эти записи для тебя, дражайшая Пенни, чтобы ты, более чем какая-либо другая душа в Эквестрии, знала, что произошло в это время и что этот век значит для наследия нашего королевства, и как события этих дней вымостят нам дорогу в новую чудесную эпоху просвещения. Я чувствую, что эта грядущая эра обогатит нас, но она никогда не изменит нашу сущность, ибо единственная вещь, что более постоянна, чем воля бессмертного аликорна — это суть материя нашей любви.

Читай эти слова, Пенни, и знай, что все это благодаря тебе и ради тебя. Пусть будут они пищей для твоего ума и поэзией для твоей души.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцатое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Поездка на воздушной повозке из Вайнпега в Кантерлот заняла шесть часов. Полет без тебя, Пенумбра, казался мне вечностью.

Я прибыл к внешним стенам Кантерлота три часа назад. Я почти что лишен последних сил, так что написание этого дается мне тяжело, но я слишком уж возбужден, чтобы ложиться прямо сейчас спать. Кантерлот заслуживает своего звания стольного града Эквестрии. Эта магическая твердыня населена самыми светлыми и творческими умами со всей нашей страны. Каждая улица полнится музыкой, картинами, поэзией и цветом. Факелы пылают даже в солнечном свете. Я знаю, ибо я видел их собственными глазами.

Не волнуйся, Пенни. Я хорошо укутал себя и единственное, что пообгорело у меня на пути в мою новую квартиру — так это сумка с битами: за слишком уж частое допытывание направлений у встречного уличного народа. К счастью, прежде чем я окончательно заблудился (или обанкротился), меня отыскал Кресцент Шайн. Я не ожидал, что он будет летать по городу в дневное время. По-видимому, дела в Кантерлоте не ведают сна, и то же самое можно сказать о королевском Страже-сарозийце. Ты сама всегда говорила, что по ночам он смотрится волшебно, когда летает в небе во главе своих элитных эскадрилий. Когда же его теневая броня посверкивает в солнечном свете, Кресцент определенно нагоняет страх. Многие пони вокруг нас попрятались при виде его светящихся янтарных глаз, смотрящих из-под ониксового шлема. Оба мы от души рассмеялись, и после кратких объятий он отвел меня в Полуночный Квартал и протянул мне расписание моей первой встречи с Луной.

Ты ни за что не поверишь, сколь просторен наш новый дом, Пенни. Он положительно заставляет нашу квартиру в Вайнпеге казаться мне жалким карликом. На окна навешаны толстые ставни, что защищают меня в дневное время, и при этом они свободно откроются для тебя, пока меня не будет дома. Кухня обставлена с королевским размахом и я уже предвкушаю пиры, что мы с тобой сможем закатить для наших новых соседей. Они весьма общительные пони, жители нашего дома, и большинство из них такие же сарозийцы. Я всегда хотел, чтоб тебе выпала возможность больше общаться с представителями моего народа. Хочешь верь, хочешь нет, но великое множество из них не ведет ночной образ жизни. Я просто в восторге от мысли, что ты сможешь найти здесь, в Кантерлоте, себе новых друзей.

Я бы написал больше, если бы мне было о чем написать. Я только лишь одним глазком глянул на цветисто украшенные бульвары и кривые улочки Полуночного Квартала, но эта поездка ужасно утомила меня. Надеюсь, что ты совсем вскоре прибудешь сюда, пусть даже это значит, что придется бросить все наши вещи в Вайнпеге. Но ты, безусловно, знаешь, что я никогда тебя не попрошу о подобном. Неделя — ужасно долгий срок ожидания своей жены. Я в последний раз вчитываюсь в приглашение Луны. Она желает, чтобы я принес с собой свои старые записи, которые вел, занимаясь исследованиями протоэквестрийских симфоний Долины Снов. Я даже не могу прикинуться, что в состоянии представить, чего она желает извлечь из той главы моей ученой карьеры. Она по-прежнему не подала мне ни единого даже намека на то, что в действительности мы будем изучать. На данный момент, у меня нет даже заголовка, который я мог бы написать на обложке книги, где сейчас делаю заметки. Я не знаю, должен ли я чувствовать растерянность или возбуждение. Я думаю, я лучше остановлюсь просто на «усталости» и займусь тем, чего не делал уже годами: сном после захода солнца.

Я скучаю по тебе отчаянно. Нет никакой радости стоять на краю открытия, когда стоишь там совершенно один.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать второе апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Наконец-то. Официальное приглашение гласит, что завтра я должен буду пойти на встречу с Ее Величеством. Я был так занят ожиданием тебя, что позабыл, сколь я ожидаю также и встречи с Принцессой Луной. Не пойми меня неправильно, Пенумбра. Ты для меня не отвлечение, а, скорее, защита. Одно только знание, что ты совсем скоро присоединишься ко мне в моем новом доме, несет мне благословение, заряжает мое тело и разум энергией таким образом, что я ощущаю, будто и сам стал аликорном, неспособным на смерть и разложение.

Я возложил на себя задачу прочесать Королевские Архивы, чтобы подготовиться к исследовательским работам с Принцессой Луной. И что важнее, мне показалось, что мне следует посетить городскую библиотеку в дневное время. Я пишу это не для того, чтобы обеспокоить тебя, Пенни, но скорее для того, чтобы дать тебе знать, что я более чем в состоянии приспособиться к образу жизни Кантерлота. Хоть мы с тобой и будем жить в Полуночном Квартале, я совсем не желаю более принуждать тебя к ночной жизни. В конце концов, любовь моя, ты все эти многие годы старалась ради меня жить под луной. Но теперь мы входим в новую главу наших жизней, и я ни в коей мере не могу желать тебе продолжения подобной пытки. Я знаю, ты скажешь мне, что я чересчур скромен или мелодраматичен, но я ничего не могу с собой поделать. Пони Кантерлота, точнее, большинство из них, те, что наполняют этот город такой энергией и жизнью, живут при дневном свете, как и ты… как и ты была рождена жить. Пришло, наконец, время изменить нашу жизнь так, чтобы тебе отныне было комфортнее. Тебе более нет нужды ничем жертвовать, моя любовь, хотя я всегда буду ценить ту решимость, с которой ты прошла тернистый путь помощи моему продвижению по карьере.

Как выяснилось, посещение библиотеки в дневное время и близко не было столь мучительно, как могло бы тебе показаться. Мой плащ лунного шелка сослужил мне здесь столь же верную службу, сколь служил он и в Вайнпеге. На самом деле, на всем протяжении территорий Королевских Архивов хватает мест, дающих весьма щедрую тень. Такое ощущение, что Кантерлот давно приспособил все свои заведения и публичные места для удобства сарозийцев. Принцесса Луна, в конце концов, жила здесь со своей сестрой на протяжении последних четырех тысяч лет. Во многом здесь, в отдаленных уголках столицы Эквестрии, как будто пророс маленький кусочек Вайнпега.

Это, тем не менее, не мешает некоторым горожанам бросать на меня любопытные взгляды. На каждой улице, в каждом здании, где я побывал, горожане останавливались, чтобы посмотреть на меня, и некоторые даже заговаривали со мной. Едва ли я воспринимал их обращения с раздражением. На самом деле, меня во многом позабавило их любопытство. Представляю, ведь сарозиец без крыльев — редкое зрелище. Я, конечно же, не показывал им свой рог, боясь заработать ожоги. Я на себя взял смелость выдумать историю, которую рассказал пару раз, о том, что я служил в рядах стражей Кресцент Шайна, за что награжден был только лишь тем, что мои кожистые крылья зажевала мантикора. Да, дорогая, я знаю, что ты не одобришь подобное жеребячество. Хотел бы я, чтобы существовал способ получше поделиться с тобой тем, сколь счастлив я жить в этом городе, населенном полных жизни пони, жаждущих узнать новое и всегда готовых общаться.

Едва оказавшись в библиотеке, я провел в ней несколько часов кряду. Несмотря на отчетливое понимание того, что на следующий день я буду говорить лицом к лицу с самой Принцессой Луной, я смог идеально сосредоточиться на исследовании. Я в особенном состоянии, Пенни: сознание мое находится в абсолютной ясности, что не озаряла своим присутствием меня уже многие годы. Мои уши и глаза широко раскрыты, готовые узнать, для чего я здесь и что я могу дать Ее Величеству.

Меня посещает мысль: наверняка это ведь то самое, что ты чувствовала, когда тебя распределили в ботаническое научное подразделение Вайнпегского Университета в год нашей встречи? О, и кстати говоря, у меня для тебя будет сюрприз, когда ты приедешь сюда через несколько дней. Даже сейчас, если передо мной поставить выбор, чего я желаю испытать больше всего — услышать божественный голос Принцессы Луны или увидеть твое пречистое лицо — думаю, я выберу то, к чему смогу нежно прижаться в ночи. Как думаешь, крылья Ее Величества остры на ощупь?

Я шучу, Пенумбра. Прости мне мое шутовство и поверь в мою искренность, ведь я жду с нетерпением твоего прибытия, чтобы поделиться с тобой радостями завтрашнего дня.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать третье апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Что ж, моя дорогая Пенумбра, это произошло. Я встретился с Принцессой Луной и… я не совсем понимаю, что об этом могу написать.

Встреча, разумеется, была назначена на ночь. Она только что подняла луну, к тому моменту, как Кресцент Шайн появился на балконе моей новой квартиры в компании двух других стражей. Вместе они принесли меня к порогу покоев Принцессы Луны, что было для меня абсолютным сюрпризом. Я думал, что буду беседовать с Луной в ее тронном зале. Очевидно, не в этом случае, и меня никто не подумал предупредить. Пожалуй, это подходящий момент, чтобы вновь подчеркнуть ту меткость, с которой я написал одну ехидную фразу в предыдущей записи.

Я стоял под дверями покоев Принцессы Луны на отчаянно дрожащих ногах. Я ожидал, что проведу целую ночь в исследовании и изучении, а потому прихватил с собой плащ лунного шелка, рассчитывая, что вернусь назад с рассветом. Само собой, плащ только преумножил нервный пот, которым я обливался.

Наконец, двери в комнату отворились. Без единого слова от нее или стражи, выставленной в коридоре, я сделал храбрый шаг внутрь. Я увидел ее сидящей у окна, смотрящей на озаренные звездным светом крыши Лунного Квартала Кантерлота и тех, что лежали за ним. Вид ее наполнил мою душу заглушающим все чувства ощущением. Я не уверен, что вообще существуют достаточно красноречивые слова, способные описать его.

Ты сама встречалась с Принцессой Селестией, Пенумбра. Кажется, я припоминаю, что ты описала это переживание как «рождение заново». Но это не совсем то, что ощутил я, увидев Луну. Вместо этого, я почувствовал, будто какая-то часть меня умирает. Я пишу это не для того, чтобы нагнать мрачности или мелодрамы. Я только лишь пытаюсь передать то, что я ощутил себя невероятно мелким, незначительным и, одновременно, особенным. Я находился в присутствии бессмертной и часть меня, казалось, иссушалась в прах от одного взгляда на нее, ибо я вдруг осознал, сколь мал и драгоценен я в этом мире.

Я не сказал ничего. Я ожидал, пока не заговорит она. Она молчала. Тишина заполнила комнату. Это неловкое молчание заняло собой минуты. Эти минуты, затем, обратились в час… два часа. Я задался вопросом: не сделал ли я что-то не так, не являюсь ли я причиной столь ужасающей тишины? И все же, я не смог набраться храбрости чтобы сказать хоть слово, ибо боялся, что тишина была чем-то неприкосновенным неспроста, пусть даже если я и не знал ей причины.

Мои ноги начали неметь, и я не знал, сколько еще смогу вежливо простоять в ее присутствии. Все это время она только лишь сидела на месте, глядя в ночное небо, как будто была частью самого космоса. В страхе потерять сознание, я осмелился сесть у дальней стены комнаты. По-прежнему она не сказала ни слова. В вежливом молчании, я просмотрел свои вещи, освежая себе память записями, которые делал при изучении протоэквестрийских симфоний, на случай, если она затеет опрос моих научных знаний. Но она так этого и не сделала.

Мои глаза блуждали по ее покоям. Мне показалось, здесь мое место: среди стен, на которых развешаны практически все известные из долгой музыкальной истории Эквестрии инструменты. Среди них были даже некоторые предметы, которых я никогда прежде не видел, и ты, Пенни, среди всех пони, должна представлять, что знания мои весьма обширны. Я видел духовые инструменты, вырезанные из древесины давно вымерших деревьев. Я видел барабаны, сработанные из материалов, что были не моложе самого Творения. На многих струнных инструментах скопились за многие века слои пыли, так что я почувствовал себя камешком, лежащим уныло на дне какого-то неизмеримо глубокого колодца.

Затем мое внимание привлек к себе центр комнаты. Там, на пьедестале, стоял объект мистической важности. Сверкающие эманации черного света исходили с полированной поверхности инструмента и его бледных, как поверхность луны, струн. Кажется, единственная причина, по которой я не увидел его сразу же, как вошел в комнату, заключается в том, что блистательный образ Луны утопил в себе мое внимание ко всем прочим деталям.

Меня озарило, и я дрожаще вдохнул в миг понимания, что смотрел я ни на что иное, как на сам Вестник Ночи. То, что говорят легенды о его судьбе — это ложь, Пенумбра. Я видел священный инструмент собственными глазами. Он, в отличие от того, что говорят пони, не был уничтожен во время войны с драконами многие века тому назад. Он не только существует, но и находится в идеальном состоянии, по-прежнему пропитанный магическими энергиями. И более того, Принцесса Луна владеет им.

Именно потому она призвала меня в Кантерлот? Потому ли, что она обнаружила Вестник Ночи, каким-то образом извлекла его из осадочных отложений давно ушедших лет древней Эквестрии? Или сестры-аликорны владели им все это время? Если так, почему они прятали истину от нас?

Принцесса Луна так ничего и не сказала в ту ночь. В некотором роде, ей и не было нужды что-либо говорить. Приведя меня сюда, чтобы я увидел Вестник Ночи, она смогла потрясти мою душу до основания. Это меняет очень многое. Это означает, что мы, современные эквестрийцы, вполне можем стоять в одном шаге от того, чтобы услышать собственными смертными ушами песни, принесенные нам хором Творения.

Я чуть было не нарушил тишину прямо в то самое мгновенье, только лишь для того, чтобы спросить ее, что это значит. Но этого так и не произошло. Она повернула голову, как оживающая статуя, и наклонила свой рог в сторону выхода из покоев. Сию же секунду отворились двери, в первый раз за многие часы. Кресцент Шайн и два других стража вошли внутрь и, не говоря ни слова, проводили меня домой.

Едва меня доставили в Полуночный Квартал, я получил письмо. Очевидно, я должен буду посетить Луну еще раз на следующий день, всего за день до того, как приедешь ты. Чего мне ожидать? В чем смысл этой столь любопытной тишины? Я невероятно растерян и при этом я в подлинном восторге. Я наблюдал собственными глазами инструмент Творения, Пенумбра. Я стоял в присутствии чего-то, что когда-то было чистой энергией, бесформенным напевом, что аккомпанировал собой восход всякого света, когда сам Вселенский Матриарх ходил по этой земле.

У меня, быть может, и нет ответов, но у меня определенно есть цель. Я должен исполнить свои обязанности, хотя бы только лишь для того, чтобы получить возможность узреть подобное величие вновь, вне зависимости от глубины, на которой оно сокрыто.

Твой, верен всегда,

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать четвертое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

И вновь я был призван в покои Принцессы. Вновь мне пришлось войти в них совершенно самостоятельно. И так же, как и в прошлую ночь, Принцесса Луна сидела у края балкона, глядя в окно, давая мне время изучить Вестник Ночи вблизи. Я стоял у него, я ходил вокруг него кругами, внимательно вглядываясь. Какое бы ужасное искушение я ни чувствовал, я не мог заставить себя коснуться темного инструмента.

И только когда она, наконец, заговорила со мной, я осознал, что прошло около часа тишины с тех пор, как я прибыл сюда. Слышать голос Богини Теней в одной комнате со мной казалось сродни переживанию взрыва божественной мощи. Я чувствовал, как каждая частичка моего существа горит и замерзает одновременно, так, что я не мог делать ничего, кроме как стоять, застыв на месте, и впитывать каждое рокочущее слово, что она произносила. Только аликорн, такой, как Принцесса Луна, способен говорить шепотом и при этом сотрясать мир громом. Между каждым вдохом у меня не было никаких причин сомневаться в ее власти, в ее праведной мощи и в ее связи со всем, что сложно, великолепно и вечно.

Когда она заговорила со мной, она заговорила не о Вестнике Ночи. Не о теме мистического исследования. Речь даже не зашла о протоэквестрийских симфониях. Она спросила меня, как я смог прожить всю свою жизнь как сарозиец-единорог. И, конечно же, я ответил ей, Пенумбра.

Я объяснил ей, что это значит — расти единственным бескрылым сарозийцем в деревне. Я объяснил ей грубо и приблизительно особенности генетики, из-за которых только один из пяти тысяч единорогов рождается таким, как я. Я опустил детали по поводу насмешек и издевательств, что сыпались на меня в детстве от других жеребят, которые высмеивали мою белую шерсть альбиноса, вертикальные зрачки и широкие уши. Все эти вещи, к которым я успел привыкнуть, я объяснил ей нейтрально, будто бы позабыв сам и обнаружив необходимость самому себе разъяснить кем и чем я являлся в тот краткий промежуток времени. В конце концов, что нового я мог ей поведать? Безусловно, Богиня Ночи знала все, что можно знать о сарозийцах, равно как пегасах, так и редких лишенных крыльев представителей народа, потому как все мы еще давным-давно поклялись в верности ей и ее вечной воле.

Когда моя речь подошла к концу, Луна не улыбнулась, но и не нахмурилась. Она встала и подошла к Вестнику Ночи, на ходу давая краткое, но крайне удовлетворяющее объяснение. По-видимому, мое первое приглашение и последовавшая тишина, что поглотила нашу первую встречу, было испытанием. Она привела меня сюда, чтобы, оставив наедине с собой и Вестником Ночи, оценить мою реакцию. Факт того, что я не заговорил с ней, очевидно, оказался как раз тем, что было учтено в мою пользу. Она определила, что я не из тех пони, кто без оглядки поддается соблазну величия. Если перефразировать то, что на самом деле сказала мне Богиня Ночи, то я думал и действовал исключительно в рамках научных целей; я держу свои желания под превосходным контролем, раз я не прервал молчания и не попытался коснуться Вестника Ночи своими смертными копытами.

Я слушал все, что она хотела мне сказать, и чувствовал, что мне должно поддерживать то же тактичное молчание. Я кланялся, когда было необходимо, отвечал, только когда должно было. В конце, она сказала мне нечто, что окончательно выбило землю из-под копыт. Она собирала симфонию. Именно так, Пенни: наша любимая Принцесса Луна, владычица озаренного лунным светом неба, выходит из десятилетнего молчания, чтобы подарить Эквестрии песню ее неукротимого духа. И что еще поразительнее… она желает моей помощи в написании музыки.

Я, конечно, удержался от падения без сознания в присутствии Принцессы. Я выразил ей свой энтузиазм в настолько джентельпонской манере, насколько это было возможно. Она не дала мне никакой информации ни касательно природы симфонии, ни о количестве композиций. И более того, она, похоже, готова была пренебречь тем фактом, что я всего лишь ученый, подкованный в области истории и музыкальной теории. Не могла ли она пригласить королевского дирижера из филармонии Селестии? Не разумнее ли было бы заручиться помощью Мэрцарта или какого-нибудь другого известного на весь мир композитора? Увы, она желает моей помощи и моего вклада в это предприятие. Я не знаю, была ли в истории Кантерлота душа более везучая, Пенни, чем тот пони, кто был избран для записи единственного и неповторимого художественного подвига Принцессы Луны на бумагу, с помощью которой смертные смогут сохранить ее величие и наслаждаться им в грядущие тысячелетия.

Она, должно быть, понимала, сколь невыносимо я был захвачен энтузиазмом, а потому она отправила меня домой пораньше; по крайней мере, гораздо раньше, чем я был отпущен прошлой ночью. Единственной подсказкой, которую она мне дала насчет того, когда она ожидает моего возвращения, была: «После того, как ты устроишься со своей возлюбленной, Пенумброй». Она знает твое имя, Пенни, равно как она знает, сколь я почтен данной мне возможностью. Именно потому я верю, что все, чего я желал, обретает плоть. Я берусь за этот проект на долгое время, и сколь же я посвятил себя записи этой информации, столь же я не могу дождаться завтрашней встречи с тобой, чтобы рассказать тебе все лицом к лицу, чтобы держать тебя в объятьях и вновь познать, что это значит — смеяться и плакать одновременно.

С величайшей радостью и энтузиазмом,

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать пятое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Я говорил, что у меня для тебя есть сюрприз. Это с легкостью вылетело у меня из головы, едва я увидел твое лицо, твою золотую шкурку, твои перламутрово-голубые глаза. Ты оставляешь за собой повсюду аромат жасмина, особенно в нашем новом доме. И теперь я знаю, что это поистине наш дом, ибо он пахнет тобой.

Я никак не могу перестать вспоминать, сколь очаровательно растерянной ты была, когда я практически вытащил тебя на балкон. Я сказал тебе закрыть глаза. Я измерял растущую ширину твоей улыбки, пока ты шла за мной, казалось бы, вечность. Сколь же велик этот балкон? Собирался ли я завести тебя через край? Определенно, я не отрастил крылья как у Кресцент Шайна за одну только ночь.

Затем, когда я сказал тебе открыть глаза, выражение твоего лица стоило каждого беспокойного сна, каждой мечты, что привели меня к этому моменту. Я ожидал вздоха восхищения; я не слишком-то ожидал слез, что пришли вместе с ним. Я надеюсь, что ты простила меня за то, что я высушил их носом в то же мгновенье, Пенни. Я всегда предпочитаю целовать сухие щеки вместо мокрых.

Готов поспорить, ты никогда не думала, что у тебя будет собственная теплица заместо университетской, в которую надо идти через полгорода. Я говорил серьезно, когда заявил, что частичка Вайнпега проросла по всему Кантерлоту, и это в равной степени относится и к нашему дому. Наши апартаменты — единственная квартира во всем Полуночном Квартале, чей балкон озаряется полуденным солнцем, и потому я специально, с оглядкой на тебя, выбрал ее. Теперь, вне зависимости от того, сколь долго я могу быть не дома, занимаясь своими исследованиями, у тебя всегда будет место, где ты сможешь выращивать свои цветы и заниматься исследованиями в ботанике. Я не рискну даже изобразить понимание свойств флоры, но мне нравится думать, что я отлично знаком с твоей улыбкой, которая чудесно расширилась прошлым вечером, когда ты прибыла и я показал тебе мой «сюрприз». Надеюсь, он озаряет каждую грань твоей жизни, как ты озаряешь каждую частичку меня.

Видеть тебя здесь — неизмеримая радость: чуять твой запах, видеть твои глаза, слышать твой смех. Я знаю, я писал это уже много раз, столь много, что почти что даже совсем отвлекся от темы, но присутствие тебя рядом практически заставляет меня забыть о происходящем здесь, в Кантерлоте. Я бы вообще даже не упомянул, что видел Вестник Ночи собственными глазами, если бы ты не спросила меня, как прошли первые встречи. Я знаю, я мог бы просто дать тебе прочитать эти записи, что я веду, но какой в этом смысл, если ты прямо здесь, рядом со мной? То, что я пишу здесь, это шанс сохранить столько наследия Луны, доверенного мне, сколько возможно. Все, что мы делаем и что мы привносим в славу Лунной Богини, не будет значить ничего, если мы не сохраним себя и то, что ценнее всего для нас самих.

Осталось еще очень много вещей, что необходимо распаковать. Я собираюсь попытаться убедить тебя отложить все это на ночь, чтобы я смог вновь провести ее со своей любимой женой. Месяцы и годы спустя, когда ты наконец прочитаешь эти записи, может быть, ты сможешь сказать мне, преуспел я или нет, и я с величайшей твердостью верю, что ответ будет «да».

Воистину. Жасмин. До чего чарующий аромат.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Тридцатое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

С тяжелейшим сердцем я расстался с тобою сегодня вечером. После практически недели обустройства апартаментов и знакомства с соседями, пришло уже время вернуться к Принцессе Луне, чтобы приступить к эпическому подвигу, в котором Ее Величество разрешила мне принять участие. Я радуюсь мысли, что ты не до конца будешь одинока, пока я буду отсутствовать в течение следующей недели, Пенумбра. Тебя ожидают твои растения, коими ты украсишь теплицу. В твоем распоряжении целый город, полный подворий, садов, торговых кварталов и кафе, ожидающих изучения. И более того, в твоем распоряжении моя вечная любовь и уважение. Я надеюсь, что последнего достаточно для того, чтобы дарить тебе радость в течение моего отсутствия, хотя меня жутко искушает подозрение, что радость эту дарить будут все-таки торговые кварталы.

Полет с сарозийскими стражниками во дворец Принцессы Луны прошел незаметно. Интересно, я когда-нибудь привыкну к тому, сколь незначительна сама поездка по сравнению с пунктом назначения? Сегодня был первый мой раз, когда я прибыл в покои Принцессы Луны в дневное время. Когда я вошел, она сияла жизнью как никогда. Вся неподвижность и торжественность предыдущих двух визитов ушла без остатка, сменившись энергичностью в ее шаге, когда она носилась, как жеребенок-переросток, из одного угла своей комнаты в другой. По-видимому, она потратила время с нашей последней встречи на то, чтобы извлечь из Королевских Архивов половину хранящихся там книг на тему музыкальной теории и перенести их в свои покои. Мне пришлось обойти целый лабиринт из гор книг, прежде чем я нашел место, где можно устроиться.

Когда Ее Величество заговорила со мной, речь ее выходила короткими, обрывистыми всплесками фраз. Я понял, что ритуал представлений и притворств остался позади. Пришло время для дела, исследований, время для того, чтобы воплотить ту музыку, что зародилась в ее разуме и записать ее на бумагу.

Я не слишком понимал, как нам поступить с выбором способа записи. Это ведь должен быть шедевр Принцессы Луны, в конце концов, а не мой. От меня ожидалась лишь скромная роль ассистента. Минуты переходили, хромая, в часы, и я начал понимать, что самое большее, чем я могу помочь ей, это проявить терпение. Принцесса Луна распутывала перепутанные нити материи в своем сознании, и ей нужна была образованная душа, подобная мне, чтобы сплести их в прекрасный гобелен.

Безусловно, Пенни, ты слышала те кошмарные прозвища, коими жители нашей страны время от времени наделяют Ее Величество, особенно в последние девять лет Эпохи Теней. Меня бросает в дрожь от самой идеи об их написании, ибо они кажутся богохульными от одной только мысли о них. Луну звали «Помраченная головой». Ее поминали как «Принцессу-лунатика». Даже в Вайнпеге пони шутят, что она «Хранительница Космической Пыли» и что ее сердце и разум не на земле, как Эквестрия, а снаружи, и сама Луна, тем самым, подлинная «Кобыла на Луне». Все эти прозвища кажутся личным оскорблением мне самому. И это не только из-за сарозийского наследия. Мне кажется, будто большинство жителей Эквестрии не понимают ни Ее Величество, ни причины, кроющиеся за ее искусственным безумием и десятилетним добровольным отшельничеством.

Увидев ее вблизи, оказавшись с ней в одной комнате, я осознал, что она — нечто большее, чем только лишь Богиня Теней. Она — отражение всех нас, одиноких душ, что пытаются сиять в темном мире. В большой схеме мироустройства, мы все так же одиноки, как и она. Извлечение смысла из черноты вечной ночи является самой сутью безумия. Тысячи и тысячи лет служение этому необходимому безумию было самоотверженной задачей Принцессы Луны, и так сложилось, что последние ее усилия включают в себя извлечение напева из глубочайших, темнейших глубин Вселенной.

Я не знаю, какой цели будет служить эта симфония, и мне все равно. Если она помогает Принцессе Луне изгнать скопившиеся тени, сковывающие ее божественные мысли, то я рад ей в этом служить. В конце концов, она наша извечная Богиня Ночи — единственный сияющий маяк в непроглядной тьме. Невозможно обрести предназначение и смысл своей жизни, принижая себя до образа «Кобылы на Луне», ибо она кто угодно, но только не это. Она здесь. Она любит Эквестрию, и она готова привести нас в новую эпоху красоты.

Этой эпохе придется подождать еще несколько часов. После целого вечера работы мы смогли записать всего только несколько нот. Прямо сейчас она ушла поднимать луну, а я отдыхаю в гостевых покоях королевского дворца. Мне нужно обдумать то, что я узнал, но это непросто, когда все, что я делаю — это думаю о тебе.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Первое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Дражайшая Пенни, мы сотворили нечто.

Это очень короткая композиция, гармоничная и диссонантная одновременно. Вступление было полно убывающих переборов струн, так что часть меня задается вопросом: Принцесса Луна только лишь экспериментировала с нотами, которые я должен был для нее записывать?

Вскоре, впрочем, композиция была закончена, и я понял ту чудесную красоту, которая и предполагалась для нее. Мне разрешили взять со стены покоев арфу и я исполнил половину произведения на ней. Я был восхищен ее красотой, и я хотел поклоняться Ее Величеству еще больше за то, что она способна преобразовывать мир песней, таким же образом, как она преобразовывает его лунным светом.

И затем ее решает исполнить сама Луна. И для этого она расположила несколько темных кристаллов по комнате. Я узнал в них звуковые камни — фрагменты Гармонической Скалы, что была когда-то использована для возведения эквестрийских баррикад во время древней войны с Дискордом. Более того, Луна решила играть на Вестнике Ночи. Я и представить себе не мог, что мне повезет присутствовать при божественном инструменте во время игры на нем. Каждое касание струны звучало так, будто целые континенты воздвигались у самых оснований моих ушей. Я наслаждался звуком самой жизни.

Но потом, когда мелодия подошла к концу, я испытал нечто, о возможности чего я никогда и не подозревал. Я уже бывал ранее под действием зачарования, Пенумбра. Помнишь, когда у Доктора Хафтрота вышло из-под контроля заклинание трансмутации и поразило все научное крыло Вайнпегского Университета? На этот раз эффект многократно превзошел тот прошлый опыт, равно как по силе воздействия, так и по характеру.

Мне показалось, будто стены сужаются вокруг меня. И в то же время, даже малейшие пятнышки света в комнате многократно усилились. Звуковые камни мерцали так, будто были ярко пылающими кострами. Я боялся за свою безопасность. Мне казалось, сияние прожжет мою бледную сарозийскую плоть насквозь. Тем не менее, меня затопила собой парализующая паранойя настолько, что я никак не мог собраться с духом и броситься к другому концу комнаты, чтобы схватить свой плащ лунного шелка. Я никогда прежде не ощущал такой тревоги и никогда не был столь парализован страхом за всю свою жизнь. Вскоре, впрочем, меня привели обратно в теплый мир безопасных теней.

Только тогда я осознал, где я в точности нахожусь, и кто рядом со мной, утешает меня. Сама Принцесса Луна заключила меня в материнские объятья. В ее божественном присутствии вся зловещая магия ушла из моего существа. Я столь рад был освободиться от подобной паранойи, что едва ли обратил внимание на тот факт, что она спустилась столь низко, прикоснувшись ко мне. Я выразил ей свою благодарность, хоть найти голос мне было нелегко.

Она успокоила меня и заговорила вместо меня за нас двоих. Она сказала, что знала о магических свойствах мелодии, и что все композиции, которые мы будем записывать, обладают схожими характеристиками. Я спросил ее, почему, и она сказала, что симфония эта служит великой цели. Она пишет ее ради безопасности мира. Побочные эффекты ее неизбежны, но ей нужно узнать, положительно ли или отрицательно их воздействие на смертных этого мира.

Я начинаю понимать, зачем я здесь. У меня уже есть опыт с зачарованиями. Если бы она выбрала просто какого-то обычного эксперта в музыке из залов искусств Кантерлота, то этот эксперт и даже близко не оказался бы готов перенести эффект первой композиции, а также других, что возможно последуют. Я не просто ее ассистент на пути создания музыки. Я ее скромный подопытный.

Ты наверняка догадываешься, что произошло следом. Она спросила, не слишком ли я был раздавлен опытом, и не хотел бы я вовсе покинуть проект. Любезность Ее Величества не уступает ее силе. Я так ей и сказал. Я также сказал ей, что предан желанию помочь ей на всем пути создания этой симфонии. Целеустремленность моя не уступает ее.

Она приняла мой ответ, и впервые я увидел ее улыбку. Тогда она сказала мне, над чем именно мы работаем. Она назвала симфонию «Ноктюрн Небесных Твердей», и первая ее часть должна быть названа «Прелюдия к Теням».

Я не знаю, что произойдет на следующих стадиях нашего процесса открытия. Но я знаю одно. Я наконец-то получил название для этого фолианта, и посему такой заголовок он и должен отныне носить.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Третье мая, год 6233 Гармонической Эры,

Мы сконструировали вторую часть «Ноктюрна Небесных Твердей». Эта композиция куда живее, чем «Прелюдия к Теням». Темп ее восходящий, а посему я предложил обильное использование ударных для оркестровой версии, и с этим предложением Луна согласилась сию же секунду. Чувствуется некоторая срочность в этом проекте, выраженная Ее Величеством лично. Она будто бы желает записать эти мелодии так быстро, как это только возможно. Я бы не стал описывать ее мотивы как признаки нетерпеливости. Скорее, есть некая праведная решимость, что заставляет ее двигаться вперед, таща меня за собой с головокружительной скоростью. Я нахожу ее энтузиазм положительно заразительным, и мне кажется, будто я выкладываюсь без остатка только лишь для того, чтобы не отставать.

Новая композиция — самое воплощение подобного духа. Я раздумывал над тем, чтобы наречь ее самостоятельно, но Принцесса Луна заговорила раньше меня и тут же объявила название — «Закатное Болеро». Я не могу и представить более говорящего имени. Оно воплощает в себе то капризное чувство, что ощущают пони, спешащие достичь бесчисленных вещей, пока солнце не растаяло окончательно за западным горизонтом.

Когда Луна исполнила записанную мелодию на Вестнике Ночи, я ощутил, как сердце мое начинает биться быстрее и быстрее. Ты знаешь, Пенни, что обычно я достаточно сдержанный и неспортивный единорог. Но услышав эту музыку со струн древнего инструмента, я захотел носиться галопом по кругу и делать сальто назад. Подобные действия неподобающи и для юного жеребчика, не говоря уж о состоявшемся ученом, таком, как я. Я не могу сдержать смех от могучей волны беззаботной радости, поднимающейся из глубин моего тела. Я не знаю, займет ли «Закатное Болеро» пророческую роль в великой симфонии, что станет «Ноктюрном Небесных Твердей», но в одном я уверен точно: я рад как никогда, что участвую в этом проекте.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Четвертое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Я не спал уже около двенадцати часов. Да и как я могу спать? Ритм «Закатного Болеро» по-прежнему удерживает мой дух. Мне тяжело даже сидеть долго на одном месте. Как бы мне найти способ отдохнуть и поспать, наконец, днем, прежде чем меня позовут к Ее Величеству для работы над следующей композицией?

Нет. Сон ко мне не придет. Не сейчас. Не во время величайшего момента, полного открытий и магии. Мне нужно заняться чем-то, чтобы сосредоточиться, привести в порядок мысли.

Пожалуй, лучшего времени и не найти, чтобы рассказать о магии самой мелодии. Ты знаешь все, что можно об этом знать, Пенумбра. В конце концов, ты достаточно долго прожила со мной. Ты слышала каждую легенду о Творении, рассказанную и пересказанную до умопомрачения. И все равно, если этим записям суждено стать официальной статьей, посвященной «Ноктюрну Небесных Твердей», то мне необходимо собрать все свои наблюдения и открытия в диссертацию о силе мелодии, для того, чтобы у меня было достойное введение к тому моменту, когда я сведу эти записи в окончательную версию черновика статьи.

Говорят, мир начался с напева. Я всегда так считал, и после того, как оказался слушателем игры на Вестнике Ночи, я верю в это еще больше. Считается, что Вселенский Матриарх наткнулась на облако хаоса, плывущее в космосе. Это препятствие на ее пути было в ее глазах изъяном на незыблемом спокойствии вселенной. Непредсказуемость этого туманностного пятна в космосе подсказала ей, что есть возможность переформировать энергетические лейлинии облака хаоса так, чтобы отразить в нем порядок и предназначение. И потому она оставила свой отпечаток на облаке. Она сделала это с песней, давая рождение гармонии одной только могучей силой своего священного голоса.

Ибо, в конце концов, что может быть более гармонично, чем сама музыка? Шум — не более чем только лишь помеха на теле статичного пространства. Только когда с осмысленным предназначением возникают ритмы, двигаясь к порядку и гармонии тональностей, гром обращается перезвоном колокольчиков. Все мы сформированы музыкой, приведены ей в движение. В глотках смертных музыка становится одой всему, что было сотворено, во многом так же, как мы способны записывать и иллюстрировать все, что являет нам жизнь. В легких же богинь музыка становится чем-то неизменным, ложащимся в основы мира. Земля тверда, ибо композиция, что сотворила ее, нерушима.

Вселенский Матриарх сковала мир из хаоса напевом, но этого не было достаточно, чтобы сохранить Эквестрию навсегда. В конце концов, какую силу может нести песня, если существует возможность, что она более не будет петься?

А потому Матриарх сотворила Небесные Тверди. Тверди стали барьерами, необходимыми щитами против хаоса и холода Вселенной, что вечно окружают пузырек жизни, называемый Эквестрией. Тверди, впрочем, не могут существовать самостоятельно. Им нужны смотрители, вечные стражи, чье предназначение — вечность поддерживать рефрен.

И тогда Матриарх принесла величайшую жертву. Она разделила свою песнь на две отдельные части. И в то же время она разделила саму себя на две отдельные части. И тем самым она породила Принцессу Селестию и Принцессу Луну. Принцессе Селестии назначено было править Небесными Твердями Земли: солнечным светом и сезонами, что управляют циклами роста и жизни. Принцессе же Луне было назначено править Небесными Твердями Звезд[1] и защищать мир от внеземных сил.

Под сферами обеих Земных Небес и Звезд рождены были смертные, чтобы нести красоту и воздавать честь песням Материарха и двум ее святым дочерям. И когда труды ее подошли к концу, Вселенский Матриарх вернулась к звездным просторам, ибо дела ее в Эквестрии были завершены. Небесные Тверди выполняли свои задачи, равно как и две их хранительницы, и гармонии ее песни суждено быть под защитой на вечные времена.

После ухода Вселенского Матриарха, Селестия и Луна бдительно приглядывали за полями Эквестрии, напитанные энергией всемогущего напева, что не только сотворил их, но и дал им магическую силу. Очень редко им доводилось ломать печать их небесного рефрена. В конце концов, напев может быть разбит на меньшие части. Но не существует известного способа собрать меньшие части вновь воедино, по крайней мере, без почти невозможного возвращения Вселенского Матриарха для того, чтобы она дала нам новую музыку, которой можно перестраивать мир.

Когда монстры, порожденные хаосом, объединились между собой, чтобы нести разорение землям Эквестрии, сестры-аликорны разбили напев, для того, чтобы сотворить «Балладу Титанов». Их новый священный рефрен, что они создали вместе, сотворил Тартар, ставший вечной тюрьмой для самых свирепых и омерзительных чудовищ. Когда в этом измерении появился Дискорд и попытался разорвать в клочья Тверди, сестры вновь разобрали дар их матери, породив тем самым «Элементы Гармонии». Музыка преобразовалась в материальные ожерелья и эти особенные магические предметы были использованы для того, чтобы заключить Дискорда в камень.

Песнь Матриарха становилась хрупкой и истертой, и вот появилась необходимость направить энергию Творения в нечто постоянное, нечто, что возможно сохранить. Ибо если безвременная песнь будет разбита на слишком великое множество частей ради блага живущих, вся Эквестрия рискует раствориться в том же хаотическом тлене, что изначально обнаружила Матриарх, когда озарила своим божественным присутствием этот сокрытый туманностью участок космоса.

И тогда обе сестры-аликорна решили преобразовать напев в сам инструмент. Они сотворили сосуд, что будет вечность воплощать в себе мощь Творения, бритвенно-острый край, на котором вечно качается равновесие меж светом и тьмой. Этот сосуд позже назван будет Вестником Ночи, и он столь же внушает трепет глядящему на него, сколь и всегда был головокружительно великолепен в мечтах о нем.

Грубо говоря, Вестник Ночи — это струнный инструмент нормального размера. Он напоминает собой лиру, только больше размером, и наделен изяществом и красотой королевской арфы. Но он чересчур свят и чист, чтобы его можно было сравнить с любым обыденным рабочим инструментом музыканта. Когда вибрируют его струны, самая сущность слушателя как будто раскрывается и соединяется вновь. Стоять с ним в одной комнате сродни нахождению на краю небытия. Он, быть может, не столь могущественен, как изначальная песнь Матриарха, но сила его и эффект от его присутствия по-прежнему ошеломительны для любого смертного, включая меня.

Тот факт, что Вестник Ночи используется для привнесения «Ноктюрна Небесных Твердей» в реальность наполняет меня в равной степени трепетом и восторгом. Безусловно, Принцесса не собирается вновь разбивать песнь. Если бы такова была ее цель, то Селестия тогда бы тоже участвовала в проекте. В данной ситуации инструмент служит Луне только лишь средством передачи того, что возникло в ее голове, в нечто материальное. И осознав это, я чувствую, как меня наполняет невероятная эйфория.

Может ли так быть, что впервые за века рождается новая песня? Возможно ли это вообще для Стража Небесных Твердей Звезд? Неужели Луна внезапно стала могущественнее за последние девять с половиной лет?

Только время сможет ответить на эти вопросы. Боюсь, что для смертного, как, например, для меня, ответ этот лежит вне досягаемости. Посему я расскажу тебе только то, что я знаю, дражайшая Пенни, чтобы, когда все будет закончено, мы с тобой смогли бы поведать и другим пони. Когда придет время для Эквестрии услышать Ноктюрн, смертные пони, возможно, станут свидетелями и наших слов, и мы все станем единым небесным хором, сущностью, рожденной во тьме и одаренной достаточной мерой гармонии для того, чтобы придать новых сил Небесным Твердям.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Шестое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Принцесса Луна зовет ее «Маршем Приливов». Я зову ее одной из самых странных композиций, которую я когда-либо имел удовольствие слышать, не говоря уж о том, чтобы претворять ее пером по бумаге в реальность. Звучание ее на слух и вид ее на нотном листе ощущается во многом как «Закатное Болеро», только задом наперед и в замедленном темпе. Вполне ожидаемо было бы предположить, что звуки этой странной мелодии способны проклясть меня тем же беспокойством и паранойей, которыми наделила меня «Прелюдия к Теням». Но на деле все не так. Вместо этих темных эмоций меня наполняет величайшее чувство восхищения и восторга. Я чувствую, будто отправляюсь в путешествие, и «Ноктюрн Небесных Твердей» — это моя тропинка, ведущая в осиянные звездами просторы тайны.

Все это время я неотрывно смотрел на святой лик Принцессы Луны. В какой-то момент в процессе нашей научной работы я почувствовал необходимость оценить прогресс не только симфонии, но и ее самой. Выражение ее лица поменялось мало. Улыбка, которой одарила она меня днем ранее, ушла. Я задаюсь вопросом: сколько же деталей составляют собой целеустремленную холодность маски, которую она поддерживает ради быстрого завершения своей священной музыкальной обязанности? Ни единого слова не было сказано о Селестии или о том, поддерживает ли она или нет этот проект и ту роль, что играет Вестник Ночи в сотворении Ноктюрна из ничего.

Я практически возненавидел себя за то, что слишком углубился в подобные мысли. Две сестры-аликорна прожили бок о бок друг с другом многие тысячелетия, исполняя свой священный долг перед Небесными Твердями, связанные узами абсолютного доверия. Возможно, мне слишком рано считать, что Луна создает совершенно новую «священную песнь» в своем предприятии. В конце концов, Селестия сочиняла собственные композиции для королевского оркестра. Просила ли она когда-либо внимания Луны для подобных личных хобби?

Но каждый раз, когда я слышу в воздухе покоев Луны могучие вибрации перебираемых струн Вестника Ночи, я ощущаю, как часть меня горит, будто я был воспламенен изнутри. Нечто поистине удивительное и магическое происходит здесь. Я чувствую себя невообразимо благословленным правом быть частью этого. Я только лишь хотел бы, чтобы невозмутимое лицо Луны отражало те же эмоции, что ощущал я. Я бы чувствовал себя гораздо легче, если бы видел в ее глазах, что для нее значит эта симфония, вместо вечной и неизменной торжественности, окутавшей черты царственного лица.

Увы, наши труды пока завершены. Меня выслали домой. Я смакую мысль о том, что вскоре вновь увижу тебя, Пенни. Когда я прибуду в наши апартаменты, я не желаю в кои-то веки слышать о музыке решительно ничего. Я только лишь желаю, чтобы твои передние ноги обняли меня и дали мне утонуть в твоем аромате жасмина, в твоем голосе и в твоем совершенстве.

Конечно, ты, быть может, слишком нагружена заботой о твоей новой теплице, чтобы потворствовать любовной тоске этого жеребца. Но это не страшно. Ты была терпелива ради меня, и посему я вечно буду терпелив ради тебя, моя дорогая жена.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Восьмое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Сегодня — самый лучший день с момента моего прибытия в Кантерлот, и это потому, что я провел его целиком с тобой. Ты даже представить себе не можешь, насколько я счастлив одной лишь только возможности быть рядом с тобой, после целой недели без отдыха, проведенной за изучением музыки и записью мелодии на бумагу. Для меня не имело никакого значения, куда мы идем, если эти места приносят тебе радость. В итоге, ты выбрала прогуляться по кантерлотским садам; я не могу представить себе большего счастья.

Я знал, что ты будешь очарована видом столь великого множества редких и исчезающих растений, которые царственные сестры выращивают в своей столице. Я специально предложил тебе прогулку по садам при свете дня. Мне было все равно, сколь отягощающим может быть плащ лунного шелка. Слыша, как ты смеешься как школьница при виде всех этих удивительных, залитых солнцем растений вокруг, я понимаю, что ради этого стоит надевать его. Я усмехнулся в ответ на твой вопрос, что не пользуюсь ли я, случаем, фавором Принцессы Луны, который бы позволил тебе безнаказанно забрать растение домой, в теплицу. К сожалению, моя любовь, мое влияние на Принцессу Ночи начинается и заканчивается исключительно в пределах Ноктюрна.

Я рад, что ты выбрала открытую рыночную площадь для нашего обеда. Я бы не хотел, чтобы ты чувствовала, будто должна прятать меня в тенях. Мне нравится знать, что ты не стыдишься быть земной пони, вышедшей замуж за сарозийца, что ты хочешь позволить всем жителям Кантерлота видеть нас вместе.

Что напоминает мне о наших первых годах, проведенных вместе в университете Вайнпега. Таких единорогов, как я, не было более во всем заведении. В дневное время я напоминал мумифицированного пони, плетущегося по коридорам. По ночам студенты сворачивали с моего пути в страхе, что я вдруг отращу клыки и прыгну внезапно на них в лучах лунного света.

Ты увидела истинного меня за всей этой мишурой. Ты увидела нечто во мне, что очаровало тебя. Поначалу я думал, что тебя привлекли мои особенности, мои жизненные странности. Ты — первая пони, что не дрогнула перед видом моей сарозийской диеты. И по сей день, с тех самых пор, как я впервые ел мясо в твоем присутствии, я не представляю, как ты умудряешься удерживать в себе свой обед. Но я более не должен ни о чем волноваться, ни о чем думать.

Я оказался поглощен без остатка твоей доброй улыбкой, твоим мелодичным смехом, тем, как ты любишь играть с моими ушами, пока никто не смотрит. Я хотел знать о тебе все, и я узнал столько чудес, что их хватит на целую энциклопедию. Ты всегда была очарована без оглядки наукой о растениях. Ты рассказала мне, как природа развивается и поддерживает себя. А мне потребовалось немало поэтической словесной путаницы, чтобы объяснить тебе, что под всей нашей реальностью лежит магия, связующая все воедино. Вместе мы образовали баланс, гармоничный дуэт, что соединил в себе прагматическую и эфирную реальности воедино в неземной хор. Мы стали принцем и принцессой Вайнпегского университета, и когда все пони смотрели на нас, они понимали, что такое истинная любовь. Она могла зародиться только от полной неопределенности, как зародилась давным-давно первая песнь Вселенского Матриарха.

Все эти годы, что я провел, восходя по ступеням ученого мастерства, ты была рядом со мной. Я был твоим ночным существом, и ты присоединилась ко мне пред лицом этой пугающей тьмы. Ты научилась оставлять позади день, чтобы мы оба могли не спать под светом луны. Какой еще уважающий себя эквестрийский ботаник когда-либо приносил подобную жертву? Я больше всего в жизни хочу восполнить ее, но ты всегда заглушаешь мои беспокойства поцелуем, позволяя мне обнимать тебя крепче, пока звезды нашептывают нам наше будущее.

Я люблю тебя, моя дражайшая Пенни. И не желаю меньшего для тебя, чем всех драгоценностей мира. Но тогда я понимаю, что все прекрасные вещи в Эквестрии уже в пределах досягаемости, ибо меня одарили тобой. Этим дням в Кантерлоте суждено стать лучшими днями моей жизни, потому что я знаю, что наконец-то обрел шанс вернуть тебе все то, чем ты когда-либо пожертвовала ради меня. Я жалею только, что причина нашего пришествия сюда так часто меня отвлекает. Я презираю тот факт, что она силой отделяет меня от тебя, бросает меня в глубины магические вместо глубин теплоты твоего любящего голоса.

Однажды мы создадим семью. У нас будут дети и они будут нашей песней, что сохранит нашу любовь меж Твердей Творения. То, что мы есть, то, что мы сковали в наши краткие, бледные и при этом прекрасные жизни, суть нечто бесценное, что никогда не должно остаться неспетым.

А до тех пор, у нас у обоих есть работа. И я жду с нетерпением момента, когда все наши службы останутся позади, ибо они растворятся столь же решительно, сколь и наши страхи в тот день, когда мы с тобой встретились.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Десятое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Я пишу прямо сейчас эту запись, хотя у меня нет никакой конкретной причины этого делать. Я только что прибыл в покои Принцессы Луны еще на одну или две недели ученых трудов. Мы еще пока не начали запись. И все же, мне кажется, мне стоит записать одно наблюдение, прежде чем работа всенепременно сотрет его из моей памяти.

Мне кажется, будто популяция сарозийцев в Кантерлоте значительно возросла со дня моего прибытия сюда. Я заметил это в тот день, когда мы вышли вместе на прогулку, Пенумбра. Ночные пегасы блуждали по улицам, закутанные в лунный шелк или теневую броню. И на глаза они попадались не только в пределах Полуночного Квартала. Куда бы я ни посмотрел, кругом виднелись множества и множества моих кожистокрылых братьев и сестер с вертикальными зрачками. И более того, они, похоже, чувствовали себя столь же непривычно и неопытно на улицах Кантерлота, как и я, когда впервые здесь оказался. Я практически искушен мыслью, что началось какое-то неофициальное паломничество. Получается, уже широко распространился слух о том, что Принцесса Луна выходит на публику, и что Эпоха Теней подходит к концу? Что еще может объяснить такое количество ночных пони, прибывших к порогу дома, где обитает их повелительница-аликорн?

Я спросил об этом Кресцент Шайна. У него не было ответа, по крайней мере, достаточно твердого. Он выглядел занятым. Копыта его нервно шаркали, а глаза его были дважды бледнее обычного. Я знаю этот взгляд очень хорошо: это знак того, что сарозиец повидал слишком много солнечного света. Сколь же Принцесса Луна загоняет капитана своей Ночной Стражи? Спал ли вообще мой кузин последние несколько недель?

Возможно, я слишком вдаюсь в детали. Признаю, сердце мое беспокойно. Однозначно и бесспорно то, что я вновь вынужден расстаться с тобой. Идя по дворцовым коридорам Лунного крыла, я чувствовал, будто что-то наблюдает за мной из теней. Мои уши дрогнули, и на мгновенье мне показалось, что я слышу призрачный звук металла, лязгающего по металлу.

Не думаю, что Кресцен Шайн — единственный не высыпающийся сарозиец. Мне нужно держать свое внимание на деле, если я хочу быть сколь бы то ни было полезной помощью для Ее Величества. Я, безусловно, надеюсь, что следующая композиция Ноктюрна — это нечто многообещающее.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Одиннадцатое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Я никогда за всю свою жизнь не был так напуган.

Все началось с написания четвертой инструментальной композиции, или «элегии», как внезапно начала называть их Принцесса Луна. Она удивила меня, когда вдруг заявила, что всего в Ноктюрне будет десять частей. Я дерзко спросил ее, изначально ли она планировала записать именно десять элегий? Она проигнорировала мой вопрос. Ее лицо было столь же пусто и безжизненно, сколь и всегда, когда она сказала мне название четвертой композиции. Она захотела поименовать ее «Сонатой Тьмы».

Я задавался вопросом, что же вселилось в нее, раз она решила назвать ее так еще до того, как она была окончательно написана. Но когда мы закончили ее создание, и Луна исполнила ее без промедления на Вестнике Ночи, наступил момент, когда я умер, или, по крайней мере, подумал, что умер.

Сарозиец, как ты прекрасно знаешь, Пенни, превосходно приспособлен к темноте. Это наиболее заметно в пегасах, несущих в себе ночную кровь. Наши врожденные способности к эхолокации провели нас через чернейшие из теней времен. Именно эта способность помогала нам охотиться во тьме, прежде чем Луна собрала нас под своими крыльями тысячи лет тому назад и научила нас оттачивать наши навыки, сотворив тем самым в итоге свою элитную Ночную Стражу.

Тьма, что последовала после исполнения элегии на Вестнике Ночи, была чернее черноты. Ни одно из моих чувств не оказалось способно проникнуть сквозь нее. Казалось, будто стены и пол комнаты были подняты и брошены в бездны космоса. Я не ощущал ничего, абсолютно ничего. Даже звук избегал моих чувств. Я совершенно точно был уверен, что умер.

Я метался вокруг в отчаянии, крича имя Принцессы. Она нашла меня и держала меня так, как кобыла, быть может, изгоняет страх из своего жеребенка. Я был вне себя от паники и ужаса, и я бесстыдно вцепился в Принцессу на все то время, что потребовалось свету, чтобы вернуться, ибо он должен вернуться, как, по крайней мере, уверила меня Ее Величество.

Несмотря на мой ужас, она была спокойна, как подземное озеро. Она была также и отстраненной. Ее голос мог бы так же звучать, будь она за миллионы миль отсюда, и все равно я слышал каждое слово, что срывалось с ее губ. Это были странные слова, пугающие слова. Принцесса несла бред, говоря о мире между мирами, о месте, что куда темнее, чем даже та тьма, что смогли пробудить магические аккорды Сонаты. Говорила ли она это, чтобы просветить меня? Если так, какое знание я мог бы вообще из этого извлечь? Истины, которыми она считала обязанностью поделиться со мной, были только лишь ее истинами; кажущиеся абсурдными пространные измышления о бессчетных силуэтах цепей, которые, как она видела, плывут по воздуху, везде ее окружая. Нечто пришло к ней во время сна, и ей нужно было сформировать этого бесформенного монстра в напев, прежде, чем ее разум разорвет в клочья.

И в первый раз с тех пор, как тьма обволокла меня, я начал бояться за нее, вместо себя. Непрестанные оскорбления от лица других пони на тему «кобылы на луне» приходили мне на ум, и я возненавидел себя за то, что позволил своим мыслям забрести в столь отчаянные места. Пока она сама и стены ее комнаты возвращались к резкости, я спросил ее: не говорила ли она сестре по поводу своих видений? Она только лишь встала на ноги и пошла от меня прочь, как будто меня тут и не было. Она поставила Вестника Ночи обратно на пьедестал и отпустила меня, сказав, что осталось освоить еще шесть элегий Ноктюрна, и мне следует отдохнуть, чтобы служить ей полезным помощником.

Прямо сейчас я сижу в своих комнатах, окруженный в два раза большим числом свечей, чем зажигал ночью ранее. Они вместе сияют столь ярко, что я уже ощущаю, как моя бледная шкура начала опаляться. Но мне все равно. Свет драгоценен для меня. Всегда был. Что есть пони, если не один из множества мелких камешков, неловко грохочущих в тускло тлеющем горне, подвешенном над непреодолимой тьмой? Я думаю о тебе, о запретном солнечном свете, которым я не могу насладиться, и при этом я вижу его каждый раз, когда гляжу в твои глаза. Этот мир хрупок и может быть сметен в ничто в любую секунду, но он наш, Пенни. Первый раз в своей жизни, я ясно вижу, как он исчезает, и зрелище это невероятно холодно.

Каково значение этого Ноктюрна? Почему он пугающ и восхитителен одновременно? Более того, может ли одинокий смертный, такой, как я, выдержать рождение новой, пугающе великолепной симфонии?

Мне нужны силы. Мне нужно быть здесь ради Принцессы, и мне нужно быть здесь ради тебя.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двенадцатое мая, год 6233 Гармонической Эры,

«Звездный Вальс» призрачен и пугающ, но, по крайней мере, в нем есть некая поэтическая красота. Я могу его слушать и не чувствовать при этом, как душа моя утягивается прочь, как вслед за «Сонатой Тьмы».

Как только мы с Луной закончили запись пятой элегии, она вышла, чтобы поднять луну, как диктовала ей ее обязанность. Она не обеспокоилась тем, чтобы отпустить меня. Я остался один в ее покоях, и потому я решил извлечь из этого все, что можно.

Ты, наверное, можешь подумать, что это бесчестно с моей стороны — шнырять по жилым комнатам Богини Теней, Пенни. Оглядываясь назад, я тоже ощущаю ужасную яму вины у себя в душе. Но если бы тебя заставили перенести «Сонату Тьмы», как заставили меня; если бы ты была здесь, в месте рождения такого множества внеземных напевов, тобой бы с не меньшей силой двигала неутолимая жажда ответов.

Ключевым моментом, дающим понимание ситуации, является то, что в течение всего времени, что мы с Принцессой работали над элегиями, ее комната пребывала в подлинном беспорядке. Ты, я уверен, найдешь такое зрелище весьма удивительным для владений бессмертного аликорна. Сам я предпочел игнорировать это, ибо мне показалось, что исследование, которое мы проводим в сотворении Ноктюрна, слишком важно, чтобы в нем сомневаться. Тем не менее, когда сама материя света была отнята у моих глаз, а затем возвращена им обратно, я увидел все в совершенно новом качестве. Нет никакой возможности вилять и обходить стороной очевидное: покои Принцессы Луны несли на себе признаки безумной пони.

Кругом раскиданы в беспорядке книги. Фолианты лежат раскрытыми, мерцая бледными страницами под светом свечей. Развернутые свитки и слои пергамента собирают пыль по углам. Что обеспокоило меня больше всего, так это то, что в половине книг записи были крайне редки. На самом деле, многие книги, наиболее древние и античные из них, были абсолютно пусты. И это притом не казалось каким-то безумным совпадением. Книги все были уникальны, и обложки их были выполнены в разных стилях. Я видел мастерские знаки книгоделов со всех уголков Эквестрии, от таких дальних земель, как Тимбакту, до Долины Снов, отличающейся тягой к стилизации. Единственная причина, по которой столь непохожие, со столь по-разному сшитыми обложками книги оказались под одной крышей, может быть только в том, что их целенаправленно собрали здесь. Задумавшись об этом, я внимательно просмотрел стопки записей, скопившиеся на рабочем столе Луны. Я обнаружил приказы, предписывающие членам стражи Кресцент Шайна доставлять эти книги из самых удаленных библиотек Эквестрии. И более того, важнейшими из этих книг были те, что по большей части пустовали.

Меня напугало, что я ранее не замечал все эти детали. Я был столь поглощен восторгом от записи этих элегий, что не уделил и секунды на то, чтобы сделать шаг назад и посмотреть на композицию с более объективной точки зрения. Был ли это чистый гений, что воодушевил Луну написать эту симфонию? Или, быть может, что-то другое помогало ей преобразовать нечто, бывшее прежде исключительно нематериальным, в вещественное?

У меня нет достаточно времени, чтобы задумываться об этом. Принцесса Луна вернулась после поднятия ночного светила. Она не выглядит даже в малейшей мере утомленной или готовой остановить работу. Она поманила меня к себе и мы немедленно принялись работать над шестой элегией. Я видел огонь в ее глазах, и впервые я почувствовал, что, кажется, я наблюдаю на ее лице эмоцию. И что любопытно, она во многом выглядела как гнев.

Напишу об этом больше, когда будет время обдумать.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Пятнадцатое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Прошло уже три дня с тех пор, как мы с Принцессой закончили писать шестую элегию. В отличие от «Сонаты Тьмы» и «Звездного Вальса», она не дала композиции названия. Тем не менее, эта мелодия мне показалась самой важной из всех предыдущих. В тот же самый день, в который она была написана, я услышал ее в коридорах. Ее напевали под нос стражи. Поначалу меня это разъярило. Мне казалось, будто они нас подслушивали. Очевидно, впрочем, дело было не в этом, ибо я обнаружил несколько перепечатанных листов, несущих на себе ту же самую элегию, что я воплотил пером и чернилами днем ранее.

Теперь я слышу ее когда ложусь спать и когда просыпаюсь. Шестая элегия безымянна, но не бесформенна. Она заняла свое место в сердце каждого члена Ночной Стражи, вплоть до того, что стала фоновой музыкой всего этого крыла Дворца. Лично я весьма устал от ее звучания, но я не осмеливался сказать это вслух. Душа моя полнится великой мерой беспокойства, как будто бы пение чего-либо иного отныне является преступлением. Я не знаю, желала ли Луна распространять преднамеренно этот напев, но он уже стал заразительным гимном. Гимном чему? У меня нет ни малейшего понятия. Я только лишь могу блуждать по коридорам, полнящимся, равно как и мои уши, эхом маршевых ритмов, в ожидании призыва от Принцессы Луны в ее покои.

Нечто в этом кажется неправильным. Мои услуги не были востребованы уже несколько дней. Почему же Ее Величество не отправит меня домой на этот период? Я хочу вдохнуть запах жасмина. Я хочу услышать твой голос. Моим ушам требуется песня, которая не принадлежит теням. Меня поглощает ужасное чувство холода. Может, мне стоит зажечь больше свечей.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Восемнадцатое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Сегодня я был поражен больше, чем когда-либо прежде в жизни. Я наконец-то призван в покои Принцессы Луны, и когда я прибыл туда, я оказался там не один. В ее присутствии находилось четыре других пони, но это были не простые пони, Пенумбра.

Двоих из них я узнал мгновенно: Профессор Флэт из университета Голубой Долины и Мэрис Равел. Другие мне были представлены и я оказался удивлен открытем, что стою в одной комнате с Мэрцартом и Доктором Хуфстоуном из Стратополиса. Передо мной сидели четыре живых легенды Эквестрийской музыки и пили чай с Принцессой Луной, как будто это был самый обыденный пятничный вечер. Тот факт, что они были здесь, не пугал настолько, как то, что они просто не могли отсутствовать где-то в других местах, ибо, как я четко знал, каждый из четырех этих пони жил далеко от других и от Дворца, если уж о том говорить.

Я был поражен такой магии. Я спросил Принцессу Луну, куда они ушли. Как всегда лаконично, она объяснила мне, что сыграла «Песнь Созыва». Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что она имеет в виду. Потом меня озарило, что она, должно быть, исполнила на Вестнике Ночи древнюю мелодию. Я читал старые легенды о том, что этой песней пользовались Принцессы во время войны между пони и грифонами для того, чтобы призывать души генералов со всех уголков Эквестрии в стратегический зал. Это было одно из мощнейших заклинаний в репертуаре аликорнов. Тот факт, что Луна использовала его для призыва четырех музыкантов, показался мне странным, и тогда я понял, что она, должно быть, сделала это для того, чтобы лучше понять ожидающие раскрытия элегии. Что бы Ноктюрн ни приготовил для нас, мы ступали на территории, где требовались объединенные знания лучших музыкантов Эквестрии.

Я более не ощущал себя столь уверенно, как на предыдущей нашей совместной сессии. Я чувствовал, что должен спросить: действительно ли я нужен ей? Но ее стремительные действия и сливающиеся воедино движения в галопе по комнатам подсказали мне, что она не в настроении для сложных разговоров. Перед нами лежала миссия космической важности, и Луна не собиралась бросать все на полпути.

Дорогая Пенни, частью чего я стал? Я только что вернулся в свои покои, только лишь чтобы передохнуть. Она заставляет меня записывать мелодию, названную «Плачем Ночи», и я уже чувствую, как будто что-то цепляется за меня когтями, тянущимися из теней. У меня сейчас осталось меньше десяти минут, прежде чем я должен буду вернуться в ее кабинет и продолжить транскрипцию симфонии, но часть меня терзают невероятные сомнения и тревоги. Я боюсь, что уже не вернусь оттуда прежним. Я не могу этого объяснить достаточно сжато, но мне кажется, будто мои уши перестали быть моими собственными уже несколько дней назад. Комната столь холодна, что я с трудом могу сосредоточиться на магии, чтобы поднять перо.

Она требует моего присутствия. Мне надо идти. Мне надо исполнить свой долг перед Ее Величеством. Помогите мне Небеса, но я должен.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать пятое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Сколько прошло уже времени? Мне пришлось спросить у стражника у моих дверей, какой сейчас день. Сравнив его ответ с тем, что написано у меня в дневнике, я могу судить, что прошла уже целая неделя. Все как в тумане. Мне голодно и холодно. В покоях есть удобства. Я могу ими пользоваться. Я вполне уверен, что пользовался ими. И все же, место кажется мне жалким. Я жалок. Когда я в последний раз видел Ее Величество?

Память моя зыбка в самом лучшем случае. Я знаю, что мы закончили написание «Плача Ночи». Я играл его. Хотел бы я, чтобы я его не играл. Казалось, будто я тону где-то, но я не двинул ни единой мышцей. Я сидел на месте, парализованный, в ее комнате, ожидая, когда она исполнит ту же мелодию на Вестнике Ночи.

Она не коснулась древнего инструмента. Впервые за несколько дней, часть меня возрадовалась. Но когда я заглянул в глаза Луны, я не увидел аликорна, боящегося броситься галопом через последнюю хрупкую пленку магической святыни. На самом деле, я вообще не увидел ту Принцессу, которую я знаю. Казалось, будто она обратилась пустотой, живой дверью, созданной для чего-то гигантского и безжизненного, полного черной пыли. Я смотрел на нее и, казалось, будто я ступал по воде, двигаясь к горизонту событий кошмара, выбивающего землю из под ног.

Она говорила о всяком. У меня не было сил слушать ее к тому моменту. Я хотел спать. Кто-то принес меня в мои комнаты две ночи назад. Это была она? Должно быть, она. Слова Принцессы приходят теперь ко мне. Она говорит о безголосых душах, о телах в глубинах всех наших забытых прошлых лет. Она говорит об утерянной вечности, о чьем-то возлюбленном. Да. Я узнаю это слово. Возлюбленный. Она говорит о возлюбленном. Она говорит о возлюбленном. Она говорит о возлюбленном. Она говорит…

Что нашло на меня? Я был загипнотизирован? Как называется последняя мелодия, что мы записали? Что-то про сумрак. Да, реквием. «Реквием по Сумраку». Я слышал мелодию в своей голове, кружащую вокруг меня, подобно хищнику. Почему я продолжаю думать о морях, океанах и глубинах, безднах, откуда невозможно спастись? Она говорит о своем возлюбленном. Она оставляет его в мире меж миров, среди утерянных течений времени, пространства и песен. Его любовь есть его гнев, что есть также его месть. Когда он уничтожает миры, он просто пытается прорваться, вернуться к ней.

Дражайшая Пенни, хотел бы знать, как объяснить тебе, что все это значит. Но как только я прикладываю перо к бумаге, рождаются такие вещи. Вещи, которые я не могу объяснить. Вещи, которые могут быть лишь только эхом хрупких останков ее, ее мира, циклона льда, жадно кружащего под копытами всех нас. Они поют ее рефрен и становятся ничем, и коснувшись забытых, ее дыхание дарует свободу меж Небесных Твердей. Древняя песнь несет рождение нерождаемым, ее верным слугам в вечности и безвременье. Они более не служат ее возлюбленному, ибо царство вечного умирания стало ее; долг, приравненный нерождению всего; ненаписанная симфония, что держит вместе Небесные Тверди и разделяет их одновременно.

Мне надо остановиться. Мне надо прекратить писать. Но все, что я могу — это только лежать здесь. Снаружи маршируют пони. Куда — я более не могу сказать. Нечто ужасное готовится развернуться, а я только лишь хочу вновь увидеться с тобой. Я просто хочу держать тебя в объятьях. Я просто хочу прекратить слышать музыку в своей голове.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать восьмое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Кажется, я могу теперь писать; теперь, когда вижу, как ты лежишь рядом со мной. Когда я попал домой? Вчера? Все медленно возвращается ко мне. Кресцент Шайн подкинул меня до квартиры, весьма буквально. Я проснулся от твоего громкого голоса. Ты злилась на Кресцента. Я не понимал, почему, пока не почувствовал, как горит мое лицо. Он не нашел времени, чтобы обратить внимание на то, как плащ мой расстегнулся под лучами яркого вечернего солнца. Мне кажется, ему все равно. Воздух отозвался эхом его ворчливого безразличия, и вот он ушел.

Но ты… Твои нежные копыта оттащили меня с балкона и завели в дом. Ты ухаживала за мной. Я почувствовал холодный поцелуй мокрого полотенца на обожженном лбу. Как только я понял, что это ты, я сжал твои передние ноги и притянул тебя к себе. Сладкий жасмин. Я не знаю, как долго я держал тебя, или как долго ты держала меня. Все, что я знаю — это то, что я был счастлив, а ты была напугана. Я не хотел, чтобы ты боялась, Пенни. Я никогда не хотел тебя пугать. Но я не знал, что еще мне сказать в тот момент. Что я мог вообще сказать?

Существует девятая элегия. Я вспомнил слова Принцессы Луны. Где-то между бормотаниями про чьего-то возлюбленного она бросила слово «Запустение». Было ли это «Песнь Запустения?» «Элегия Запустения?» Я уже не помню. Все, что я знаю — это то, что к ней мы присоединили ноты, которые она взяла у четырех душ, телепортированных десять дней ранее в ее покои. Более того, исполнить девятую элегию мы смогли только дуэтом. Играла ли она на Вестнике Ночи?

Нет. Нет, я по-прежнему здесь. Что это вообще значит? Куда еще я мог бы уйти? Даже в своей собственной квартире я чувствую холод. Ты развела два часа назад огонь, прежде чем заснула. Я хотел бы, чтобы у меня было для тебя объяснение, нечто, чем я мог бы объяснить тебе, что огонь ничем мне не поможет. Я ухожу куда-то, и я совершенно не представляю куда.

Дражайшая Пенни, все эти дни ты была рядом со мной. Я едва ли сказал хоть слово, и все равно ты держалась за меня, как вторая кожа. Как ты умудряешься не злиться на меня? Я даже не возьмусь искать ответа на этот вопрос. У меня нет ни единого объяснения, почему меня не было так долго. Я мог бы придумать оправдание, но оно не объяснило бы ничего.

Я хочу, чтобы ты знала, что я счастлив быть твоим мужем, и мне очень жаль, Пенни. Мне жаль, что нечто великое и темное поглотило мое время, энергию и разум. Ты и так пожертвовала слишком многим. Я очень не хочу, чтобы ты жертвовала чем-то еще. Эти дни должны были быть днями, сулящими возможность, несущими радость. Но я не знаю, что уготовано мне. Я не знаю, что случится, когда мы с Луной напишем десятую элегию. Ноктюрн больше всего сущего в мире, и я боюсь, что он поглотит меня, как кит глотает креветку.

Пожалуйста, прости неуклюжесть этой записи, Пенни. Ты, наверное, можешь подумать, что эта грязь — это следы слез. Вполне возможно, что ты права.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Тридцатое мая, год 6233, Гармонической Эры,

Я снова тебя напугал. Я случайно. Я просто хотел увидеть тебя. Все было так холодно, так запутанно, так оглушительно от музыки в моих ушах. Я вышел наружу, на балкон, и вошел в теплицу, потому что хотел увидеть солнечный свет в твоих глазах. Но солнечный свет был везде. И только когда я закричал, я понял, что я сделал. Я будто превратился в беспомощного младенца, глухого к боли и здравому смыслу.

Ты стремительно утащила меня назад в квартиру, прежде чем дневной свет успел нанести мне какой-либо непоправимый урон. Я очень не люблю оказываться причиной твоей злости, даже если твой гнев — не более чем маска твоей растерянности. Я тоже растерян, Пенни. Но как и у Луны, у меня нет маски. У меня есть только лишь тьма, и она обволакивает собой все, на что упадет мой взгляд. Почему должна существовать эта дихотомия солнечного и лунного света? Мир так несовершенен... Если бы мы могли искупать Эквестрию в густой тени, тогда бы все стало прекрасно. Все стало бы просто. Ты раньше уже жила во тьме. Ты — свидетельство того, что пони могут так существовать. С тобой все будет совершенно нормально. Я буду всегда с тобой. В тенях мы заведем себе семью теней, во славу Принцессы Луны, укрытые от ее песни и ее возлюбленного…

Я с трудом могу писать. Я по-прежнему слышу твои крики. Ты любишь меня, но ты ненавидишь те изменения, что со мной произошли. Ты ненавидишь тот факт, что я не могу тебе ничего рассказать. Я тоже его ненавижу. Каждый раз, когда я пытаюсь открыть рот, начинают литься слезы. Есть ужасы, о которых ты знать не должна. Я не хочу, чтобы солнечный свет умер в твоих глазах. Каким бы идеальным ни был мир в вечных тенях, я не могу позволить тебе в них раствориться. Предстоял ли передо мной этот конфликт всю мою жизнь? Кажется, будто я обнаружил ритм, под который я шагал с самого начала времен. Не знаю, хотел ли я, чтобы и ты танцевала под этот барабан из костей и кожи. Нечто драгоценное будет утеряно. Нечто драгоценное уже утеряно.

Я гляжу в твое лицо, когда ты думаешь, что я не смотрю, и вижу в нем некую грусть. Есть нечто в тебе, что жаждет рассказать мне секрет, одновременно ужасный и прекрасный. Но ты не можешь говорить; не больше чем я. Ты боишься, что мои уши не принадлежат тому мужу, за которого ты вышла, и это так. Мы становимся тенями тех, кем мы когда-то были. Симфония Луны лишила меня цвета, но что же ты? Ты тепла и румяна как никогда. Почему же я не могу коснуться тебя и почувствовать тебя, как когда-то? Любовь по-прежнему здесь, но жизнь испаряется, как влага на подоконнике.

Солнце заходит. Луна не вызывала меня. Мне надо прогуляться. Ты поймешь. По крайней мере, я надеюсь, что ты поймешь. Мне нужно пойти хоть куда-то. Ты любишь меня. Ты обожаешь меня. Она тоже обожала своего возлюбленного, но даже ее возлюбленному пришлось уйти. Реквием по Сумраку. Запустение и мертвые ноты. Озеро льда, что топит в себе, подобно неумолчному хору баньши.

Мне нужно куда-нибудь уйти, дорогая Пенумбра, или иначе я умру.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Тридцать первое мая, год 6233 Гармонической Эры,

У меня множество синяков, и каждый из них жжется. Ты не поверила мне, когда я рассказал, как их получил. Ты подумала, что я все это сочинил. Прямо сейчас, я не могу описать события сколь-нибудь лучше. Я не могу позволить себе такую роскошь в это время невзгод и волнений. Тем не менее, я должен записать правду. Может, ты поймешь, когда пройдет время, когда ты призовешь достаточно сил, чтобы прочитать записи, написанные мной.

Сегодняшним поздним утром я встретился с Кресцент Шайном. Он не хотел меня видеть. Он был слишком занят. Каждый член Ночной Стражи был занят, и именно по этой причине я и хотел его видеть.

Когда я был в дворцовом крыле Луны, я, готов поклясться, слышал марш. У меня не было сил ни тела, ни духа, равно как и не было времени, что бы узнать причину этого шума, но я узнал ее сегодня. И мне не понравилось то, что я обнаружил. С тем множеством сарозийцев, что стеклись сюда, в Кантерлот, что-то случилось. Более трех четвертей их присоединилось к Ночной Страже. Этот стремительный набор новобранцев произошел меньше чем за неделю. И это не просто беспрецедентно; это попросту пугающе.

Еще более поражен я был опознав мелодию, под которую они маршировали. То была шестая элегия, та самая, которую мы с Принцессой Луной лично записали всего несколько дней тому назад. Напев был обращен в запись, которая передавалась по всем дворам Лунного крыла Дворца. Каждый пони-стражник маршировал под нее, выровняв кожистые крылья в идеальной слаженности в строю. Я восхищаюсь талантом Кресцент Шайна в командовании и управлении на его посту Капитана Стражи, но даже он не располагает властью, способной господствовать над таким количеством пони. Ни один смертный не способен так быстро научить этих молодых рекрутов шагать единым, нерушимым звеном.

Я знаю, что здесь происходит. Шестая элегия захватывает разумы этих пони. Нечто, вытащенное из глубин тьмы управляет ими, придает им сил и на мне лежит вина за то, что я помог Луне вынести это на поверхность нашего мира. Эти сарозийцы слышат непрестанный ритм, и он нашептывает их сердцам невидимые секреты. Но слышат ли они рефрен? Слышат ли они ее неумирающий голос? Пробрался ли холод в их легкие, как он пробрался в мои?

Я пытался сказать Кресцент Шайну, что то, что здесь происходит, — это неправильно. Но он отказался слышать мои слова. Чего-то не хватает в нем, он пуст внутри, как та оболочка, в которую обратилась сама Луна. Всю свою жизнь я хорошо ладил с двоюродным братом. А теперь, я будто смотрю в отражения на полированном мраморе гробницы. Я пытался воззвать к его разуму. Я пытался заставить его увидеть то, что здесь происходит, но как мне это сделать? Я почти ничего и не знаю.

Там, где я легко теряюсь, он легко раздражается, и после моей последней бешеной попытки захватить его внимание он захватил копытами меня и бросил на землю. Я был слишком шокирован, чтобы разглядеть два его копыта, лягающие меня, пока пара лейтенантов не подбежала к нам и не оттащила его от моего избитого тела. Он звал меня «предателем» и «трусом» и угрожал сделать с тобой ужасные вещи, Пенумбра, и поэтому я не сказал тебе так уж много деталей, когда ты смотрела на мое избитое тело широкими от ужаса глазами.

Ты ошибочно приняла мое молчание за что-то другое, и ты отвернулась, охладев ко мне, став холоднее, чем элегия Запустения. Я не могу тебя винить за твой гнев. Я никогда не смогу винить тебя. Я только лишь хочу, чтоб эти элегии наконец-то были закончены. Каким-то образом, я чувствую… я знаю… что все будет хорошо, когда Ноктюрн будет закончен. Холод, музыка и безумие прекратятся. Я тогда смогу объяснить тебе все. И если не смогу, останется ли что-то, о чем можно написать?

Этот дневник... я чувствую, что он несет в себе куда большее значение, чем я изначально задумывал. Я должен тщательно охранять его, ибо, боюсь, что кто-нибудь наподобие Кресцент Шайна или какого-либо духа, захватившего его тело, может сделать что-то ужасное с ним, а затем и с нами, дорогая Пенни.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Первое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я так сильно тебя люблю, Пенумбра… Я люблю тебя больше самой жизни.

Я пишу это, как торжественное заверение, потому что боюсь, что произнесение этих слов вслух более не властвует над твоим самообладанием. Сегодня ты вползла ко мне в постель и нежно прижала меня к себе. Ты рыдала больше часа. Я пытался высушить твои слезы, но ты отбивала мои копыта от своего лица. Ты сказала мне, что просто хочешь, чтобы я держал тебя. Если бы только каждый миг моей жизни был столь прост, столь прекрасен... Я искренне подчинился твоей просьбе и ты терлась об меня носом, шепча и стеная извинения за то, что злилась на меня последние несколько дней. Ты сказала, что просто запуталась. И я уже знал это и так. Но больше всего прочего, я знал, что люблю тебя все равно и не перестану любить никогда. Ты ждала меня все эти годы, и я буду ждать тебя вечность.

Ты сказала, что понимаешь, что я не мог ничего объяснить. Ты просто испугалась того, что впервые за обе наши жизни, ученый, за которого ты вышла замуж, не смог выразить что-то внятными словами. Я пытался утешить тебя, говоря, что некоторые песни требуют музыки, что несет в себе куда больше смысла, чем одни лишь их тексты. Я не думаю, что это сколь-либо облегчило твои страдания, а потому я поцеловал тебя и прижал крепче. Сладкий жасмин...

И как раз тогда ты наконец-то сказала, что привело тебя к такому состоянию. Нам только что доставили письмо от Ночной Стражи. Кресцент Шайн был или слишком занят или слишком зол для того, чтобы прийти сюда лично. Как бы то ни было, я должен предстать перед Принцессой Луной так скоро, как только возможно. Наше время вместе, каким бы оно ни было драгоценным, вновь оказалось урезано.

Ты не хотела, чтобы я уходил. И я тоже не желал уходить. Но мы оба знали, что Ночная Стража сделает с нами, если я не подчинюсь воле Ее Величества. Ты была напугана. Я пытался не показывать страха. Я поцеловал тебя и затем спросил, что ты хотела мне поведать. Я знал, что что-то беспокоит тебя, что-то, чего у тебя не хватало духу касаться. И тогда страх на твоем лице стал еще сильнее. Румянец твоих щек засиял ярче. Я знал, ты пытаешься удержать какой-то секрет от меня, но достаточно моих чувств пробудилось из холодного сна, чтобы я смог вспомнить даже малейшие из особенностей твоей души.

Ты отбросила мой вопрос прочь с улыбкой. Ты коснулась меня носом и сказала, что я узнаю правду, когда вернусь. Никогда прежде я не чувствовал такого стимула встретить лицом к лицу темнейшую ночь в своей жизни. Чего бы за собой ни повлекло написание последней элегии, я более не боюсь. У меня есть ты, и я вернусь к тебе. Всему этому безумию и растерянности придет конец. Я обещаю тебе это, моя дражайшая Пенни. Я люблю тебя и я обещаю тебе: все будет вновь безмятежно.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Третье июня, год 6233 Гармонической Эры,

Перед Дворцом маршируют и тренируются пони. В лунном же крыле... никто бы в это не поверил. Здесь тихо, как в могиле. Все стражи ушли. Они и все слуги были высланы прочь из этих коридоров и залов. Совершенно буквально, мы с Принцессой остались наедине, окруженные только лишь музыкальными инструментами. Каждый выдох, каждое касание струны и каждый шепоток между нами звучит громче, чем голос, что положил начало Творению. И все это время Вестник Ночи покоится в самой гуще нашего сочинения, как судья из прошлого, готовый засвидетельствовать первую за тысячелетия заново написанную песнь.

Принцесса Луна где-то в другом мире. Кажется, будто я работаю в одиночку, ибо она — лишь пустой силуэт аликорна, что только присутствует, блуждая вокруг меня. Когда она говорит, мне кажется, будто голос, что я слышу, идет с той стороны великой обсидиановой стены. Она говорит что-то, и этот звук ужасно напоминает имя для напева, одного единственного напева, последнего напева.

«Пришествие Рассвета» — так она назвала его. И имя это принесло мне восторг. Слезы подступают к глазам, а ведь я еще даже не записал ни единой ноты. Я чувствую, будто величайшая тьма грядет, но внезапно дрожь более не сотрясает меня. Я думаю о запретном сиянии утра. Я думаю о солнечном свете в твоих глазах. Я возвращаюсь домой, к тебе, дорогая Пенумбра. Осталась всего одна элегия, и я возвращаюсь домой, к тебе.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Четвертое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я думал, что мы уже закончили, но вид Луны говорит об обратном. Она сидит посреди своей комнаты, как статуя, как призрачная горгулья вырезанная из чернейшего камня. Я говорю ей, что наше дело завершено. Я говорю ей, что мы написали последнюю элегию. Мы покончили с ее проектом. «Ноктюрн Небесных Твердей» завершен.

Она даже близко не кажется способной мне верить.

Что еще осталось сделать? Она смотрит мимо меня. Ее глаза прикованы к Вестнику Ночи.

Благие небеса. Она хочет исполнить ее. Она хочет исполнить песнь на вневременном инструменте, на пережитке, окаменелости, оставшейся с момента Сотворения Мира. Но пока я смотрю на нее, она не шевелит ни единым мускулом. Она больна? Неужели ужасная внеземная хворь наконец поглотила моего сюзерена?

Может ли она бояться? Может ли она подозревать, что то, что лежит перед нами, есть горизонт слишком устрашающий, чтобы его пересечь? Тогда почему же мы зашли так далеко? В чем смысл этого ученого предприятия?

Коридоры пусты. Снаружи маршируют пони под неумолчный ритм. Я слышу вдалеке звон цепей, растущий, как прилив моря ржавчины и скорби. Она скучает по своему возлюбленному. Я тоже не хочу, чтобы ты по мне скучала. Если что-то вскоре не произойдет, я застряну здесь, застывший во льдах, как Луна, поставленный в положение, в котором не может быть для смертного ни покоя, ни мира, ни единого шанса увидеть вновь кобылу, которую он любит.

Я пишу это, потому что я сделал нечто отчаянное. Я протянул копыто и коснулся ониксовой поверхности Вестника Ночи. И едва я это сделал, я поглядел на Луну. Ее Величество смотрела прямиком на меня.

И тогда я понял. Она — слушатель. Она всегда была слушателем. Эта симфония была написана для нее. Я знаю, почему она нуждалась все это время во мне и почему четыре музыканта были перемещены сюда и обратно по капризу заклинания «Песни Созыва». Она не доверяла им, но доверяет мне.

У меня более нету сил, чтобы задаваться вопросом о своей роли в происходящем. Я хочу, чтобы это закончилось. Я хочу увидеть тебя. Я хочу, чтобы кончилась музыка. И для того, чтобы это случилось, музыка должна сперва начаться.

Да простишь ты, Пенни, или любой другой пони, кто читает эти строки, этого смертного сарозийца за осквернение священного Вестника Ночи. Но я должен это сделать. Я должен разложить звуковые камни. Я должен играть элегии. Ноктюрн должен быть услышан, ибо это его первая и последняя игра.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

?????

Холодно. Очень, очень холодно. Слышу голоса, глухие и кричащие. Цепи образовали вокруг меня звенящий тоннель. Я куда-то плыл. Луны нигде не видно. Я проснулся в луже на полу коридора во дворце. Тело не чувствовало ничего. Я не мог пошевелиться. Я по-прежнему не могу пошевелиться. Я в своих покоях. Как я попал сюда? Горит огонь — должно быть, я развел его. Он велик и ярок, обжигает кожу. Я с трудом чувствую кожу. В углу что-то черное. Это Вестник Ночи? Почему он по-прежнему со мной? Не могу думать. С трудом могу дышать. Очень холодно.

— Кометхуф

?????

По-прежнему холодно. Болит голова. Я слышу мелодию. Она бесконечна. Я узнаю ее. Это «Прелюдия к Теням». Я исполнял ее, не так ли? Я исполнял много элегий. Прелюдию и Болеро и Марш и…

Последнее, что я помню, как исполнял — это «Плач Ночи». А потом все скрылось в черноте. Луна пропала. Мир пропал. Я пропал.

Но я теперь здесь. Я здесь, наедине с холодом, с умирающим огнем, с музыкой в моих ушах и с Вестником Ночи. Где все пони?

Что-то только что прогремело. Стены шатаются. Это снаружи? Мне надо посмотреть, но я боюсь. Очень холодно. Морозно. Пенни, прости меня. Пенни, произошло что-то ужасное. Мне очень холодно, Пенни. Очень холодно.

— Алебастр

?????

Пони умирают. Я видел их тела. Кровь омыла стены и полы Королевского Дворца. Луну нигде не найти. Я слышал крики, возвещающие ее голос, и они полны ужаса и гнева. Должно быть, идет война. Я не думаю, что смогу выбраться живым из Дворца. Если кто-то прочитает это — загляните в мою седельную сумку. Там лежит Вестник Ночи. Заберите его и защитите от зла.

— Доктор Алебастр Кометхуф

????

Мой двоюродный брат — убийца. Я видел собственными глазами, как он сразил другого стражника. Что делает Кресцент Шайн? Он не одинок. Ночная Стража летит бок о бок с ним. Они поджигают крыши. Они убивают пони. Нет, это еще не все. Они убивают всех не-сарозийцев. Это кровавая баня. Я должен…

????

Так много пожаров… Так ярко… Я замерзаю. Я вижу пар собственного дыхания. Я задыхаюсь в панике. Меня дважды вырвало. Я никогда раньше не бывал на поле боя. Оно пахнет палеными волосами и рвотой. Кантерлот горит. Пони умирают на улицах. Те, кто еще по-прежнему жив, стонут и рыдают громко. Они все проклинают имя, одно единственное имя: имя Луны. Ее Величество совершила чудовищное зверство. Она пошла против эквестрийского народа. Почему? Я был с ней всего несколько часов назад, исполнял Ноктюрн. Что случилось с ней? Почему она уничтожает столицу собственного королевства?

Так холодно… Я пишу это в свете огней геноцида. Опускается ночь, но это меня не успокаивает. Я боюсь показать свое лицо, но я должен. Если я смогу доставить Вестник Ночи Селестии, тогда она, возможно, сможет сделать что-то с этим неожиданным поворотом событий. Но я не знаю, сколько я смогу прожить, едва явлю свое сарозийское лицо. Мои братья и сестры пролили кровь во имя ночи. Их тела будто бы захватили некие силы и безумие Принцессы Луны ведет их за собой.

— Кометхуф

?????

Я встретил членов Королевской Стражи. Они не сарозийцы. Увидев меня, они на мгновенье вскинулись от неожиданности, но, похоже, они не желают мне зла. Я отдал им Вестник Ночи. Мы забились в руины городской библиотеки. Всего несколько недель назад я в спокойствии занимался здесь наукой. А теперь все здесь — уголь и пламя. Позади меня — тела, укрытые простынями. Я слышу Капитана, говорящего о пути эвакуации. Я должен узнать, все ли с тобой хорошо, Пенумбра. Я должен…

Они странно на меня смотрят. Их лица…

Что-то не так.

— Алебастр

?????

Меня зовут Доктор Алебастр Кометхуф. Мне тридцать семь зим. У меня степень в историческом мистицизме и передовой музыкальной теории Вайнпегского Университета. У меня есть жена по имени Пенумбра Кометхуф. Мы оба живем в Полуночном Квартале. Пожалуйста, помогите мне. Помогите ей. Я молю всякого, кто это прочитает.

— Доктор Алебастр Кометхуф

?????

Я продолжаю показывать стражам последнюю страницу. Я знаю, что я записал на ней слова. Я видел их. А они не могут прочитать ни единой строчки. Как будто там нет ни единой буквы. Я пытаюсь объяснить им кто я, а затем их лица вновь возвращаются к тому же пустому выражению.

Что происходит? Почему никто не обращает внимания на то, что я говорю? Это ведь тренированные стражники. Это ведь…

Нас атакуют.

— Алебастр

?????

Бой идет на другом конце города. Здесь я в безопасности. По-прежнему смертельно холодно. Вместе со мной забились в укрытие и другие пони. Каждые десять минут они смотрят на меня пораженно. Я как будто появляюсь из теней раз за разом. Я сказал им свое имя по меньшей мере раз пять. Это все никак не может быть шуткой. Мы на войне. Сейчас не время для больного чувства юмора. Луна наложила заклятие на весь город? Все не-сарозийцы поражены какой-то магически поддерживаемой амнезией? Я пытаюсь показывать пони свой дневник. Никто из них не видит ни единого слова, что я написал, даже те, что я написал большими и жирными буквами. Происходит нечто большее, чем просто гражданская война. При мне Вестник Ночи. В голове у меня застряли элегии. О дорогие небеса, неужели это я виноват в этом? Неужели это я положил начало безумию? Неужели это я…

?????

У меня течет кровь. Мне больно. Но я все равно должен писать.

Несколько пони только что покончили с выпуском накопившейся злости на мне. Достаточно было одного взгляда на мои глаза с вертикальным зрачком и бледную шкуру, чтобы мгновенно прийти к выводу, что я из армии убийц, посланной Принцессой Луной. Они лягали меня по мощеной камнем улице. Они изорвали мой плащ лунного шелка в клочья. Они обзывали меня всяким ужасным словом, которым меня когда-либо дразнили с моего рождения, только теперь — с ядовитой ненавистью в голосе. Они клялись убить меня, вместе с «Найтмэр Мун». Так теперь ее зовут? Я поглядел на пламя и дым, что клубились над Кантерлотом, и, почему-то, мне в это оказалось нетрудно поверить.

Они перестали меня избивать, но не потому, что внемли моим просьбам. Они глядели на меня в том же ступоре, что оглушил стражников. Я почувствовал мороз от невидимого инея, покрывающего мои члены. Я пытался встать, но тогда они вновь заметили меня. Их гнев разгорелся вновь, как если бы они увидели меня впервые. Избиение повторилось столь же жестоко. А потом, когда я уже ослеп от кровотечений, они вновь впали в свой приступ амнезии.

И тогда я убежал прочь. Я захватил с собой Вестника Ночи. В копытах этих громил он не будет в большей безопасности, чем у Кресцент Шайна. Хромая, я пробирался по разрушенным, разоренным войной кварталам Кантерлота. Этот прекрасный город разлагался изнутри. И все это происходило чересчур быстро.

Боясь за свою жизнь, я забился в полуразрушенный лазарет. Я воспользовался оставшимися там инструментами, чтобы себя подлечить. И все равно, я не смог остановить боль, бьющуюся в моих конечностях. И гораздо больнее мне об этом писать, но я должен возложить эти ужасные воспоминания на бумагу. Происходит что-то ужасное, и я боюсь, что причиной этому могу быть я. Я исполнил Ноктюрн. Я видел предупреждающие знаки, и все равно, в слепом благоговении и поклонении перед Богиней Теней, я взял в собственные копыта Вестник Ночи и исполнил новую, и при этом опасную симфонию. Мне не стоило этого делать. Мне нужно было думать головой, а не сердцем. Мне нужно…

О, дражайшая Пенни. Где же ты в этом безумии? Где ты в этом темном кровопролитии, начатом Найтмэр Мун? Я должен найти тебя. Здесь очень холодно, и город по-прежнему рушится вокруг меня. Но я должен найти тебя, моя любовь. Я должен убедиться, что ты в безопасности.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я знаю, какой сейчас день, только лишь благодаря неразборчивому ответу проходящего мимо коронера. Прошло два дня с тех пор, как я сыграл Ноктюрн, и теперь половина Кантерлота лежит в руинах. Они прочесывают улицы, собирая тела в деревянные телеги. По восточную сторону главных ворот города вырыта гигантская братская могила. До меня доносится из тех мест вонь чудовищных костров. Они, должно быть, предотвращают чуму и заражение любой ценой. Это, без сомнений, самое ужасное бедствие со времен Дискордианской Эры.

Я должен отыскать тебя. Я нашел сверток одеял в разрушенном лазарете. Это не лунный шелк и я уже чувствую, как горят волоски моей шкуры под полуденным солнцем, но это едва ли имеет значение. Я должен найти тебя, Пенумбра. Я должен до тебя добраться.

Атакующие силы целиком сарозийцы. Логично предположить, что Полуночный Квартал — единственное место, которое они еще не разгромили. Я молюсь о том, чтобы ты оставалась там. Я молюсь о твоей безопасности в нашей квартире, о том, что ты заперлась в самой середине дома. Ты всегда была находчивой в Вайнпеге. Сейчас у меня нет никакого выбора, кроме как верить в твердость твоей воли.

Вдалеке звучат взрывы. Силы Луны были вытеснены из города уже часы тому назад. Боюсь, они могут попытаться устроить в качестве контратаки осаду. Мне больно двигаться, но я должен добраться до тебя.

— Алебастр

Шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Благие небеса. В Полуночном Квартале пожары. Жители Кантерлота организовали ополчение и теперь они вымещают свою злость на районе сарозийцев. Все куда хуже, чем я думал. Я должен пробраться туда. Я должен найти дорогу. Береги себя, моя любовь. Я иду к тебе.

— Алебастр

Шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я Алебастр. Твой Алебастр. Твой муж. Мы поженились под сводами беседки во дворе Вайнпегского Университета. В твои волосы была вплетена лаванда, твой самый любимый цветок. И ты пахла жасмином, моим любимым ароматом. Пожалуйста, моя любовь, скажи мне, что ты прочитала эти слова. Пожалуйста, скажи, что ты меня помнишь.

— Алебастр

Шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я знаю тебя.

Я знаю тебя и люблю тебя.

Посмотри в эти глаза.

Коснись этих ушей.

Ты всегда любила играть с моими ушами.

Дражайшая Пенумбра, пред тобою я.

Твой муж.

Прочти эти слова.

Скажи мне, что узнаешь меня.

Пожалуйста.

— Алебастр

Седьмое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я в нашей квартире, всего в одной комнате от тебя. Но ты об этом не знаешь. Ты этого не ожидаешь. Ты прошаркаешь из спальни, чтобы взглянуть на резню за окнами. Ты увидишь меня. Ты ахнешь пораженно. Ты будешь плакать и умолять меня не кусать тебя моими сарозийскими клыками и не пить твою кровь. Ты скажешь мне возвращаться к Кобыле на Луне, присоединиться к армии смерти и разрушения. И когда твоя истерика достигнет точки кипения, ты покачнешься и рухнешь без чувств, будто бы сраженная величайшим приступом головокружения. Я исчезну ради твоего душевного здоровья и ты убредешь в свою комнату, одинока и растеряна. И затем ты вновь выйдешь через несколько мгновений. Ты увидишь меня и весь этот кошмар повторится вновь.

Я знаю тебя. Ты — та пони, в которую я влюбился; та пони, что влюбилась в меня. Ты здесь. Я чую запах сладкого жасмина. Я вижу твою золотистую шкурку. И все же тебя здесь нет.

Ты не здесь. Дражайшая Пенни, куда напев утащил тебя? Ибо теперь я знаю, что это напев. Я знаю, что всему этому виною напев. Ноктюрн отделил нас друг от друга так же сильно, как отделен от запада восток. Я не осмеливаюсь обнять свою жену, ибо ты подумаешь, что я — мародер-сарозиец, пришедший осквернить тебя.

Здесь ужасно холодно, холоднее, чем на заваленных обломками улицах; холоднее, чем в коридорах Дворца, где начался этот холокост. Я сижу здесь, сгорбившись у стены, и под боком моим лежит Вестник Ночи. Я смотрю на мир по ту сторону ограды балкона. Твоя драгоценная теплица разбита, во многом напоминая наши собственные жизни. С крыш Полуночного Квартала и прочих районов вдали бесконечно поднимаются в небо дымы. Эквестрия расколота. Две сестры-аликорна пошли войной друг на друга. Во что мы превратились? Во что превратилось наше будущее?

Я напишу еще, но я слышу твои шаги. Дух, окрашенный в цвета мой жены, выходит, чтобы вновь кричать на меня в ужасе. Быть может, все изменится, если ты на этот раз увидишь, как плачу я. Но я знаю, это мне не поможет.

— Алебастр

Девятое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Силы Луны были оттеснены прочь Королевской Стражей Селестии. По улицам ходят слухи, что армия Найтмэр Мун, или Лунной Империи, захватила северные территории Эквестрии. Это значит, Кобыла на Луне держит в своей хватке Вайнпег. У меня более нет дома, куда я мог бы вернуться.

Но не то чтобы я вообще мог. Я пытался выйти за ворота Кантерлота. И я обнаружил, что не в состоянии уйти дальше Двадцатой улицы. Едва я достиг дальних окраин столицы, я почувствовал, как мое тело накрывает сокрушительный холод, будто бы сама кровь замерзает во мне. Я пытался пройти к противоположной окраине города. И едва я дошел до западных скал, я ощутил ту же самую невидимую стену льда, падающую на меня.

Я чувствую в этом закономерность. Судя по всему, я прошел меньше, чем две мили в каждом из направлений, прежде чем чувство холода, ощущаемое мной непрерывно, усилилось до невыносимой степени. Но что же в центре? После многих исследований и экспериментов, проведенных мной на лежащих в руинах улицах Кантерлота, я пришел к выводу, что Королевский Дворец является сердцем моей новообретенной тюрьмы. И если точнее, центром является бывшее место обитания Принцессы Луны. В этом есть смысл. В конце концов, именно там я исполнил Ноктюрн на Вестнике Ночи. В этом должна быть какая-то связь.

Я не знаю, что мне делать, Пенни. Я потратил последние двенадцать часов, блуждая бесцельно по квартире, подобно привидению. Я более не пытаюсь отвлекать тебя, из страха, что мое постоянное пугающее присутствие не принесет тебе ничего, кроме сердечного приступа. По меньшей мере десять раз мы с тобой «встретились» и каждый раз прошел так, будто мы никогда прежде не виделись. Я знаю, что это ни в коей мере не может быть игрой. В твоих глазах более не осталось солнца. Ни единая частичка твоей души более не узнает меня. Я не более, чем тень для тебя, тень, что любит тебя не меньше, чем любил тот, кто отбросил ее в тот день, когда мы сказали друг другу наши клятвы. По крайней мере я помню их, и только это имеет значение. Ибо это значит, я должен найти способ обратить то, что было сделано. Луна и я принесли великую тьму в этот мир. Безусловно, с помощью Вестника Ночи я более чем в состоянии буду восстановить утерянное. Быть может, я даже смогу спасти Принцессу от этой «Найтмэр Мун», что захватила ее дух.

Да. Да, теперь ко мне приходит понимание. Возможное решение проблемы. Если все пони в этом городе, включая мою жену, забывают меня, тогда это значит, что я говорил не с теми пони. Я должен встретиться с бессмертным аликорном. Я должен поговорить напрямую с Принцессой Селестией. Она живет с самого рассвета времен, когда голос Вселенского Матриарха был достаточно силен, чтобы перекраивать реальность. Кусочек той самой магии находится в моем владении. Я владею Вестником Ночи. Если я передам его прямиком Селестии, она, быть может, сможет обратить вспять этот ужас. Она покончит с кошмаром и мы с тобой вновь воссоединимся, моя возлюбленная Пенни.

Ходят слухи, что она вернулась в замок, чтобы оценить ущерб и продумать контратаку на вновь созданную Лунную Империю. У меня нет времени на раздумья. Пожалуйста, подожди меня еще немного, Пенумбра. Я вернусь к тебе, и вместе мы встретим новый рассвет, освеженные и возрожденные навстречу надежде.

— Алебастр

Десятое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я перед воротами Дворца. Здесь не так холодно. Я чувствую, что я собран. Сейчас или никогда. Это проклятое состояние, в котором я нахожусь: оно должно предоставить мне мистическую способность к скрытности. Если я буду ступать осторожно, я смогу воспользоваться приступами амнезии каждой из групп стражников на пути. Проникновение в военную комнату Селестии будет подобно перепрыгиванию пруда по случайно расставленным в воде камням. Единственное, к чему я должен относиться с осторожностью, так это к моей хлипкой храбрости. Мне никогда не нравился какой-либо конфликт и мое путешествие, безусловно, будет состоять из многих стычек или рисков на них нарваться, со множеством стражников, не радых видеть сарозийца во плоти, крылатого ли или нет. И если мне не суждено во всем этом преуспеть, при мне есть Вестник Ночи, которым я смогу завоевать их интерес, ну или же просто отвлечь. Селестия, дай мне силу. Я собираюсь принести тебе ключ к спасению Эквестрии. Я только лишь надеюсь, что еще не слишком поздно.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Двенадцатое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я по-прежнему прихожу в себя после ужасного шока, который вызвал взрыв. Мои уши непрерывно звенят. Мне повезло, что я не оглох.

К сожалению, мне так и не довелось встретиться с Принцессой Селестией. Как только я прибыл в ее Дворец, гигантский взрыв поглотил военное крыло. По-видимому, Принцесса Луна ожидала свое превращение в Найтмэр Мун и ту меру, на которую пойдет ее сестра, чтобы ей противостоять. Уже сейчас кантерлотская стража описывает бомбу как устройство сарозийского происхождения. Лунная Империя пала ниже некуда. Мало было Найтмэр Мун проливать кровь невинных на улицах Кантерлота. Теперь она дошла до открытой попытки покушения на убийство собственной сестры.

Да, я подчеркну «попытки», ибо какой бы грязной ни была тактика Луны, она в конечном счете провалилась. Принцесса Селестия жива. На ней нет ни царапины. Хотел бы я сказать то же самое о ее военном кабинете. Несколько ключевых генералов Комитета Обороны Кантерлота мертвы. Этот момент в истории Эквестрии становится все мрачнее и мрачнее.

После этого я вернулся в квартиру, прячась в тенях балкона, окруженный вонью смерти, прикованный к твоим рассеянным и пустым взглядам. Я готов поклясться, что ты видела меня как минимум с полдюжины раз с тех пор, как я вернулся, но мне кажется, будто ты более не воспринимаешь мое существование, вне зависимости от того, помнишь ли ты меня или нет. Я не помню, когда видел тебя столь отрешенной, столь полной депрессии и страданий.

Сколь, должно быть, ты одинока, моя возлюбленная. Твой муж более не существует, и я начинаю понимать, что он, возможно, и не существовал вовсе. Все, что я пишу, оказывается невидимо для других пони вокруг. Я пытался написать свое имя на улице, опрокинул несколько вещей, поджег руины, в отчаянной попытке обратить на себя внимание выживших. Всякое реальное действие, что я совершаю, либо игнорируется, либо воспринимается как странная случайность. Невозможно отрицать: у меня магическим образом украли способность доказывать реальность своего существования. Пони помнят меня несколько минут или, самое большее, несколько часов, но потом я вновь ничто.

Я пытался просветить и тебя, Пенумбра. Я успокоил твой испуганный дух, сел напротив тебя и, глядя тебе в глаза, рассказывал историю моей жизни, историю нашей жизни, снова и снова. Я знаю, что самое большее, что ты можешь дать мне, — это лишь пустую веру, принятие того, что могло бы в самом лучшем случае быть от начала до конца выдумкой отчаявшегося незнакомца-сарозийца. Я могу поделиться с тобой знанием о нашем наследии, но я никогда не смогу зажечь в тебе искру чистосердечия или любви. Наш союз исчез, и я боюсь, что наше счастье ушло вместе с ним. С каждым следующим моментом я раскрываю тебе себя и ты отвечаешь мне все с меньшей и меньшей энергией, как будто часть тебя, что знает только смерть и разложение — единственная часть, что еще помнит обо мне.

Когда в последний раз мы были вместе, у твоей шкурки был цвет, а на щеках — румянец. Я знал, что ты хотела сказать мне что-то, как и я хотел рассказать тебе о столь великом множестве важных вещей. А теперь я боюсь, что у нас более никогда не будет такого шанса. Я не знаю, во что я превратился, и мне, по сути, все равно. Я стою здесь, гляжу на тебя в тенях и вижу, как ты становишься с тьмой одним целым. Может ли часть тебя искать своего мужа, ибо ту душу ты когда-то любила вайнпегскими ночами, и потому теперь ты уплываешь в горькую черноту в слепой попытке отыскать часть себя, что навечно утеряна?

Почему же ты не покинешь квартиру? Почему ты не покинешь опустевшие жилища Полуночного Квартала и не присоединишься к другим пони, которым оказывают помощь? Для тебя здесь больше ничего не осталось, Пенни. Я не знаю, почему ты остаешься здесь. Я хочу помочь тебе. Я пытаюсь помочь тебе. Но у тебя едва хватает сил, чтобы двигаться. Ты больна? Прокляли ли элегии и тебя? Неужели мы столь едины, столь тесно связаны, что часть меня утащила тебя в те же глубины мороза и ужаса, что поглотили меня?

Мне невыносимо видеть тебя в таком состоянии, но я не знаю, что мне делать. Моя попытка встретиться с Принцессой Селестией провалилась. После быстрой церемонии почтения павших она покинула Кантерлот, чтобы разбить лагерь на новой линии фронта почти у самой дальней границы Голубой Долины. Гражданская Война поглотила нас. Эквестрия горит, и я потерял любовь всей своей жизни. Я бы отказался от всего только лишь за уверенность, что ты не потеряешь себя, Пенумбра. Но я не знаю, что мне делать.

Благословенный Матриарх, я просто не знаю, что мне делать.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Восемнадцатое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Что-то не сходится.

Я обнаружил, что, погружаясь в глубины своего нового существования, я все чаще обращаюсь к Вестнику Ночи за утешением. Перебор струн магического инструмента, по-видимому, пробуждает нечто во мне. Я задумался: почему я прежде не догадывался использовать материальную песнь Вселенского Матриарха?

Что-то не сходится во взрыве, что прогремел во дворце Селестии. К примеру, описанные свойства бомбы не походят на традиционный сарозийский дизайн. Более того, когда Луна смогла найти время на то, чтобы установить взрывчатку? В то время, когда, как было объявлено, она была установлена, Принцесса писала вместе со мной Ноктюрн.

Я не знаю, почему я вдруг об этом задумался. И снова, я думаю, дело все может быть в том, что я владею сейчас Вестником Ночи. Ношение его придает мне сил, несмотря на то, какой замерзшей парией я стал. Мне кажется, что я что-то упускаю из виду, что-то, что я могу и должен отыскать.

Оглядываясь назад, я понимаю, что я так на самом деле и не закончил с исполнением Ноктюрна целиком. По крайней мере, если я все же закончил, я потерял память мгновенно во время игры «Плача Ночи». Исполнял ли я затем «Реквием по Сумраку», «Элегию Запустения» и «Пришествие Рассвета»? Или Принцесса Луна закончила симфонию за меня? Если так, почему владею Вестником Ночи я, а не она?

Если есть что-то, чему я действительно научился у тебя в науке, Пенумбра, так это тому, что истинный ученый понимает важность повторения эксперимента для достижения результата. Именно это я и должен проделать прямо сейчас. Если я так и не добрался до исполнения «Реквиема по Сумраку», то я должен сделать это своей первоочередной задачей. Тем не менее, я не могу играть его здесь, посреди всей этой боли и разрушений. Я должен вернуться в место, где был начат эксперимент. Я должен вернуться в крыло дворца, принадлежащее Принцессе Луне, положившись на то, что оно по-прежнему стоит после ужасного взрыва той бомбы.

Я жалею только лишь о том, что должен для этого покинуть тебя. Это не из тех вещей, что я способен сделать с легкостью. Но в не меньшей мере нелегко и присутствие рядом с тобой и наблюдение за тем, как ты страдаешь. А ты страдаешь, Пенни. Нельзя это отрицать, но и объяснить это также невозможно. Твое тело слабеет. Ты переставляешь свои ноги все медленнее и медленнее. Я не знаю, почему это с тобой происходит, и Селестия ведает, я сделал все, что в моих силах, чтобы заботой своей вернуть тебя к здравию. Я являлся тебе в образе кантерлотского спасателя. Естественно, мне потребовалось немало такта, чтобы заставить тебя посмотреть глубже моего внешнего вида сарозийца, но я смог вывести тебя на солнечный свет, заставить тебя поесть и даже посетить ближайший лазарет.

Ничего из этого, кажется, не работает. Все, что я делал за последние два дня, — это вился вокруг тебя; беспомощный призрак, пытающийся исцелить кобылу, которую он столь любяще преследует.

Именно потому я понимаю, что должен совершить рискованный шаг. Раз Селестия не может помочь мне, а Луна стала фантомом неистовых разрушений, я должен нащупать выход из этого проклятья собственными копытами. Если я смогу подчинить себе ядовитую мощь Ноктюрна, воспользовавшись силой этих несыгранных элегий, то тогда, быть может, всего лишь быть может, я смогу смыть пятно порчи, что сделало меня невидимым, и что превратило тебя в калеку.

И я ни за что, ни на мгновенье, не брошу писать. Пусть этот дневник невидим для всех, но я верю, что так будет не всегда. Эквестрия должна знать, что на самом деле здесь произошло. Если вина в обращении Принцессы Луны в Найтмэр Мун лежит на мне, то пусть будет так. Мне все равно, что случится со мной, если ты тем самым выздоровеешь, моя возлюбленная Пенни. Я верну тебя назад. Я верну все назад. Это я обещаю.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Двадцать первое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Потребовалось великое усилие, равно как физическое, так и душевное, но я вновь прибыл во Дворец. Я воспользовался той же тактикой, которую я планировал использовать в своей первой попытке достичь Селестии. Я только лишь надеюсь, что взрыв не прогремит вновь прямо перед моим носом. Конечно же, судьба не может быть настолько отчаянно жестокой.

Я незаметно проник в Лунное Крыло. Всего десять минут назад я прибыл в покои Принцессы Луны. Я поражен тем, что все так и осталось совершенно нетронутым. Вещи лежат в том же беспорядке, что и в прошлый раз, когда я был здесь. Те же самые книги лежат раскрытыми на полу и на столах. Те же самые свитки и записи свешиваются с рабочего стола Принцессы. Осталось даже пятно на полу в коридоре, где я пробудился в мистической луже воды одиннадцать дней назад.

Детали моего окружения неважны. Важно то, что я вернулся. Здесь, в центре моей проклятой тюрьмы, поразительно тепло. Я нашел свежий набор звуковых камней и разложил их по кругу. Я готов закончить элегии. И вот, с Вестником Ночи в копыте я готовлюсь продолжить с того места, где я был прерван. Мелодия «Реквиема по Сумраку» уже несется сквозь мой осажденный разум. После целой недели ужаса я пришел туда, где все началось.

Пусть история покажет, что мои усилия того стоили.

— Доктор Алебастр Кометхуф

?????

Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем

?????

Я очнулся два часа назад со лбом, покрытым кровью. Голова моя, казалось, раскалывалась пополам. Я поднял копыто к рогу и завопил от обжигающего касания. Кажется будто магические лейлинии разожгли факел над моим черепом. Я бросил взгляд на дневник и увидел, что яростно исписал две страницы строками, повторяющими одну и ту же фразу раз за разом. Неудивительно, что мой рог практически выгорел. Как быстро я написал эти слова и с какой целью? Я опять впал в транс?

Мне потребовалось несколько минут на отдых и медитацию, прежде чем я смог вновь призвать телекинез и начать писать. И все равно, я не знаю, о чем. Я сыграл «Реквием по Сумраку». Это я знаю точно. Что произошло потом — все как в тумане. Все, что я помню, — это внезапная и неостановимая мигрень и…

Надо перестать писать ненадолго.

— Кометхуф

?????

Невероятно. Все книги вокруг меня, древние и таинственные фолианты, что Принцесса Луна собрала со всей Эквестрии, более не пустуют. В них записаны слова. Я не знаю, почему я не видел их раньше. Они мерцают неземным сиянием. Язык старше начального эквинского, но я все равно могу их читать, как будто меня учили его синтаксису с самого детства. Они говорят о тенях, о душах и песнях меж Небесных Твердей. Они также говорят о певице, столь же прекрасной, сколь она ужасна. Она хранит покой забытых. Она оплакивает своего возлюбленного, который не вернется к ней никогда. И более того, когда я гляжу на те предыдущие две страницы своего собственного дневника, я вижу, как эти повторяющиеся фразы, что я написал, сияют тем же самым сверхъестественным образом, как и слова в фолиантах Луны.

Погодите. Может ли это быть?..

Нет времени писать. Я должен читать.

— Кометхуф

?????

Голова опять болит. Я вернулся к нескольким последним моим записям. Я прочитал ту часть, где я описывал бомбу, что взорвалась перед тем, как я успел встретиться с Принцессой Селестией. Именно тогда произошло нечто. Я узнал слова, что я написал, или, по крайней мере, подумал, что написал. Но затем я начал видеть сквозь них, по ту сторону их, как будто мое зрение утянуло в воронку льда, цепей и молний.

Я оказался не готов к потопу воспоминаний, что нахлынул на меня. Я упал на пол, комната озарилась сиянием моего горящего рога, когда истина, как кровь, потекла по моим лейлиниям. Не было никакого взрыва. Не было никакой бомбы. Я встретился с Принцессой Селестией. Я это знаю. Я это знаю, потому что это произошло. Я прокрался мимо охраны. Я проник сквозь сраженную амнезией линию обороны Богини Солнца. Я стоял перед ней и перед всем ее военным кабинетом с Вестником Ночи в копытах. Я сказал ей правду. Я сказал ей о Ноктюрне. И более того, когда она спросила меня о том, что произошло, я почувствовал необходимость показать ей. В итоге, по какой-то причине что-то побудило меня вновь исполнить симфонию, в присутствии ее, а не Луны.

И это послужило причиной разрушения того крыла Дворца. Виной тому была не сарозийская бомба. Скорее, это была сама Принцесса Селестия. Я пишу здесь чистейшую правду, и я знаю это ясно, как день. Прежде, чем я даже успел достичь Плача, нечто, таящееся глубоко в душе Принцессы Селестии, ответило на звуки Ноктюрна с сокрушительной силой, и чистая солнечная энергия излилась из ее существа, как будто она желала уничтожить все, что видит перед собой. Я был слишком поражен ее жаждой разрушения, чтобы даже кричать. Когда я пришел в себя, я уверился, что это все из-за сарозийской бомбы, и именно это я написал в своем дневнике… или, думал, что я написал.

Но, очевидно, я не одинок в этом заблуждении. Все пони в Кантерлоте и за его пределами, включая свидетелей, что собственными глазами видели Селестию и умирающих вокруг нее генералов, поверили, что это бомба уничтожила ту часть Дворца. Изменена была не только моя собственная память, но память всех пони. История была переписана точно так же, как был воплощен в жизнь Ноктюрн. Но что-то не сходится и в этом тоже. Почему же эти воспоминания возвращаются ко мне? Это как-то связано с сияющими буквами, что я теперь вижу? Это вызвано «Реквиемом по Сумраку»?

Есть только один способ узнать. Я должен продолжать читать. И что особенно важно — прочитать мою запись о первом исполнении «Ноктюрна Небесных Твердей». Интересно, что еще будет изменено?

— Доктор Алебастр Кометхуф

?????

Каждый раз, когда я пытаюсь дышать, я хочу только блевать. Не могу писать. Не могу думать. Надо переждать. Надо восстановиться. Я напишу. Но не сейчас. Не сейчас.

Благословенный Матриарх, защити нас, защити нас всех.

— Я

?????

Я только что проснулся. Хотел бы, что бы я продолжал спать. Хотел бы я, чтобы кошмар был лишь сном, но не реальностью. Но он реален. Он выжжен в моем мозгу, как клеймо. Теперь его не убрать. Невозможно забыть истину, не мне, по крайней мере. У меня уши лишенных песни, у меня глаза лишенных благословений, копыта душ, порабощенных навечно забытым сейчас.

Когда я написал о том, что после исполнения Ноктюрна я проснулся в луже воды, хотел бы я, чтобы это было единственной правдой. Реальность куда темнее, чем все тени, смешанные воедино.

Я был где-то. Я был где-то, где без предела властвуют холод и ужас.

Я был там одинок и при этом нет. Там были тела, пустые оболочки, когда-то содержавшие в себе души, и они были развешаны группами на ржавых цепях, тянущимся в бесконечность. Моря ледяной воды носятся, вращаясь, как смерчи, меж неземных громов, и вспышек молний, и несокрушимых металлических платформ. На этих чистилищных машинах лежат прикованные пони, и они все слишком заняты пением в призрачном хоре, чтобы даже осознавать меру своей пытки.

И еще там была она. Она всегда была там. Она всегда наблюдала за нами. Ее возлюбленный пришел и ушел, но она все равно осталась там, в лимбе меж Небесных Твердей, воя свою бесконечную песнь.

Ибо это есть ее песнь. «Ноктюрн Небесных Твердей» — это ее песнь. Он всегда был ее песнью. Он был написан для нее, чтобы защитить ее, чтобы заключить ее в тюрьму, чтобы защитить нас от нее. И когда Принцесса Луна и я вытащили эту забытую симфонию из забытых глубин, мы не писали ее. Мы ее открывали.

Принцесса Луна… подумать только, я поклонялся ей и Селестии как единственным двум священным аликорнам, что когда-либо знал этот мир. Все это служение им отныне кажется пустым, лишенным значения и смысла, что является самой сутью моего текущего отчаянного положения.

Истина в том, что не всегда было два аликорна. Их было три. Когда Вселенский Матриарх расколола себя, она стала четырьмя сущностями.

Существует третий аликорн. Есть вторая дочь, средняя сестра. Принцесса Селестия хранит землю. Принцесса Луна хранит небеса. А она…

Она хранит неспетых. Она — великая Королева Небесных Твердей, лежащих меж Небесных Твердей. Она держит целостность Вселенной, разрывая ее на части. Я не знаю, собиралась ли когда-либо Принцесса Луна это делать, но за десять лет своего отшельничества — Эпоху Теней — она медитировала слишком тщательно и наткнулась на этот магический барьер между мирами. Я не знаю, что дало ей сил осмотически впитать запретное знание об этом месте. Возможно, виной тому та самая связь, что она хранит с материей самого существа Вселенского Матриарха. Но она достигла своей сестры и то, что достигло ее в ответ, отравило ей дух.

Я был частью того моста, что дал ей связь. С Вестником Ночи в качестве ключа, я открыл ворота в мир забытого страдания. Принцесса Луна, душа, живущая силой магии, не могла позволить себе разрушиться без остатка под сокрушительной силой Царства Неспетых. Я так понимаю, именно в этом причина того, что она раскололась пополам. Богини Теней, которой я когда-то поклонялся, более не существует. Семя ее разрушения было посеяно задолго до того, как она призвала меня, но «Ноктюрн Небесных Твердей» окончательно вытолкнул ее через край. Она превратилась в Найтмэр Мун, и теперь она сеет разрушение по всей земле Эквестрии. Я не знаю, какую цель она преследует. Быть может, разрушая земли, она пытается написать картину, что повторит собой ландшафт земли неспетых. Быть может, накрыв мир вечной ночью, она желает обратить Эквестрию в чистый холст, на котором она сможет написать раз и навсегда иллюстрацию к забытой песне.

Все, что я знаю, — это то, что Луна, должно быть, отправилась в эту экспедицию с благими намереньями, с желанием восстановить связь с тем, что когда-то было утеряно и забыто. Но едва даже малейшая частичка истины была открыта Селестии, когда ее уши заполнились неспетой симфонией, ее реакция была по-необходимому жестокой: инстинктивное желание заглушить композицию и сохранить барьер меж Небесных Твердей запечатанным.

И тогда она сделала все остальное. Она перепела реальность в иную форму, чтобы зашить рану, оставленную мной. Если бы то же самое случилось и с Луной, то, быть может, я не был бы здесь, проклятый тем же мистическим воздействием, что держит неспетых за пределами коллективной памяти всех пони. Но уже слишком поздно. Урон уже нанесен. Луна преобразована силой той ужасной скорби, что должна обитать лишь в ее царстве, на земле меж Небесных Твердей. В этом мире она обратилась в ужасную Найтмэр Мун.

Кто знает, какие еще ужасы кружат в глубинах? Но я боюсь, оно не стоит дальнейшего изучения. Я, быть может, не бессмертный аликорн, но я владею Вестником Ночи. И более того, я храню забытое знание, что никогда не должно было быть раскрыто разумом пони. И в результате я — живой дверной проем, невидимый и неосязаемый, мимолетная мысль, проносящаяся в голове случайного пони и исчезающая затем, как пепел на ветру. Трещина меж Небесных Твердей лежит теперь внутри меня, ибо «Реквием по Сумраку» раскрыл истину моим глазам, и больше ничьим. И до тех пор, пока я — перекресток всего, что существует, и всего, что забыто, я — лишь бестелесный дух, обреченный блуждать по проницаемым Твердям, вечно безымянный и неспетый.

Какой еще выбор у меня есть? Я мог бы снова исполнить «Плач Ночи». Но что это даст? Это лишь только вновь отправит меня в ее владения. Я стану ее марионеткой, как и любой другой пони, прикованный к платформам в мире грома и хаоса. Откуда же эти окованные пони там взялись? Были ли это души вроде меня, что оказались столь ужасающе прокляты в прошлом? Не они ли писали все эти мириады книг, окружающих меня в кабинете Луны? Неужели я — лишь очередная обреченная душа в длинном ряду парий, скованных вместе забытыми мыслями как ржавыми цепями, на которых мир висит над забвением?

Благословенный Матриарх, я не могу думать. Я не могу даже дышать. Я должен пойти куда-то, куда угодно, только лишь прочь из этой комнаты, прочь от этих книг, прочь от сияющих слов, что светятся ее бесцветным цветом. Я видел судьбы хуже смерти и знание это медленно грызет меня зубами, холодными, как лед.

Я должен пойти куда-то. Я должен пойти. Я должен…

— Доктор Алебастр Кометхуф

????

Благие небеса. Они повсюду. Я теперь их вижу. Они начали таять поначалу, но затем я взял Вестник Ночи и вновь исполнил «Реквием по Сумраку», не таясь, посреди улицы, и они вновь вернулись в фокус.

Здесь кругом тела. Здесь кругом слова. Здесь кругом пятна крови, имена, разбросанные с обломками разрушенного города. Их не было здесь до того, как я исполнил Реквием, но теперь они здесь. Они везде вокруг меня, вокруг нас. Прямо сейчас, когда я пишу это, прямо надо мной в петле висит пони. Он сияет той же самой аурой, что и перезаписанные слова в моем дневнике, или слова, разлитые по пустым фолиантам в кабинете Луны. Его тело уже сильно разложилось. Я могу видеть его скелет; из него истекает густой туман — холодный и клубящийся. Никто больше его видеть не в состоянии. Как давно он уже здесь? И что важнее, сколько времени пройдет, прежде чем она найдет его и утащит в глубины, где ему суждено висеть на цепях под ее вечным надзором?

Когда она найдет меня? Будет ли это после того, как я умру, или когда я упаду без сил, буду слишком слаб, чтобы убежать от нее?

При мне есть Вестник Ночи. При мне мои знания. Я существую и должен найти выход отсюда. Может, мне стоит рискнуть сыграть «Элегию Запустения» и «Пришествие Рассвета». Может, все будет иначе, если я действительно смогу доиграть Ноктюрн целиком и до конца. Может, я по-прежнему…

Погодите, какой сейчас день?

— Кометхуф

Двадцать шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Прошло пять дней. Благословенный Матриарх, пять дней осталось позади. Как я мог быть столь глуп, что поддался трансу на столь долгий срок?

Дражайшая Пенни, я иду к тебе.

— Алебастр

Двадцать шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Тебя нет дома, Пенумбра. Квартира пуста. Куда ты могла уйти в мое отсутствие? Я знаю, что судьба потребовала узнать то, что отныне знаю я, но ничто не в состоянии оправдать мою небрежность по отношению к тебе.

Ты была больна. Я волнуюсь, Пенни. Я не знаю, где ты. Я должен отыскать тебя. Я должен…

Только что мимо пролетел стражник. Я смог подманить его к себе. Он сказал, что бывший житель этого здания взят в госпиталь в центре города, два дня тому назад. Благословлена будь Селестия. Я иду, Пенни. Пожалуйста, подожди меня. Пожалуйста, подожди меня, как я всегда ждал, и всегда буду ждать тебя.

— Алебастр

Двадцать шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Нет. В этом нет никакого смысла. Ни в чем этом нет никакого смысла. У магии есть законы. Магию невозможно сломать. Мне плевать, что она может перепеть реальность в лоскутную мозаику того, чему всегда суждено было случиться. Это не по-настоящему. Все мои годы изучений и исследований…

Я кричал. Я кричал громче, чем те, что населяют Царство Неспетых. И все равно никто не может меня слышать, равно как не можешь меня слышать ты.

Будь проклята Принцесса Луна. Мне плевать, что Вселенский Матриарх может убить меня на месте. Будь проклята Найтмэр Мун. Будь проклята и пеплом сгори в безднах Тартара.

В этом нет никакого смысла. Его нет. Его нет. Его…

Двадцать седьмое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я держал твои копыта последние двадцать четыре часа и они так и не шевельнулись. Раз за разом мимо проходит медсестра, бросает единственный взгляд и натягивает простыню поверх твоих золотистых черт лица. Я устал с ними бороться. Нет смысла устраивать скандалы. Я просто жду, когда она уйдет и вновь стягиваю простыню. Я люблю тебя. Я никогда не хочу переставать смотреть на тебя. Я никогда не хочу переставать держать тебя. Я никогда…

Два месяца, говорили медсестры. Два месяца с жеребенком. Дражайшая Пенумбра, почему ты мне не сказала? Был ли я настолько слеп? Был ли я столь отягощен эйфорией моей новой службы здесь, в Кантерлоте? Ты, получается, зачала его прежде, чем мы оба покинули Вайнпег. Если бы я все это время знал, я бы никогда бы не принял просьбы Луны, будь она Принцесса или нет. Я бы никогда…

Все теперь обретает смысл. Хотел бы, чтобы все так и оставалось бессмысленно, но нет. Твоя постоянная апатичность. Томление, что исходило из твоих глаз, в которых прежде был солнечный свет. Я исчез из твоего мира. Ты оказалась в доме незнакомца. И более того, ты несла в себе пустую жизнь, семя неспетого. Как оно, должно быть, травило тебя, разрывало тебя изнутри, промораживало тебя во сне, в мыслях и в плаче. Все, что делало тебя цельной, все, что делало нас настоящими: все это было вырвано из твоей души. Почему же ее песнь не может залечить эту рану? Почему она не может пощадить твою жизнь? Только лишь потому, что я исчез, вовсе не значит, что ты не можешь жить, что ты не можешь быть матерью, что ты не можешь быть счастлива.

Теперь я понимаю. Я несу в себе знание о неспетых. Я — такая же угроза ткани реальности, какой была и Луна до того, как обратилась в Найтмэр Мун, в кошмарного тирана, но все равно в такое зло, с которым можно справиться. Все, что я скажу или сделаю, должно быть забыто. Каждая отметка, что я оставлю на лице этого мира, должна быть сдута, как листья с гранитной дорожки. Мне запрещено существовать в любом возможном виде.

Она забрала нашего ребенка, Пенни. Она забрала нашего ребенка, а затем забрала тебя. Я понимаю, и при этом не понимаю. Я с трудом могу писать. Я могу лишь только держать тебя и мечтать о том, что это просто разбитая песнь, нечто, во что положено верить, но чему не суждено быть реальностью. Где-то там ты живешь, невидимая, столь же потерянная и одинокая, как и я. Мы прямо перед лицом друг друга, смотрим друг на друга и все, что отделяет нас — это сломанная симфония.

Я могу ее починить. Да. Я могу вернуть нас назад. Я смотрю на эти слова, пока пишу их. Они еще не превратились в мерцающий текст. Но это только лишь значит, что мне снова надо исполнить Реквием. Это «Элегия Запустения» — композиция, которую я все никак не могу понять. Я помню многие вещи, но эта композиция ускользнула из моего разума. Быть может, это потому, что рядом больше нет Принцессы Луны. Может, потому, что Найтмэр Мун вытянула из меня все ее ноты. Это не имеет значения. Я должен продолжать поиски. У меня есть Вестник Ночи. У меня в голове есть Ноктюрн. Я могу переписать песнь Запустения. Мне нужно только лишь продолжать играть ее снова и снова, и тогда я достигну «Пришествия Рассвета».

И тогда я найду тебя, дражайшая Пенни. Этот мир — лишь фасад, столь же фальшивый и полный пыли, как это жалкое тело, лежащее передо мной, пытающееся убедить меня в том, что оно — это ты. Пожалуйста, жди меня, моя возлюбленная. Ты всегда была такой терпеливой… Я молюсь о том, что найду тебя, и твои передние ноги будут широко распахнуты в ожидании объятий, а твое тело не будет свешиваться на петле. Ты где-то здесь, в этом городе, в этой замороженной тюрьме. Мы не одиноки. Мы снова будем вместе. Мы будем. Мы будем…

— Твой верный и любящий Алебастр

— Начиная отсюда, — сказала я, опустив древнюю книгу. Я стояла на другом конце библиотеки перед Твайлайт Спаркл. — Записи в дневнике становятся все более и более беспорядочны и запутанны. Доктор Кометхуф начинает нести околесицу. Его красноречие уступает место зацикленной чепухе. Это совершенно классический пример падения в безумие. Я смогла заметить знакомые термины среди этого нагроможденного беспорядка, такие как «неспетые» и «ее возлюбленный». Но большая часть записанных слов — просто обращенный в текст хаос. Даже диаграммы более не имеют никакого смысла. Более нигде Кометхуф не пытается записать какие-либо настоящие ноты, относящиеся к элегиям, но, судя по его мнению об их мистической функции, я всерьез сомневаюсь, что он бы этого желал, даже если предполагал, что никто не в состоянии был бы прочитать то, написанное им.

— Что ж, простите, что я так говорю, мисс Хартстрингс… — заявила Твайлайт, наморщив в бесконечной растерянности нос. — Но на мой взгляд, во все это очень сложно поверить. Все знают с самой начальной школы и далее, что Лунная Гражданская Война началась в конце Пришествия Теней после ужасного взрыва, прогремевшего в королевском военном кабинете Селестии. То, что вы здесь предлагаете, — это полное изменение истории Эквестрии!

Мягкий вечерний свет затекал в окна ее библиотеки, подсвечивая линии на ее наморщенном лбу.

— Более того, все, что я видела в этой вашей книге, — это куча не относящегося к делу текста о Вайнпегских методах в фермерском деле, написанного на старом эквинском. А вы мне говорите, что слова этого «Доктора Алебастра Кометхуфа» магическим образом проявляются поверх них?

— Да. Как я представляю, многое время спустя после его смерти пони обнаружили этот дневник на улицах Кантерлота, где он был заперт. Они подумали, что этот зачарованный манускрипт пуст, а потому они пустили его в оборот в национальных библиотеках для перепечати, пока он, в итоге, десятки лет спустя, не стал Вайнпегским альманахом.

— Но ничто из этого не объясняет, почему я не в состоянии видеть слова Кометхуфа, тогда как вы можете! — воскликнула Твайлайт. — Вы, похоже, хотите сказать, что это все из-за того странного проклятья, благодаря которому он мог видеть невидимые слова. Как же это все относится к вам?

— Как бы странно это ни прозвучало бы, мисс Спаркл, но я нахожу эти обстоятельства невероятно реальными. И более того, слова Кометхуфа объяснили мне мое положение куда лучше, чем я когда-либо могла себе представить… или когда-либо задумывалась.

— Положение?

Я вздохнула. Я не хотела говорить ей слишком многого. Не сейчас. Я просто хотела, чтобы кто-то увлеченный историей выслушал меня.

— Пожалуйста. Скажите мне. Что вы знаете о «Пенумбре Кометхуф», жившей в Полуночном Квартале Кантерлота в месяц, когда началась Гражданская Война?

— Ну, я бы с радостью рассказала вам, мисс Хартстрингс, если бы один известный ассистент не перестал волочить свой хвост и принес бы мне уже, наконец, записи, о которых я просила!

Как по заказу, в комнату проковылял Спайк. Он пробормотал что-то себе под нос и протянул Твайлайт запыленный старый свиток.

— Вот, пожалуйста. Я по-прежнему не понимаю, с чего это ты проводишь внезапные ученые сессии с незнакомцами. Мы разве не идем на банкет в Сахарный Уголок через час?

— Шшш! Просто отдай мне свиток, Спайк! Это, на самом деле, довольно занимательно…

— Ага, ага, как скажешь, — Спайк бросил на меня взгляд, а потом, удивленно, еще раз. — О. Привет. Меня прет твоя крутая толстовка.

— У-гу, — я перевела взгляд на Твайлайт. — Есть что-нибудь?

Пока Спайк ковылял прочь, Твайлайт развернула свиток и просмотрела список имен.

— Ну, здесь действительно есть земная пони по имени Пенумбра.

— Да? — я наклонилась ближе. — И?

— Ну, это все, — пожала плечами Твайлайт и глянула на меня. — У нее нет ни фамилии, ни брачного статуса. Сказано, что до того, как началась первая атака Найтмэр Мун, она жила одна в роскошной квартире в верхней части Полуночного Квартала.

— А какая-нибудь информация о том, как она умерла?

— Мой староэквинский слегка подзабылся, — сказала Твайлайт, щурясь на бумагу, вчитываясь в слова перед ней. — Но здесь упоминается «гемолитическая анемия в результате недоедания во время ранней стадии беременности»…

Медленно она подняла взгляд от манускрипта, пока ее глаза не встретились с моими. Всякий знак глубокой задумчивости мгновенно смыло волной прагматизма.

— Кхм. Но, в самом деле, мисс Хартстрингс, все это произошло тысячу лет назад. Это долгий период времени, за который история легко искажается недостоверными источниками.

— Разве вам это не кажется странным, что одинокая земная кобыла жила сама по себе в богатой квартире в Кантерлоте, окруженная ночными сарозийцами, без семьи, без супруга, который бы ее обеспечивал? И плюс ко всему, она умирает от простейшего осложнения при беременности, которое с легкостью могло быть предотвращено докторами, которые все это время ее окружали?

— Это было начало Лунной Гражданской Войны, мисс Хартстрингс. Кантерлот горел. Припасы и ресурсы были истощены.

— Я знаю. Я знаю, — проворчала я, шагая кругом по библиотеке. — Ничто из того, что я сделаю, не убедит вас в том, что та история, которую мы знаем — ложь. Более того, вы только лишь забудете все, что я хотела вам сказать, вне зависимости от доказательств, которые я могла бы вам предоставить.

Твайлайт сильно прищурилась при этих словах.

— Погодите. И чего же вы хотите этим сказать?

— Я не знаю, Твайлайт. Я даже не знаю, что теперь и думать, — я высунула копыто из рукава толстовки и пробежалась им по больной голове. — Я просто никак не могу избавиться от мысли, что и я и Кометхуф, мы идем по одним и тем же следам. В конце концов, он ясно дал понять, что когда он напрямую подошел к Принцессе Селестии с Ноктюрном, эта встреча не только закончилась ужасным магическим разрядом, но и все это событие целиком оказалось забыто, и вместо него вся вина была возложена на сарозийскую взрывчатку.

— Эм?.. — нервно сглотнула Твайлайт и подошла ко мне. — К чему вы вообще ведете?

— Скажите мне, мисс Спаркл, — я повернулась и посмотрела на нее. — Сколько раз Принцесса Селестия посещала Понивилль после Праздника Летнего Солнца?

— Эм… ну, давайте посмотрим, — Твайлайт в задумчивости почесала подбородок. — Было возвращение Принцессы Луны, чаепитие в Сахарном Уголке и Ежегодный Забег Листьев.

Она помедлила немного, а потом выпалила:

— О! И еще, несколько месяцев назад был один раз, когда она объявила о визите в Понивилль, но вынуждена была его отменить в последнюю секунду из-за нашествия параспрайтов.

Она наклонила голову набок и прищурилась на меня.

— А что, мисс Хартстрингс? Вы говорили, что были здесь, в Понивилле, уже больше года. И за все это время вы ни разу не пересеклись дорогой с Принцессой Селестией?

— В этом-то все и дело, Твайлайт, — сглотнула я и уставилась в пыльные тени библиотеки. — Я… не могу вспомнить…

Очень долгое время я думала, что это проклятье может закончиться благодаря простой симфонии.

Теперь я более не уверена ни в чем вообще.

* * *

[1] Занимательная лингвистика. В оригинале никаких звезд не было. Было Firmaments of Sky. Только вот тут закралась тавтология. Несмертельная, так как firmaments — это все-таки самостоятельный религиозный термин, заимствованный из латыни. Этот термин имеет один-единственный правильный перевод. Небесные Тверди. Но для русского языка эта ситуация, ясное дело, неприемлима. Можно было бы убрать «Небесные» из словосочетания, но тогда потерялся бы смысл значения Firmaments of Earth. Так появились эти звезды. По логике они подходят, на мой взгляд, куда лучше оригинала.

## XII — Какой звук издает камень

Content REMOVED

//////////////////////////////

Дорогой Дневник,

Что важнее всего для нас, когда наши дни подходят к концу? Должно ли нам иметь возможность помнить все, что случилось в нашей жизни, или должно нам постараться, чтобы другие пони служили носителями наших наследий? Какой из этих двух исходов делает нас более... постоянными или, хотя бы, позволяет нам считать себя постоянными? Важно ли нам быть кем-то, пусть даже жертвуя возможностью чувствовать то, что это значит — быть кем-то?

Музыка — это капсула времени, бестелесный сосуд, хранящий равно как нашу сущность, так и нашу эмоцию. Сообщение, что подтверждает наше существование, вне зависимости от того, сколь гармоничной рамкой оно оплетено, всегда обречено потерять в итоге элемент собственной целостности. Уши одного пони, в конце концов, всегда отличны от ушей другого.

Что, впрочем, имеет значение, так это то, что мы прикладываем усилия. Мы должны пытаться изо всех сил оставить впечатление, что наша роль в этом мире имеет какую-либо надежду оставить след. Все мы — фантастические существа, продукт восхитительной случайности. Пока живем в этом мире, мы издаем звуки, которые ни одна скала, ни одна гора или континент не могут даже надеяться сымитировать. Мы заслуживаем большего, чем быть всего лишь только услышанными; наши симфонии заслуживают выхода на бис.

Чего я должна опасаться, какой ответственности я должна избегать, так это риска зарываться своими копытами в композицию другого пони. Мы в этом мире издаем прекрасные звуки, до тех пор, пока эти звуки принадлежат только нам. И большая часть этих звуков, как выяснилось, не могут быть выдавлены силой. Если они должны быть услышаны, их в самую первую очередь должно уважать. Когда все дела сделаны и все осталось позади, выходом на бис больше всего наслаждается в своих воспоминаниях изначально сочинивший мелодию композитор, ибо именно в этом лежит предназначение песни с самого дня ее сотворения.

Едва Рарити подбежала к ряду стульев, стоящему перед одной из множества сияющих дорожек, по боулинг-клубу прокатился эхом грохот падающих кеглей. Она затормозила, тяжело дыша, и увлеченно занялась распутыванием шелкового шарфа у себя на шее.

— Ужасно прошу меня простить за опоздание, девочки! — улыбнулась устало она пяти своим подругам посреди этого шумного места. — Но на меня сегодня в Бутике обрушились буквально горы платьев на починку и, ну, вы знаете, как это бывает…

— Главное, что ты теперь здесь и я могу вести счет как положено! — весело сказала Твайлайт Спаркл, сидящая у доски счета. Эпплджек, встав в очереди впереди остальных пяти кобыл, приготовилась, чтобы швырнуть шар по дорожке, тогда как Твайлайт продолжала: — У нас еще всего только конец третьего фрейма. Надеюсь, ты не против, что первые два раза за тебя кидала Флаттершай?

— Рарити, я… — Флаттершай закусила губу и покраснела, спрятавшись за парой незавязанных ботинок для боулинга в своих копытах. — Я, вроде, попала в канавку раз или два…

— Не мучай себя этим, дорогая, — сказала Рарити, махнув копытом. Она грустно посмотрела на Твайлайт. — Сегодня я здесь только для поддержки, Твайлайт. Я определенно не могу кидать этим вечером никаких больших шаров по громоздким дубинкам! Я провела большую часть дня в Спа Алоэ и Лотос, а потому я возненавижу себя на всю жизнь, если загрязню эти копыта столь ужасающими ботинками, которые предлагает это заведение.

Флаттершай пискнула и выронила упомянутую блестящую обувь из копыт.

— Я знала! Они все-таки грязные!

— Не грязные, Флаттершай! Они дезинфицируют их регулярно! Обещаю тебе, что с ними все в порядке! — Твайлайт прочистила горло и посмотрела на другую свою подругу. — Рарити, ничего тебя не останавливало от игры в тот вечер через неделю после Гала! Я думала, ты тогда отлично провела время на дорожках!

— Это все потому, что все, что угодно, вызывало бы восторг после того прискорбного подобия «Гала», — сказала Рарити, закатив глаза. — Я знаю, вы хотите сделать традицию из этого… эксцентричного спорта, Твайлайт. Но кидаем ли мы дротики или играем в бадминтон, ничто из этого не имеет никакого значения, пока я в вашей любящей компании.

Она задрала голову вверх с едва заметной улыбкой.

— Я пока просто посижу здесь на этот раз. На следующей неделе я более чем буду готова погрузить свои копыта в эти боулинговые воды, уж простите такой каламбур, — она села на красный стул рядом с Флаттершай.

— Только погодите. Вы увидите… Фуууу фу фуууу! — закричала она и соскочила со своего сидения, отчаянно растирая бедро. — Это что, жвачка?! Гадость, гааадость, гаааадоссссть!

Твайлайт вздохнула. Грохот падающих кеглей вновь заполнил воздух.

— Нуууууу, шоб тебя! — прижав к голове уши, Эпплджек разглядывала последнюю оставшуюся кеглю.

— Ооооо! Это еще что? — Рейнбоу Дэш кружила над Эпплджек с ехидной улыбкой. — Яблочко таки упало далеко от яблони?

— Упало?! — ахнула, обернувшись на Эпплджек, Пинки Пай и воткнула лицо между подругами. — Оно по пути не залетело, случаем, в шоколадное озеро? …вааа!

Эпплджек оттолкнула Пинки прочь, чтобы та не мешала ей сердито сверлить взглядом Рейнбоу Дэш.

— Никто в Понивилле не набирал в боулинге идеального счета уже десять лет! Я пока тебя догоняю, мелочь летучая!

— Мечтай-мечтай, сопля яблочная! — Рейнбоу Дэш плюнула на копыта, потерла их и схватила ближайший шар. — Потому что Мисс Совершенство пришла на танец!

— Ой, слезай со своего высокого… эм… самомнения! — нахмурилась Эпплджек. — Ты с этим своим танцем даже на кукурузном поле заблудишься!

— Почему это у тебя все всегда на фермы завязано? — Рейнбоу Дэш наклонилась под острым углом к дорожке, держа шар наготове. — Приготовься поцеловать мой хвост!

— Я губы ни к какому горшку с золотом тянуть не собираюсь!

— О, позвольте заметить, сегодня у нас царит веселая атмосфера, не так ли? — отметила Рарити, наконец усевшись на свое место. — Осмелюсь ли я спросить — кто же победитель?

— Эм… — покраснела Флаттершай. — Не я.

— Я вполне уверена, что у тебя еще полно времени, чтобы наверстать, — заметила Твайлайт Спаркл. Когда Рейнбоу Дэш с грохотом послала свой шар по дорожке, она подняла перед своим лицом книгу, озаглавленную «Элементарная Эквестрийская Инструкция к сшибанию кеглей». — Здесь написано, что в 957м году Селестийской Эры пони по имени Филли Фреймс наверстала с отставания в пятнадцать очков и выиграла национальный турнир.

— Очаровательная историческая заметка, Твайлайт, — сказала Рарити с легкой улыбкой, когда Пинки протянула ей стакан сока из бара при заведении. — Но мы здесь этим вечером все же не совсем для того, чтобы вершить историю.

Грохот кеглей вновь прокатился эхом по залу, сопровождаемый громкими самохвальными возгласами Рейнбоу Дэш.

Рарити резко вдохнула и глаза ее стали буквально квадратными.

— Ну, большинство из нас, по крайней мере.

— Кто-нибудь, остановите автобус! — Рейнбоу Дэш опустилась обратно на свой стул, высоко задрав голову. — Потому что я схожу на улице Крути!

— Думала, я оставила выгребание навоза на ферме, в амбаре, — сказала со стоном Эпплджек. Взяв у Пинки стакан сока, она посмотрела на Твайлайт. — Кто следующий, знаешь?

— Ну… — Твайлайт оглядела доску со счетом и нарисовала крестик в последней свободной клетке. — У Рейнбоу Дэш тридцать очков в первом фрейме. Это мы точно знаем.

— Мы также знаем, что я — великая богиня дорожек!

Твайлайт закатила глаза и продолжила оглядывать список.

— Сейчас начало четвертого фрейма. Что значит… О! Рарити! Ты как раз вовремя! Готова…

— Никак не могу, дорогая. Забыла? К тому же меня и так уже порядком расстроила эта жвачка и пятна кофе.

— О, да. Точно. Эм… — Твайлайт почесала подбородок. — Флаттершай? Не хочешь снова заменить Рарити на этот раунд?

— Зачем мне это делать? — спросила Флаттершай. Ее крылья вяло опали по бокам и она бросила печальный взгляд на пол. — О. Ясно. Это чтобы дать мне шанс, позволить, может быть, только лишь может быть, заработать достаточно очков, чтобы с вами соревноваться, девочки…

— Н-нет! — воскликнула Твайлайт. — Ничего подобного!

— Ооо! Ооо! — запрыгала Пинки Пай перед лицом Твайлайт. — Дай мне занять место Рарити! Дай мне еще больше шансов зашвырнуть шар в воротца!

— Пинки… — Твайлайт нахмурилась и указала в сторону дальнего конца клуба. — Эти воротца — часть аркады позади нас! И они никак не связаны с нашей игрой! Ну, знаешь?! Там где кегли?!

— Ну да, но если я буду пытаться дважды, то у меня будет в два раза выше шанс выиграть фиолетовую обезьянку!

Твайлайт Спаркл моргнула. Она развернулась, чтобы снова оглядеть доску с таблицей.

— Может, нам лучше пригласить какого-нибудь другого пони?

— А почему бы и нет? — Эпплджек подавила зевок и откинулась на сиденье. Она опустила край шляпы на свое улыбающееся лицо, прислушивась к далеким ударам по кеглям, как к прибою на пляже. — Чем больше народу, тем веселее, а?

— Оххх… — моргнула Рейнбоу Дэш. — И кого, например?

— Дайте мне выбрать! Дайте мне выбрать! — глаза Пинки Пай оглядывали ближайшее окружение, где сидела шестерка пони. — Ммммммм…

Она смотрела, вглядывалась, щурилась.

— Мммммм… — ее глаза упали на меня и тут же озарились. — О!

Она подскочила ко мне и оперлась на стол так крепко, что он чуть не опрокинулся.

— Тебе, похоже, очень, очень скучно! Хочешь помочь нам посшибать эти громкие кегли? А? А? А?

Дрожа, я подняла взгляд от древнего фолианта в своих копытах. Вне зависимости от того, сколь я считаю себя готовой, знакомства с Пинки Пай все равно умудряются застать меня врасплох. Я преодолела стук собственных зубов как раз вовремя, чтобы выдавить:

— Посшибать кегли? В смысле… присоединиться к вашей игре?

— Ага! Ага! — дико закивала она, тряся, как в танце, своей гривой, похожей на фуксиевое грозовое облако. — Ты даже можешь выиграть фиолетовую обезьянку!

— Пинки! — простонала на фоне Твайлайт.

— Я… эм… — я перевела взгляд с нее на группу сидений. Я видела пять пар глаз, смотрящих в мою сторону. Компания эта целиком состояла из счастливых, светлых, дружелюбных лиц. В холодном мире я и представить себе не могу более райского места, где можно было бы с удовольствием растаять. Я взвесила в уме все эти прекрасные вещи и произнесла весьма мрачным тоном: — Простите. Но… я здесь только для того, чтобы разобраться с кое-каким исследованием. Я не могу себе позволить игру.

— Исследования? — лицо Пинки Пай растерянно исказилось. Когда она выглядит расстроенной, я безошибочно понимаю, что случилась некая странность космических масштабов. — Ты бы еще делала домашку в драконьем гнезде!

— Аай! — Флаттершай вжалась в сидение. — Пожалуйста, Пинки. Ты же знаешь, как я ненавижу слово на «д»!

— Ой, хватит быть такой трусихой, Флаттершай! Рейнбоу Дэш пользуется словом на «д» всякий раз, когда говорит об Эйнджеле! Нет, погоди, это другое слово, оно на «г»…

— Не говорю! — пропищал голос Рейнбоу. Эпплджек усмехнулась.

Голова Пинки вновь повернулась лицом ко мне, а следом развернулось и ее остальное тело.

— Уверена, что не хочешь присоединиться к нам в супер-фантастической игре по швырянию тяжелых шаров?

— Пинки… — монотонно пробубнила Рарити поверх шума клуба. — Будь хорошей пони и оставь этого тихого единорога в покое.

— Да не страшно, мэм, — сказала я с мягкой улыбкой. — Возвращайтесь к своим друзьям. Я просто убиваю время.

— Оки доки локи! — Пинки развернулась и упрыгала прочь. — Наверное, время само себя убить не может! Удачи вам с этим!

Я помахала ей вслед. Едва она ушла, погруженная в тепло, что окружало Твайлайт, что всегда окружало Твайлайт, я обессиленно опустила копыто к своему боку и вздохнула. С силой оторвав взгляд от них, я поправила рукава толстовки и попыталась вновь погрузиться в нагромождения маниакального бреда Кометхуфа. Я только лишь отчасти в этом преуспела.

Я знаю, что кажется иногда, будто я преследую этих шестерых пони. Но считается ли это на самом деле «преследованием»? Я могу находиться с ними в одном здании тридцать вечеров подряд, и они по-прежнему не узнают, что я все это время там была. Неужели это преступление — жить на границах чего-то столь восхитительно теплого, настолько, что я чувствую, что душой я с ними? Это ничем никому не вредит. И совершенно точно это не вредит мне самой.

Я вздохнула, пытаясь сфокусировать взгляд на голубых абзацах передо мной, как будто в них было что-то стоящее изучения. За первый же день чтения записей Кометхуфа я выяснила, что более ничего извлечь из магических слов, которые он невольно передал мне по наследству, мне не получится.

Я пыталась отнести свои открытия Твайлайт всего пару дней назад. Я думаю, это было ошибкой. Демонстрация ей кусочка забытой истории проклятого единорога-сарозийца привела только к еще большей путанице. Какой бы образованной пони ни была Твайлайт, хоть как-то помочь мне в моих поисках она может только тогда, когда я задабриваю ее историей о моем проклятом существовании. И если есть такая возможность, я предпочитаю свести к минимуму количество раз, когда я заставляю Твайлайт вновь становиться моей подругой детства. Становиться ею только лишь для того, чтобы я гасила ее затем как тускло тлеющую свечу раз за разом.

Возможно, причина, по которой я попыталась поделиться наследием Кометхуфа с Твайлайт, состоит не в том, что мне необходимы были ее знания и возможности разузнать информацию касательно забытой судьбы верного композитора Принцессы Луны. Просто все дело в том, что Кометхуф страдал от того же чудовищно одинокого существования, определеного тем же самым проклятьем, что теперь поглощает меня саму. Возможность поговорить о нем с другим пони позволяет мне считать, будто я читаю простую книгу по истории вместо омерзительно жестокой карты, указующей путь к моей собственной судьбе. Мне, таким образом, куда меньше кажется, будто я тень Кометхуфа, когда кто-то вроде Твайлайт смотрит на меня, или когда я вижу ее теплые глаза, или когда я вспоминаю, что это такое — быть и значить для кого-то больше, чем только лишь образ, мелькающий на границе поля зрения, обыденный и незаметный.

Я помню сейчас, как помнила тогда, что кое-кто однажды значил все для Кометхуфа, и это все равно не защитило его жизнь от проклятья, порвавшего ее в клочья, вплоть до того, что только безумие осталось его вечным спутником. Он был верен своей принцессе, своей жене и своему городу. В конце концов, что ему это дало? Что это даст мне самой? Мысль эта слишком невыносима для осознания. Грохот кеглей обернулся в моих ушах кошмарным громом. Я смела вещи в седельную сумку и практически вылетела галопом прочь из этого дома надежды и легкомыслия.

В течение трех полных ночей подряд внимательного чтения текста Кометхуфа я почти не находила времени поспать. Я осознала, сколько же я в действительности не спала, только лишь когда вошла в Понивилль под звуки колокола башни на окраине города, отбивающего шесть часов утра. На горизонте разгорался свет, но никто, кроме меня, еще не бодрствовал. Я всегда любила утра наподобие этого. Есть в них что-то спокойное, счастливое и призрачное. В тусклом золотистом свете клубящиеся клочки тумана стекались в тонкие облачка, что танцевали над поверхностью озерных вод, над камышами и листьями трав.

Обычно в подобное утро я нахожу себе место, где встаю, достаю лиру и играю несколько случайных тактов, пока мои глаза оглядывают пейзажи в поисках ранних пташек этого городка: Кэррот Топ со своей тележкой, Дерпи Хувз на почтовом обходе, Морнинг Дью и Амброзию, гуляющих вместе. Тем не менее, на этом рассвете я была совершенно лишена всяких сил. Каждый раз, когда я поднимала глаза, меня посещали видения запятнанных кровью улиц Кантерлота; невидимых тел, возникающих из дымки магического фиолетового свечения; пони, висящего в петле над головой Кометхуфа, там, где только что не было ничего.

Доктор Кометхуф сыграл «Реквием по Сумраку» и за это он был награжден способностью видеть утерянный мир, лежащий под реальностью, в которой он существовал. Я тоже сыграла Реквием, и хоть его магия угасла со временем, я боялась излишне глядеть по сторонам, ожидая увидеть в Понивилле нечто, что может одновременно ответить на мои вопросы и подтвердить мои страхи.

Книга Кометхуфа — не единственный дневник, который я лихорадочно читала в эти бессонные ночи. С дурным предчувствием невероятной силы, я исполнила «Реквием по Сумраку» вновь, и внимательно просмотрела свои собственные дневниковые записи. Я обнаружила то, что я надеялась не увидеть: многие абзацы, которые я написала сама, выглядели отныне вдруг совершенно иначе. Многие из слов засияли неземным светом и, казалось, воспарили над поверхностью бумаги. Каждый раз, когда я разглядывала их, я тут же вспоминала о ее глазах. Не зная ничего о Кометхуфе, я сама нечаянно предприняла авантюру, нырнув в Царство Неспетых. И вернувшись оттуда, я принесла с собой часть нее, вцепившуюся в призрачные ноты восьмой элегии.

Ее песнь перевернула жизнь Кометхуфа с ног на голову, переписав саму реальность, которую он принимал за истину. Сколько же всего в моей собственной жизни подчинено ее песне? Сколько же моих слов на самом деле принадлежат ей, а не мне? Что отныне реальность? Во что мне теперь верить? Она забрала дитя Алебастра и Пенумбры. Она забрала мою жизнь и моих друзей. Должна ли она забрать себе также весь мир? Должна ли она крошить и резать самую жизнь, пока та не подойдет по размеру к аккордам ее забытого Ноктюрна, пока все, что мы считаем самим собой разумеющимся, не обратится в отвратительный, не ведающий конца повтор нечестивой симфонии?

Неудивительно, что мне здесь так холодно. Нет места теплу или радости в мире, из которого была украдена всякая истина. Могло быть нечто божественное и незапятнанное в великой истории всего, но существовать этому не суждено. Она должна существовать. Она должна быть щепкой, на которой висят, зацепившись, все случайности и чудеса жизни. Она хранит царство лимбо, наполненное под завязку страдающими душами, слишком поглощенными собственной пыткой, чтобы умереть с миром. И я не могу сопротивляться чувству, что единственная причина, по которой она не высосала еще все, что хорошо из царства гармонии, только лишь в том, что она проводит все свое время, преследуя своих жертв, подобных мне. Алебастр Кометхуф ничем от меня не отличался, и ее песнь увела его к безумию. Принцесса Луна, при всей своей бессмертной мощи, не оказалась перед ней неуязвима. Она обречена была стать Найтмэр Мун, для того, чтобы сдержать в себе сумасшедшее знание, что ей открылось. А Принцесса Селестия…

Принцесса Селестия слишком стара, слишком могущественна и слишком величественна, чтобы пасть ее жертвой, как пали остальные. Но ответная реакция Селестии — какая угодно, но не мирная. Какое бы заклятье она ни призвала, чтобы защитить этот мир от знаний о неспетых, оно вызвало взрыв кошмарной силы. Она очнулась после взрыва без памяти о том, что его вызвало, и сама материя реальности изогнулась так, чтобы приспособиться к знанию, которое решила оставить Селестия и ее подданные… которое она решила оставить для них.

Но Кометхуф видел все насквозь. Он сыграл «Реквием по Сумраку» и узнал истину, которую не знал ни один другой пони. Могу ли я узнать подобную истину сама? Встречалась ли я в действительности с Принцессой Селестией? И если да, точно ли я хочу узнать, что тогда произошло?

Полагаю, к настоящему моменту я должна была бы знать. Но я по-прежнему не знаю, как не знала в то утро, когда я ковыляла по туманным окраинам городка. Я сыграла Реквием несколько раз, и каждый раз после этого подходила к страницам моего дневника. Я видела сияющие слова, что притворялись моими. Но сколько бы я ни вглядывалась в них, я не могла призвать лежащую глубоко истину из моих мыслей. Мне пришло понимание, что единственный способ, которым я могу узнать мрачную истину по ту сторону моих расцвеченных записей, это подойти к вопросу с научной точки зрения: повторяя в точности то, что делал сам Кометхуф. Он пошел в то самое место, где началось его проклятье — в покои Принцессы Луны — и исполнил там «Реквием по Сумраку». Если я желаю полной ясности, это значит только одно. Мне нужно пойти в центр города, в то самое место, где приземлилась в Понивилле Найтмэр Мун и заразила меня ее неспетой сущностью, и исполнить там Реквием.

Но я не пошла в центр города. Мои ноги просто мне того не позволили. Вместо этого я прошла в то утро сквозь деревню, пока не наткнулась на городское кладбище Понивилля. Я знаю, звучит мрачно, но я нередко прогуливалась по этим местам. И ничего необычного для меня также не было в прогулках там на обоих границах дня и ночи. Жизнь наиболее чувственна и полна лишь на берегах смерти, и эта истина справедлива для всех возрастов и поколений. Что есть, в конце концов, могилы, если не поэтические заключительные слова теплых и счастливых жизней? По моему представлению, пустое кладбище отражает собой пустое сообщество, пони в котором слишком боятся принять свое прошлое и будущее одновременно.

История полна многих вещей; большая часть из них — имена. Великое множество их блестит перед моими глазами в этом одиноком саду могил. Даты под выбитыми буквами добавляют им силы сами по себе, но ничто не тянет за струны души сильнее, чем приписанные слова, подтекст, лиричные заметки, оставленные копытами тех, кто более не с нами:

«Инк Степ — 920–995 — Возлюбленный муж и отец»

«Серенада — 811–877 — Спи в идеальной гармонии»

«Голден Харвест Вторая — 920–982 — Твои цветы цветут вечно»

«Грейшес Силвер — 922–988 — Жена, мать, медсестра»

«Гранит Шафл — 918–…»

Я остановилась перед последним могильным камнем — бледной плитой с черной окантовкой. Я прищурилась, разглядывая имя. Буквы начертаны ясно и четко, и при этом у даты нет конца. Я не привыкла натыкаться на неоконченные могилы.

Я задумалась: когда я умру, забудут все также и мое тело? Вытащат ли меня откуда-то, где я буду лежать и попытаются ли найти дешевый, безымянный кусочек земли, чтобы в нем меня похоронить? Не забудут ли они меня на полпути, и не наткнутся на меня вновь и вновь в растерянности, пока, в итоге, не выберут кремацию? Забудут ли даже мой пепел?

Я содрогнулась и пробежалась копытом по гриве. Это неправильно. Я позволила своим мыслям поддаться пораженческим настроениям. И все равно, я не могу этому сопротивляться. Мне казалось, у меня был только один-единственный друг во всем мире, и он растворился в безумии на улицах Кантерлота в самом конце Гармонической Эры. Я всегда гордилась своим мастерством в делах интеллектуальных, но что теперь? Если я не могу быть уверена даже в собственных мыслях, за что мне еще остается держаться? Это и без того достаточно пугающая мысль, способная увести за собой в сумасшествие.

Довольно с меня кладбищ. Я и не заметила, как покинула его территорию, пока не услышала цокот копыт жителей деревни вокруг. Я вновь оказалась в центре Понивилля, в дымке раннего утра. Но куда мне еще осталось пойти? Куда мне вообще еще осталось ходить?

— Вы никогда ничего не забываете, а, мисс Смит? — сказал старый голос сбоку от меня.

Мне потребовалось целых пять секунд, чтобы определить, что эта фраза была предназначена именно мне. Я обернулась растерянно и моргнула, слепо разглядывая то место, откуда предположительно пришел звук.

— Извините?..

— Какой блеск у вас в гриве! Вы делитесь с Грейс своими секретами?

Я оглядывала свое ближайшее окружение. Наконец, я увидела его… и он был очень стар. Иссохшие ноги с узловатыми коленями. Хрупкое тело, дрожащее под потускневшей красной шкурой. Скрюченная шея, постоянно клонящаяся в сторону; седая грива, свешивающаяся с нее, как истлевший флаг. Пожилой жеребец разглядывал меня прищуренными зелеными глазами, сидя по ту сторону перил веранды.

— Потому что вы всегда отлично ухаживаете за своими волосами, — сказал он. Казалось, будто он только лишь наполовину смотрит на меня. Часть его взгляда украл тающий туман уходящего утра. — Должно быть, роса с пастбищ: обычное дело в такие рассветы. Редтрот мне вечно говорит, чтоб я не заглядывался на пейзажи, или меня первого же порубят, когда полезут из засады.

Я улыбнулась, не сдержавшись.

— Кто на кого полезет из засады, сэр?

— Шшш! — он поднял сморщенную переднюю ногу к губам и прищурил глаза еще сильнее. — Лучше не спрашивать. Они нас услышат из-за деревьев. Вы, наверное, думаете, они слишком большие, чтоб прятаться в оазисе, но они там. Они на прошлой неделе взяли Блю Оутса. Он вечно шумел. Дурак набитый. Должен был слушать Редтрота. Редтрот знает свое дело.

— Угу… — я нервно переступила с ноги на ногу. — И он где-то поблизости?

— Кто?

— Редтрот.

— А? — рассеянно моргнул жеребец. — Я… я вас не понимаю, барышня. Теперь так холодно по утрам… А мы еще даже не выступили. Мы еще даже не…

И как раз в этот момент из дверей веранды рядом с ним вышла белая фигура. Это была медсестра с белой шапочкой на голове, примерно на четыре десятилетия младше него. Она улыбнулась, подходя к жеребцу.

— Вот вы где, мистер Шафл. Рада, что у вас в ногах в последнее время столько энергии, но прежде чем вы соберетесь так ни с того ни с сего прогулять завтрак, вам следует сначала нас предупредить!

— Завтрак? А? Мы даже еще не разбили лагерь! Что?.. — он повернулся и поглядел на нее суженными глазами. — Кто… кто вы такая?

— Сестра Гласс Шайн…

— Сестра? Зачем? Я же не ранен! Кто вы в самом деле?

Кобыла вздохнула и терпеливо улыбнулась ему.

— Пойдемте со мной, мистер Шафл, — она мягко повела его к сердцу здания. — Время для ваших ежедневных витаминов.

— Это… Это Грейс вас к этому подговорила? — он указал трясущимся копытом в моем направлении. — Я как раз говорил мисс Смит про ее волосы. Почему вообще кобылки хранят при себе столько секретов?

— Хехехех… Это наш особый дар, мистер Шафл. Идите сюда…

— Где я?

— Комната для завтрака. Здесь все ваши друзья.

— Друзья? Ха! Половина из них даже не знает меня, а другая желает, чтобы не знала!

— Ну что вы, это же неправда! Я видела, как еще вчерашним вечером вы смеялись весело с мистером Бризом и Голден Глэнс!

— Правда? Ну, имена у них как у хороших, честных пони…

— Мммхммм. И они будут очень рады вас видеть…

К этому моменту их «беседу» сокрыло собой расстояние. Им потребовалось чрезвычайно долгое время, по вине хрупкости жеребца, чтобы вернуться назад в дом. Я бросила взгляд на постройку — двухэтажное здание, которое я всегда считала отелем. И тут внезапно меня озарило, что это почти не упоминаемый никем в разговорах дом престарелых Понивилля. Городок всегда казался мне чересчур полным молодых пони. Настолько, что это даже казалось странным, заставляя меня задаваться вопросом: где же собираются городские старики? И вот, внезапно, спустя год неведения, я узнала. В этом был смысл, в некотором роде. Понивилль — лучшее, самое спокойное местечко во всей Эквестрии, идеально пригодное для отдыха, ну, не считая, конечно, Голубой Долины. Уверена, моя собственная хижина станет прекрасным летним домиком для пожилых посетителей из Кантерлота или Мейнхеттена. Если, конечно, мне когда-нибудь в будущем выпадет удовольствие сдавать свое жилище.

Мне нравится думать, что подобные случайные мысли — единственная причина, по которой я медлила, стоя посреди улицы. Истина же заключается в том, что было что-то еще. Мой разум оставался прикован к бедному мистеру Шафлу, к пустому выражению, что не покидало его лица, к нелегкой поступи, с которой он следовал за Сестрой Гласс Шайн в обеденный зал своего нынешнего дома. Я задумалась на мгновенье: освободился ли в итоге доктор Кометхуф от проклятья, и если да, то не встретил ли он такую же одинокую и непримечательную судьбу? Если да, проклятый или нет, мог ли он назвать ее отдохновением?

Я проглотила возникшую решительность узнать больше и вместо этого пошла вперед, к центру городка. В итоге я прибыла к библиотеке Твайлайт Спаркл. Едва это место открылось, я зашла внутрь и взяла столько книг, сколько смогла. Я разложила перед собой на столе по меньшей мере восемь источников по истории Кантерлота, когда села, чтобы заняться чтением на весь день.

Ни единой страницы не было прочитано. Я сидела там в нерушимой тишине и думала в течение нескольких минут. Что-то глодало меня, что-то одинокое, холодное и жалкое. В итоге я сдала все книги обратно Спайку и меньше чем через час двинулась к тому месту, из которого пришла.

Я вошла в дом престарелых Понивилля без каких-либо помех. Как и большинство пони, я выросла, не зная, что происходит в подобных местах. Я представляла, что не раз и не два меня будут останавливать санитары, спрашивая причину моего визита, глядя сердито на меня с той стороны баррикад регистрационных стоек. Я не знаю, что такого в домах престарелых, что всегда делало их в моих глазах похожими на тюрьмы или психиатрические лечебницы. Может, виной в раздувании во мне подобного невежества был страх неизвестности, или даже, пожалуй, страх неизбежности.

Няньки и пожилые пони, что встречались мне то там, то здесь, улыбались и вежливо приветствовали меня, когда я проходила мимо них по коридорам. Я не знала, чего конкретно я искала, пока, проходя мимо комнаты в северном крыле, не услышала музыкальный проигрыш, что не касался моих ушей с самых дней моей учебы в Школе Селестии для Одаренных Единорогов.

Это была относительно свежая композиция в классическом стиле, написанная не более полувека назад. К сожалению, я не знала имени симфонии, но могла опознать ее автора по его стилистическим мотивам. Она была написана Гарнетом Хейстрингс, знаменитым композитором, писавшим музыку для эквестрийской армии во времена зебрахарского конфликта — крупнейшей стычки со времен грифонских войн Средней Селестийской Эры. При первых же ее звуках, в моей памяти возникли картины, виденные мной в учебниках средней школы, с храбрыми солдатами, марширующими к дальним землям, чтобы защитить от захватчиков наших иноземных союзников.

А потому для меня не оказалось таким уж большим сюрпризом застать здесь мистера Шафла, задремавшего у проигрывателя, из которого изливалась музыка. Внезапно его таинственные комментарии относительно «засад» обрели смысл весьма мрачным образом. Я стояла в дверном проеме его комнаты, чувствуя себя чужой в этом очень древнем мире. Комната эта поистине нагоняла клаустрофобию. Она показалась бы мне настоящей тюремной камерой, если бы не украшения, щедро покрывающие стены вокруг больничной койки. Я видела золотые плашки, черно-белые фотографии пони, одетых по давно забытой моде, вырезки из газет, напечатанных десятки лет назад, а также несколько пейзажей пасторальных фермерских земель. В центре комнаты, помимо кресла, на котором спал старый жеребец, стоял шахматный столик, обставленный, как положено, рядами черных и белых фигурок, вечно застывших наготове у самого начала игры, которая никогда не начнется. Нежный ветерок задувал в комнату, и, посмотрев на колышущиеся занавески, я поняла, что ярко сияющее окно комнаты открыто нараспашку.

— Хмммф… — пробормотала я себе под нос. — По крайней мере, здесь комфортно.

— Гаааак! — старый жеребец проснулся, сухо раскашлявшись.

— Ааа! — я отпрыгнула назад, чуть не врезавшись в дверной косяк.

— Хккк… Никкк… Мммфф… — он медленно наклонил свое дрожащее тело вперед. Открыв подернутые слизистой пленкой глаза, он, наконец, заметил меня. — Хммммм… Как всегда дрянное чувство времени!

— Я… — я сжалась, стараясь не смотреть на кривой наклон его головы или дрожь его ног. — Извините, что побеспокоила вас. Я уже ухожу…

— И почему гастрольная группа не могла заехать в Сталлионоград? — проворчал он. Один его глаз открылся шире другого. — Ты знаешь «Проходи, Дейзи»?

Я растерянно моргнула, глядя на него.

— А?

— Ну, ты играешь на арфе или нет?! — он указал на меня копытом через комнату. — Только не говори мне, что ты певица! У певиц не бывает таких грив!

— Оххх… — я моргнула, затем посмотрела на мою золотую Метку. — О! Эм… Хех. Ну, я играю на лире, но, наверное, она не так уж и сильно отличается от арфы…

— Блю Оутс хвастается, что хорошо умеет играть на губной арфе,[1] — рассеянно бормотал мистер Шафл. — Я ему постоянно твержу, что земным пони не положено играть на губной арфе. Это единорожье дело. Но он меня никогда не слушает! Никогда меня вообще не слушает. Вот потому его больше и нет рядом…

Он запнулся о собственные слова, кинув взгляд по ту сторону танцующих занавесей.

— Его не было рядом… он… он…

На какое-то время опустилась тишина, в конце которой я неловко сглотнула.

— Я вижу, вы фанат Гарнета Хейстрингса, — сказала я, указав на его проигрыватель. — Он — легенда в музыкальных залах Кантерлота. Его композиции по-прежнему играют на выступлениях Вондерболтов.

— Он — напыщенный сенохвостый гад, который песней заманивал молодых жеребчиков на смерть, — выплюнул во внезапной ярости мистер Шафл.

Я вздрогнула от этого, стиснув зубы.

— Оххх… ну… — я снова наклонилась вперед. — Почему… эмм… почему вы тогда его слушаете?

— Потому что мне нравится ритм, — сказал мистер Шафл.

— О, — сказала я. Молчание вновь заполнило комнату, если не считать громкой музыки. — Ну ладно тогда…

— А вы кто такая, барышня? Время для моих витаминов?

— О. Нет, никаких витаминов, — сказала я, помотав головой. — Меня зовут Лира Хартстрингс, и я просто прохожу мимо. Я и не думала вовсе, что здесь находится дом престарелых…

— Они ее играют внизу и вверху по течению реки, — пробормотал он. — По громкоговорителям. И они никогда не слезают с лодки. Нет. Не как мы. Мы знаем, какова грязь вблизи. Грязь становится твоим другом. Даже Редтрот не сможет сохранить в чистоте подковы, даже чтоб спасти себе шкуру.

— Да что вы говорите? — отметила я. — Из-за этого у него не было проблем с… э… его старшим офицером?

— Он старший офицер?

— Редтрот — старший офицер?

Он рассеянно помотал головой и прищурился на меня.

— Кто?

— Эм… Редтрот. Жеребец, как я полагаю, о котором вы говорите…

— А вы кто?

— Я… — начала я, потом вздохнула и повесила голову. — Я Лира. Лира Хартстрингс.

— Ммф… опять пора принимать витамины?

— Нет, мистер Шафл, — я прикинулась добродушной сестрой, виденной ранее. — Просто… просто отдыхайте спокойно. Извините, что вас побеспокоила.

Я чувствовала себя глупо. А когда кто-то чувствует себя глупо, самый лучший способ расслабиться — это уйти. Так что я развернулась, чтобы так и поступить, когда…

— Это не страшно, мисс Смит. У вас всегда хватает важных дел.

Я застыла на месте. Я развернулась кругом.

— А?

Он откинулся на кресле, уложив свои хрупкие кости рядом с проигрывателем.

— Ну, с управлением фермой и всем таким. Яблоки всегда были вашей страстью. Грейс говорит, что вы скорее выйдете замуж за дерево, чем найдете себе порядочного, красивого жеребца. Но Грейс всегда не прочь вас поддразнить и подколоть.

— Я… — я вошла на несколько футов в комнату. — Кем вы меня только что назвали?

— А что, вы решили себе взять имя Семьи Оранж? — он попытался рассмеяться, но издал лишь только хрип. — Вы сами говорили, что скорее вас похоронят заживо, чем вы согласитесь провести хоть один день в Мейнхеттене.

— Что?.. — я посмотрела на него, а потом на себя: на свою мятно-зеленую шкуру, тонкое телосложение и светлый цвет волос в гриве. Внезапно с губ моих сорвалась усмешка, которую я не смогла удержать. — Хех… Хехех… Вы думаете, я?..

Я остановилась на полуслове, прочистила горло и выдавила:

— Ох… Ну, времена поменялись, мистер Шафл. Мейнхеттен не так уж и плох. На самом деле… моя внучка Эпплджек заезжала туда однажды, когда была маленькой. Разве вы об этом не слышали?

— Ваша… внучка?.. — он посмотрел искоса на меня.

Я сжалась.

— Кхм, эм… я имела в виду вот что: если когда-нибудь у меня будут внуки, я позволю им самим выбирать, подходящее ли для жизни место этот город или нет. Надо дать молодым возможность решать самим, ведь так, мистер Шафл?

— Прошу вас, Эппл Смит, — легко усмехнулся он. — Зовите меня Гранит. Вы с Грейс просто скромничайте, когда зовете нас с Стинкином по фамилиям.

— Конечно, Гранит… — мне пришлось подавить удивленный вздох.

Меня внезапно накрыло волной осознания. Мало было того, что я сегодня увидела имя Гранит Шафла на могиле. В этом имени было еще что-то помимо этого, что-то до безумия знакомое. Мне потребовалось два-три взгляда на сельские пейзажи и вырезки из газет на стенах, чтобы подтвердить свое подозрение.

— Вы же… вы же сам Гранит Шафл! Партнер Стинкин Рича, отца Филси Рича, и владелца Амбарного Магазина Рича! — я поглядела за окно, получив возможность увидеть краткую вспышку ярких расцветок деревни по ту сторону танцующих занавесок. — Вы, Стинкин и Бабуля Смит, по сути, целиком и полностью ответственны за основание Понивилля множество десятилетий назад!

Я покачала головой с теплой улыбкой, которая вскоре растаяла вслед за тенями этой маленькой комнатки. Я внезапно осознала присутствие болезненного окружения: дюжин и дюжин бормочущих, кашляющих и шаркающих старых пони за тонкими стенами, что нас окружали. Я онемело посмотрела на него и сказала:

— Что, во имя Селестии, такой жеребец, как вы, здесь делает?

Я пожалела, что сформулировала такой вопрос, едва он покинул мои губы. К счастью, Гранит Шафл не в состоянии был его услышать. Прохладный ветерок залетел в окно, и пожилой жеребец воспользовался этим как возможностью тихо заснуть. Проигрыватель доиграл до конца пластинки и теперь из колонок лились лишь щелкающие звуки. Я протянула копыто и отключила его, не отрывая взгляда от черт лица старого жеребца.

Жизнь, судя по всему, никогда не переставала забывать драгоценные вещи. В едином размытом движении, я развернулась и вышла из комнаты.

— Извините?..

Сестра Гласс Шайн медленно повернулась ко мне, сидя за своим столом, и улыбнулась:

— Да?

— Меня зовут Лира, — сказала я, подходя к ней. — Лира Хартстрингс. Я… эм…

Я помедлила немного, переступая с ноги на ногу, затем улыбнулась:

— Я беру интервью у пожилых жителей города для местной газеты, для статьи об основании Понивилля, — я повернулась и указала на дверной проем с номером, ведущий в палату мистера Шафла. — Не могли бы вы мне сказать, кто обитает в комнате номер двадцать семь?

— О, конечно, конечно, — сказала медсестра, слегка кивнув. — Там последние восемь лет живет Гранит Шафл.

Я чуть не села.

— Восемь… лет? — я сглотнула. — Сколько же лет этому джентельпони, позвольте поинтересоваться?

— О… эмммм… — Сестра Шайн закусила губу, оглянув потолок. — Уже восемьдесят два. Возможно, восемьдесят три. Сомневаюсь, что он хоть сколь-нибудь в состоянии помочь вам с интервью, мисс Хартстрингс.

— Почему же?

— Ну, некоторые пони переживают свои золотые годы довольно неплохо. Мне жаль это говорить, но в случае с мистером Шафлом все несколько иначе. Последнее десятилетие весьма крепко сказалось на его разуме. Ему нужна очень особенная забота всего персонала, включая меня.

— Да… — выдохнула я, уставившись в уходящий вдаль стерильный коридор со множеством дверей в палаты.

— И все же, — я сглотнула и снова перевела взгляд на нее. — Его имя мне ужасно знакомо.

— Хмммм! — она кивнула, слегка зарумянившись. — Так и должно быть. Многие пони из этих мест знают его весьма хорошо. Он пользовался очень обширным влиянием по всему Понивиллю. Печально, что большинство жителей вашего возраста даже и не представляют, чем он действительно знаменит.

— Да. Да, так и есть, — сказала я, кивнув. — Но я не только потому узнаю его имя. Я недавно… ох… я недавно посетила местное кладбище… как часть своего проекта…

— О, да?..

— И я совершенно точно уверена, что видела его имя на одной из могил. В смысле, это, скорее всего, просто совпадение, но у записи нет даты смерти.

— В этом на самом деле нет ничего такого странного, мисс Хартстрингс, — сказала Сестра Гласс Шайн. Она протянула проходящей мимо медсестре дощечку с закрепленными на ней документами, продолжая со мной говорить: — Многие пони, за душой которых имеются большие богатства, заказывают себе могилы задолго до смерти. Мистер Шафл, например, подписал документ купли этого участка более десяти лет назад, пока еще был в более ясном сознании. С тех пор могила оплачивается его родственниками, которые также ответственны за поддержку его проживания здесь.

— Где… — я подошла ближе и проговорила тихим голосом: — Где его родственники?

— Мммм… живут в Троттингеме, мне кажется. Если, конечно, я правильно помню… — она постучала копытом по подбородку. — Один сын, одна дочь и по меньшей мере трое внуков.

— Все богаты?

Сестра Шайн усмехнулась.

— Это тоже часть вашей статьи в газету, мисс Хартстрингс?

— О, это? Нет! Что вы, совсем нет. Я просто… — я стиснула зубы и пробежалась копытом по гриве, оглянувшись на комнату 27. — Они когда-нибудь его посещают?

Сестра Шайн прокашлялась.

— Не так часто, как раньше.

— Не так часто… или вовсе нет?

Она ничего не сказала.

Я сглотнула и мрачно посмотрела на нее.

— Это ведь ужасно, разве вы так не считаете?

Она улыбнулась очень легко, но искренне.

— Моя забота и надежда всего остального персонала в том, чтобы пони, такие как Гранит Шафл, могли жить в мире и покое, пока они здесь.

Я протяжно и тяжко вздохнула и кивнула печально.

— И все же… у него бывают какие-нибудь посетители? Хоть какие-то?

Ее взгляд опустился к земле, а сама она медленно покачала головой.

Я вновь долгим взглядом поглядела на вход в комнату.

— О да. Антилопы гну безжалостны,[2] — сказал Гранит Шафл. — Если возьмете верхнюю часть тела от минотавра и сделаете его нижнюю часть такой же сильной, как и верхняя, то то, что получится, даже и близко не удастся сравнить с тем, что преследует вас по пустыне. У меня ушло целое утро на то, чтобы убить своего первого. Отряд того гну продолжал часами кряду колоть нас и тут же убегать. Наконец-то мы их загнали в овраг и больше они убегать не могли. У них не осталось никакого выбора, кроме как драться с нами, с честью и достоинством. Редтрот одолел четырех этих рогатых уродов. Я сам записал на свой счет только одного, но до чего он был крутой! Стоит десятерых таких, каких пригвоздил копьем Редтрот. Мы сцепились в драке так близко друг к другу, что я даже чуял у него изо рта запах того, чем он позавтракал: тем же отвратительным дерьмом, которое они едят на этой их гнилой земле, с которой они пришли, чтобы захватывать оазисы зебр. Эгоистичные, жалкие существа эти антилопы. Кто вообще породил такое? Я даже не хочу знать. Блю Оутс думает, что знает, но он идиот. Еще бы — он однажды забрался на дерево у лагеря, чтобы достать кокос. Я ему сказал: «Это же пустыня, дурья твоя башка.» Прежде чем рухнул на землю, он мне ответил…

Слова утихли. Гранит Шафл заморгал. Он оглядел стены один раз, другой и затем увидел меня, будто я материализовалась прямо перед ним из ниоткуда.

— Что? Чем мы занимались?

— Вы мне рассказывали о своей службе в Зебрахарском конфликте, — сказала я с мягкой улыбкой. — Вы маршировали бок о бок с лейтенантом по имени Редтрот два года, прежде чем он перевел вас в пограничный лагерь…

— Перевел?! — выплюнул Гранит, затем нахмурился. — Но в самом деле, он же меня ждет прямо сейчас, пока мы тут говорим!

Он затрясся и зашатался, пытаясь встать на ноги.

— Я буду плохим солдатом, если я не…

Я встала со стула у шахматной доски и осторожно опустила его обратно на сиденье.

— Редтрот понимает, что вам нехорошо. Солдат ведь бесполезен, если он не в самой лучшей форме и не готов к службе, как думаете?

— Что? Почему? — он неловко моргнул, глядя на меня. — Я что, слег с чем-то?

Он бросил взгляд за танцующие занавеси и на многочисленные фотографии на стене.

— Где Грейс? Моим ногам уже лучше. Я могу теперь покинуть Сталлионоград. Мисс Смит прислала мне пять писем за прошлый год. Я очень, очень хочу ей ответить.

Я положила подбородок на копыта и нежно ему улыбнулась.

— Мисс Смит, должно быть, ужасно много для вас значит.

— Хмммф… — он внезапно криво мне ухмыльнулся. — Это все потому, что вы всегда знали, как выставить напоказ свои качества.

Я моргнула, а потом закусила губу.

— Эм, мистер Шафл, я не…

— Даже когда работаете в поте лица, чтоб приготовить целую партию своего грозаблочного джема, вы смотритесь красивее, чем рассвет Теплого Очага. Никогда мне не узнать ваших кобыльих секретов, которыми вы так свою красоту поддерживаете... Да что там, даже Виш Степ…

Он вновь остановился на полуслове.

Я вскинула бровь.

— Виш Степ, мистер Шафл?..

— Сказала, что заглянет ко мне в на днях, — выдавил он, заикаясь и сузив глаза. — Дела в Троттингеме всегда несутся в гору, как она говорит. Я знаю, что у Филси и Джуниора они в надежных копытах. Но рынок в последнее время... я не следил за его новостями уже многие годы. Газеты в последнее время тяжело читать. И по утрам тут ужасно холодно.

Он содрогнулся и провел двумя копытами по плечам, бросив издалека взгляд на шахматную доску.

— Пустыня тут по ночам… Блю Оутс продолжает хныкать во сне. Я не хочу, чтоб Редтрот ему устроил разнос. Он же просто жеребенок, на самом деле. Если бы он узнал, что я убаюкал бедолагу посреди ночи, я не знаю, что бы он… что бы он…

Он сглотнул и метнулся взглядом в кратком приступе страха по потолку крохотной комнатки.

— Я… Я побывал где-то. Я не знаю, сколько. Они захотят узнать, прежде чем уволить меня домой, мисс Смит, — он глянул на меня. — Можете узнать у Грейс, сколько времени прошло?

Я уставилась на него в ответ, но едва ли я могла сказать хоть слово. Я перевела взгляд за окно. Опустилась ночь. Я провела здесь весь день, слушая его, пробираясь по витиеватым, разбитым на кусочки кругам памяти, что остались от его жизни. После столь многих часов, я так и не оказалась хоть как-то ближе к сложению головоломки воедино. И что хуже всего, я чувствовала, что я единственная, кто знает, что что-то не цельно.

— Хммфф… — его глаза заострились, когда он уставился на шахматную доску.

— У них такой запах… — проворчал он. — Даже странно думать, что подобные животные разбираются в таком приличном спорте, как шахматы. Их изобрели зебры, но антилопы украли у них даже это. Мне интересно, эти рогатые твари вообще рожают детей или лепят их из дерьма, найденного в очередной захваченной деревне?

— Я… эм… — я усмехнулась, не удержавшись. — Я уверена, что те антилопы более чем способны иметь семьи, как и те, с которыми мы заключили мир тридцать лет назад, мистер Шафл.

Он меня не слушал. Вместо этого он выражал верность своему имени,[3] вставая со своего плюшевого стула и шаркая на хрупких копытах к шахматной доске. Едва добредя до табурета с другой стороны от меня, он протянул копыто и немедленно выдвинул вперед белую пешку.

Я посмотрела на него. Я посмотрела на доску. Я посмотрела на него вновь.

Он продолжал разглядывать фигурки из мрамора и красного дерева, слегка качаясь от накопившейся за день усталости.

Было ли это приглашением или нет, так или иначе, я внезапно увидела единственный способ высказать свое уважение старшему.

— Ладно… — я сделала глубокий вдох для храбрости и выдвинула вперед черную пешку прямо напротив его. — Я уже давно не играла. Хотя могу представить, у вас перерыв, быть может, был побольше…

Он без промедлений выдвинул следующую пешку.

Я моргнула.

— Ну хорошо, — я пододвинула свою пешку, чтобы преградить путь этой фигуре.

Не медля ни секунды, он вывел своего коня вперед и встретил его с моим. Мы выставляли лицом к лицу пешки против пешек, слоны касались, проходя мимо, ладей и бесцельно неуловимых ферзей. Наш диалог заменился на скольжение фигур и тихие постукивания по доске. Я не могла точно сказать, как далеко это могло зайти, а потому пыталась найти легкий выход из этого кажущегося пустым занятия. Затем, откуда ни возьмись, его слон проскользнул и съел мою вторую пешку, немедленно ставя шах королю.

Я недоуменно на это посмотрела. Если я не подвину короля, следующим ходом я получу мат и все равно я внезапно поняла, что большинство моих важных фигур находятся под угрозой его коня и слона в течение следующих шести ходов. Я была уверена, что я относительно разбирающийся шахматный игрок. Я играючи размазывала других кобылок в общежитии Школы Селестии для Одаренных Единорогов. Часть меня, уверена, чувствовала, что игрой этой я просто уважу пожилой возраст мистера Шафла, но внезапно я осознала, что в этой игре несерьезно относиться надо не к нему.

Следующие десять минут были самой напряженной игрой в шахматы в моей жизни. Я с самого начала знала, что проиграю эту партию. Все свои ходы я делала только лишь для того, чтобы спасти последние остатки чувства собственного достоинства. Я не заметила, сколь тихо стало в этой крохотной комнатке. И более того, я практически без остатка забыла цель своего визита. Для меня сейчас имела значение только игра, единственная за всю мою жизнь шахматная игра, которая заставила меня вспотеть. Впервые за многие месяцы мне показалось, что пора уже постирать толстовку...

— Вы его по-прежнему зовете Большим Макинтошем?

— Эээ… — я подняла взгляд от того, что осталось от моей безжалостно вырезанной черной армии. — Простите?

— Когда ваша невестка родила, я готов поклясться, что слышал, как весь Понивилль содрогнулся от удара крупа ее сына по полу стойла, — сказал Гранит Шафл с лукавой ухмылкой. — Вы, должно быть, без ума от страха были за нее.

Я вскинула бровь. Он по-прежнему был только лишь отчасти в этом мире, и все равно голос его звучал гораздо уверенней, тверже и спокойней, чем у всякой другой фразы, что он произнес за целый день. Я не могла не улыбнуться в ответ.

— Ну, его назвали «Большим» неспроста, Гранит. И он верен своему имени всю свою жизнь, ну, если не считать ситуаций, когда дело касается его эго.

— Очень жаль, что он не пользуется преимуществами своей силы, когда становится горячо, — проговорил старый жеребец, продолжая уничтожать меня в шахматах. — Если бы только он был хоть немного как та мелкая злючка. Ну, знаете… та, что с веснушками.

Я хихикнула. Воздух, казалось, наполнился теплом и радостью, когда я наконец оказалась всухую разгромлена в игре.

— Ну, да, никто не идеален. И я уверена, Эпплджек не была бы даже близко столь сильной, если бы у нее не было Большого Мака, на которого можно опереться.

— Для того семья и нужна, — произнес тихо Гранит Шафл. Он расставил фигуры на доске заново, а я оказалась слишком медлительна, чтобы остановить его, прежде чем он начнет новую игру. Он выдвинул свою фигуру вперед и я кинулась отвечать на его вызов. А в это время, тупая усталость уже истекала из его взгляда. — Семья держится за вас вне зависимости ни от чего. Суть не в деньгах и не в доходах. Суть в жизни, в жизни вместе, даже если дела идут тяжело.

На этот раз терял фигуры он. Но я не радовалась своим победам. Я остановилась и увидела, как он смотрит в тени, хоть голос его был направлен по-прежнему ко мне.

— Я всегда… всегда восхищался семьей, которую вы вырастили, мисс Смит.

Я закусила губу, прежде чем наконец спросила:

— Вы когда-нибудь раньше это мне говорили, мистер Шафл?

Его глаза медленно открылись и закрылись.

— Мммм… я не… я не знаю, — он медленно сглотнул и склонил голову. — Но Грейс… Грейс говорит… говорит…

Его голос утих и вскоре сменился тихим храпом. Он сидел на табурете, опустив немного голову вперед.

Я вновь ощутила беспокойство и неловкость. Я услышала снаружи шарканье копыт медсестры. Наэлектризованная краткой вспышкой паники, я решила, что визит на сегодня уже достаточно затянулся. Я покинула его дом, но не раньше, чем схватила одеяло со стула и накинула ему на хрупкие плечи.

Той ночью я спать не могла. Рядом со мной лежал дневник Кометхуфа, вместе с результатами тщетных попыток собрать воедино и записать разбросанные ноты «Элегии Запустения». Несмотря ни на что, я не закончила даже одной страницы ни того, ни другого. Я лежала на койке в тенях своей хижины, уставившись в потолок.

Вместо размышлений о Царстве Неспетых или о горящих руинах Кантерлота в конце Пришествия Теней, я была поглощена бурей чужеродных чувств. Я видела пустыни, усеянные разоренными войной деревнями. Я представляла себе полевые госпитали у стен Сталлионограда, в которых за раненными солдатами ухаживали кобылы со старомодными прическами. Я видела банки грозаблочного джема, выставленные рядами на антикварных рыночных прилавках. Я видела шахматные фигуры, копящие на себе пыль, как и те фотографии лиц членов семьи, что слишком богата и отстранена, чтобы избавиться от накопившихся отложений столь великого множества отброшенных, как мусор, прошлых лет.

Где-то там, во всей этой дымке, я надеялась, я молилась, есть нечто достойное улыбки в свою честь. И на какое-то краткое мгновенье, это нечто я смогла обнаружить. Действительно ли именно игра в шахматы вытащила это на поверхность из души мистера Шафла? У него, очевидно, есть какая-то история отношений с Бабулей Смит и ее семьей. Я знала, это не мое дело… но…

Мог ли он сам позволить себе это сделать своим делом? Остался ли этот пони в большей или меньшей степени тем жеребцом, которым он когда-то был, оказавшись без воспоминаний, что возвели столпы его бытия? Что из себя представляет каждый из нас, когда мы оказываемся лишены всех наших прошлых лет? Достоен ли уважения оставшийся после этого чистый лист? Разве не заслуживаем мы возможности извлечь нашу сущность из глубин, если эта сущность действительно способна к жизни?

Надо мной нависает проклятье, требующее излечения. Надо мной всю жизнь нависало проклятье, требующее излечения. Это самый главный конфликт моей жизни.

Но что насчет Гранит Шафла? Проклятьем была его жизнь или, по крайней мере, то, что от нее осталось? Я не могу никак выкинуть из головы мысли о нем, о его крохотной комнатке, о его пыльных шахматных фигурах. Я не могу никак перестать задаваться вопросом: какие же мысли были у него в голове, когда он только открыл глаза утром, просыпаясь навстречу миру более пустому, чем любая пустыня под этим небом? Были ли его мысли полны растерянности и страха? Проживал ли он каждую минуту, стоя на обрывистом краю панически торопливого дыхания? Нашел ли он, как нашел Кометхуф, каким-то образом смысл и предназначение посреди этого ментального лабиринта, или весь его мир обречен был раствориться в водах безумия?

— Они не поклоняются ни Луне, ни Селестии в своем Сталлионограде, мисс Смит, — сказал Гранит, двигая в утреннем свете черную шахматную фигуру по доске. — Они поклоняются Королеве Звезд. Это такой сталлионоградский изощренный способ почитать обеих сестер-аликорнов под крышей одного храма. Вот почему Селестия не поднимала солнце в том городе так много лет. Пони Сталлионограда ожидают, что обе принцессы должны быть всегда вместе. С тех пор, как Луна стала Кобылой на Луне… хех… с этим начались некоторые сложности.

— Мистер Шафл, — начала я, улыбнувшись ему с другого края шахматного столика, отчаянно пытаясь защитить свои фигуры от его. — Выслушайте меня.

Когда я только пришла, он начал игру, не говоря ни слова. Я не знаю, подсказало ли ему это какое-то чувство чего-то знакомого или нет, но я решила подыграть. У меня не хватило духу сказать ему, что из-за табурета, который он на этот раз выбрал для себя, мы продолжаем игру поменявшись сторонами. Несмотря ни на что, пожилому жеребцу потребовалось всего ничего времени, чтобы обойти меня в игре, будто он играл за эту сторону с самого начала. — Что, если я вам скажу, что Принцесса Луна была освобождена из небес и более не Найтмэр Мун?

— Ба! Не надо сочинять сказок про святых сестер, мисс Смит! — выплюнул Гранит, хотя я заметила едва ощутимый подъем уголков его губ. — Это антилопьи бредни! Только Грейс может шутить так грубо!

Я хихикнула.

— Я так погляжу, от шуток Грейс у сталлионоградских пони уздечки, должно быть, отваливаются в ужасе.

— О! Постоянно! От нее даже другие медсестры краснеют! Да что там, однажды, когда она мыла губкой Редтрота, лейтенант попытался за ней приударить. По сей день солдаты думают, что он вывихнул себе плечо в засаде. Только Грейс рассказала мне другое.

Я усмехнулась. Как раз в этот момент Сестра Гласс Шайн прошаркала мимо комнаты. Увидев меня, она остановилась, вздрогнув, и быстро зашла внутрь.

— Извините, вы кто будете?..

Я прочистила горло и ответила как по ритуалу:

— Лира. Лира Хартстрингс.

— Извините, мисс Хартстрингс. Но сейчас не время для посетителей. Если, конечно, вы здесь не от лица родственников мистера Шафла, я обязана попросить вас зайти позже…

— О, в этом как раз все и дело, — я указала на дверь. — Разве вчера вечером не пришла записка от дочери мистера Шафла, Виш Степ, предупреждающая о моем прибытии?

— Записка? — Сестра Шайн наморщила нос в недоумении. — Какая записка?

— Вы ее не видели? — я указала дальше по коридору. — Она оставила ее на посту медсестры.

— Правда? Мне придется это проверить, — она развернулась и пошла прочь. — Подождите меня здесь.

— Хех. Обязательно, — я спокойно проследила за тем, как она прошла пять футов, десять, пятнадцать. После волны холода я поправила толстовку у себя на плечах и вернулась к шахматной игре. — Итак, что же большую часть времени делают пони в Сталлионограде?

— Ммф… — мистер Шафл с трудом двинул своего ферзя по доске. — Они делают гравий.

— Да? И что же они делают с гравием?

— Еще больше гравия, — его ферзь опрокинулся. — Клок обдери…

— О… Эм… — я улыбнулась и вежливо подняла его черную фигурку телекинезом. — Куда?

Он прокашлялся и спокойно распрямился на своем табурете.

— С6 на С2.

Я подвинула фигуру вместо него, убрав свою собственную пешку. Оглядывая свои фигуры, я проговорила тихо:

— Знаете, я поспрашивала у народа в городе, прежде чем сюда прийти.

— Правда, мисс Смит? И с каких это пор вы решили приехать в Сталлионоград?

Я осторожно и, по возможности, изящно обошла этот вопрос стороной.

— И я наслышана об одном великом шахматном чемпионе, легенде своего времени. Он победил в эквестрийском Мастерском Дивизионе четыре раза подряд. Установил рекорд и даже сыграл против Принца Блюблада Второго, и выиграл, если на то пошло. Представляете? Простой земной бизнеспони победил уважаемого члена королевской семьи.

— Хех… Поверю, когда увижу собственными глазами, — проворчал мистер Шафл. — Он когда-нибудь выигрывал какие-нибудь трофеи?

— Хммм… — я бросила взгляд поверх его головы. На стене висела дюжина плашек. Они сверкали в утреннем свете золотыми буквами и датами.

— Немного, — сказала я с улыбкой, опустив взгляд назад на него. — Уверена, ни один пони его ни разу не превзошел.

— Хватит тормозить. Будете делать ход или нет?

Я усмехнулась и пододвинула коня, чтоб поставить под удар его ферзя.

— У вас определенно в это утро нетерпеливый настрой.

— Разве меня можно винить?! Стинкин опаздывает на встречу! Он всегда опаздывает! Клянусь, он получает большую долю от продаж грозаблочного джема только потому, что его семья поселилась здесь первой. Не моя вина, что я родился в Балтмере! Если бы не война, я бы устроился в этом городке еще годы назад. Да что там, я бы здесь обустроился даже раньше вас, мисс Смит!

— Но как бы мы тогда встретились, мистер Шафл? — улыбнулась я ему. — И как бы вы тогда встретили Грейс?

— Грейс идет туда, куда хочет сама Грейс. Вы знаете, я не могу ей приказать.

— Знаю?

— Хммф… Могу представить, вы и так знаете достаточно, судя по тому, сколько вы вдвоем болтаете и все такое, — он указал на одну из своих пешек. — B7 на B5.

Я передвинула фигурку, поставив своего коня под угрозу. Пока я размышляла над выбором — съесть его ферзя или спасти своего коня, я говорила:

— Вы когда-нибудь заставали нас вместе?

— Хмммм? Кого?

— Грейс и мисс Смит… э… я имею в виду…

— Никого! — внезапно выплюнул он. — Ни единой кобылы на мили вокруг! Это к тому, почему Блю Оутс немного увлекся с флиртом в последний раз, когда мы были в Сталлионограде! Грейс всегда знала, что от него надо держаться подальше. После того, что она сказала, я знаю, почему!

— Хех… Что там такого с вами, солдатами и с тем, как вы пристаете к противоположному полу?

— Думаю, это для Блю Оутса выходит естественно. Только не говорите никому…

— Чего никому не говорить?

Тяжело сопя, он шкодливо улыбнулся.

— Его раньше называли Биг Оутс, но потом он зашел с неправильной стороны к одному офицеру по набору. Я вам вот что скажу, если вас лягнет не по тому месту сердитая клаудсдейльская кобыла, вы узнаете, что пегасы не только облака могут высушивать!

Он снова засипел, и я поняла, что так он заливисто смеялся.

Какое-то время я глядела на него с пустым выражением лица. Вскоре, впрочем, я не устояла и рассмеялась, надолго, без передышки. Пока знакомая фигура не прошаркала в комнату.

— Извините, мэм, — нависла над моим плечом Сестра Шайн. — Но сейчас не время для посетителей. Если, конечно, вы здесь не от лица родственников мистера Шафла, я обязана попросить вас зайти позже.

— О, в этом-то как раз все и дело. Дочь мистера Шафла отправила записку, в которой поручается за меня. Она должна была быть доставлена на пост медсестры.

— О? И когда это было?

— Буквально вчерашним вечером. Почему бы вам не сходить и не проверить?

— Пожалуйста, подождите здесь, — она ушла прочь.

Я развернулась обратно лицом к игре и продолжила смеяться.

— Кто это был? — почти не дыша, спросил Гранит.

— Действительно, кто? — я прочистила горло. — Итак, расскажите мне еще про пустыню.

— Солнце садится, прямо как и сейчас, — рассказывал Гранит с мечтательным блеском в глазах. — И земля загорается от цвета. Осознаешь, что здесь все не только песок, пыль и смерть. В камнях вьющиеся ленты поземки. Они перетекают от красных тонов к оранжевым, от янтарных к коричневым.

Мы сидели на паре кресел-качалок на краю веранды дома престарелых. Рядом со мной висел мой дневник, на страницы которого я лениво наносила впитанные мной слова его рассказа.

— За многие века, для зебр это были единственные в мире цвета, — говорил он. — И антилопы гну пришли отобрать даже это. И ради чего? Ради алмазов, камней, кучи дерьма глубоко под землей.

Он стиснул челюсти и потеребил деревянные полозья кресла под ногами.

— Когда меня в первый раз вызвали в бой, я хотел быть от войны как можно дальше. Но теперь, когда я увидел, что эти уродливые создания хотят сотворить с прекрасными вещами… — его глаза задрожали, а губы сжались. Он медленно, мягко перевел внимательный взгляд на меня. — А вы когда-нибудь теряли что-нибудь безвозвратно, мисс Смит?

Я остановилась на середине зарисовки грубого эскиза солнца, плавящегося на песчаном горизонте. Я подняла взгляд на него. Мягко выдохнув, я сказала:

— Гораздо чаще, чем мне бы хотелось, мистер Шафл.

Гранит кашлянул, потом еще раз. Он откинулся в кресле и сентиментально оглядел пылающие закатным огнем просторы Понивилля.

— Проходи, Дейзи.

Мои уши дрогнули. Я бросила ему взгляд уголком глаза.

— Простите?

— У тебя в волосах были хризантемы. Я не знал, что они их выращивают так далеко на севере. Это был медленный танец, и я постоянно путался в собственных ногах. Но ты не обращала внимания. Ты знала так же хорошо, как и я, что меня увезут на следующий день. Благодаря тебе этот момент длился вечность. Ты и твоя шелковая грива… Я закрыл глаза и внезапно стал самым центром танцевального зала. Это как плавать в реке у дома.

Я улыбнулась, тепло вздохнув.

— Мы, должно быть, чудесно провели тогда время.

Он усмехнулся. Этот звук был пронизан одновременно меланхолией и любовью.

— О… о, дорогая, не вы. Ваш жеребец меня бы убил, мисс Смит. Он всегда думал, что мы со Стинкином хотели разжиться не только грозаблочным джемом. И я не могу его по праву винить. В конце концов, после всего того песка и смерти, что я повидал, я выглядел, должно быть, ужасно одиноко.

— Тогда… — я сглотнула. — Кто, мистер Шафл?

— Я… — он закусил губу, а лицо его напряглось, когда он опустил взгляд на доски пола веранды. Нежный ветерок перебирал волосы его седой гривы. — Я не хотел пугать Виш Степ. Грейс думает, я слишком строго с ней обошелся. Может, она была права. Только вот Джуниор зашел слишком уж далеко. Я не виню Виш Степ за то, что она заняла его сторону. Они ведь брат и сестра, в конце концов. Но он вкладывается во всю эту чушь со спаржей. Он собирается увести семью от Ричей. Мне плевать, что там за бизнес в Троттингеме. Этот наш город растет и ему нужны пони, такие, как мы. Ему нужны…

Его лицо опять напряглось. Он поднял копыто и на мгновенье мне показалось, что он вот-вот свалится лицом вперед.

Потому я стремительно метнулась к нему и поддержала его. Он был совершенно не против, что я подставилась под его вес. Он просто дрожал, не сидя и не стоя, пока слова срывались с его губ:

— Как вы так хорошо управляетесь со своими детьми, мисс Смит? Хотел бы я, чтобы мои меня слушали. Я ведь просто не хочу, чтоб они уходили слишком далеко. Я не хочу, чтоб они блуждали, как я. Если бы я остался в Балтимере, если бы я не пошел в Кантерлот, меня бы никогда не призвали на службу. Я бы не вступил в армию. Мои родители этого никогда не хотели. А теперь я понимаю, почему, и я не хочу, чтобы Джуниор или Виш Степ узнали, что это значит… узнали бы запах…

Скривив губы, он показал желтые зубы, глядя в невидимые бездны.

— Грейс очень не нравится, когда я поношу антилоп. Она просто не знает. Она не видела их внутренностей. Что-то, что разваливается с такой легкостью, не может иметь души. Это столь… уродливо. Столь уродливо, что я…

Его губы задрожали. Он сглотнул и посмотрел отчасти в моем направлении.

— Мисс Смит?

Я уставилась на него вплотную.

— Да, Гранит?

Он захрипел, поморщился и сказал:

— Убедитесь, что ваши останутся на своих местах. Не позволяйте им падать слишком далеко от яблонь.

Медленно, я кивнула и похлопала его по копытам.

— Обязательно, Гранит. Я обязательно об этом позабочусь.

Он закусил губу и болезненно поглядел в сторону тающего горизонта.

Я посмотрела туда же следом. Какое-то время спустя, я накопила достаточно смелости, чтобы спросить:

— Вы по-прежнему видите цвета, мистер Шафл?

— Я… — выдохнул он. — Я не знаю. Солнце… садится или встает?

Я слегка поерзала. В итоге, я усмехнулась и сказала:

— А это важно?

Он моргнул, поглядев на меня, а потом улыбнулся. Я не знаю, полегчало ли мне или ему от этого, но воздух определенно потеплел на кратчайший миг.

— Передайте Стинкину за меня, — говорил тем вечером Гранит, пока я осторожно вела его по тускло освещенным коридорам дома назад в его комнату. — Передайте ему, что я не смогу прийти на встречу на следующей неделе.

— Я посмотрю, что могу сделать, — сказала я, осторожно похлопав его по копыту, за которое я вела его к креслу. Тусклая лампа, висящая в углу, облила его морщинистые черты красного лица оранжевым сиянием. — Я уверена, он поймет в любом случае.

— Лучше бы ему понять, — проворчал Гранит. Он зашипел, когда я принялась усаживать его усталое тело на обитое плюшем кресло. — Я не хочу похваляться, но я тащил весь этот бизнес на своей спине уже последние лет десять.

— Каким-то образом, я в этом нисколько не сомневаюсь, — сказала я, подмигнув.

— Кто вы такая, чтобы мне хамить?! — сорвался он, хоть и нес на лице легчайший намек на улыбку. — Мы с вами работали куда дольше, чем со Стинкином! Что думаете насчет того, что мы возьмем особый запас грозаблочного джема и распродадим весь урожай?

— Хммммм… — я уложила одеяло поверх нижней половины его тела на кресле. — Не думаю, что Стинкину бы это понравилось.

— Да? И что? Ему бы пошло на пользу!

— Но он и так владеет немногим. Что он будет делать, если узнает? Что он сделает с вами, с Джуниором и Виш Степ?

— Я бы отдал его Редтроту, чтоб тот преподал ему урок-другой, — сказал резко Гранит. — Сомневаюсь, что Стинкин может биться хотя бы вполовину как антилопа!

Я слегка поморщилась, но изобразила лучшую свою улыбку.

— Вы, скорее всего, правы.

— Конечно же, я прав. Я всегда прав. По крайней мере, куда чаще, чем желал бы, — он поерзал в кресле, со вздохом топя в нем свое тело еще глубже. Он бросил взгляд на изобилие фотографий на стене, но я очень сильно сомневаюсь, что они в его голове отразились чем-то большим, чем только лишь мимолетной мыслью. — Грейс говорит, из меня ужасный солдат. Я слишком много думаю. Потому Редтрот постоянно меня обгоняет в званиях. Я совершенно не предназначен к ходьбе строем. Но я все равно им хожу, потому что так надо. Грозаблоки сами себя не продадут. Джуниор не знает. Он думает… он думает…

Я просто стояла на месте, слушая, ожидая.

Гранит кашлянул несколько раз и выдохнул. После паузы он тихо проговорил:

— Виш Степ хочет, чтоб я оставался на месте. Она говорит, это к лучшему. Она на меня смотрит и при этом не видит. Я знаю, это не ее глаза. Я знаю, это не…

Я моргнула, услышав это. Что-то внутри него выходило, наконец, на поверхность? Я склонилась ближе и положила свое копыто на его.

— Когда она в последний раз вас навещала, мистер Шафл?

— Хмммм? — он посмотрел на меня, прищурив глаза. — Кто?

— Ваша дочь. Когда в последний раз она?..

— На Праздник Летнего Солнца! — усмехнулся он и захрипел, продолжая улыбаться будто назло себе. — Такая очаровательная маленькая кобылка. Веснушки как у старшего брата. Вы должны ими гордиться, мисс Смит. Когда они вырастут, с их заботой яблоки будут сиять.

— Нет, не мои… — я помотала головой, вздохнула, потом продолжила: — Я не говорю про внуков Эппл Смит. Я говорю о вашей дочери, Виш Степ. Когда в последний раз она вас навещала, мистер Гранит?

Он поглядел внимательно на меня. Глаза его моргнули, как в замедленной съемке.

— С F2 на E3.

Я моргнула.

— А?

— Шшшш… Но не говорите Блю Оутсу, — он устало улыбнулся. — Он думает, что этот ход никогда не работает.

Я глянула на шахматный столик, затем снова на него.

— Гранит, я… — я содрогнулась и наконец закрыла глаза. Спустя некоторое время, я снова сдавила его копыто. — Я… Я не скажу Блю Оутсу. Не волнуйтесь.

— Не волнуюсь. Что бы там Грейс ни говорила, — проговорил он. Глаза его были на самой границе сонной ночной тьмы. Сияние переносной лампы, казалось, откатывалось от него прочь по мере того, как его голова склонялась к креслу. — Она хочет, чтоб я перестал беспокоиться. Так же, как Стинкин мне говорит перестать его доставать числами. Он думает, я наступаю ему на копыта. Вы знаете, какой он, мисс Смит. Единственный, кто мне не хамит — это Редтрот, но только потому, что он постоянно на меня кричит, и на большее ему времени уже не хватает. А я не хочу кричать на ребят вроде него, как бы оно для них ни было полезно. Они иначе превратятся в таких, как Блю Оутс. А я бы этого не хотел. Вы бы такого хотели, мисс Смит?

Я открыла рот, чтобы ответить, но помедлила. Нехотя, я вместо этого сказала:

— А чего вы хотите, Гранит?

— Я? — выдавил он, опуская и поднимая плечи глубоким дыханием.

Я кивнула.

Он уставился куда-то сквозь пол. Что-то блеснуло в свете лампы. Я заметила, как по щеке жеребца катится слеза, когда он заговорил потусторонним голосом:

— Я просто хочу вернуться д-домой, мисс Смит.

Я прикусила язык на мгновенье. Чувствуя боль в горле, я погладила двумя копытами его переднюю ногу и сказала:

— Я тоже, Гранит. Я тоже.

Под светом звезд, я стояла перед крыльцом своей хижины. Я держала лиру перед собой и играла случайные ноты. Я не знала, какие мелодии я создавала. И мне было все равно. «Реквием по Сумраку» и «Элегия Запустения» были лишь фантомами будущего пути, призраками, что не принадлежали мне, ибо внезапно все, что было реально — это сейчас.

Все, что когда-либо будет реально — это сейчас. В чем еще мы можем быть твердо уверены? Прошлое — это материя, окрашенная в тона предвзятых предположений, а будущее — это мечтательное притворство. Когда она перепевает реальность в иную форму, она лишь только пересказывает историю того, что было, которая столь же схематична до вмешательства ее рефрена, как остается и после. Когда я умру, пони, что останутся здесь, меня, быть может, никогда и не вспомнят. Но важно ли это? Мое пустое будущее — это их далекое настоящее, и реальность будет в распоряжении только их желаний, вне зависимости от того, существовала я или нет.

Все ведь всегда так и было, разве нет? Если каждая жизнь столь драгоценна, тогда почему мы не воздвигнем великую библиотеку во имя каждой души, что когда-либо существовала? Сантименты — это, похоже, то, что редко кто позволяет себе в этом мире. Некоторые жизни просто гораздо легче выбросить на свалку времен, чем другие. Верить в обратное — это обращать жизнь в труд, полный механических регулярных действий, поддерживающих существование миллионов и миллионов тел, марширующих строем повсюду вокруг нас навстречу смерти.

Конечно, впрочем, мы можем позволить себе принести себя в жертву во славу частички того, что приходит и уходит; идей, что значат для нас все; мест, что ценны для нас больше всего; пони, которые повлияли на наши жизни. Но сколь многие из нас поистине столь благородны, поистине столь щедры, поистине столь благочестивы, чтобы отказаться от внимания к самим себе ради заботы о тех, кто уходит, тех, кто пришел раньше нас? Жизнь — наша единственная возможность быть самими собой, выражать себя, творить. Как мы можем делать все это и одновременно погружать себя в жизни, распадающиеся в прах с каждым мгновеньем, в благородной погоне за принесением им славы, которой они заслуживают, но которую они не могут получить самостоятельно, потому что слишком слабы?

Естественно, где-то необходимо найти баланс. Только сейчас я осознала, что ни разу не достигала подобного равновесия. На самом деле, я даже не пыталась. Я припоминаю, как читала однажды лекцию Флаттершай насчет знания имени своей прабабки. Едва ли это можно назвать похвальным для меня достижением. На самом же деле я только и знаю, что ее имя, но не знаю ее вблизи, достаточно близко, чтобы понимать и уважать материи ее надежд и мечтаний.

Я училась в средней школе, когда умерла моя прабабушка. У меня было полно учебных подвигов, которые требовали свершения, но их было не так много, чтобы расписание моей жизни оказалось поглощено без остатка. И несмотря ни на что, это мне не помешало отказываться от каждого шанса на посещение матриарха семьи, когда она была уже на смертном одре. Мои родители, любовью своей избаловавшие меня, дали свободу моему затворничеству.

И в результате, меня не было с ней, когда она угасала в постели, медленно, день за днем опускаясь в глубины тьмы. Я не удосужилась посетить ее в эти судорожные несколько часов, оставшиеся ее ясному созданию, чтобы позволить ей окончательно примириться с каждой душой, что несет в себе малейшую ниточку значения для нее. Ночью она умерла, и я услышала об этом позже, совершенно обыденно, подобно теме любого мимолетного разговора о погоде или политике в затененных коридорах моего дома. Мне сказали, что ее печень и поджелудочная железа разжижились. Она, по сути, утонула в собственных жидкостях, как жеребенок в холодной реке, барахтаясь у самого берега. Похороны, что были проведены через месяц, с тем же успехом могли бы быть обычной моей репетицией после школы. Я продолжала жить своей жизнью, думать о своем будущем, совершенно нетронутая пеплом в банке, который, в итоге, был отнесен в верхний кантерлотский Мавзолей и запечатан глухим куском гранита с именованной золотой табличкой.

Годами, пока я взрослела, я ни разу не оглядывалась на свое апатичное отсутствие реакции на ее уход даже с малейшей частичкой сожаления. Все это было задолго до того, как я прибыла в Понивилль, до того, как я стала призраком, до того, как я узнала, что это значит — быть игнорируемой, забытой, абсолютно лишенной чужой любви. Мир — это очень теплое место, пока у тебя есть хрупкая, но хоть сколь-нибудь надежная уверенность, что другие пони знают и говорят твое имя. Мне не нужны ее песни, чтобы замерзнуть до костей. Одна только жизнь безымянной холоднее, чем пустота космоса.

Но что это значит — быть забытой и при этом забывать факт, что ты забыта? Дает ли это тебе счастье неведения? Или только делает тебя растеряннее, грустнее, холоднее, превращает тебя в камешек, вечно лязгающий в банке, проткнутой иглами, и пытающийся найти путь к свету?..

Пытающийся найти путь домой?..

Я остановила игру и прижала лиру к груди. Я крепко зажмурила глаза, потому что иначе слезы бы потекли мгновенно после прихода воспоминаний о том пустом взгляде в глазах Гранит Шафла. Он не мог найти дорогу домой. Не мог и доктор Кометхуф. И как бы я ни не хотела этого признавать, сомневаюсь, что моя прабабушка когда-либо могла.

Но у меня есть элегии. У меня есть записи неспетого. У меня есть карта. Неважно, сколь бледна я, неважно, сколь жалка, но у меня есть путь домой. Что я здесь делала? Почему я тратила свое время?

Шмыгая носом, я нахмурилась и ворвалась в хижину. Я собрала седельную сумку. Схватила несколько звуковых камней. Наконец, я сгребла листы бумаги, затолкала их в дневник и потащила все это за собой, уверенным шагом направляясь к центру Понивилля под густой пеленой полуночи.

Город вокруг меня спал мертвым сном. Клянусь, есть моменты, когда мне кажется, что я могу закричать во всю глотку, и пони все равно не смогут услышать меня еще даже до того, как им выпадет возможность забыть, что я вообще кричала. Иногда кажется, что это очень важно — быть настолько неважной.

Я дошла до центра Понивилля, входя в ту область города, что была для меня самой теплой. Но это не так уж и много значит. Я по-прежнему дрожала даже в своей толстовке, раскладывая вокруг себя звуковые камни, стоя в центре этого круга с лирой наготове. Я остановилась на том самом месте, где приземлилась Найтмэр Мун больше четырнадцати месяцев тому назад. Я задалась вопросом: поражал ли когда-нибудь Луну приступ скорби во время ее тысячелетнего изгнания, или броня Найтмэр Мун все это время давала ей блаженное неведение?

Вскоре я узнаю все или не узнаю ничего. Все это не имеет значения, пока передо мной лежит надежда на преображение. Кометхуф преобразился, к лучшему или худшему. Даже если он так и не покончил с разгадкой этой тайны — это не так уж и страшно. Мне не избежать продолжительности пути к ее решению. Каким-то образом мне кажется вполне логичным, что, быть может, другой пони, неважно, сколь невезучий, подберет оставленное нами через еще одну тысячу лет. Сгодится все, что угодно, если это значит пренебрежение ею и ее песней.

Я замерла на мгновенье, прислушиваясь к песне одного лишь холода и моего нервного дыхания. Я ощущала себя ужасающе обнаженной, сколь бы ни была темной и спокойной понивилльская ночь. Сколько же других пони в позабытой истории мира получили ту силу, которой владею я, ту возможность пробивать границы реальности в искренней надежде изменить вселенную к лучшему?

И будет ли она действительно лучше? Все новое, что я узнаю, — окажется ли это тем, чего я желала узнать? Что, если я обнаружу, что не была одинока? Что, если здесь есть другие пони, проклятые столь же кошмарно, как и я, вечно меня окружающие, и при этом абсолютно и вечно невидимые для меня? Что, если прямо здесь, прямо сейчас стоит пони и кричит мне в лицо, пока я пишу эту запись в дневнике, и мне, для начала, так и не выпало удачи заметить его или ее?

Не было более причин для задержки. Я была на нужном месте. Я была готова. Я всегда была готова, даже если слезы иногда слепили меня, скрывая собою лежащую передо мной цель. Я коснулась струн. Я сыграла первые несколько нот «Реквиема по Сумраку». Воздух Понивилля наполнился призрачным ритмом, и только звезды были моими слушателями. Тем не менее, со всем изяществом и терпением надгробной статуи в мавзолее, я закончила играть восьмую элегию и села в тишине, ожидая, когда явит себя сияние.

Не явило.

Я содрогнулась. Мгновенным движением я вытащила из сумки дневник. Я перечитала страницы, что вновь изменились. Сияющий магентой текст был столь же ярок и столь же мерцающ, сколь и всегда. Тем не менее, они по-прежнему были теми же словами, которые я читала и прежде. Они отказывались изменяться; они не желали рассказать мне реальность того момента, в который я их написала.

Я ругнулась себе под нос. Я не понимала, почему ничего не произошло. У Кометхуфа ведь получилось. Почему же я не могу узнать правду? Была ли я недостаточно храбра? Была ли я недостаточно отчаянна?

Я поспешно сыграла Реквием еще раз. Это было убогое исполнение, но искреннее. Каждую ноту я выводила с яростью, и, когда композиция подошла к концу, я по-прежнему оставалась ничего не понимающей, сраженной амнезией пони, глазеющей на головокружительные нагромождения моих раскрашенных дневниковых записей.

Я села, сгорбившись, терзаемая раздосадованными мыслями. Я старательно думала, прочесывая глубины логики в поисках объяснения: почему же меня не затопило новыми богатствами знаний?

А затем мне пришло понимание, и даже теплейшее место в Понивилле не смогло защитить мои кости от промораживания насквозь.

— У меня нет Вестника Ночи.

Я провела копытом по лбу и чуть ли не рухнула без чувств посреди города.

— Благая Селестия, у меня нет того, что было у Кометхуфа…

Этот инструмент, один из последних физических кусочков священной песни, в последний раз был именно в его владении. Он был единственной неспетой душой во всей Эквестрии, способной отличить то, что истинно, от того, что неистинно, и при этом он был последним, кто владел древним инструментом.

А что же было у меня?

Вздохнув, я закрыла глаза и положила подбородок на траву. Часть меня хотела умереть прямо на этом месте, пусть даже самое лучшее, что меня в таком случае ожидает — это могила без имени.

Внезапно, дорога домой оказалась гораздо, гораздо длиннее, чем я ожидала.

— С B6 на G6.

Я уставилась на ряды рябящих в глазах белым и черным шахматных клеток, крутя в голове мысль о том, сколь чудесной была бы жизнь, если бы больше не было необходимости в цвете.

— Вам что, семечки яблочные в уши набились?! — просипел Гранит Шафл, кашлянул и постучал по своему краю стола. — Двигайте уже мою пешку на G6!

— О… эм… — очнулась я и поерзала. — Прошу прощения.

Я подняла его пешку телекинезом и передвинула ее лицом к лицу с моими королем и ферзем.

— Я была далеко.

— Лучше бы вам не наниматься на эти заводы, производящие доспехи. Ваши копыта сильные штуки, но лучше бы им давить мягкую землю, чем ковать суровое железо, — наклонился слегка на своем сиденье Гранит Шафл. Вечерний свет подчеркнул острые линии его морщинистой шкуры. — Кобылы должны быть так далеко от фронта, насколько можно. И того достаточно, что Грейс работает у самой передовой. Она видела больше крови, чем должна была бы. Редтрот, за всеми его разговорами и криками, на самом деле типичный трус по сравнению с ней.

— Ага, — сказала я, кивнув рассеянно. — Как и лучшие из нас.

— У вас хорошо дела, мисс Смит? Вы, похоже, давно не спали.

Я вздохнула. Я пододвинула ферзя, чтобы съесть его пешку, но сделав это, я подставила короля под мгновенный мат от его слона. Самоубийственное действие, должно быть, поразило его, ибо он уставился на доску, разинув рот в звенящей тишине. Я решила, что это как раз подходящий момент, чтобы заговорить.

— Мистер Шафл?

— А? Чего?

— Я не мисс Смит.

Он моргнул на меня.

— Нет?

Я медленно помотала головой.

— Мое настоящее имя — Лира Хартстрингс. И я пришла сюда не только для того, чтобы играть в шахматы.

— Ха! Ну, это видно! — он ухватился за слона трясущимся копытом и попытался съесть моего короля, чтобы закончить игру. — Вы играете как дура! Все прям как в тот раз, когда я попытался сыграть с Блю Оутсом! Даже чтоб спасти себе жизнь, он не сможет защитить своих пешек…

Он уронил слона.

— Чтоб тебя!

Я взяла фигурку за него. Вместо того, чтобы завершить его ход, я подняла левитацией фигурку между нами, разглядывая ее сияющие контуры в свете окна.

— Скажите мне, мистер Шафл, если бы вы могли вернуться назад и начать жизнь заново, вы бы так поступили?

— А? — он моргнул, прищурив один глаз на меня. — Вы к чему ведете, мисс Смит? Мы же там, где и должны быть, разве нет?

— Я не мисс Смит, Гранит. И это не яблочная ферма, не Зебрахарская пустыня и не лагерь у стен Сталлионограда. Это Понивилль. Это ваш дом.

— Понивилль? Дом? Ну, я проработал достаточно долго в этом проклятом месте, не так ли? Я бы вернулся туда, как только получил бы возможность, но…

— Что вам мешает?

Он застыл на месте.

Я продолжила напирать.

— Что вам мешает вернуться в Понивилль, мистер Шафл?

— Мммм... — пробормотал он, гладя копытами свой край шахматной доски. — Погода, эти проклятые пегасы, параспрайты и еще целая куча ерунды…

— Вы не хотите жить в этом месте?

Он только лишь пожевал верхнюю губу в ответ.

Я мягко улыбнулась.

— Где бы вы хотели быть, Гранит?

— Хммфф… — он поерзал в кресле, сминая в складки на боках свою морщинистую шкуру. — Танцевальный клуб. Еще самую чуточку. Я хочу двигаться, прежде чем мне прикажут двигаться, прежде чем мне опять придется видеть один лишь песок.

Показав зубы в широкой улыбке, я сунула копыто в седельную сумку.

— Каким-то образом я догадалась, что вы захотите там быть.

— Догадались?

— Мммхммм, — я достала лиру. — Именно потому я посетила сегодня отдел музыкальной истории в городской библиотеке.

— У них тут в Сталлионограде есть библиотека? Я думал, эти пони читают только то, что им прикажут.

Я хихикнула.

— Ну, ради одного раза, давайте просто представим, что можем делать все, что хотим, — я начала перебирать струны. — Скажите мне, если это вам как-то знакомо, мистер Шафл.

— Что? Музыка? Мои уши уже не такие хорошие, как раньше… — он остановился на полуслове, когда из его увядающих легких вырвался вздох. Сузив глаза, он глядел сквозь дрожащие струны моей лиры. Мелодия была короткой, и при этом она тронула его душу на многие мили вглубь, судя по дымке, возникающей в его глазах.

Закончив, я поставила лиру рядом с собой и улыбнулась ему.

— Ну? Вам понравилось то, что вы услышали?

— «Проходи, Дейзи», — выдавил он.

Я усмехнулась.

— Она куда милее, чем я себе ее представляла. Книга, в которой я ее отыскала, почти распадалась на части от возраста. Забавно, да? Вещи, о которых мы почти окончательно забываем, умудряются возвращаться к нам с неизмеримой свежестью.

Он смотрел в пространство пустым взглядом.

Моя улыбка угасла. Я склонилась над ним и положила копыто на его переднюю ногу.

— Мистер Шафл? Вы еще со мной?

Очевидно, нет. Когда он заговорил следом, он говорил не со мной, и, определенно, обращался не к Бабуле Смит.

— Твоя грива была как шелк, — проговорил тихо он. — Я тебя спрашивал, как ты умудряешься ее такой держать. Ты сказала, что покажешь мне, когда я вернусь со службы. И я внезапно понял, что ты хочешь показать мне куда больше. Разве можно представить себе жеребца счастливее? Самая красивая медсестра во всем лагере, и она хочет проводить время со мной. Я никогда не думал, что достаточно хорош собой… достаточно счастлив… я…

Его взгляд обежал комнату, и несколько черно-белых призраков отразилось в его влажных глазах.

— Я знал, что дерусь на этой проклятой войне за тебя. Тела и огни… Я их больше не видел. На моих копытах умирал Блю Оутс, и я прекрасно знал, как успокоить его плач. Ты была там со мной на каждом шагу моей дороги, и каким-то образом я понимал, что ты достаточно благородна, чтобы прожить со мной жизнь, когда я вернусь. Столь грациозна… — его глаза дрогнули, когда слеза высвободилась из болезненных глубин истины. — Грейс…

Я нахмурила лоб в краткой растерянности, но потом я ощутила, как останавливается мое сердце. Я увидела кладбище. Я увидела ряды имен. Я увидела плиту Шафла, ждущую его. И рядом с ним, с абсолютной ясностью, я вновь увидела, как увидел и он, имя, что тоже ждало его.

— О, Гранит…

— Грейс… — его лицо сломалось, обратилось в жалкие осколки, когда он провел копытом, вытирая слезы. — Грейс, ты ушла. Ты ушла и… и я не знаю, где наши дети…

Я задыхалась. Я кинулась на колени перед ним.

— Гранит, пожалуйста! Простите меня! Я должна была знать…

— Ыыхх! — жеребец махнул копытом в мою сторону и показал мне, сколь настоящим солдатом он по-прежнему был. Я упала на спину, оглушенная, пока пыль его сломанной жизни оседала вокруг меня. — Оставь меня! Я любил ее, мисс Смит! Я любил ее столько, сколько я жил! Ее глаза смотрели только на меня! И эти глаза… о милая Селестия, эти глаза…

Он закрыл лицо копытами, горько рыдая.

— Они не откроются. Они не откроются. Зови доктора, Виш Степ. Беги за Стинкином и Филси. Она не встает. Она никогда… н-никогда…

Его плач был пугающе тих. Если бы я была только лишь незнакомкой, плач бы этот слился для меня в единое целое со сдавленными стонами, хрипами и бормотаниями в этом доме. Но я не была незнакомкой и в этом была только моя собственная вина. Уходя от него, я чувствовала, будто отрываю себе ногу, и я только начала задумываться: смогу ли я жить с болью, подобной его, сопротивляясь ей с хотя бы малейшей частичкой храбрости, которой обладал Гранит?

— И тогда у него хватило духу обозвать меня лазоревкой! — жаловалась Рейнбоу Дэш, сидя за столом у дальней стены Сахарного Уголка. — В смысле, он что, не видит эти копыта?! Я же в самом деле не хотела этим утром создавать дождевое облако над кладбищем! В смысле, в самом деле, кто хочет слушать бредятину Граундкипера Вайни[4] о том, что я выгляжу как альбатрос цвета морской волны, или ястреб, или еще какая-нибудь чушь в этом духе?!

— Хихихи, — хихикала Твайлайт Спаркл, пока Рарити расставляла рядом с ними исходящие паром чашки чая. — Это не чушь, Рейнбоу Дэш! Если ты проведешь все свои дни, ковыряя землю для могил, разве тебе не захочется себя отвлечь чем-нибудь легкомысленным? Вот так и сложилось, что Граундкипер Вайни увлекается наблюдением за птицами в качестве хобби!

— Это скорее одержимость уже! — проворчала Рейнбоу Дэш. — Клянусь, он вбил в свою глупую башку, что все пернатое — уже птица! Я Рейнбоу Дэш, ну в самом деле! Главный погодный летун Понивилля! Победительница Соревнований Лучших Юных Летунов! К такому клюв не приделаешь!

— Тебе определенно стоит его приделать, пока я здесь, — сказала Рарити, изящно делая крохотный глоточек из своей чашки. — Я надеялась обсудить кантерлотскую моду, а не эго шумного пегаса или нездоровые пристрастия единственного гробовщика Понивилля.

— Ты его даже не видела, Рарити! — воскликнула Рейнбоу. — Он бы тебе наговорил, что твоя грива — как кончик хвоста павлина, а потом начал бы измерять тебя для гроба на пятьдесят лет раньше срока!

— Фу! — отстранилась от нее Рарити. — Ты, безусловно, шутишь! Как власти Понивилля могли нанять столь глубоко впавшего в маразм жеребца для похорон наших ближних?

— Потому что он хорош в своем деле! — воскликнула Твайлайт. — Граундскипер Вайни, может, немного неотесан, но его эксцентричность простительна в свете его стараний. И, к тому же…

Твайлайт глотнула из чашки и добавила:

— Он в основном проводит время наедине с собой и, похоже, совершенно счастлив. Никто не заставляет никого из нас идти на кладбище и с ним говорить.

— И почему нет? Боишься, что можешь узнать что-нибудь, чего не найдешь в своих книгах, в кои-то веки?

Твайлайт застыла. Она посмотрела пустым взглядом на Рарити и Рейнбоу Дэш, которые были столь же поражены словами, которые ни одна из них только что не произносила.

— Боишься, что узнаешь, что однажды будешь такой же старой и никому не нужной, как он, и что все твои любимые хобби будут высмеиваться на посиделках за чаем случайными незнакомцами?

Моргая, Твайлайт развернулась на стуле. Ее взгляд обежал комнату, полную нервно глядящих пони, и нашел, наконец, хмурое лицо.

— Извините?..

— За что же ты извиняешься? — пыша злобой, я подошла к их столу. — Я имею в виду, за что ты в действительности извиняешься?! Ты все подпитываешь свою одержимость знаниями, читая сотни и тысячи книг, и при этом история ждет тебя прямо здесь, в этом городе, всего в шаге отсюда. Для кобылы, что столь обеспокоена страхом быть навечно забытой, ты, похоже, слишком легко пренебрегаешь другими пони.

— Эй! — нахмурилась Рейнбоу Дэш, взлетая над стулом. — А кто, сеном тебя подери, ты такая?! Ты не можешь так говорить с моей подругой Твайлайт!..

— А ты! — я сердито уставилась на нее. — Сколько же ты уже продираешься, пробираешься, пресмыкаешься, чтобы вступить в ряды Вондерболтов?! Даже ты должна понимать глубоко в душе, что достижение такой мечты только превратит твою жизнь в пустой фасад, потому что ты откажешься от всех своих друзей и семьи, которым ты верна, чтобы стать только лишь символом с дымным хвостом в небе!

Рубиновые глаза Рейнбоу моргнули в недоумении.

— Я… э… э…

Я развернулась лицом к Рарити.

— А для тебя, неужели в жизни нет ничего, кроме моды?!

— Конечно же нет! Я… я…

— У тебя есть сестра, которая любит тебя! У тебя есть друзья, которые хотят проводить больше времени с тобой! У тебя есть жеребцы, что умоляют тебя, волочатся за тобой на коленях, чтобы подарить тебе самый романтичный вечер, который только можно представить! И ты думаешь, что одна смутная мечта о том, что ты можешь стать действительно знаменитой, стоит того, чтобы отбросить прочь все эти возможности? Разве не достаточно пони отдало все, чтобы получить родовое имя и при этом никто не знает ничего о том, кем и чем они действительно являются, потому что они только тем и стали: именами?!

Лицо Рарити увяло, сморщившись, а Твайлайт наклонилась вперед с растерянной гримасой.

— Мэм, что вы пытаетесь нам сказать?! В чем смысл этого?..

— Почему всем пони надо обязательно все подсказывать?! Почему никто не посмотрит просто перед собственным носом и не увидит, что мир не надо познавать; его надо чувствовать!

Я начала задыхаться. Я обняла себя и уселась на задние ноги перед ними.

— Вы все так красивы, — сказала я. — Каждая из вас, до единой. Все радости жизни, все вещи, что достойны сохранения: они все приходят не завтра. Они все не утеряны в прошлом. Они здесь, прямо перед нами. Все пони продолжают прикидываться, что есть более важные вещи, что есть стены, которые необходимо построить вокруг себя, чтобы защитить свои глупые поиски глупых целей, когда дорога к искомому счастью только удлиняется и удлиняется. Почему ни один пони не остановит вдруг свой бессмысленный бег и не полюбит то, что у него уже есть, и чем они сами являются? Если бы только у меня были ваше тепло и ваша радость и ваш смех и ваше товарищество…

Я подавилась своими словами и провела трясущимся копытом по гриве.

— Если бы я могла иметь такую дружбу, если бы я могла остаться в памяти пони хоть на один день, я бы ухватилась за первого же попавшегося пони и не отпускала бы никогда. Потому что когда все это уйдет, когда более не будет сейчас, более не будет ничего. Не будет ничего. Разве вы не понимаете? Не будет…

Я подняла на них взгляд, и дыхание мое перехватило. Рейнбоу Дэш морщилась, сжавшись. Рарити дрожала. Твайлайт Спаркл смотрела на меня, разинув рот. Но больше всего их выражения несли на себе недоумения. И не только у них. На весь Сахарный Уголок опустилась тишина, каждый посетитель встал в кольцо испуганных лиц, смотрящих на меня, сосредоточенных на аномалии, на проклятье. Это был первый раз с тех пор, как этот псих кричал на улицах на празднике Летнего Солнца, это был первый раз с тех пор, когда на мне было сосредоточено внимание стольких пони, и я знала, что все это канет в ничто в следующее же мгновенье, как в те же мгновенья год назад.

И в этой тишине я вновь услышала тихий звук, от которого я убежала за полгорода. Моя трусость не принесла мне никакой пользы. Рыдающий голос Гранит Шафла по-прежнему не желал покидать моих ушей. Я зажмурила глаза и закрыла лицо копытом, дрожа, ломаясь под ударами ледяного бурана.

Я хотела сыграть ему песню радости, чтобы вернуть его в места той самой радости. Но это так просто — позабыть, что радость это то же самое, что и боль, только по ту сторону весов, весов, что измеряют степень, с которой мы замечаем отсутствие всего того, что осмеливается быть. Я экспериментировала с хрупким жеребцом на осыпающихся границах его жизни. Несмотря на бытие единорогом, столь сосредоточенном на жажде стать чем-то постоянным, я, похоже, так и не научилась извлекать уроки из своих ошибок, равно как и страдать из-за них.

— Извините, — всхлипнула я.

— Мэм, прошу вас, — сказал утешающий голос Твайлайт. Он казался мне ядом. — Присядьте и поговорите с нами. Расскажите, в чем ваша беда…

— Я просто… просто… — давясь, проговорила я, развернулась и убежала прочь от ее протянутого копыта. — Извините меня, пожалуйста!

Я выбежала из Сахарного Уголка, нырнув в море слез.

Я потеряла счет бессонным ночам. И даже более того, я начала терять желание и вовсе вести этот счет.

Я лежала в тот вечер на койке, глядя на звезды за окном. В голове крутилась мысль: смотрела ли Вселенский Матриарх на созвездия со сколь-нибудь схожим чувством? Я задавалась вопросом: любила ли она все, что сотворила, или просто создала все во вселенной только лишь для того, чтобы узнать, что это значит: любить и быть любимой?

Это, должно быть, любопытно — быть богиней, быть бессмертной, привязываться к кому-нибудь исключительно как к хобби, а не из необходимости. Не удивительно, что Принцесса Селестия столь близка Твайлайт Спаркл. Сделать выбор взять себе ученицу, целенаправленно ценить и любить единственную капельку в бездонном колодце времен — поистине, это монументальное проявленье любви.

Я искренне, искренне дорожу каждым пони в этом городке. Я люблю их, потому что я так хочу. Они забывают меня, как последний вдох перед сном, но все это не стирает во мне жажды, жажды любить и быть любимой, жажды осознавать, что каждый из нас здесь — нечто куда большее, чем только лишь присутствие в мире само по себе.

Я люблю Твайлайт Спаркл. Я люблю Рейнбоу Дэш и Рарити. И что особенно важно, я люблю Гранит Шафла, и я желаю для него только самого лучшего. Я хочу быть рядом с ним так, как я ни разу не бывала рядом с моей прабабушкой, как я ни разу не бывала с родителями, как я по-прежнему не могу быть с ними.

Ночь уходила, и я свернулась клубком, зажмурилась крепко. И когда лишь только я подумаю, что я пролила все слезы, что эта вселенная способна хранить, приходит еще один день и я вновь разорвана заживо новым знанием. Несмотря на то, что та истеричная кобыла несла в Сахарном Уголке в тот день, мне казалось, что все бы сложилось куда лучше, если бы я никогда не обнаружила Гранит Шафла, если бы я никогда не попыталась с ним подружиться.

И чего же наши «отношения» смогли достичь? Я для него нереальна. Я была Бабулей Смит, я была Блю Оутсом, я была одной из медсестер. Я не служила ничем больше, чем только лишь средством, благодаря которому он пробирался по яростным течениям разбитых воспоминаний. Я надеялась, что каким-то образом он найдет подобие порядка во всем этом, в точности, как я надеялась, что сможет найти и Доктор Кометхуф. Я никогда не смогу пообщаться с Алебастром, но я могу пообщаться с Гранитом. Неужели это все столь просто, столь эгоистично, столь жалко?

Я сыграла Граниту мелодию, и он увидел свет. Конечно, я должна была понимать, что произойдет следом. Жизнь кончается на холодной и горькой ноте не просто так. Восемь десятилетий — достаточно долгий срок, чтобы утратить больше, чем было достигнуто. Пони, живущие в тенях своих жизней, не нуждаются в воспоминаниях. Они нуждаются в мире, уважении и дружбе. Я должна была бы оставить его одного, но я не оставила. Я сыграла ему «Проходи, Дейзи», и пробудившаяся в результате ясность его ума познакомила его вновь с тем, что поглотило Грейс, с чем-то, что уже совсем скоро поглотит и его самого. Я пожелала, совершенно внезапно и очень страстно, что могу взять ту мелодию, сыгранную мной, и сделать ее неспетой.

Резкий выдох сорвался с моих губ. Распахнув глаза, я вскочила и села прямо. Вытерев глаза насухо, я вновь посмотрела в окно.

Звезды были ярки, далеки и неизмеримо многочисленны. Попытка познакомиться с ними всеми обернулась бы поглощающей жизнь катастрофой. Тем не менее, это не делало звезды чем-то недостойным взгляда на них. Было бы очень просто, очень легко и удобно просто вытереть ночные небеса начисто, оставив только лишь пустое пространство. Но что тогда будет со всей красотой?

И тогда я осознала единственный извечный недостаток Вселенского Матриарха, грех, определивший суть каждого греха. Когда она создала для нее Царство Неспетых, когда она похоронила ее меж Небесных Твердей, то было не проявление смелости, не проявление благородства. Это была обычная трусость. И если я оставила Гранит Шафла одного навсегда, как она оставила ее навсегда, я, получается, стала тем же трусом, каким была она, тем же трусом, как и та маленькая кобылка, что оставила свою прабабушку тонуть в собственных жидкостях.

Впервые, более не было слез. Я на самом деле заснула, но только лишь потому, что должна была. Как иначе мне сохранить силы, чтобы навестить его утром?

Когда я медленно вошла в крохотную комнатку, мистер Шафл был не в кресле. Он был в кровати, лежал на спине. Он не спал, впрочем. Его легкие скорее прикидывались, что дышали, чем действительно выполняли свою работу.

Я повидала в своей жизни ужасные вещи. Я бывала в месте, где молнии ударяют со всех сторон, и стонут, гремя цепями в бесконечном лимбе, скованные пони. Ничто из этого не требовало той храбрости, в которой я нуждалась в тот момент, когда вошла и села в этой самой комнате, из которой меня выгнал днем ранее рыдающий жеребец. Скорее снег выпадет в Тартаре, чем Гранит меня вспомнит. Но имело значение вовсе не это. Проблема никогда не была в этом. Что действительно значило, так это то, что помнила я. Я помню всегда.

— Я знаю, что вы, скорее всего, не ожидаете никаких посетителей, — сказала я. — Но я все равно хотела зайти. И если вы хотите, чтобы я ушла, я уйду. Я просто… хотела вас снова увидеть.

— Снова?.. — его глаза блуждали по потолку. Он шевельнулся под одеялом, двигая изборожденными морщинами копытами себе по груди. — Вы… вы здесь бывали раньше?

Я моргнула, услышав это. Он не перепутал меня с бабушкой Эпплджек. Он изменился? Говорила ли я с тем же Гранит Шафлом? Говорила ли я с тем же жеребцом?

— Ну? — проворчал он. Злость в его голосе меня не беспокоила, потому что я слишком рада была знать, что у него хватает на нее сил. — Вы еще здесь, или вам кошка язык откусила?

Мои ноздри раздулись, и краткий смешок сорвался с моих губ. Я облокотилась на табурет и потерла копыта под подбородком, оглядывая его одеяло. Некоторое время спустя, я сказала:

— Да, я бывала здесь раньше. Я пробыла здесь, на самом деле, три дня за эту неделю. Четыре, если считать сегодняшний день.

— О? — кашлянул он, захрипел, а потом расслабился вновь на долгом выдохе. — Посещали родственников?

— Нет… Не совсем… — сказала я. Я бросила на него взгляд. Его глаза были по-прежнему прикованы к потолку. Медленно, я заговорила: — На этой неделе я нашла себе друга, друга, которого совершенно не рассчитывала найти. Он хорош в шахматах. Я думала, что разбираюсь в пешках и слонах, но он мне показал, что это не так. Он очень крепкий парень и повидал в Эквестрии многое: и прекрасное, и пугающее. За свои годы он нашел себе много друзей и… и потерял их тоже немало. Эм…

Я прочистила горло и поправила рукава толстовки. Услышав, что момент тишины так и остался не прерван, я храбро продолжила:

— У него есть дети, все умные и богатые, как и он. И хотя они и не посещают его так часто, как должны были бы, я знаю, что он их любит… и что он желает для них только блага. Это та же любовь, что он показывал своим товарищам, душам, к которым уходил он в дальние уголки земли, чтобы защитить их от чистого зла. Он прошел так много, столь многого достиг и все равно… дорога будто бы тянется в бесконечность, каким бы долгим уже ни было его путешествие. Он сам мне сказал, что хочет вернуться домой, и тогда я поняла, что он был мне куда больше, чем друг, он был…

Я закусила губу. Я вытерла слезы, ради него, даже если он и не смотрел на меня.

— Он оказался в такой же ситуации, что и я, — сказала я дрожащим голосом. — Но он об этом не подозревал. И я знала, нет, я верила, что он заслуживал узнать. Мне казалось, что это его право — вспомнить себя. Я пыталась заставить его вспомнить что-то связное, что-то образовавшее его внутреннюю сущность, а не только лишь окраску его растерянной оболочки. Я думала, что если смогу достичь глубин его духа, я смогу проделать достаточно широкую дыру, через которую он смог бы посмотреть на себя… и найти нечто, с чем он может быть счастлив. Несмотря на то, где он был, несмотря на то, чего у него больше не было, я просто хотела принести ему приятные мысли. Хотя бы одну приятную мысль.

Я содрогнулась, закрыв глаза, ощущая, как тени сгущаются вокруг нас.

— Дело в том, — сказала я. — Что я думала, будто делаю все это ради него. Но я, на самом деле, делала это только лишь для самой себя. Потому что я хотела знать, и по-прежнему хочу знать, что когда весь этот безумный мир более не будет принадлежать мне, когда я более ничего не смогу с ним поделать, я тоже останусь в мире с мыслями приятными, возвышенными, спокойными и величественными. Потому что в конце все, что у меня будет… все, что у всех нас вообще будет — это только наши собственные мысли. И разве не должны быть они хорошими, целостными мыслями, пока мы их можем себе позволить?

Я потеребила копыта, чувствуя каждую пылинку в этой комнате. Оба мы — осколки прошлого, ожидающие, когда время унесет нас с собой. Я знала, мы сражались с разложением и распадом столь храбро и столь долго, что и я тоже не собиралась останавливаться после такого долгого пути.

— Существование важно. Это нечто, что издает звук, но не просто звук, а красивую симфонию. И более того, звук этот редко воодушевляет, если он звучит один, даже если несет в себе множество восхитительных композиций. Видите ли, я не знаю, заработает ли когда-нибудь моя жизнь себе выход на бис. Но, помоги мне Селестия, я хочу, чтобы жизнь моего друга его заслужила.

Я поглядела в его сторону. Хотела бы, чтобы я этого не делала. Лицо Гранит Шафла было пусто, как и всегда. Его глаза по-прежнему бессмысленно оглядывали очертания потолка.

Я почувствовала, как в глотке моей образуется яма. Следующий вдох был изможденным, и я поднялась с ним вяло с табуретки. Я склонилась над его кроватью в жалком поиске повода, чтобы похлопать по его копыту, сжать его.

— Ну… я думаю, я навещу его как-нибудь в другой раз. Сможет ли он меня простить или нет, я думаю, это не имеет особого значения. Я просто хочу, чтобы он знал, что его компания приносит мне радость и что я… что я стала лучшей пони, узнав его голос, даже если он никогда не узнает моего.

Я уковыляла прочь от кровати, проходя сквозь тени, чтобы бежать из заключения его комнаты. К тому времени, как я достигла двери, я услышала шепот. На мгновенье, я подумала, что он задыхается. В панике, я развернулась, чтобы посмотреть на Гранита. Оказалось, что он напевает, ну или пытается. Я едва могла разобрать ноты, что пыталось вывести его хрипящее дыхание. Несколько секунд спустя я поняла, что это было.

— «Проходи, Дейзи», — воскликнула я.

Он сглотнул и заговорил, неподвижно лежа на кровати:

— Никак не могу выкинуть ее из головы. Я… я не знаю, почему…

Я зажмурилась и прошипела сквозь зубы:

— Простите, Гранит. Мне не следовало…

— Не извиняйся, Грейс, — проговорил он. — Тот танец — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Он сделал пустыню прохладнее. Я почти и не слышу даже, как орет Редтрот. И буквально вчера…

Он резко вдохнул.

Я открыла глаза. Я оказалась поражена увиденным.

Гранит не корчился, но и не улыбался. Его лицо несло на себе печать изумления, как у жеребенка в первый в его жизни Вечер Теплого Очага.

— Деревня пустовала. Там не осталось ничего, кроме смерти. Мы убили столько антилоп… Песок покраснел. Еще один солдат потерял свой обед. Я над ним посмеялся. Я не хотел показаться жестоким. Я просто больше ничем не мог удержать себя от слез. Тогда я вспомнил «Проходи, Дейзи». Я вспомнил твою шелковистую гриву и то, как мы танцевали. И вот тогда мне на глаза попался люк. Его ручка была цвета твоих волос, Грейс. Я указал на нее Редтроту. Мы подошли по одному. Лейтенант дернул крышку вверх. Я кинулся в проход подвала с копьем наготове, и… и…

Он начал дышать быстро и мелко. Я чуть не запаниковала, задаваясь вопросом, не следует ли мне позвать медсестру. Но потом его легкие расслабились и следом его голос простонал:

— Там их было больше сотни: море тесно прижавшихся друг к другу полосатых шкур. Дети и родители, целые семьи, цепляющиеся друг за друга. Они думали, что мы антилопы. Они кричали на своем пустынном языке. Мы открыли дверь шире. Они увидели нас, мы увидели их. Мы думали, что каждая зебра в этой деревне мертва. Но они были живы. Они были столь же живы, как и в день, в который они родились и…

Гранит содрогнулся. Он поднял копыто над лицом и следом пришли слезы. Но они были другими на этот раз, столь чудесно другие. Он улыбался.

— Мы выпустили их наружу и они не просили у нас ни еды, ни воды. Они просто обняли нас. Они рыдали и обнимали и даже целовали нас. И так я понял, Грейс. Так я понял, что все это того стоило. Эта ужасная война, резня, устроенная антилопами, Блю Оутс, зовущий маму, пока умирал на моих копытах. Все это стоило той красоты, что мы отыскали, той жизни, что мы нашли и освободили вновь. Ничто не бессмысленно. Все это того стоило. И все равно ничего из этого не было столь красиво, столь мило мне, как мысли о тебе, Грейс, и о том, что однажды я вновь буду с тобой танцевать.

Он плакал — как всегда тихо. Но едва ли теперь это было его соло. Я прислонилась, утратив силы, к дверному косяку его комнаты, разделяя его улыбку с заплаканными глазами, стоя будто за мили от него.

— Вам следует ее отыскать, Гранит, — сказала я ломающимся голосом. — Вам следует пойти, отыскать ее и станцевать с ней.

— В этом-то все и дело… — сказал он, и его увлажнившиеся морщины стали мягче, когда его лицо практически озарило комнату. — Мне кажется, я уже танцевал. И до чего замечательным был этот танец…

Я медленно выдохнула, чувствуя, будто весь вес с моей груди ушел без следа.

— Почему бы мне не зайти к вам завтра, мистер Шафл, чтобы вы мне все рассказали о том танце?

— Да… — он медленно кивнул, шмыгнув носом. — Я… я думаю, я бы не отказался.

Он сглотнул, и его глаза встретились с моими впервые с того момента, как я сюда вошла.

— Если… если вы не будете слишком заняты визитом к своему другу.

Я издала тихий смешок, вытерла насухо глаза и улыбнулась ему.

— Нет. Я не буду так уж занята. Я вам обещаю…

Он вновь повернулся к небесам за потолком, катая головой по подушке из стороны в сторону. Его дыхание шепотком исполняло «Проходи, Дейзи». Я сделала то, что просил текст песни, и почувствовала вскоре на своей шкурке теплые объятья жаркого солнца.

Следующее утро было ярче обычного, на удивление лишенное обычных плывущих над землей туманов. Я провела всю ночь, вчитываясь в дневник Кометхуфа, сравнивая его со своим. Я задавалась вопросом: если бы Пенумбра прожила дольше, впал бы Алебастр в то же безумие и отчаяние? Было ли его безумие чем-то, что он сам навлек на себя? Мог ли он мне дать куда более четкую карту, по которой я могла бы следовать к освобождению, если бы он выбрал сосредоточение на великой песне, что он сотворил со своей женой, вместо того, чтобы позволить одержимости Ноктюрном поглотить себя?

Я наконец-то поняла, как не кончить, как он. Жизнь, одержимая Царством Неспетых, только лишь обречена стать неспетой самой. Ее жизнь — нечто беззвучное во имя самого беззвучия. У меня есть возможность, дар — быть ей противоположностью. Сваливать все свои горести на ее проклятье — это не оправдание. В конце концов, если мистер Шафл нашел что-то, чему можно улыбнуться, то смогу и я.

С этой мыслью, я расслабленно двинулась к его дому. Я увидела Кэррот Топ со своей тележкой товаров. Я увидела мисс Хувз, что летела мимо, запутавшись раздраженно в лямках почтовой сумки. И затем я увидела нечто, что заставило меня застыть на месте.

Это было окно комнаты мистера Шафла. Глядя снаружи, я могла сказать без ошибки — на окне не было занавесок.

Буквально три мгновенья спустя я вбежала в здание и затормозила прямо перед входом в его палату. Я стояла там, сгорбившись, оглядывая внимательно стены комнатки. Все больше и больше волн дрожи пробегало по моему позвоночнику от зрелища столь бескрайне зияющей ее пустоты. Я увидела несколько коробок, лежащих на пустой кровати. Они были заполнены плашками и фоторамками, а сверху лежала сложенная шахматная доска.

Шаркая копытами, ко мне подошли и остановились позади меня.

— Могу… могу я вам помочь, мисс?

Я резко развернулась, не дыша. Сестра Гласс Шайн тревожно смотрела на меня. Я видела что-то в линиях ее век, и что-то в этом говорило о той же пустоте, которая зияла позади меня. Я глянула на номер над дверью, сглотнула и затем посмотрела печально на нее.

— Когда это произошло?

Она бросила взгляд в комнату, тихо вздохнула, затем вновь перевела взгляд мне в глаза.

— Вчера поздно вечером. У него случился инсульт. Это был не первый раз, но на этот раз он в тот момент спал. Простите, что вам пришлось узнать об этом вот так. Вы родственница мистера Шафла?

— Я… — мои глаза блуждали по комнате. Закусив губу, я провела копытом по гриве, чувствуя волну холода, накрывающую меня, как объятья старого друга. — Здесь так пусто…

Сестра Шайн медленно кивнула.

— Двенадцатая комната была слишком долгое время забита. Контракт семьи Шафл расторгнут и они более не владеют этой частью здания. Один из жильцов двенадцатой комнаты вскоре переедет сюда. Он ждал такого уединения уже довольно долго, бедолага. Просто до настоящего момента никто, кроме родственников Шафла, не мог позволить себе эту палату.

— Я... ясно…

Она сочувственно посмотрела на меня.

— Я могу что-нибудь сделать для вас, дорогая? Может, вы бы хотели поговорить с главным куратором?

— Нет, спасибо, все нормально. Просто я… — я сглотнула. Затем я моргнула и повернула голову к ней. — Эм. Может, есть кое-что, что бы вы могли для меня сделать.

— Хмммм? Да?

— Скажите мне… эм… — я поерзала. — Что с ним будет дальше?

Два дня спустя я стояла перед его именем. «Гранит Шафл» теперь было дополнено законченной строкой чисел. На линиях гравировки по-прежнему лежали свежие крошки высеченного мрамора. «918–1001». Затем, под цифрами на полированной поверхности была нацарапана единственная строка: «Отец, Солдат, Бизнеспони».

Я выдохнула долго и тяжко. Я стояла на понивилльском кладбище, глядя на свежую кучу земли, что покрыла собой душу, с которой я однажды играла в шахматы. С одним лишь наклоном головы, я изучала соседнюю могилу: «Грейшес Силвер — 922–988 — Жена, Мать, Медсестра».

— Что ж, мисер Шафл, — проговорила я. — Это почти что как танец. Вы вдвоем, по крайней мере, достаточно близко друг к другу.

Ветерок кратко пробежался по полю. Моя грива взвилась в лучах солнца. Камни не сдвинулись ни на дюйм. И волей Селестии, они не сдвинутся никогда.

Я знала, что существует другой мир. Я знала, что Вестник Ночи существует где-то. Но поиск новых знаний об этом более не значил для меня ничего. Я была жива. Я ощущала ненасытную жажду прочесать ландшафт в поисках тел Пенумбры и Алебастра, хотя бы только лишь для того, чтобы похоронить их в том же покое, в котором Грейшес и Гранит лежали передо мной.

— О! — воскликнул голос за моей спиной, сломав мою мрачную цепочку мыслей.

— Прыгучая Луна! Я вас тут не заметил! — усмехнулся жеребец. — Извините, значит, все-таки организовали церемонию?

Я обернулась и столкнулась лицом к лицу с заляпанным грязью старым пони с парой лопат, свисающих из его седельной сумки. Перед тем, как остановиться, чтобы, разинув рот, уставиться на меня перед могилой своими тусклыми серыми глазами, он катил за собой вверх по склону тележку цветов.

— Граундскипер Вайни? — спросила я.

— Однако, да! Хехех… Так меня и зовут! — он сдвинул на самый край лба свою до смешного огромную шляпу и улыбнулся. — Мы с вами раньше встречались, милая?

— Я… — я бросила взгляд на могилу, затем на него. — Скорее всего нет. Эм…

Я прочистила горло и спросила:

— Я вас правильно расслышала?

— Не зна, а чо?

— Похорон… похорон не было? — спросила я.

— Нет, насколько я знаю, — пожал плечами он. — Просто закопал здесь бедолагу собственными копытами. Он был легкий, как перышко, хотя, судя по гробу, он не был пегасом и все такое. Хехехех…

Он широко распахнул глаза, приложив запачканное копыто ко рту.

— Ой, я страшно извиняюсь! Вы пришли сюда его почтить, не так ли? А я тут треплюсь, как чирикающая канарейка…

— Нет. Нет, мистер Вайни, все совершенно нормально, — сказала я с мягкой улыбкой. — Я ему не родственница. И все же… я…

Я закусила губу и болезненно поглядела в очередной раз на могилу.

— Я его знала. И… И мне безгранично больно от мысли, что для него не устроили никаких похорон.

— Я и сам жуть как растерялся! Это была щедро предоплаченная могила! Он ведь был важным пони или типа того?

— Больше, чем важным, — проговорила я. — Он был бесценен для Понивилля в годы его основания. Он был храбрым солдатом. Он был…

— Хех, звучит прям как будто вас наняли, чтоб вы зачитали надгробную речь, — сказал Вайни. — Эм… Если бы, конечно, вообще организовали бы похороны.

Я медленно перевела на него взгляд и кивнула по-кладбищенски мрачно.

— Да. Надгробная речь.

— Эт было бы весьма уместно, как думаете?

— Я… Я думаю, я могу это сделать, — сказала я.

— Кхм, — он встал прямо и вежливо снял шляпу.

Я повернулась лицом к могиле. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы приготовиться. Затем я заговорила:

— Гранит Шафл был самоотверженным жеребцом, храбрым жеребцом. Он выступил на просторы жизни, чтобы найти себя. Но обнаружил он вместо того невиданные ужасы в дальних уголках земли. Но он никогда не давал этим вещам обескуражить себя. Он освободил незнакомых ему зебр от боли и разрушения. Он повстречал бесценных друзей, чье влияние на его жизнь было заметно до последних дней его жизни. Души, такие как Эппл Смит, Редтрот, Стинкин Рич; он любил каждого из них, всех до единого, столь же, сколь он любил своих детей — Виш Степ и Гранит Джуниора. И среди всех пони, кого ему посчастливилось знать, самой возлюбленной была его жена, Грейшес Силвер. Он хранил в своем разуме особый уголок для Грейс, тихий и нетронутый ничем. Когда его жизнь обратилась в сложный и бурный поток спорящих друг с другом чувств и идей, он сохранил память о ней нетронутой, заботясь о ней, как он мог бы заботиться о саде…

Мое дыхание оборвалось, ибо внезапная волна холода ошеломила меня. Я видела, как с губ моих срывается пар, и слышала позади насвистывание, пока дыхание, тот свист издававшее, не сорвалось резким испуганным вскриком.

— О! Прыгучая Луна, я вас тут и не заметил, барышня! — усмехнулся Граундскипер Вайни. — Извините, я вас застал за чем-то?

Я задержала на нем взгляд. Мои губы задрожали. Закрыв глаза, я сглотнула болезненный ком в горле.

— Мне… — я тяжко вздохнула и скорбно посмотрела на могилу. — Мне просто было интересно…

— Интересно? — он почесал голову. — Что интересно, милая?

— Какой звук издает камень, — проговорила я. Я посмотрела на имя Гранита в последний раз и развернулась лицом к лицу Вайни.

— Это красивое место, — сказала я. — Постарайтесь п-проследить, чтобы оно таким и осталось.

Глаза Вайни сузились и он улыбнулся мне безмятежно.

— О, можете на меня в этом рассчитывать, дорогая. Ни о чем не волнуйтесь.

— Нет смысла волноваться, — сказала я. Я поглядела на небо над кладбищем. Все было серо и уныло, подобно бесконечному царству полному грома и лязга. — Иногда нет вообще никакого смысла ни в чем.

И я ушла.

Боулинг-клуб заполонила какофония падающих кеглей.

— Хаааа-ха-ха! — Рейнбоу Дэш вскинула в воздух копыто. — Четыре страйка подряд!

Она взлетела в воздух вниз головой и подлетела задом наперед к Эпплджек, чтобы ткнуть ей в лицо своей улыбкой до ушей.

— Что?! Что?! Что?!

Эпплджек пришлось боднуть ее лбом, чтобы видеть дорожку.

— Смейся-смейся, пустоголовая! Я собираюсь рано или поздно вытереть пол твоей наглой ухмылкой.

— И тогда пол такой будет… — Рейнбоу Дэш прижала к щекам копыта и вытаращила глаза. — Я только что поцеловал Рейнбоу Дэш! Я теперь, пожалуй, могу быть потолком!

— Игра тольк началась! — проворчала Эпплджек. — Слышала когда-нить, шо рано считать цыплят, пока они не вылупились, а?! Я тя еще догоню!

— О, типа как тебе это совершенно не удалось неделю назад, а?

— Э, закуси язык! — Эпплджек развернулась, зашипела и пнула шар, отправив его по дорожке. — Рррр!

— Полегче, Эпплджек, дорогая, — сказала Рарити со своего стула, шлифуя переднее копыто металлической пилочкой. — Ты так себе потянешь одну из своих бесценных для фермера ног, если будешь продолжать такую грубую показуху.

— Кто бы говорил! — проворчала Твайлайт, сидя у доски со счетом. Сложив передние копыта на груди, она бросила Рарити хмурый взгляд. — Поверить не могу, что ты вторую неделю подряд отказываешься играть!

— Прости меня, но я леди, и я не могу выбросить на ветер всякую осторожность, как какой-нибудь обычный хулиган! — Рарити махнула нежным копытцем. — Я нуждаюсь в моей драгоценной ловкости, чтобы завтрашним утром пошить платье для Сапфайр Шорз. Если ночью накануне я сделаю что-нибудь утомительное, что повредит моим копытам художника, я никогда себя не прощу!

— Нестрашно, Рарити, — сказала Флаттершай, растягивая в улыбке порозовевшие щеки. — Мы просто рады, что ты с нами.

— О, благодарю тебя, Флаттершай, — улыбнулась с закрытыми глазами Рарити, прежде чем сжать губы на высокомерном выдохе. — Хотя бы одна пони понимает суть этих наших маленьких встреч.

— Фу! — Твайлайт вполне буквально уткнулась лицом в доску со счетом. — Я не знаю, зачем я вообще тогда продолжаю открывать для тебя участие в игре…

Пинки Пай прыгнула в мое поле зрения.

— А может, мы просто позволим Эпплджек кидать дважды? Она так сможет догнать Дэши!

— Кхкхкехе…Хахаха! — смех Рейнбоу Дэш раздался у всех над головами.

— Не поощряй ее, Пинки! — крикнула Эпплджек. — Не нужна мне ничья помощь!

— Расскажи это пяти кеглям, которые ты не смогла опрокинуть, ведро с овсом!

— Почему ты…

— Девочки! Мы же должны расслабляться! — воскликнула Твайлайт. — Пинки, почему бы тебе не покидать дважды до конца игры? По крайней мере, ты не кидаешь шары в аркадный зал, как на прошлой неделе.

— Ооо! У меня есть идея получше! — ноги Пинки слились в одно пятно, когда она стремительно пронеслась по клубу и встала прямо перед моим столом. — Эй, ты! Не хочешь присоединиться к жутко крутющей игре кряхтения и тяжелых шаров?

Я была затеряна в своем тихом мире. Я моргнула и подняла взгляд на Пинки от дневника, который я только прикидывалась, что читаю.

— А? Шаров?

— Обещаю, будет очень весело! — улыбнулась сияющими зубами Пинки. — В игре есть даже пони в шляпе, которая много злится!

— Это шо за сено ты щас тут ляпнула?

— Тихо, Эпплджек! — рявкнула в ответ Пинки. — Я пытаюсь затащить абсолютную незнакомку в нашу сцену в жанре повседневности!

— О небеса, Пинки… — Твайлайт уже закрыла лицо копытом, тогда как Рарити и Флаттершай тихо хихикали, наблюдая за этой неловкой ситуацией.

— Спасибо, но… эм… — я поерзала на стуле. — Я не могу, на самом деле, играть. Я здесь только чтобы…

Я остановилась на полуслове. Стол передо мной сиял слегка, отражал в точности как надгробный камень Гранита, и был столь же холоден. Я начала задумываться: а я точно знала, для чего я здесь, и надо ли мне об этом знать вообще? Я подняла взгляд; голубые глаза Пинки были полны жизни, полны тепла и полны никогда не прекращающего свой танец «сейчас». Позади нее несколько ярких, разноцветных пони смотрели в мою сторону. Они все были молодыми, красивыми и настоящими. На кратчайший миг я ощутила, что это значит — услышать зов давно утерянных друзей. И сейчас как раз пришло время мне ответить на него.

— На самом деле, да, — сказала я с мягкой улыбкой. — Я… я думаю, я не откажусь от игры с вами, девочки.

— Правда? — спросила Твайлайт Спаркл, вскинув удивленно бровь.

— Ууухууу! — скачущий силуэт Пинки Пай занял собой все поле моего зрения. — Знаете что, девочки? Наше мороженое только что получило привкус мяты! Присоединяйтесь к нашей боулинговой бонанзе!

Я так и поступила. Зайдя в круг стульев, я слегка покраснела. Я осознала, что никогда этого прежде не делала. За год слепых попыток выбраться из ледяных просторов этого крохотного городка, я так ни разу и не попыталась провести время в компании Твайлайт и всех ее близких друзей одновременно. Ситуация эта казалась слишком теплой, чтобы быть реальной, именно потому, что она таковой быть никак не могла. Но для меня это в тот момент не имело значения. Все, что было важно, — это только лишь тепло, нечто, чем я делилась, пусть даже на кратчайший, почти бесконечно малый момент времени.

— Добро пожаловать на вечеринку, сахарок, — сказала Эпплджек с улыбкой на веснушчатом лице.

— Ага, только не думай, что даже близко сможешь подобраться к тому, чтобы меня побить! — бросила мне Рейнбоу Дэш, высокомерно подмигнув.

— Мне нравится ваша грива, — сказала мягко Флаттершай. — Она очень блестящая.

— С-спасибо, — нервно ответила я.

— Но этот ваш наряд выглядит положительно изношенным, — добавила Рарити с грациозной улыбкой. — Быть может, вы осчастливите швею, такую, как я, возможностью пошить вам новый?

— Эм… не знаю. Я не ожидала присоединиться к чьей-нибудь компании, потому оделась как обычно, — я сглотнула и улыбнулась. — У меня, на самом деле, есть действительно восхитительный красный свитер дома…

— Вы живете здесь, в Понивилле? — заметила Твайлайт с пораженной улыбкой. — Чудесно! Вы когда-нибудь бывали в библиотеке?

— О… — я усмехнулась легко и почесала шею. — Несколько раз…

— Надеюсь, там по крайней мере был Спайк, чтобы помочь вам с чем-нибудь. С тем, как дела в последнее время идут, я не могла себе позволить выделить время на полноценную работу библиотекарем, как я изначально хотела.

— Ага, — кивнула я. — Это был действительно сумасшедший год, не так ли?

— Аааагааа! — все шестеро воскликнули в один голос в идеально слаженном хоре. Следом пришел громкий всплеск смеха. Я присоединилась к ним. Мой голос казался вне мелодии, но едва ли это имело значение.

— Твайлайт, ты следующая! — махнула ей копытом Эпплджек.

— О! Ну… эм… была не была! — она подошла к подающей шары машине. — Может кто-нибудь вести счет за меня в моем фрейме?

— Пинки? — спросила Рарити.

— Ммммффкк! — ответила Пинки, набив рот попкорном. — Мммфлк ммммфлк мфф мффчше!

— Фу, следи за манерами, дорогая!

— Эм… — я сглотнула и, подойдя, шаркая, к счетной доске, села на стул. — Я этим займусь, если никто не против.

— Вы уверены? — спросила Флаттершай. — Вы же наш гость.

— Поверьте мне, — сказала я, поднимая карандаш со стола, разглядывая список пронумерованных клеток. — Это мне только в радость.

— Ну, если настаиваете, — сказала Эпплджек, наклонив поля шляпы, когда Твайлайт бросила шар по дорожке. — Может, когда Пинки закончит глотать вредную еду как параспрайт, она поделится парочкой этих вкусных лизальных камней с вами.

— Э-эй, может быть… — я застыла на месте. Я слышала Реквием в ушах, как далекий погребальный звон. — Ха…

— С вами все хорошо? — спросила Флаттершай.

— Эм… — я поглядела на счетную таблицу. На ее краю я быстро вывела карандашом слово «параспрайт». И едва я закончила привносить буквы в реальность, они засияли глубоким магентовым сиянием.

— Ага, — сказала я, выдохнув с любопытством. — Все в полном порядке…

Я подняла на них взгляд. Я не чувствовала холода даже в малейшей мере.

— Все идеально, — улыбнулась я.

— Мы рады с вами познакомиться, мисс…

— Хартстрингс, — сказала я. Я понаблюдала за тем, как Твайлайт бросила шар во второй раз, добив последние кегли и заработав себе остаток очков. — Но вы меня можете звать Лира.

— Как долго вы уже живете в Понивилле, Лира? — спросила Флаттершай.

— О… На самом деле мой дом не здесь, — сказала я. Я снова поглядела внимательно на слово «параспрайт». У меня не было Вестника Ночи, в отличие от Кометхуфа. Но владение ключом не значит ничего, пока вы не обнаружили дверь. — Но я начинаю думать, что я туда в скором времени отправлюсь.

Твайлайт вернулась с дорожки, выдохнув:

— Фух! Итак… Каков счет?

Я провела линию через ее фрейм.

— Я так посмотрю, похоже, кто-то догоняет.

Я так долго стремилась заработать себе право выйти на бис…

Но вы не сможете что-то хорошо повторить, если у вас для начала нет красивого звука.

* * *

[1] Варган. Любимый инструмент оленеводов. И огромной кучи других народов. При своей необычности, этот инструмент невероятно распространен по всему миру.

[2] Занимательная лингвистика: «Антилопы гну» по-английски называются «wildebeests». «Дикие твари» с шотландским акцентом.

[3] Шафл (shuffle) — шаркать, тасовать, плестись.

[4] Ржущий Смотритель.

## XIII — Проще, чем чувствовать

Дорогой дневник,

Сколь самоотверженной может быть пони, прежде чем эта самоотверженность станет чем-то противоположным? Всегда ли мы можем считаться благородными существами, когда жертвуем всем в нашей жизни ради идеи, проклятыми будучи или непроклятыми? Мы на этой земле ограниченное время. Не задолжали ли мы самим себе немного уступок? Например, позволить себе удовольствие, чтобы лучше ценить и понимать боль?

Всю свою жизнь я подходила ко всему с философской точки зрения. Это невозможно отрицать. Иногда я даже теряю себя в спиральных узорах аналитической и самонадеянной мысли. Тем не менее, иногда приходит время, когда философия служит более не средством, но скорее костылем.

Возможно ли такое, что я использовала философию лишь в качестве способа удалиться от тех вещей, что поистине ранят, что заполняют меня ужасом, что напоминают мне о том, сколь же чудовищно я одинока? В конце концов, есть куда более надежные пути исцеления от этих недугов, что заходят куда дальше ловкости заученных слов.

Полагаю, у меня всегда была музыка, к которой я в любой момент могла обратиться за утешением. Где слова подводят меня, музыка подхватывает оброненное. Она дает нечто мне, что философия дать не в состоянии, и за это я благодарна музыке еще больше.

Она дает мне право чувствовать.

Коридоры льда. Ряды пони маршируют скорбно. Дрожащие глаза васильков голубы. Сегодня служба. Всегда служба. Слезы, и поэзия, и буквы неполучены. Звонящий колокол. Город, покрытый изморозью. Это не ее война, но они сажают цветы в ее тени. Я не вижу ничего, кроме шипов. Меж пробелов неспетых стихов звучат крики. Где-то я слышу, как ты плачешь. Я должен тебя отыскать. Я люблю тебя. Я обожаю тебя. Она обожает своего возлюбленного. Она обожает своего возлюбленного. Она обожает своего возлюбленного.

Куда я ни повернусь, война впивается в меня. Я скольжу под нею, как поток замерзающей гальки. Я должен играть музыку там, где никто меня не услышит, даже она. Черный металл грызет мою кожу. Струны не порвутся. Копыта кровоточат. Рог перестал резонировать уже часы тому назад. Каждый раз, когда я пробиваю барьеры магии, я вижу ее глаза. Она догоняет меня. Я должен найти тебя первым. Я должен найти тебя прежде, чем отыщет она. Может, я смогу отвлечь ее. Может, если я найду ее возлюбленного. Может, если я проведу переговоры с разрушителем миров. Может, он сможет помочь мне с элегией Запустения. Может, к тому времени мой рог будет вновь работать на меня. Потому что я боюсь, что он работает на нее.

Лед повсюду. Я теряю волосы. Серый след тянется за мной. Старый жеребец глядит на меня из воды пруда. Стану ли я им? Я всегда ненавидел свет, и даже сейчас он предает меня, запутывает меня. Может, если я закрою глаза, ты будешь там. Я смогу прижаться к твоему боку и целовать твои уши так же, как ты любила играть моими. Я хочу, чтобы ты услышала эту симфонию, когда она будет закончена. Я обнаружу ее, когда я обнаружу тебя. Вместе мы обратим Ноктюрн в нечто прекрасное. Мы вновь найдем нашу красоту. Она не сможет, но сможем мы. Ибо ты — моя возлюбленная, и я никогда не покину тебя, как она покинула своего.

Больше шипов. Струны не могут сквозь них проломиться. Стражи кричат на меня. Что-то про «Солнечную Защиту». Все, что ярко и восхитительно в этом мире, — мертво. Все тьма, кроме кратких всплесков огня. Борьба сестер. Падающие звезды. Они уничтожат звезды своей праведной яростью. Поднимется ли она в их отсутствии и заполнит ли ночь цепями? Я должен это остановить. Я должен принести рассвет, прежде чем опустится ночь. Парадокс — есть ответ, есть песня. Струны не порвутся. Кровь на моих копытах. Я люблю тебя. Подожди меня еще немного. Не слушай ее. Она обожает своего возлюбленного. Она изгнала своего возлюбленного. Она обожает своего возлюбленного. Она изгнала своего возлюбленного. Она обожает своего возлюбленного. Она изгнала своего возлюбленного...

Я ничего не могла с собой поделать: я прекратила чтение. Глубоко вздохнув, я уселась посреди койки под мягкими лучами вечернего солнца, затекающими сквозь окна хижины. Я пробежалась копытом по зажмуренным глазам, растирая их. Такие объемы голубого текста буквально обжигали.

В предыдущий раз моей целеустремленности хватило едва ли на час чтения. Чем дальше я углублялась в бредовые тексты доктора Кометхуфа, тем сложнее каждый раз становилось сосредотачиваться на магически сияющем материале. И определенно не несло облегчения то, что следующие четыре страницы подряд состояли из беспорядочно нацарапанных фраз «Она обожает своего возлюбленного. Она изгнала своего возлюбленного» снова и снова. Тем не менее, между ними были вплетены небольшие детали: буква, замененная другой в одном месте, слово, перевернутое вверх ногами, в другом. Закономерность была бессмысленна, но это была закономерность все равно и потому требовала к себе моего пристального внимания. Более трех четвертей записей Кометхуфа были заполнены бессмысленным нагромождением слов наподобие этого, и содержимое только становилось все более неразборчивым по мере того, как тянулся голубой текст от страницы к странице. Я безо всяких сомнений чувствовала, что это мой долг — преодолевать абсурдные бездны этого бреда, ибо с чем же еще мне оставалось работать?

Я отчаянно жаждала узнать, что же за истину мог постичь Кометхуф в своих маниакальных исканиях. Но как бы тщательно я ни вчитывалась в этот циклический текст, я не могла отыскать ни единого слова из числа тех, что так неистово искала. Ни разу я не увидела упоминания «параспрайтов». Я прочитала каждое слово, что сияло передо мной неземной магентой. По мере того, как цвета угасали, я исполняла Реквием снова и снова, чтобы поддерживать сосредоточение. Каждый раз, когда запретный цвет появлялся передо мной, он оставался только лишь отсылкой к одной из четырех вещей: к ней, к написанию Ноктюрна, к Царству Неспетых или ко взрыву, который должен был предположительно произойти в комнате встреч Селестии сразу после прихода к власти Найтмэр Мун.

Мне нравится считать, что обратиться к записям Кометхуфа было моей совершенно естественной реакцией. Его тексты были, в конце концов, моей метафорической библией неспетых. Благодаря его записям я узнала о «Ноктюрне Небесных Твердей». Я узнала о двух последних элегиях… ну, я узнала всяко больше, чем могла бы когда-либо отыскать сама. Я также узнала судьбу Вестника Ночи: он был при докторе Кометхуфе до последнего его дня. Но что случилось с ним после того, как Кометхуф оказался потерян для проклятья времени и забвения?

Я не была уверена, что чтение и перечитывание текста Кометхуфа, вне зависимости от того, сколь тщательна и прилежна моя работа, подарит мне истину касательно судьбы Вестника Ночи. Я всего лишь одна-единственная пони и едва ли являюсь экспертом в расшифровке безумно запутанного и таинственного словесного нагромождения. Я задавалась вопросом: специально ли Кометхуф скрыл свои записи в неясности потока сознания? Если бы я была столь потеряна для реальности, чтобы поверить, что мой гипотетический супруг по-прежнему жив даже после того, как я лично видела его ужасную кончину, то, быть может, я бы тоже сделала что-нибудь столь же дерзкое, вроде посвящения своей жизни, целиком, до конца своих дней, охране судьбы и местоположения Вестника Ночи. С учетом моего обычного везения, вневременной инструмент скорее всего сокрыт где-то в недрах Кантерлота, где он ускользал от глаз многих дюжин прошедших поколений. В конце концов, куда же еще Кометхуф мог унести священный инструмент, кроме как не с собой в могилу, и причем наверняка неотмеченную?

Поддаться отчаянию несложно. Вестник Ночи — единственный ключ, открывающий возможность исполнения Ноктюрна от начала до конца и постижения истины, что была сокрыта даже от меня. Нелегко писать в этот дневник, зная, что если я переверну всего лишь десяток страниц назад, я обнаружу сияющий магентой текст, показывающий, где я в действительности лгала сама себе, чтобы защитить Царство Неспетых. Я отчаянно жаждала узнать, что в действительности произошло в первую ночь, когда я сыграла «Плач Ночи», или что в действительности стало с визитом Принцессы Селестии в Понивилль в неделю, ознаменовавшуюся заражением параспрайтами.

Параспрайты. Были ли они действительно чем-то выдуманным? Были ли они действительно подделкой? Неописуемо странно даже думать об этом. Как будто я говорила самой себе, что белок никогда не существовало, или что не было никогда такого места, как Голубая Долина, или что насыщали кислородом кровь вовсе не легкие. Все отныне можно оспорить. Овладев знанием о существовании Царства Неспетых, мне пришлось смириться с тем фактом, что абсолютно все в этом мире, все в моей жизни на этом плане бытия с легкостью может оказаться лишь только фальшивкой, созданной забытой богиней-аликорном. Я застала себя за странными действиями, пугающе глупыми действиями, действиями, которые мог бы совершать разве что только сам доктор Кометхуф. Я просыпаюсь посреди ночи, исполняю «Реквием по Сумраку» и записываю затем случайные слова на листы бумаги, чтобы убедиться: не засияют ли они тут же магентовым светом? На самом деле, написание этой записи уже заняло у меня в два раза больше времени, чем обычно, потому что после каждого абзаца я останавливаюсь, чтобы привычно исполнить тот же самый параноидальный тест.

Что такое параспрайты? Надоедливые маленькие насекомые. И при этом они просто не могут быть насекомыми. У насекомых должна быть голова, грудь, брюшко. Параспрайты же состоят только из головы, которая одновременно служит основной частью их тела. Они, по сути, представляют собой только лишь круглые морды с крыльями по бокам. И как же уложить что-то подобное в существующую классификацию?

И при этом я помнила их всегда. Нет. Это неправда. Я всегда знала о них, но я ни разу не видела ни одного параспрайта… до одного ужасного инцидента в Понивилле. И при этом, оглядываясь назад, начиная с лет, когда я была маленькой кобылкой и до совершеннолетия, я всегда знала о параспрайтах. Или, может, я только думала, что я все это время знала о параспрайтах? Осознание того, что ложь вшита в самый мой мозг, поистине ужасало. И тем самым я уверилась в абсолютной ложности всего моего прошлого и реальности в целом.

Определенно, я не была в этом одинока. Каждый пони в городе верит в параспрайтов. Здесь даже ходит фраза, предположительно поговорка старых кобылиц: «не кормите параспрайтов». Это пословица стара как мир… или нет? Она была где-нибудь когда-нибудь записана? Понимали ли вообще пони, что она значит, когда произносили ее? Могло ли в действительности существовать нечто меньше, чем год на этой земле и казаться мне при этом старее, чем я сама? Более того, какую же роль параспрайты играли в сокрытии прошлого?

Голова разболелась от одной лишь попытки понять это. Становится трудно писать на эту тему. Я все чаще застаю себя за тем, что отвлекаюсь на кое-что другое, кое-что случившееся недавно, кое-что, что меня также отвлекло и в тот день, когда я зависала над повторяющимися текстами Кометхуфа.

Это был царапающий звук. Он раздался с той стороны входной двери моей хижины. Звук меня не напугал. Наоборот, мое сердцебиение ускорилось, а на лице появилась детская улыбка. По правде говоря, я слышала этот звук раньше. Я спрыгнула с кровати и стремительно приступила к делу. Я схватила коричневый мешок, заполненный сушеным рыбным мясом, и насыпала несколько кусочков в деревянную миску. Затем, прячась, как койот, охотящийся на добычу, я прокралась к двери. Облизав губы, я повернула ручку и, слегка потянув телекинезом, медленно отворила дверь.

Едва дневной свет показался по ту сторону рамы, крохотная фигурка застыла на месте, уставившись на меня янтарными глазами с вертикальными зрачками. Она выгнула спину слегка и изогнула хвост. Затем, несколько секунд спустя, она успокоилась и ее рыжая шерстка вроде как улеглась на место под прохладным сентябрьским ветерком.

— О, привет тебе, Ал, — сказала я с мягкой улыбкой. Да, именно так я и решила назвать этого кота — в честь самого покойного доктора Кометхуфа. — Ты здесь сегодня рано. Ночная жизнь становится одинокой? Хмм?

Кот уставился на меня в ответ, неподвижный, как статуя, с любопытством крутя ушами. Большая часть блюдца снаружи была пуста, но не потому, что он все уже съел. Утром я положила только чуть-чуть еды — это была часть плана.

— У меня есть еще, знаешь ли, — сказала я. Я пододвинулась поближе и осторожно подтолкнула миску к порогу.

— Должно быть не менее… э… мясисто, чем все остальное, — добавила я.

«Ал» посмотрел на предложенную мной миску, затем на меня, затем снова на миску. Нескольких задумчивых секунд спустя, он вернулся к блюдцу, которое уже стояло перед ним до того, и продолжил хрустеть маленькими кусочками меж своих зубов.

Я выдохнула и улеглась, оперев подбородок на правое копыто.

— В моем распоряжении целая деревня, набитая пони, которые с удовольствием заболтаются с абсолютной незнакомкой так, что у них чуть ли не отвалится голова, и при этом ты все равно мне не скажешь даже единого «мяу». В чем же дело?

Есть причина, по которой я не писала ничего про Ала. Последние несколько недель были очень тяжелы, если не сказать большего. Между освоением восьмой элегии, путешествием в Царство Неспетых и чтением дневника Кометхуфа, у меня почти не осталось никаких сил на сосредоточение на менее драматичных гранях моей жизни. Может, это целая неделя, проведенная с мистером Шафлом, поменяла меня, позволила мне остановиться и пересмотреть то, что должно, а что не должно попасть в записи этого дневника. В моем существовании найдется не много вещей, которых я могу себе позволить, и еще меньше вещей, о которых я, по-видимому, могу позволить себе написать.

Ал впервые появился поблизости моей хижины в июле. Это было вскоре после моего второго Праздника Летнего Солнца. Я не знаю, откуда он пришел или были ли у него предыдущие владельцы. Все, что я знаю — это то, что я проснулась однажды утром и столкнулась с очаровательным рыжим полосатым котом, охотящимся у стен моей хижины, ищущим мышей или ящериц. Поначалу я не обращала на него никакого внимания. Он — неразумное животное, да, но все равно обычное живое существо, и я не надеялась, что он заметит мое существование в сколь бы то ни было большей мере, чем пони, которые здесь обитают. Но хоть я сознательно и не обращала на него внимания, моему сердцу было нелегко его игнорировать.

Потому все началось с того, что я оставляла маленькие тарелочки, полные воды. В первый раз я ушла в город и, вернувшись, увидела, что миска опустела задолго до того, как солнце могло бы успеть испарить влагу в ней. Я повторила этот жест и осталась дома на день, чтобы «стоять на посту». Можно было и не сомневаться, что вскоре я увидела кота, вылезшего в ранние утренние часы из ряда ближайших кустов и принявшегося жадно лакать воду. То же самое повторилось и в следующие несколько дней, пока я не осознала, что должна, как всякая достойная пони, добавить также и еды. Коту понадобилось времени чуть больше, чтобы приспособиться к этому подарку, но вскоре он с хрустом умял предложенные кусочки.

Такое случалось весьма регулярно. Мне пришло понимание, что невозможно было бы доказать, что кот помнил существование меня или хижины. Он знал только то, что на этом краю леса находится источник пищи. Он возвращался сюда, чтобы поесть. Вот и все. Несмотря ни на что, хотя бы одна душа извлекала пользу из этих регулярных визитов; это нельзя отрицать.

— Думаю, ты не встретился, случаем, по пути с Эпплджек, а? — прошептала я коту. Поправив рукава толстовки, я села на задние ноги перед порогом, наблюдая за тем, как он хрустит едой. — Она работала без продыху, чтобы собрать последнюю партию яблок. Она как бы впадает в мерзкое настроение, когда спешит уложиться в последнюю секунду перед концом назначенного срока. И все равно, у нее есть слабость к животным и, я уверена, она обрадуется, если наткнется на тебя.

Я улыбнулась.

— Да что там, она, может быть, даже решит дать тебе достойный дом. Тебе больше не надо будет жить бродячей жизнью; ты сможешь жить на Ферме Сладкое Яблоко. Как тебе такое, а?

Ал даже не посмотрел на меня. Он продолжал рыться в миске с едой, а хвост его танцевал у него за спиной в солнечном свете подобно оранжевому следу кометы.

— Ты живешь где-то в лесу, так? — я продолжала бормотать про себя, вглядываясь в темный лес позади него. — Ты там, случаем, не натыкался на параспрайтов, нет? Они на глаз достаточно маленькие, достаточно миленькие и достаточно прыгучие, чтобы такой кот, как ты, с удовольствием порвал бы их безжалостно в клочья. Как думаешь?

Тишина. Звон пчел и пение цикад затекало ко мне через дверь.

Я вздохнула и пробежалась копытом по гриве.

— Я не знаю, как мне быть, Ал. Даже если я узнаю правду о параспрайтах, что мне с этим делать? У меня нет Вестника Ночи. Я даже не знаю Ноктюрна целиком, — мороз пробежался по моему телу. Прижав передние ноги к себе, я застучала зубами. — Ыыыхх… думаю… думаю, я просто боюсь, что если буду заниматься этим слишком старательно, если вложу всю свою энергию в исследование, то я сведу себя с ума… что и случилось с твоим тезкой.

Я услышала, внезапно, щелчки. Только это не было щелчками. Потом что-то теплое скользнуло по мне.

Моргнув, я глянула вниз. Ал мурлыкал. Более того, он устроился на бетонном фундаменте моей хижины. Он пересек порог моей двери. Миска снаружи была пуста; потершись немного о мою Метку, Ал прошелся к другой деревянной миске внутри дома и принялся рыться в кусочках еды посвежее.

Я улыбнулась и закусила губу, протянув к нему нервно подрагивающее копыто. Я нежно коснулась спины Ала и шерсть его дрогнула слегка, но он не бросился прочь. Медленно я гладила его гладкую оранжевую шкурку. Его хвост обвил мою ногу и вздрагивал в воздухе, пока я продолжала нежную ласку.

— Хмммм… — выдохнула я со слегка разрумянившимися щеками, сделав этот наш самый первый контакт. — Думаю, потерять разум не так уж и страшно, пока у моего сердца есть якорь, а?

Тончайшая трель исходила из глубин его мурчащих связок. Он продолжал есть, и он не бежал от этой незнакомки. Это был простейший из жестов внимания, но он озарил мне всю прошедшую неделю.

Я почувствовала, как челюсть моя сжалась, когда обновленная энергия понеслась по моим конечностям.

— Что я вообще здесь делаю четырех стенах?

— Я и не говорю, что с боулингом что-то не так! — громко воскликнула Рейнбоу Дэш, когда Твайлайт Спаркл открыла дверь библиотеки. Обе они вошли широким шагом в просторный дом в дереве. — Я согласна сыграть на этих выходных, но я не хочу убогое повторение предыдущего раза! Не все из нас просто обычные игроки, знаешь ли!

— Я тебе говорю, я совершенно без понятия, что произошло! — воскликнула Твайлайт Спаркл, сняв с себя седельную сумку и сложив ее на стол. — Я обычно куда лучше веду счет!

— Ты потеряла половину фреймов, Твайлайт! — нахмурила лоб Рейнбоу Дэш. Она подлетела повыше, к потолку, сложив передние ноги на груди с возмущенным и сердитым видом. — Единственное, что мне нравится больше, чем побеждать, — это иметь возможность ткнуть своей победой в нос Эпплджек в результате! Как ты вообще могла пренебречь целым здоровенным куском таблицы?!

— Я знаю! На меня это не похоже! — вздохнула Твайлайт, понурив голову с тревогой на лице. — Может, у меня были чем-то сильно заняты мысли. Мне нужно было написать эссе для Принцессы и… ну… ты знаешь, как я легко отвлекаюсь.

Она покачала головой и прошлась по библиотеке.

— Клянусь, миру будто нравится швырять мне в лицо всякие случайности… — она врезалась в мой табурет и неловко шагнула назад.

— Ох… — она мило моргнула. — Эм. Здравствуйте.

— Вам того же, — ответила я с улыбкой. Я бросила боковой взгляд на нее, водя копытом по страницам нескольких специально отобранных альманахов, сложенных передо мной на столе. — Вы главный библиотекарь?

— Эм… О. Да. Кхм. Да, так и есть. А вы?..

— Лира. Лира Хартстрингс.

— Добрый день, мисс Хартстрингс. Эм. Могу я у вас узнать, как вы сюда?..

— Ваш ассистент, детеныш дракона, — заявила я. — Он помогает мне с исследовательским проектом. Поверить не могу, что он нашел все эти зоологические тексты так быстро! Он весьма впечатляющий маленький ассистент.

Я улыбнулась дальней части библиотеки, где малыш-дракон тащил стопку книг из другой комнаты.

— Не так ли, красавчик?

— Привет! Меня прет твоя крутая толстовка!

Я усмехнулась и улыбнулась Твайлайт:

— Он к тому же так сосредоточен на своей работе! Меня как будто здесь и нет.

— Мне в это непросто поверить, — пробормотала Рейнбоу Дэш.

Твайлайт бросила на нее сердитый взгляд:

— Рейнбоу…

— Короче, мне еще есть чем заняться, — Рейнбоу Дэш зевнула и полетела в сторону выхода. — Давай, помоги этой мисс Болтушке. Только пообещай, что на следующей неделе будешь готова вести счет, как ты обычно это круто делаешь.

— Не беспокойся, Рейнбоу, — сказала Твайлайт, игриво подмигнув. — Я тебе обещаю, если тебе выпадет шанс зажать Эпплджек, можешь ожидать, что я буду за этим пристально наблюдать.

Твайлайт моргнула и слегка покраснела.

— Погоди… это звучит как-то не совсем пра…

— А-га. Увидимся! — и Рейнбоу ушла.

— Итак, вы главный библиотекарь, я права? — произнесла я.

— Эм… — Твайлайт вырвалась из ступора и вежливо улыбнулась мне. — Да. Так и есть. Могу я вам протянуть копыто помощи? Мой вечер пока свободен.

— Ну, с учетом того, что вы главный в Понивилле по сбору материалов, вы должны быть хорошо подкованы в биологических науках.

— Ну, я подкована достаточно. Магия и космология все-таки куда более сильная моя сторона, но…

— Скажите мне… — я развернулась на стуле к ней целиком. — Что вы знаете о параспрайтах?

Твайлайт Спаркл моргнула. Очевидно было, что она не ожидала расспросов по конкретно этой теме.

— Ну, эм, у нас с ними связана, честно говоря, весьма неприятная история.

— Неужели?

— Да, — она нервно переступила с ноги на ногу, мечась взглядом по деревянным стенам помещения. — Параспрайты самостоятельно сожрали половину Понивилля несколько месяцев назад, в неделю, на которую был назначен визит Принцессы Селестии.

— Правда? — откинувшись, я прислонилась к краю стола. — Это, должно быть, было кошмарное происшествие.

— О, еще как, — она прищурилась на меня. — Вы ведь не отсюда, не так ли?

Я улыбнулась.

— Думаю, можно сказать, что я здесь приезжая.

— Ну, тогда знайте, что каждый магазин, каждый дом, каждое здание во всем этом городе благодарно за свою структурную целостность исключительно прилежной работе сообща всех пони, — сказала Твайлайт. — Если бы не тяжкий труд каждого способного к нему пони в городе, разрушительный эффект нашествия параспрайтов был бы виден даже по сей день.

— Нашествие было настолько серьезным, а?

Она содрогнулась.

— Мне по-прежнему неприятно об этом думать.

— Почему?

Она моргнула.

— Ну, потому что как бы хорошо я ни старалась, чтобы убрать этих созданий из города, они только размножались все больше и больше. Они были практически готовы обрушить всю свою разрушительную силу на саму Принцесу Селестию. К счастью, впрочем, она отменила визит в последнюю секунду, чтобы разобраться с делами где-то в другом месте в Эквестрии. В противном случае, эта катастрофа обернулась бы самой ужасной за всю историю мира.

— Принцесса Селестия когда-нибудь узнала об этом нашествии?

— Ну… эм… — Твайлайт нервно переступила с ноги на ногу. — Нет. Думаю, она так и не узнала об ущербе, нанесенном ими Понивиллю…

Я вскинула бровь.

— Богиня Солнца, мудрый правитель-аликорн всей Эквестрии, ни сном ни духом не проведал про почти полное уничтожение Понивилля?

— Ей пришлось разбираться с параспрайтами так или иначе! — воскликнула Твайлайт. — Она специально отправилась в Филлидельфию, чтобы разобраться с нашествием там. Очевидно, ничего ужасного из этой ситуации не вышло, потому что она вернулась в Кантерлот без каких-либо проблем.

Твайлайт прочистила горло.

— Вы… эм… случаем здесь не по заданию королевского кабинета?

— Хехех… — усмехнулась я. — Расслабьтесь, мисс Спаркл. Я не какой-нибудь агент, работающий на Принцессу Селестию.

— Тогда для чего вы здесь? — вскинула бровь Твайлайт. — Какого вообще исследования достойны параспрайты?

— Не спешите, остановитесь, будьте так любезны, и подумайте об этих созданиях, мисс Спаркл, — сказала я, жестикулируя копытом. — Они чуть ли не уничтожили половину города, так?

— Правильно.

— Что заставило их причинить такой большой урон?

— Ну… — Твайлайт Спаркл подошла ближе и села на задние ноги рядом со мной и моей табуреткой. — Они ненасытные едоки, для начала. И их рацион позволяет им есть практически что угодно, что съедобно…

Она сглотнула и слегка покраснела.

—… или несъедобно, после небольшой магической настройки.

— А?..

Твайлайт потерла одно копыто о другое, избегая моего взгляда.

— Я, может быть… немного расширила их рацион одним импульсивным заклинанием, которое должно было отбить у них тягу к еде.

— Значит, мы говорим о рационе из сена, яблок и цветов?

Она закусила губу.

— Скорее, о желании поедать дерево, металлические рамы, ткань, бумагу, надписи чернилами…

— Надписи чернилами?! — я недоуменно на нее посмотрела. — Мисс Твайлайт Спаркл, мы говорим о научно возможном организме или о стае гремлинов?

— Я сама и многие другие пони видели параспрайтов собственными глазами!

— И я этого не отрицаю. Но подумайте немного, — сказала я махнув копытом, чтобы подчеркнуть свои слова. — Разве в этом всем есть хоть какой-то смысл?

— Ээээ…

— Как одно крохотное существо может проглотить столько предметов, которые, к тому же, многократно больше его самого? Разве материя не должна быть преобразована во что-то? Она же не может уходить в никуда. Мы с вами обе знаем, что вселенная работает совершенно не так.

— Да, вы правы, — сказала Твайлайт, кивнув. — Только вот так получилось, что параспрайты размножаются пропорционально количеству поглощенной материи. После поглощения достаточной массы они отрыгивают органическую субстанцию, которая преобразуется в нового здорового параспрайта.

— Итак, значит, поглощенную материю они превращают в генетическую копию самих себя?

— Такую гипотезу выдвигала и я сама.

Я прищурилась на нее.

— Какие же такие замечательные, беспрецедентные системы органов внутри таких крохотных существ способны даже теоретически обладать столь научно невозможными характеристиками?!

— Я… — Твайлайт поерзала. — Я не совсем понимаю вопрос…

— Преобразование инертной материи в живой организм со скоростью столь пугающей, что успевает возникнуть целый рой, способный снести этот город до основания, должно требовать неизмеримых мощностей метаболизма, как думаете? — заметила я. — И какая же вообще пищеварительная система может так работать? Более того, как все это способно поместиться в столь малом насекомоподобном существе, не теряя возможности все это делать?

— Ну, для начала…

— Только не смейте говорить «магия».

Твайлайт Спаркл тихо хихикнула.

— Ну, мисс Хартстрингс, не так уж это и сложно такое представить, разве нет? В конце концов, в Эквестрии хватает таких существ как Виндиго, Большие Медведицы и древесные волки. На этом плане бытия обитают столь много существ столь странных, что куда более сложная, чем обычная, метафизическая наука только-только начинает вникать в особенности их существования. Эквестрия, в конце концов, — это земля, что существует в космическом царстве хаоса, если верить самым древним и уважаемым текстам. Не так уж и странно поверить, что существа из космоса, существа, определенные состояниями чистой энергии, способны прижиться на этом земном ландшафте.

— Вы хотите сказать в таком случае, что устройство параспрайтов необъяснимо? — заметила я. — Как ученый, вы со спокойной душой миритесь с таким заключением?

— Ну, честно говоря, — сказала Твайлайт. — У меня так и не выпало возможности изучить их вблизи.

Она сглотнула.

— Не то чтобы я хотела. Все, о чем я на тот момент беспокоилась, — так это о том, чтобы прогнать этих мелких мерзких тварей из деревни, чтобы они не смогли более причинить никаких разрушений.

— И вы в этом преуспели?

— Ну, деревня же стоит на своем месте по сей день, разве нет? — она кратко хихикнула. — В последний раз, когда я их видела, их уводили в гущу Вечносвободного Леса.

— Вечносвободного Леса?

— Да.

— И они по-прежнему сохраняют способность поглощать все, что им попадется в больших количествах и размножаться по экспоненте?

— На… наверное…

Я склонилась ближе.

— Тогда что же им к этому дню помешало размолотить весь лес в труху?

Твайлайт моргнула. Ее взгляд растерянно упал на пол.

— Эм…

— Судя по тому, что вы описали, — заговорила я. — Они практически неостановимы. Каким же образом они не съели весь лес, весь ландшафт, да что там, всю планету? Судя по наблюдениям, никаких причин считать, что мы сидим на гигантском, спрессованном в монолит шаре бессчетных параспрайтов, одиноко летящем в космосе, у нас нет.

— Я не… я не понимаю, чего вы от меня хотите, мисс Хартстрингс, — сказала Твайлайт, нервно содрогнувшись. — С той кошмарной недели, в которую нам пришлось разбираться с этими маленькими жуками, я с ними больше ни разу не сталкивалась.

— Ни с единым?

Она помотала головой.

— Нет.

— Разве вам это не кажется немного странным, с учетом их скорости размножения и урона, который они, очевидно, причинили… — я сглотнула. —…если на то пошло, почему же нашествие, с которым пришлось разбираться Селестии где-то в другом месте, не нанесло никакого вызывающего достаточно беспокойства ущерба?

— Вы хотите сказать, что в природе параспрайтов что-то не сходится?

— Нет, мисс Спаркл, — сказала я. — Я пытаюсь дать вам понять, что даже само существование параспрайтов, для начала, абсурдно. Они фундаментально, научно, логически нереальны.

— Но… — Твайлайт нервно улыбнулась. — Это же невозможно! Мои друзья и я, мы все видели их собственными глазами! Мы выгнали их из города! Нам пришлось чинить полдеревни, ну ради же светлых небес!

— Я не пытаюсь ставить под сомнение вашу память, мисс Спаркл, — сказала я. — Только лишь сущность того, на чем ваши воспоминания сосредоточены.

— Если вы мне не верите, просто сверьтесь с зоологическими архивами! — сказала Твайлайт. — Определенно, вы найдете там какую-нибудь информацию об этих созданиях.

— На самом деле, я так и поступила, — сказала я с ехидной ухмылкой. Махнув ей, чтобы она посмотрела, я вновь развернулась к столу, полному исследовательских материалов. — Я провела весь день, вчитываясь в эти книги из вашей коллекции Семейства Насекомых Эквестрии. Ни разу параспрайты даже не упоминаются ни в одном из этих томов. Так что, перейдя к другим источникам, я просмотрела книги по криптозоологии, космической астробиологии, об элементальном интеллекте и призванных магией существах.

— И как?

Я помотала головой.

— Ничего. Ни одна из этих книг также не содержит никакой информации по параспрайтам, — я бросила на нее взгляд. — Вы же знакомы, случаем, с содержимым этих книг?

— В этой библиотеке очень мало книг, которые я хотя бы не просмотрела вкратце…

— Вы помните, что читали когда-нибудь о параспрайтах?

— Ну…

— Подумайте хорошенько, мисс Спаркл, — отметила я. — За все ваши годы чтения, разве вам никогда не доводилось наткнуться на текстовое их упоминание?

Ее лоб наморщился в задумчивости, но она не сказала ничего.

Я посмотрела на нее.

— Вы когда-нибудь видели иллюстрацию с ними?

Она закусила губу.

— Слышали о них?

Она подняла на меня взгляд, сглотнула и сказала:

— Только потому, что нет никакого записанного знания об этом виде, вовсе не значит, что они никогда прежде не появлялись в Эквестрии.

— Даже если это существа, единственным способом размножения которых является поглощение всего, что попадется им на глаза, и сотворение дубликата самого себя с пугающей скоростью? — спросила я. — Мисс Спаркл, то, о чем мы говорим, является существенной угрозой жизни цивилизации.

— Ну… — Твайлайт пожала плечами. — Единственный возможный ответ, который я могу придумать, — это то, что они возникли совсем… недавно…

Я мягко улыбнулась, глядя пристально на нее.

Она моргнула несколько раз рассеянно, а затем бросила взгляд на меня.

— Но… но как это вообще может быть возможно?

Я усмехнулась и захлопнула книгу.

— Вопрос века… для роя века.

В хижину я вернулась затемно. При мне было несколько библиотечных книг, но я не слишком-то ожидала извлечь из них что-нибудь полезное в одиночку. Я провела весь вечер с Твайлайт Спаркл. Вместе мы прошерстили множество номеров научных журналов, охотясь на самую неуловимую из добыч. Единственная причина, по которой я наконец ушла, заключалась только лишь в волне холода, что принесли с собой несущие забвение нити судьбы.

Войдя в дверь и засветив лампу телекинезом, я тут же застыла на месте. По центру моей койки сидела знакомая оранжевая фигура. Кот посмотрел на меня своими ярко-янтарными глазами, отразившими звездную ночь за окном. Он даже близко не казался напуганным.

Я моргнула, глядя на него. Я оглянулась на стены хижины. Я увидела, что одно из окон открыто: я оставила небольшую щелку, чтобы, пока меня нет дома, внутрь затекал прохладный воздух. С понимающей улыбкой, я вновь повернулась к коту.

— Ну что, значит, ты уже устроился здесь как дома, а, Ал?

Кот только лишь продолжал глядеть на меня неотрывно.

Настороженно оглядываясь на него, я закрыла дверь хижины за собой. Я заперла нас обоих внутри, а он по-прежнему сидел, не пытаясь сорваться прочь.

— Хммм… Ну, ты определенно храбр, в этом тебе не откажешь, — я принялась стягивать с себя седельную сумку и кошель, полные библиотечных книг. — Но тебя ждет реально скучное времяпровождение, если ты уверен, что сможешь здесь остаться надолго. Не думаю, что ты захочешь жить с незнакомой пони, которая снова становится незнакомой каждые несколько часов.

Кот только лишь зевнул и несколько раз лизнул себе плечо.

Я положила рядом с койкой лиру, помедлила немного и пошла к мешку с кормом. Насыпав немного рыбных сухариков в деревянную миску, я слегка ей потрясла и наклонила на бок. Внезапно Ал, спрыгнув с койки, подбежал ко мне и наклонил голову к миске с едой.

— Хммм… — криво улыбнулась я. — Ясно, что тебе действительно от меня надо. Спасибо, что подал надежду мне на то, что будет, когда я заживу с красивым жеребцом.

Я поставила миску на пол. Ал опустил свои усы в нее, зарылся носом в еду и принялся хрустеть.

Я подошла к койке, поднимая на ходу библиотечные книги. Середина кровати по-прежнему была теплой в том месте, где лежал, свернувшись, Ал. Это было странным образом радостное ощущение. Расслабившись с глубоким вздохом, я уселась на задние ноги и кинула взгляд на моего неожиданного гостя. Я не знаю, что в действительности меня вдохновило начать говорить. Может, причина в том, что весь день я изучала совершенно абсурдную тему, а потому мне захотелось сделать что-нибудь не менее глупое.

— Я зашла к Твайлайт Спаркл и принудила ее к краткой исследовательской сессии, — рассказывала я, пока Ал ел. — Только между нами: мы нашли всего одно-единственное упоминание параспрайтов.

Я перебирала книги, продолжая рассказывать:

— Это был журнал Эквестрийских биологических исследований. И угадай… он был напечатан меньше трех месяцев тому назад, — я вскинула бровь, бросив взгляд в сторону Ала. — Единственная записанная информация о параспрайтах, и она была написана каким-то ученым всего несколько месяцев спустя после того, как эти твари уничтожили пол-Понивилля.

Ал продолжал с увлечением жевать, размахивая передо мной хвостом.

— Ну, естественно, раз это был действительно абсолютно новый вид, обнаруженный буквально только что, вполне логично было ожидать, что что-то будет написано про этих жуков уже после факта открытия. И все же я просто не могу себя заставить поверить в то, что целая библиотека, которой управляет Твайлайт, хранит в себе ровно одно упоминание признанного существования параспрайтов. Насколько я знаю, пони, который написал эту статью, был под влиянием ее попыток переписать историю, точно так же, как и я сама, Селестия и любой другой житель деревни. Ты же знаешь, о ком я говорю, когда говорю «она», так? Она — всего лишь внеземной дух-аликорн, хранящий души в лимбе Царства Неспетых меж Небесных Твердей. Это же… не звучит безумно, нет?

Ал облизал себе щеки и уставился на меня издалека. Его уши дрогнули.

Я вздохнула.

— Ага… звучит так же безумно, как и вера в то, что параспрайты способны съедать в миллион раз больше своего веса и мгновенно размножаться, — пробормотала я. Я обвела взглядом освещенную масляной лампой хижину и остановила глаза на древнем фолианте, покоящемся на полке. — Звучит не менее безумно, чем бред в личных записях доктора Кометхуфа. Но… Но Царство Неспетых существует! Она существует! Я знаю это, я видела его собственными глазами…

Лицо мое исказила гримаса, когда холод пробежался по моим ногам, заставив их задрожать. Я поправила рукава толстовки.

— А теперь я начинаю говорить как Твайлайт…

Ал потянулся, помотал головой и прошелся, крадучись, по комнате. Он остановился на полу у моей койки и свернулся в ленивый клубок.

— Хммм… — я болезненно улыбнулась ему. — Как раз то, что мне нужно — живое существо, которое будет слушать, как я вслух говорю свои мысли по кругу.

Вздохнув, я протянула копыто и погладила ему спину. Он не сопротивлялся моему нежному касанию.

— Бедолага, — проговорила я. — По крайней мере, ты будешь сыт, пока будешь рядом со мной. Это ведь самое главное, ведь я права?

Кот уложил голову между рыжих лап и закрыл глаза, медленно вздымая и опуская бока.

Я села прямо и сделала глубокий вдох.

— Может, единственный вариант моих действий, благодаря которому я не буду чувствовать себя сумасшедшей — это допросить как можно больше пони в городе насчет параспрайтов и посмотреть, насколько сумасшедшее меня они, раз верят во что-то, во что их верить заставили, — я улыбнулась и снова потянулась погладить Ала. — Кто знает? Может, я смогу этими красками написать картину. Как только у меня появится запретное знание истины, которую хочет скрыть от меня она, я смогу читать между строк, так?

— Параспрайты? Фу. Отвратительные мелкие вредители. Они съели веранду моего любимого кафе. Мне пришлось жить целую неделю без возможности посетить мое самое любимое местечко для чтения в городе. Хммм? Ну, нет, я не думаю, что это странно, что мы перестроили все поврежденные дома так быстро. Жители этого городка и раньше совершали вместе великие дела. Вы здесь бывали во время большой бури в 992 году? И все равно, ничего не может сравниться с тем, что параспрайты сделали с этим местом около года назад… погодите, это было уже год назад? Так много странных вещей творилось в этой деревне. Да что там, мы только-только отошли после атаки взбесившейся Малой Медведицы, как буквально через месяц жуки заполонили тут все.

— Ага, я тут была, когда атаковала Малая Медведица. Гигантский медведь развалил два дома в жилом квартале, но на этом все и закончилось. Спасибо Селестии, что она не причинила еще больше разрушений! Хммм? Почему она не причинила больше ущерба? Хотите сказать, что вас здесь тогда не было? Я видела собственными глазами: Твайлайт Спаркл вышла как из ниоткуда и успокоила чудовище, отправив его затем с миром назад в Вечносвободный Лес. Думаю, она тогда немного перетрудилась, хех. Хмммм? Ну, потому что она невероятно облажалась, когда пришла спасать город от параспрайтов. Она только ухудшила нашествие!

— Едрена вошь, для нас всех это было сюрпризом! Твайлайт Спаркл — умнейшая, самая здравомыслящая и талантливая единорожка в этих местах. Я видела, как она превращает камни в шляпы, призывает двери прям из воздуха и даж выращивает магические усы на малышах-драконах! Хех… Она наша милая фокусница, наша Твай. Но она не какая-нибудь ловкачка; она ученица самой Принцессы Селестии! Я смотрела, разинув рот, как она унесла левитацией целую здоровенную Малую Медведицу совершенно в одиночку. Так шо, думаю, вы себе можете представить, как мы все были поражены, когда она взяла и испортила свое вороченное-навороченное заклинание, которым она хотела заставить параспрайтов перестать жрать все подряд. Они оттого стали еще опаснее и практически стерли наш семейный амбар в порошок! Я, конеш, никогда не смогу винить Твайлайт в том, шо эти твари сотворили с деревней. Думаю, эт потомушт я по сей день никак этого не пойму, и, я так думаю, она тоже. Но так всегда ведь, когда имеешь дело с чем-то, в чем нет смысла, так? Хммм? Нет, я и не думала искать этих вредителей после того, как мы их выгнали из города. Вам лучш поспрашивать Мэра. Она следит за местным лесничими делами!

— Я посылала мисс Дэш на несколько пролетов над Вечносвободным Лесом, буквально сразу после восстановления центра Понивилля. Я подумала, что пегас с ее способностями к скорости и ловкости сумеет не только обнаружить этих ужасных монстров, но и к тому же поймать одного-другого. К сожалению, после трех дней прочесывания страшного леса подряд она вернулась с пустыми копытами. Когда Рейнбоу Дэш не может что-то найти и догнать — можете быть уверены, значит, это безнадежно. После того напряженного месяца, мы никогда более не пытались искать этих существ. Мне неприятно признавать, что это как раз прекрасный пример «с глаз долой — из сердца вон», но у нас и без того было слишком много других неотложных дел, а потому весь этот изнуряющий труд по продолжению поисков совершенно того не стоил. К тому же, это было не в моей власти, так как судьбу экспедиции для поисков параспрайтов решал городской совет, и ни один из правящих членов кабинета не считал, что на этот проект имеет смысл тратить время и деньги. Параспрайты просто больше ничего не значили. И, честно говоря, я… в некотором роде забыла про них, пока вы мне только что не напомнили.

— Любопытно, кстати. Я даже и не думала об этих ужасных крылатых злодеях уже очень давно. Вполне логично было вам предположить, что они должны были бы быть на передовой моих ночных кошмаров, с учетом того, какой ужасный беспорядок они сотворили с этим Бутиком. Это весьма досадно, в самом деле. Я помню о первом моем впечатлении о них как о милых и очаровательных существах. Почему столь чудесное должно обязательно обернуться такой напастью? Определенно, какой-то странный каприз природы, если интересно мое мнение. Именно потому я не слишком люблю отдых вдали от цивилизации. То, что живет в Вечносвободном Лесу, должно оставаться в Вечносвободном Лесу, и нам самим лучше не совать свой нос в их дело. Хммм? Ну... нет, я не знаю в точности, пришли ли они из Вечносвободного Леса или нет. Я только предположила, что дело может быть в этом, с учетом того, что отель Подкова стоит на самом дальнем краю города, как раз на границе с Лесом, и именно эта постройка получила больше всего повреждений.

— Нам пришлось перестроить Отель Подкова с самого фундамента. Ну, я говорю «мы», потому что мы со Спайком добровольно вызвались в прорабы стройки. Я… чувствую личную ответственность за то, какими опасными обернулись эти существа. Никто мне этого не говорил в лицо, но мне кажется, большинство жителей деревни считало, что я задолжала деревне слишком много, чтоб это можно было выразить словами. И все же это был интересный опыт. Я думаю, я от природы одарена способностями в руководящих областях и потому я постаралась убедиться, что отель был восстановлен этаж за этажом, стена за стеной, кирпич за кирпичом, с абсолютной точностью и заботой. Ни единого кусочка строительного материала не было потрачено впустую. И к тому же, мы уложились в рекордный срок и отель был сдан к концу месяца! Верно, для перестройки остального Понивилля потребовалось времени гораздо меньше, но это потому, что это место пострадало гораздо больше всего остального города. Что? Ну, нет, думаю, я не знаю, почему параспрайты съели у этого здания так много несущей структуры, не тронув практически остальные дома. Может, что-то было в материалах, из которых он был изначально сложен, что их привлекло. Они были голодны, в конце концов. Даже во всем этом хаосе вкус в любом случае напрямую зависит от аппетита. К тому же, отель Подкова был ближайшим к краю Вечносвободного Леса зданием и, вполне возможно, что создания порвали его уже на пути из Понивилля. Хотела бы я объяснить, каким образом работают организмы параспрайтов, но, честно вам признаюсь, я не знаю. Да и нельзя сказать, что я — единственная пони, что провела с этими существами больше всего времени.

— А? Да ничего подобного! Это не я! Я ненавижу этих существ! Я спала на облаке, никому не мешала, когда они вдруг такие: «Эй, давайте посмотрим, сколько наших братьев и сестер сможет прилепиться к твоей шкуре!» И я типа: «Это не круто, чуваки. Грубо». А потом они были везде. Я полетела сквозь них, и было это будто я плыла по детсадовскому шариковому бассейну. Ыыххх. Совсем не круто, я скажу. Я не знаю, что вообще Флаттершай увидела в этих мелких дерьмецах. А? Ага, вы меня правильно услышали. Флаттершай чуть ли не замуж собралась выйти за этих проклятых штуковин, она с ними только и делала, что обнималась. Откуда мне знать, что она в них увидела?! Сами идите у нее спросите! Это именно она первая обнаружила параспрайтов! Если кто-нибудь знает что-нибудь про них, так это она!

Я постучала в дверь коттеджа на краю Вечносвободного Леса. После нескольких часов бесед с разными пони мои поиски привели меня сюда. Тихий говорливый ручеек сверкал подо мной, а холодный сентябрьский воздух звенел от пчел, бабочек и певчих птиц. Я весьма завидовала необычному и красивому месту, которое себе выбрала в качестве дома местная укротительница животных. Я сделала в уме пометки по поводу садоводческих приемов, которые хотела бы опробовать у своей хижины в свободное время.

Хех… будто у меня в эти дни вообще есть «свободное время»…

Я осознала, что прошла целая минута, а Флаттершай по-прежнему не ответила на мой стук. Так что я постучала вновь, на этот раз громче. Я знала, что она внутри. Я видела, как она поливала цветы у стены коттеджа, когда я шла по длинной тропинке. Она… Она убежала при виде меня?

Вздохнув, я постучала в третий раз. Наконец полный страха писк раздался изнутри здания:

— Ч-чего вы хотите?

Я дружелюбно улыбнулась и заговорила:

— Мисс Флаттершай, меня зовут Лира Хартстрингс. Я беру у жителей Понивилля интервью для исследовательского проекта и мне интересно, можете ли вы быть столь любезны, чтобы уделить мне несколько минут вашего времени?

— Эм… о к-каком таком интервью вы говорите?

— Ну, видите ли, я работаю над изучением параспрайтов и я слышала, что вы были непосредственной свидетельницей нашествия, случившегося несколько месяцев назад…

— Ааай! Н-нет! Я не знаю ничего о параспрайтах! С чего вы решили, что я знаю что-нибудь о параспрайтах?

Я моргнула в неловкой растерянности.

— Эм… кое-кто упомянул мне, что… ч-что вы были первой, кто их обнаружил, прежде чем они размножились по всей деревне…

— Я… Я-я не знаю, о чем вы говорите! Я не вывожу параспрайтов! Эти маленькие существа ужасно меня пугают!

— Мисс Флаттершай, я вас ни в чем не обвиняю! — тревожно воскликнула я. — Мне просто надо узнать больше об этих насекомых, и вы были той пони, которая, вроде как, провела с ними больше всего времени…

— Я не могу вам помочь! Мне очень-очень жаль!

— Я только хочу задать несколько…

— Мне очень жаль! Но я не могу!

Коттедж затих внутри. Я постояла на месте, раздув ноздри в кратком выдохе. Я прошлась в задумчивости копытом по подбородку. Чувствуя, как меня затапливает волна холода, я развернулась кругом и пошла прочь от дома.

Я постучала в дверь коттеджа.

С другой стороны пискнул голос:

— Д-да?

— Мисс Флаттершай? Меня зовут Лира. Ваша подруга, Твайлайт Спаркл, сказала мне, что вы здесь, в Понивилле, местный знаток животных.

— Да?..

— Мне интересно, могу ли я задать вам пару вопросов, на которые может ответить только пони с вашими знаниями и опытом?

— Вам… Вам нужна помощь с проблемой, как-то связанной с животными?

— Да. На самом деле, именно так… — я наклонилась вперед. — Но мне было бы гораздо проще задавать вопросы, если бы между нами не было толстой двери.

— И… извините. Я ужасно занята. У меня много животных, которым нужна забота и еда. Это срочно?

— Ну, вы единственная пони в этой части Эквестрии, которая знает что-нибудь о животных, которых меня послали изучать.

— Каких животных?

— Ох… — я топнула по обочине тропинки и оглядела газон перед коттеджем. — Вы знаете, ну, обычные. Белки. Бурундуки. Синие сойки…

Я сглотнула.

— …параспрайты…

— Параспрайты?!

— Н-но по большей части белки! Можем мы…

— Нет! Извините! — пропищал голос. — Но я не могу вам помочь. Вам придется попросить кого-нибудь другого!

Я вздохнула. Я развернулась и пошла прочь.

Я постучала в дверь коттеджа.

Голос пропищал с другой стороны:

— Чего вы хотите?

— Это Капитан Хартстрингс из Кантерлотской комиссии по животным! — сказала я твердым властным голосом. — От лица самой Принцессы Селестии я должна немедленно поговорить с живущим в Понивилле укротителем животных! Это вопрос эквестрийской национальной безопасности! Мисс Флаттершай, я прошу вас, чтобы вы вышли и поговорили со мной!

— Я… я-я… Я…

— Мисс Флаттершай?! Пожалуйста, откройте дверь немедленно! Судьба государства зависит от этого!

— К-капитан… Кантерлот… Селестия… Б-Безопасности… — раздался протяжный стон и затем мягкий удар у самой двери.

Я моргнула.

— Флаттершай? — я моргнула еще раз. — Флаттершай? Вы…

Я закусила губу.

— В-вы в сознании?

Ответа не было.

Я застонала раздраженно. Упершись в дверь, я стукнула об нее головой несколько раз. Со вздохом я развернулась и, опустив голову, двинулась по тропинке.

Я постучала в дверь коттеджа.

— Ыннх… Эм… К-кто там?.. — устало спросил голос с другой стороны.

— Мисс Флаттершай, с вами все нормально? — спросила я, прижавшись к двери. — На слух, вам явно нехорошо.

— Ооохх… Я… Я не знаю. Похоже, я долго спала, но я не помню, чтобы я засыпала… особенно на п-полу… — наступила краткая пауза, затем прозвучал тревожный писк. — Эм, а вы кто?

— Меня зовут Лира Хартстрингс. Я только что вернулась из библиотеки Понивилля, и мне было интересно узнать…

— Да?..

Я закусила губу и переступила с ноги на ногу. Я оглянулась назад, глядя сквозь край Вечносвободного Леса в направлении сердца городка. Я представила себе хижину на противоположном его конце, где меня ждало, мотая хвостом, одинокое существо. Я медленно улыбнулась. Прочистив горло, я вновь развернулась лицом к двери коттеджа.

— Ну, я в городе новенькая. И… и я обнаружила кота у хижины, в которой я поселилась.

— Кота?..

— Ага, такой замечательный малыш. Очаровательный до невозможности. Но… Эм… мне кажется, он бездомный. И, типа, он гуляет постоянно вокруг моего дома, и мне очень жалко стало бедолагу. Так что я начала его подкармливать чем-нибудь, день ото дня. Сначала только водой, потом кусочками сухого корма из рыбы, а теперь он настолько освоился у моего жилища, что даже зашел внутрь и устроился, как у себя дома. И, ну, мне нравится, когда этот мой новый маленький дружок рядом со мной, но я не знаю, все ли я делаю как положено. Потому этот милый библиотекарь из центра города, ее зовут Твайлайт Спаркл, сказала мне, что у нее есть подруга по имени Флаттершай, живущая на краю Понивилля и она… ну… вы — величайший знаток диких и домашних животных в этих местах, и что если я хочу узнать, что мне делать дальше с котом, вы будете лучшей пони, к которой можно обратиться. Так что мне интересно, можете ли вы мне помочь?

Наступил краткий момент тишины. Затем я услышала звук открываемой защелки замка в двери коттеджа, который ни с чем нельзя перепутать. Дверь открылась и с той стороны порога на меня уставилась хрупкая пегаска.

— Как его зовут?

Я улыбнулась.

— Оооо… — проворковала Флаттершай, опустившись на передние колени посреди моей хижины. — Иди сюда, Ал! Какой ты красавец, а?

С впечатляющим изяществом, она смогла заманить рыжего кота себе в передние копыта. Прижав его ласково к груди, она нежно гладила его макушку.

— Ох! Да ты просто машина для урчания, не так ли? И у тебя такая восхитительная янтарная шкурка! Как живой апельсиновый шербет! Хихи!

— Как… — я прищурилась, обходя ее кругом и разинув рот на то, с какой легкостью она держала маленького зверька. — Как вам удалось с такой легкостью заставить его запрыгнуть к вам в копыта?

— Я не заставляла его ничего делать! Ал от природы очень ласковый! — сказала Флаттершай, качая его в копытах. — Вы хотите сказать, что никогда не пытались его поднять?

— Я… эм… — я почесала затылок. — Думаю, я просто считала, что коты любят личное пространство, или типа того. Они же противоположности собак, разве нет?

— Все животные разные, мисс Хартстрингс, — сказала Флаттершай. — Как и пони. Все, что нужно — это узнать их поближе, и вот, глядите: этот паренек очень любит вести себя дружелюбно.

Она склонилась и потерлась нос к носу с маленьким котом.

— Хихи. О да, он очень ласковый. Не сомневаюсь, что ему здесь очень уютно.

— Хех. Ну, я старалась.

— Ммммм… — Флаттершай указала на ковер рядом с моей койкой. — Может, даже немного чересчур уютно…

— А? — я глянула туда и увидела нечто, чего определенно не было там, когда я уходила. И это определенно объясняло внезапный посторонний запах в доме.

— Ох, ради любви Луны… — проворчала я и, схватив совок, немедленно убрала кучу. — Чувствую себя идиоткой.

— Ни к чему. Вы сделали много хорошего для этого кота, — сказала Флаттершай, медленно проводя копытом по его шерсти и внимательно ее разглядывая. — Волоски у него выглядят здоровыми. Зачастую сбежавшие из дома страдают от недоедания, но этот выглядит так, будто у него с питанием не было никаких проблем уже давно.

— Значит, он все-таки сбежавший? — спросила я, возвращаясь после завершения своей работы. — В смысле… эм… вы же можете сразу понять, если он был рожден диким?

— О, едва ли он дикий, — сказала Флаттершай. — Он слишком дружелюбный и ласковый. К тому же он кастрирован.

Я моргнула.

— Правда? О-откуда вы знаете?

Она только лишь мягко и знающе улыбнулась.

Я покраснела.

— Хех. Ну, думаю, вы стали знатоком животных благодаря тому, что обращаете внимания на… кхм… маленькие жизненные детали.

— Скорее всего, он принадлежал пони, которые жили в этой хижине до вас, — сказала она, поставив Ала обратно на лапы и погладив ему спину. — Вы знаете чего-нибудь о предыдущих жителях этого дома?

— Ээээээ…

— Или он мог прийти сюда из другого дома. На самом деле, по Понивиллю бродит несколько бездомных кошек. Я думала, что подобрала их всех и раздала желающим, но, по-видимому, одного я пропустила.

— Ненадолго, пожалуй, — сказала я с улыбкой. — Итак, типа, что я могу сделать, чтобы удостовериться, что он будет настолько здоров, насколько это возможно?

— Ну, в самую первую очередь… — Флаттершай посмотрела на меня. — Кастрирован он или нет, нельзя сказать, когда в последний раз он прививался, если прививался вообще.

— Ох, убиться мне! — я стукнула по лицу копытом.

— Ему это не повредит, — сказала Флаттершай. Мы сидели вдвоем у стены стерильной комнаты, наблюдая за тем, как понивилльский ветеринар ставил первый из нескольких уколов тревожно вздрагивающему Алу. — Вам ни к чему волноваться. Это только поможет ему и вам тоже быть здоровее на долгое время.

— Ага… — проговорила я тихо в ответ. Мой взгляд не отрывался от ярко-янтарных глаз Ала, смотрящих на меня издалека. — К-кто волнуется? Я не волнуюсь…

Я сглотнула.

— Все будет просто прекрасно.

Флаттершай тихо хихикнула.

— Хотела бы я, чтобы все горожане, повстречавшие бездомного кота, проявляли столько заботы и беспокойства, как вы. Очень жаль, что так много животных остаются без дома.

— Я только хочу убедиться, что о нем кто-нибудь позаботится. Разве это так уж безумно?

— Что вы, совсем нет, мисс Хартстрингс, — Флаттершай мягко похлопала по рукаву моей толстовки. — Вам ни к чему так нервничать.

— Дело не в этом… — я помотала головой и посмотрела на нее. Я была удивлена, сколь быстро наши роли поменялись местами. Интересно: сработал бы такой разговорный трюк с Эпплджек, если бы я упомянула ей яблоневые сады, или с Твайлайт, если бы я упомянула ей книги, или с Рейнбоу, если бы я упомянула ей… взрывы?

— Есть… эм… — я сделала глубокий решительный вдох, готовясь упомянуть то, с чего начались все волнения сегодняшнего дня. В конце концов, невозможно предсказать, когда наш разговор окажется обрезан заиндевевшей волной забывчивости. — Есть кое-что, о чем я собиралась у вас узнать. Кое-что о… животных в целом.

— О, конечно, это ведь моя любимая тема для разговора! — сказала Флаттершай.

— Хех… — я тихо усмехнулась. — Я бы и не догадалась.

Я прочистила горло и попыталась заговорить…

Только Флаттершай заговорила раньше меня.

— В конце концов, связь между пони и животными — самая фундаментальная вещь, лежащая в основе процветания Эквестрии, — сказала она, наблюдая за тем, как Алу ставят последний укол. — По крайней мере, я в это верю. Мы все слуги этого мира, в конце концов. Это, конечно, относится не только к пегасам. Если мы все не будем заботиться о животных с глубочайшим уважением и величайшей нежностью, мы рискуем превратить этот мир в неприятное, разоренное место. Пони положено общаться с землей, не менять ее. В противном случае мы будем похожи на кого-нибудь вроде алмазных псов или минотавров, и вы знаете, на что похожи их родные земли. Там почти нигде нет лесов и дикой живности.

— Да, но…

— Я думаю, что природа Творения таит в себе энергию, благодаря которой пони не перестают желать защищать все, что ценно, — сказала Флаттершай со спокойной, теплой улыбкой. — Нас тянет быть добрыми, творить добро всякой жизни, что нас окружает. Это сила, что выходит далеко за пределы нормального общения.

— Это все очень интересно, но мне действительно нужно спросить вас о…

— Как вы думаете, разве опора на написанное слово не ограничивает нас?

Я поглядела на нее, разинув рот. Медленно я восстановила дыхание, чтобы сказать:

— Все мое существование определено словами, Флаттершай. Чем больше я читаю, чем больше я позволяю словам поглощать меня, тем больше я чувствую, что теряюсь. Иногда… иногда я боюсь, что сойду с ума от всей этой информации, что окружает меня, как логичной, так и нет, — я сглотнула и провела копытом по гриве. — Но… все-таки это я обычно философствую внезапно и без причины. Может, это всегда было моей ошибкой: верить в то, что слова столь бессмысленны, и при этом все равно так много их использовать, чтобы нести всякое…

К этому моменту к нам подошел ветеринар и положил Ала мне на копыта.

— Вот и все, — сказала она, улыбаясь милой улыбкой нам с Флаттершай. — Совсем как новенький. Он такой ангел, кстати. Практически совсем и не дергался.

— Ну… эм… — я нежно гладила его, глядя снизу вверх на кобылу. — К вечеру с ним уже будет все хорошо?

— Ну… Он, может, будет немного не в себе, но вы просто постарайтесь дать ему ту пищевую добавку, которую я вам записала, и он вскочит на ноги уже максимум через пару дней.

— Хорошо. Большое спасибо, доктор, — я опустила взгляд и повернула усатую мордочку Ала, чтоб он посмотрел на меня. — Ну, ты, похоже, не возражаешь, чтобы в тебя тыкали так много иголок и все такое. Уверен, что ты не дикобраз?

И в этот момент Ал мяукнул и потерся носом о мое копыто.

Я моргнула, приоткрыв рот.

— Это… это первый раз, когда он издал передо мной хоть один звук!

Флаттершай наклонилась вперед.

— Скажите мне, мисс Хартстрингс, вы его поняли?

— Я-я… — заикалась я. Чем дольше я смотрела на маленького кота, тем быстрее улетучивался груз с моих плечей. Внезапно я перестала понимать, почему я чувствовала себя так тревожно и беспокойно о чем-либо вообще. Он замурлыкал и устроился уютно в моих передних ногах, в которых я его нянчила. Я никогда не чувствовала ничего теплее, мягче и любимее во всей своей жизни.

— Думаю, я начинаю, Флаттершай, — в конце концов ответила я, пробивая голосом хрупкую улыбку.

— Значит, годится любой песок? — спросила я.

Флаттершай подошла со мной ко входу моей хижины в янтарном сиянии заката.

— Раз он так долго прожил снаружи, вы можете заполнить лоток песком, что есть вокруг вашей хижины. К тому же, я вам могу посоветовать добавить листьев и сосновых иголок по краям лотка, чтобы окружение ему было привычнее. Кто знает, сколько он прожил на краю леса, в конце концов.

— Да… — я повернула голову и улыбнулась Алу, свешивающемуся с края моей седельной сумки и сонно моргающему от эффекта ветеринарных уколов. — Тогда, типа, через несколько недель я могу попробовать покупать наполнитель в магазине?

— Пока вы будете делать все постепенно, вы тем самым не нарушите его комфорт, — сказала Флаттершай с доброй улыбкой. — Я рада за вас, мисс Хартстрингс. Это самый милый рыжий котик из виденных мной уже за долгое время.

— Хех… ага, — сказала я. — Такая я вот везучая. Сколько же ему лет, как думаете?

— Я вынуждена согласиться с ветеринаром. Ему, похоже, около двух лет, или, самое меньшее, шестнадцать месяцев.

— Это нормально, что он такой маленький?

— С учетом того, что пока он не встретил вас, у него была весьма скудная диета, я этому совершенно не удивлена.

— Я постараюсь кормить его дважды в день, как вы и посоветовали.

— Я бы с радостью зашла к вам еще через месяц, чтобы его повидать, мисс Хартстрингс, — сказала Флаттершай. — Не могу дождаться, как я удивлюсь тому, сколь здоровее он будет выглядеть!

— Хех… — я нервно вспотела, уведя взгляд в сторону леса. — Вы однозначно удивитесь.

— Я… эм… — Флаттершай внезапно поежилась, избегая моего взгляда. — Извините, если показалась вам негостеприимной, когда вы впервые постучали мне в дверь. Если спросите моих друзей, они вам расскажут, что… эм… Я редко когда открываю незнакомцам.

— Почему же? — спросила я, глядя на нее краем глаза. — С вами можно поговорить об очень многих интересных вещах, Флаттершай. Думаю, у нас с вами есть некоторые общие взгляды на общение.

— Очевидно, нет, — сказала она, покраснев. — Иначе я бы не держала так долго дверь моего коттеджа запертой, когда вы со мной встретились.

— Ну что вы… — я подошла и положила нежно копыто ей на плечо. — Я уважаю ваше мнение относительно превосходства выражения чувств над словами. Но иногда структура социального этикета, сколь бы она ни была пугающей или сковывающей, — это прекрасный путь, следуя по которому, пони могут лучше раскрыться друг другу. В смысле… Мне нравится считать, что сегодня я повстречала нового дорогого мне друга, пони, что помогла значительно изменить мою жизнь и жизнь Ала к лучшему.

Я тихо хихикнула.

— Только подумайте об этом. Чем это вам повредит, если вы решите пустить в свою жизнь новых и замечательных друзей?

— Я просто.. я просто не очень люблю других п-пони, — сказала Флаттершай, опустив голову. — Я не храбрая, не авантюрная, не смелая…

— Вы иная, Флаттершай, — сказала я. — Очень мягкая, добрая, заботливая разновидность иной. Вы добавляете в жизнь пряный вкус. Если бы вы были как любая другая пони, какую пользу принесло бы нам знакомство с вами?

Я улыбнулась.

— Я думаю, что то, что вы сегодня сделали, помогая мне, говорит о вас как о пони куда более храброй, чем вы сами себя считаете, и уж что-что, а это можно считать ступенью, с помощью которой вы, с точки зрения социума, сможете протянуть копыта гораздо выше.

— Я… думаю, вы правы, мисс Хартстрингс, — сказала Флаттершай. Она застенчиво улыбнулась и размяла крылья в кратком жесте облегчения. — И вы очень умный единорог, заставляющий задумываться. Мне кажется, будто я…

— Что?

— Ну, я не знаю… но мне кажется, будто вы пытались у меня что-то спросить весь день и я вам так и не дала возможности говорить свободно…

Я уставилась прямиком на нее с пустым выражением лица.

— Я совершенно не представляю, что вы имеете в виду.

Она пожала плечами.

— Значит, это, наверно, просто мне показалось, — она наклонилась и быстро коснулась носом Ала, тепло улыбаясь. — Полагаю, не я одна легко отвлекаюсь на очаровательные вещи.

Ал устало мяукнул и попытался замурлыкать. Звук вышел похожим на бурчание глохнущей моторной лодки. Мы вдвоем захихикали. Я почувствовала приближающуюся волну холода, и я поняла, что сейчас самое лучшее время, чтобы разойтись своими путями.

— Ну, мне пора вас покинуть. Мне нужно еще многое прочитать.

— Вы в Понивилле, чтобы заниматься исследованиями? — спросила Флаттершай.

— Да… — сказала я, осторожно подбирая слова. — Что-то… в этом роде. Наверное.

— Хмммм… — она подмигнула мне. — Думаю, кому-то нужно хорошенько поспать.

— Вы правы… как всегда, Флаттершай, — я помахала ей вслед. — До встречи. И… спасибо еще раз…

— Не стоит благодарности, — сказала она… но внезапно оказалась сражена волной мороза. Она задрожала, застыв на месте, дыхание ее пошло паром изо рта. Моргнув с любопытством, она оглядела окрестности, пожала плечами и медленно пошла к дальнему краю деревни.

Я не стала надолго задерживаться, смотря, как она уходит. Я зашла широким шагом в хижину, положила седельную сумку и разместила вялое тело Ала посреди кровати.

— Ну, все было не так уж и плохо, а? — заметила я, ходя туда-сюда по дому, зажигая лампы и раскладывая вещи по местам. — Мы о тебе позаботились. Мы получили отличный план твоего кормления и ухода за тобой. Мы узнали, что ты не можешь… эм… делать маленьких Алов. Но это все хорошо! Думаю, это начало прекрасных отношений. Очень жаль, что мне опять приходится зарывать свой нос в записи Кометхуфа и узнавать о вещах куда менее достойных улыбки.

Я остановилась на месте, глядя с любопытством на дальний угол кровати. Там, рядом с подушкой, лежала стопка книг и даже под угрозой смерти я не смогла бы сказать, откуда они здесь взялись.

— Ха. Странно, — я прошаркала ближе и подобрала несколько книг, оказавшихся подборкой журналов по зоологии Эквестрии. — Откуда они здесь? Из библиотеки? Я не помню…

Ал мяукнул.

Я посмотрела на него сверху вниз.

Кот смотрел на меня в ответ и мурлыкал. Он уже куда больше пришел в себя, чем мне казалось. Я задумалась: не будет ли это считаться жестоким обращением с животными, если я привяжу его к ножке кровати на ночь, чтобы он не пошел сворачивать все мои вещи с полок? В чем бы то ни было дело, было что-то такое, что привлекло мое внимание, в том, как он терся о мои вещи. Урчащий зверь невинно терся мордочкой о мои седельные сумки, скребя усами по золотой лире, лежащей внутри.

Я прищурилась на это зрелище. Затем я посмотрела на книги в копытах. К тому времени, как Ал принялся уже тереться о мои ноги, я укладывала журналы обратно на койку. Шаркая, я подошла и подобрала лиру. Я уставилась на нее пустым взглядом. Мое скучающее лицо отразилось в ее золотой раме.

— Я… — проговорила я. — Я… должна была сегодня что-то сделать…

Все было погружено в тишину, не считая урчания и случайного мяуканья Ала. Я обернулась и посмотрела на дневник Кометхуфа. Я подошла к нему и подняла, открывая, книгу в левитационном захвате. Я пролистала несколько страниц. Каждое слово сияло голубым светом.

— Это... выглядит как-то неправильно, — проговорила я голосом будто откуда-то со стороны. Холод в комнате удвоился. Я не могла сказать, чувствовал ли его Ал, но я не собиралась задавать этот вопрос коту вслух, так как в моей власти было узнать самостоятельно. — Где… где?..

Еще одна волна холода обрушилась на меня. Я представила себе лязг цепей. Тело мое напряглось. Мне оставалось сделать только одно — расслабиться. Я подняла лиру повыше в телекинетическом захвате. Мне было все равно, что мой новый забывчивый питомец может услышать проклятую музыку. Я должна была сыграть «Реквием по Сумраку». Я должна была сыграть его прежде, чем внезапная, отчаянная жажда играть произведение не испарилась следом прочь из моего сознания.

Композиция кончилась столь же быстро, как и началась, ну или так мне показалось. Но следом, поглотив собой все, пришел звенящий кровью в ушах поток разрывающих голову воспоминаний.

Я споткнулась, чуть не выронив лиру. Страницы дневника Кометхуфа взметнулись в потоке магического ветра. Дрожащими глазами я смотрела, как многие слова, мерцая, окрасились в насыщенную магенту и взлетели над поверхностью страницы. И тогда я вспомнила что-то, что я была готова вот-вот забыть безвозвратно.

Я упала на колени, вцепившись в раскалывающуюся от боли голову, пока мой рог сиял, пульсируя в ответ на каждую резонирующую волну понимания. Я видела трепещущие крылышки, шарообразные тела и город, который разносил в щепки и пожирал кошмарный рой хищного цвета.

— Параспрайты, — прошипела я, практически скрежеща зубами. — Параспрайты. Параспрайты. Параспрайты. Я должна была спросить Флаттершай о параспрайтах. Но почему я не спросила? Что меня остановило? Что?..

Я застыла на месте. Трясущимися копытами я подобрала дневник Кометхуфа и бросила взгляд на освеженные слова цвета магенты, плавающие в дюйме над страницей. Дьявольский смешок медленно соскользнул с моих губ, когда я замотала головой, улыбаясь.

— Ооооо-хооо, нет. Не дождешься. Ты от меня чуть было не избавилась, ты, жалкая кучка тощих аликорновых костей, — проворчала я. — Ты чуть не сбросила меня со своего следа. Хорошо сыграно, должна сказать. Но я не собираюсь отставать от тебя так легко. Пока я играю Реквием, я иду за тобой. Тебе не удастся сбросить этого неспетого единорога со своего хвоста. Это, может, сработало с Кометхуфом, но со мной такое не прокатит!

Я обернулась и улыбнулась Алу.

— Ты думаешь, я хотя бы даже наполовину такая идиотка, за которую она меня держит?

Ал только лишь наклонил голову набок и мяукнул.

— И я тоже так не считаю, — я захлопнула книгу, встала прямо и прошлась по хижине. — Я знаю, чем я займусь первым же делом этим утром, так что помоги мне Селестия.

Я громко застучала по двери коттеджа.

Изнутри, голос в ответ пропищал:

— Чего вы х?..

— Эй, я тут просто проходила мимо… — сказала я, — И мне интересно: вы знаете, что здесь на дорожке лежит мертвое пушистое животное?

— О богиня! — нежная пара копыт затеребила замок на двери. — О богиня! О богиня!

Дверь коттеджа резко распахнулась и из нее как стрела вылетела задыхающаяся Флаттершай.

— Эйнджел?! Мистер Пушистик?! Элизабарсук?! Что случилось?..

— Вот беда, виновата, — фыркнула я и описала глазами круг. — Куда я сегодня дела прописанные мне очки? Могу поклясться, я все сильнее теряю зрение день ото дня!

Я пнула кусочек светлоокрашенного пуха на земле.

— А это просто торфяной мох. Хехехех… Оххх… Кхм. Приношу извинения.

— О… эм… — Флаттершай сглотнула и нервно задрожала. — Это… ох… не страшно, наверное…

Я уставилась прямиком ей в глаза.

— Параспрайты.

Она отстранилась от меня, как качнувшийся манекен.

— Простите?

— Я здесь в городе для того, чтобы изучать этих разноцветных жуков, и мне сказали, что у вас есть опыт работы с ними.

— Я… эм… — она попятилась от меня, прижимая не только уши, но и все тело. — Эээ…

— Вы же главный знаток животных в Понивилле, так?

— Вам, н-наверное, п-полезнее будет п-поговорить с местным ветеринаром, — выдавила, заикаясь, Флаттершай.

— Ветеринар никогда лично не имела дел с параспрайтами. Я знаю, потому что я уже спрашивала, — я сделала твердый шаг в ее направлении. — Тем не менее, вы с ними взаимодействовали. И я бы очень хотела узнать об этих существах…

— Я правда уверена, что это не слишком хорошая идея, — сказала Флаттершай. Пискнув, она развернулась и галопом бросилась в свой коттедж. — Извините, но вам лучше попробовать спросить у кого-нибудь еще…

— Но я сомневаюсь, что кто-то еще мне сможет помочь, Флаттершай! — крикнула я ей вслед. — Никто больше не знает, как говорить с животными, как заботиться о них, как общаться с ними только через одни чувства, когда слова нас подводят…

Флаттершай замерла в дверном проеме. Закусив губу, она покраснела и обернулась на меня.

Я медленно подошла к ней с нежной улыбкой.

— Мудрая пони однажды сказала мне, что мы — слуги этой земли, и что Творение подарило нам силы на поиски жизни и защиту ее. Вы ведь верите, что вы — пони, благословленная этой задачей? Или ваша тяга сбежать слишком велика?

Флаттершай переступила с ноги на ногу. Она глубоко вздохнула и кивнула мне.

— Не желаете зайти?

— Твайлайт Спаркл всегда чувствовала вину за то, что случилось с параспрайтами, — сказала Флаттершай неразборчивым голосом. Мы обе сидели за столом в гостиной ее коттеджа, а между нами исходил паром сервизный набор с чаем. — Но она слишком много на себя возлагает. В конце концов, не она была той пони, кто в первую очередь представил параспрайтов Понивиллю. Не она была той, кто оставил нескольких параспрайтов при себе после первой попытки загнать их в Вечносвободный Лес.

Я медленно кивнула. При мне была лира, и я играла тихую мелодию, пока мы сидели рядом. Музыка, похоже, утешала Флаттершай, успокаивала ее, позволяя вести тихую беседу. Она и не подозревала, что я играла смягченную версию «Реквиема по Сумраку» снова и снова, магически усиливая свою способность сохранять память о теме разговора.

— Меня просто сразило тогда, насколько очаровательны и милы эти насекомые, — сказала Флаттершай с утомленной улыбкой. — Я никогда раньше не видела ничего подобного, честно. Трудно было поверить, что что-то настолько очаровательное способно на столько разрушений. Они буквально зачаровывали, как будто пришли из детской сказки…

— Вы говорите, что сперва нашли только одного? — спросила я. — Был только один параспрайт, и затем он размножился, породив всех остальных, которые и налетели на Понивилль, так?

Флаттершай кивнула.

— Я совершила ошибку: я его покормила, не подумав о предосторожностях. Я пошла в центр города, чтобы показать его друзьям, и по пути он создал двух новых параспрайтов. И с этого момента каждое новое насекомое размножалось так же стремительно, если не быстрее.

— Вы их видели, — прокомментировала я, склонившись над столом и продолжая перебирать струны. — Вы чувствовали их, когда держали их в своих копытах…

— Да?..

— Разве вам не показалось все это невероятно странным? — заметила я. — Разве способ, которым они ели и размножались, не показался вам нереалистичным?

— Я… — она прищурилась на меня. — Боюсь, я не совсем понимаю, о чем вы говорите, мисс Хартстрингс. Они были столь же реальны, сколь и любое другое существо, с которым я когда-либо имела дело.

— У вас врожденный дар — заботиться о животных, — сказала я.

— Да, но я ничего не могла поделать с этими существами. Они игнорировали меня, будто меня там и не было.

— Разве вам не кажется, что это немного странно? — заметила я. — Вы главный знаток животных в Понивилле. Ваша подруга Твайлайт Спаркл сказала мне, что однажды вы укротили взбесившуюся мантикору в Вечносвободном Лесу, и что в течение всего лишь одного года вы взглядом победили алого дракона и жестокого кокатрикса.

— Мммм… — она покраснела и попыталась укрыться от моего взгляда, потирая второе копыто с еле заметной улыбкой. — Да. Я все это сделала…

— И при этом вы не смогли заставить вести себя прилично маленьких крылатых насекомых?

Она содрогнулась.

— У нас у всех есть свои ошибки, мисс Хартстрингс. И они обычно совершаются в самое неподходящее время.

— Флаттершай, я не пытаюсь вывести на чистую воду какую-то вашу ошибку или что-то такое, — сказала я. — Разве вы не видите, к чему я веду? Я считаю, что это по определению абсурдно, что параспрайты не хотят делать совершенно ничего из того, что вы им говорите делать. У вас есть способность общаться с животными, выходящая далеко за пределы обычного языка или простой логики. У вас золотое сердце, и ваша способность чувствовать отзывается в сердце практически каждого существа. Так почему же это не работает с параспрайтами?

— Я… — она задрожала слегка. — Я не знаю…

— Может… – я прищурилась на нее. — …параспрайты существуют вопреки реальности, чтобы конфликтовать со всем, что должно работать нормально. Может, они просто функционируют не по правилам этого мира.

— Эм…

— Подумайте об этом, — попросила я. — Разве их рацион, их скорость размножения, их безудержная жажда разрушения — разве все это имеет хоть какой-то смысл? Разве они походят на хоть что-то из области ваших знаний о животных?

Флаттершай закусила губу. Ее дрожь утихла, будто она плыла к поверхности теплого пруда пробуждения.

— Мне это всегда было интересно. Это… просто для меня никак не сходилось. Меня с Твайлайт Спаркл грызла вина за ситуацию с параспрайтами в течение нескольких месяцев, но я думаю, даже она верит, что мы должны были справиться с нашествием. Ее магия должна была помешать им пожирать в городе все подряд. А мои увещевания вообще изначально должны были остановить их от набега на деревню.

— И что же в итоге вывело их из города? — спросила я. — Параспрайты просто ушли по собственной воле после того, как учинили здесь столько разрушений?

— Не… совсем…

— Нет?

— Почти уже перед тем, как приехала на свой назначенный визит Принцесса Селестия, параспрайтов наконец-то удалось выгнать из Понивилля, — сказала Флаттершай.

— О, правда? — заметила я. — Чем же? Факелами?

— Не-а, глупая! — прощебетала Пинки Пай, скача на месте рядом с нами. — Музыкой!

Я чуть не свалилась с табурета. Прижав лиру к груди, я уставилась на Пинки, глотая ртом воздух.

— Какого сена?!

— Если бы у параспрайтов были пальцы, они бы выстукивали ими любой ритм, что звучал бы в воздухе! — воскликнула Пинки Пай, светло хихикая. Она остановилась и наморщила нос. — Если подумать, если бы у нас у самих были пальцы, разве мы бы не делали то же самое?

— Как вы вообще попали в коттедж Флаттершай?! — спросила я.

Пинки Пай моргнула.

— Это коттедж Флаттершай? — она развернулась кругом. — Ха. Ну, теперь понятно, почему тут пахнет птичьим кормом и хорьковыми хвостами!

— Гамми на кухне, спит у плиты, Пинки, — сказала Флаттершай с нежной улыбкой. — У меня разогревается партия маффинов, и я знала, что ему понравится лежать рядом с чем-то теплым.

— Оки доки локи! — Пинки Пай беззаботно поскакала на кухню, находящуюся по ту сторону передней. — Спасибо, что приглядела за ним, пока я ездила на турнир по пейнтболу!

— Твоя команда выиграла?

— Неа. Орлиные Глаза из Кантерлота опять нас побили. Проклятые единороги с их чешущимися рогами…

— Эй, подождите! — крикнула я вслед Пинки Пай. — По поводу того, что вы сказали ранее…

— Что, про то, что жилище Флаттершай пахнет хорьковыми хвостами? Хихи. Это вежливый вариант для хорьковой вони и…

— Нет, я про параспрайтов и музыку, — перебила я. — Как музыка связана с тем, что они были изгнаны из деревни?

— Эм… очевидно же! — Пинки Пай закатила глаза и захихикала. — Параспрайты любят музыку! Даже несколько чересчур, если вам интересно мое мнение! Всего-то понадобился один пони-оркестр, чтобы превратить их в пастельный парад паразит… паразитности… паразитичности?

Она на мгновенье скрестила глаза. Затем помотала головой и уставилась вперед.

— С ума сойти! Они как будто живые музыкальные ноты, только без зазубренных и изогнутых штуковин сверху. Вы же знаете, о чем я говорю, так?

— Ээээ…

— Короче, еще раз спасибо, Флаттершай! Не против, если я захвачу парочку маффинов?

— Не стесняйся, Пинки.

— Спасибочки! — она направилась на кухню. — Эй! Гамми! Вылезай из мойки! Плохой гатор! Жуй лучше собственный хвост!

— Эм… — я провела копытом по гриве, бросила взгляд на лиру, затем снова на Флаттершай. — Надеюсь, случаем, вы не против небольшой вечерней прогулки?

— Мне… мне это не нравится, мисс Хартстрингс, — сказала Флаттершай, дрожа и тревожно ступая бок о бок со мной. — Чего вы вообще надеетесь достичь?

— Не «чего», — сказала я, борясь с волной холода. — Скорее «кого».

Мы вдвоем уже десять минут пробирались по Вечносвободному Лесу, войдя в него у самой хижины Флаттершай. По-прежнему было светло, а потому тени густого леса только лишь незначительно скрывали изумрудные расцветки растений, свисающих над головой.

— Примерно в этом месте параспрайтов окончательно выгнали из города, так?

— Мммм… — она только кивнула, испуганно пискнув. — Если быть до конца откровенной, я всегда боялась, что они могут вернуться и тогда мой коттедж окажется первым, что они сожрут.

Я улыбнулась, несмотря на стучащие зубы.

— Но они так и не вернулись. Разве это не кажется вам странным?

— Ну…

— Я имею в виду, они сожрали почти весь Понивилль в течение двух дней. Что же их остановило от поедания леса, вашего коттеджа и всего остального?

— Я… я правда не знаю, — заикаясь, проговорила Флаттершай. — Чем больше вы заставляете меня об этом думать, мисс Хартстрингс, тем страннее сама идея параспрайтов мне кажется. Я никогда прежде не думала, что эта тема стоит столько внимания, но все ваши вопросы действительно абсолютно логичны. Но что же вы, в самом деле, пытаетесь доказать?

— Я не знаю в точности, Флаттершай, — сказала я. — Но я думаю, что ответ может лежать у нас под самым носом.

— В смысле?

— Я хочу увидеть параспрайта собственными глазами.

— Ч-что?! — съежилась и задрожала Флаттершай. — Но… но зачем? Вы только накликаете беду!

— Но заодно накликаю и правду, — проговорила я, вглядываясь в каждую тень и каждый темный силуэт вокруг. — Я в поисках понимания, Флаттершай. И я боюсь, что я не получу ответов, пока не возьму это существо в собственные копыта.

— Но… но это же значит, что нам придется зайти дальше в Вечносвободный Лес…

— Я вполне это осознаю, — сказала я. — Я не боюсь, и вам также бояться нечего.

— Тогда почему вы так сильно трясетесь? — заметила Флаттершай. — Эм… если вы не против, что я спрашиваю…

— Это не от страха, Флаттершай, — сказала я, дрожа. — Это от холода.

— Холода? Но почему, ведь сейчас положительно знойно!

— Поверьте мне, — сказала я, пытаясь успокоить мои ледяные спазмы. Нельзя сказать, чтобы я планировала этот поход. Плащ и дополнительную одежду я оставила дома. Тем не менее, я не собиралась покидать Флаттершай, чтобы бросить на ветер весь тот прогресс, что на данный момент проделал наш разговор. — Меньше всего я сейчас бы хотела находиться в этом месте. Но если я хочу узнать хоть что-то, я не могу отступиться, особенно после того, как зашла так далеко.

— Ваша храбрость вдохновляет, мисс Хартстрингс.

— Так же как и ваша, — сказала я с мягкой улыбкой. — Спасибо вам, что поговорили с абсолютной незнакомкой, такой, как я. Мне… мне жаль, что пришлось прибегнуть к настолько мерзкому трюку, чтобы выманить для начала вас из коттеджа.

— А мне очень жаль, что другим пони приходится прибегать к глупым вещам, чтобы заставлять меня иногда показывать свой нос из-за двери, — сказала она, зарывая передние копыта в мягкую землю. — Я никогда не была особенно общительным пегасом, но я знаю, что во многом в этом моя собственная вина. У меня так много друзей, и мне пора бы уже научиться доверять их искренним чувствам вместо того, чтобы поддаваться напирающим страхам…

— Вы очень добрая душа, Флаттершай, — сказала я, пробивая взглядом почти что настоящие джунгли впереди. — Не надо так на себя наседать. Ваша мягкость и терпение помогли вам преуспеть в приручении дикой природы. Я уверена, что это вам только помогло заслужить любовь, и уважение ваших друзей, и даже больше того.

Я остановилась на месте, выйдя на опушку, и улыбнулась, несмотря на дрожь.

— Ага. Вот этот подойдет.

— Эм… — Флаттершай заглянула мне через плечо. — Что подойдет?

Я обернулась к ней, указывая копытом на пень посреди зарослей травы и невысоких кустов.

— Поверьте мне. Я узнаю хорошую сцену с первого взгляда.

Она пошла за мной следом, когда я направилась к пню и уселась на него, будто он был широким табуретом.

— Так. Можете мне быстренько описать свойства той музыки, которую играли, чтобы выманить параспрайтов из Понивилля?

— Эм… — Флаттершай поерзала, глядя на ряды окружающих нас деревьев. — Пинки Пай исполнила очень задорную композицию. У нее был быстрый темп и повторяющаяся мелодия. Тем не менее… эм… у нее было с собой несколько инструментов. Не уверена, что у всего лишь одной вашей лиры получится подражать их звучанию.

— Это нестрашно, — сказала я, поднимая лиру перед собой. — Думаю, у меня как раз найдется жизнерадостная мелодия, чтобы ее здесь исполнить.

— О?

— Расслабьтесь, Флаттершай, — заявила я, начиная перебирать струны телекинезом. — Присаживайтесь. Вам вполне может вдруг понравиться шоу, раз уж вы здесь, а?

— Ладно…

Я сосредоточилась, закрыв глаза, проникая мыслями за пределы обрушивающихся на мое тело волн холода. Вскоре я уже играла ускоренную версию «Закатного Болеро». Магические аккорды эхом разносились между стволами лесных деревьев. Эта полянка в лесу, как оказалось, обладала поразительными акустическими свойствами, и вскоре весь Вечносвободный начал резонировать звуками быстрой симфонии.

— Хихихи… — тепло произнесла Флаттершай. — Это очень забавная мелодия. Не знаю почему, но мне от нее так легко внутри…

— Шшш, — выдохнула я, закрыв глаза и сосредоточившись на стремительном темпе.

— Рада, что вам нравится, Флаттершай, — прошептала я. — Но мне необходимо сосредоточиться…

— О, извините.

— Не страшно, — проговорила я, а затем закусила губу, исполняя «Закатное Болеро» во второй раз, затем в третий и четвертый. Я вносила легкие вариации в каждое исполнение, но не ради художественного самовыражения, а, скорее, чтобы проверить, сможет ли какая-нибудь из этих версий лучше привлечь мою «добычу». Продолжая игру, я чувствовала, как моя дрожь уходит, сменяясь облаком беспокойства. Непохоже было, чтобы что-то вообще работало. Я не улавливала на слух появления параспрайтов, и вскоре ничего более не значило для меня, кроме музыки самой по себе. Я боялась, что если я слишком сильно сосредоточусь на симфонии, то она заставит меня забыть причину, по которой я пришла сюда. Меня невероятно искушало желание переключиться с Болеро на Реквием, чтобы усилить свою память об абсурдных насекомых, когда внезапно голос Флаттершай пискнул:

— Эй! Мисс Хартстрингс!

— Просто дайте мне сыграть композицию еще раз…

— Нет! Смотрите!

Я открыла глаза. В мутном, промораживающем тело мире я увидела крохотную фиолетовую точку, висящую в воздухе, как тусклая шаровая молния. Я моргнула, и пастельный кружок вошел в резкость. На трепещущих стрекозиных крылышках существо плавало в воздухе, перемещаясь то влево, то вправо, непрерывно улыбаясь и отражая в ярко сияющих, как стекло, глазах солнечный свет, льющийся сквозь листву.

— Однако, привет тебе, — проговорила я. Я глянула на Флаттершай. Она глянула на меня. — Значит, они настоящие, так?

— Вы хотите сказать, что за все это время вы ни разу не видели ни одного собственными глазами? — прошептала она мне в ответ.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но помедлила. Я думала о Царстве Неспетых, о записях Доктора Кометхуфа, о столь многих безумных и невообразимых вещах, которые были, на самом деле, столь ужасающе реальны. Мой разум пытался вернуться на несколько месяцев назад, когда этот городок разрушался повсюду вокруг меня, и я, внезапно, почувствовала полную беспомощность в попытке призвать из воспоминаний хотя бы одну деталь. Надо ли винить Реквием в этой ясности… или нехватке ясности?

— Я… я, похоже, не знаю…

Параспрайт тихо-тихо чирикнул. Он был до смешного очарователен. Но он все равно нагонял на мои внутренности дрожь, от которой я чуть не выронила лиру. Каким-то образом я чувствовала, будто скорее слышу стоны закованных пони в затопленном измерении, чем наслаждаюсь голоском насекомого.

— Они очень дружелюбные, — приглушенно сказала Флаттершай. — Если вы к нему подойдете, он только захочет подлететь к вам поближе, и даже решит в итоге угнездиться у вас в гриве.

Она обернулась, чтобы поглядеть на меня.

— Что… эм… что вы хотите с ним сделать?

— Давайте просто посмотрим, что я могу с ним сделать, — проговорила тихо я, не отрывая глаз от живой фиолетовой сферы передо мной. — Вот, подержите.

Я протянула ей лиру.

Флаттершай осторожно ее взгляла.

Я сбросила седельную сумку, не отрывая взгляда от параспрайта.

Параспрайт глядел в ответ, вечно широко улыбающийся, бесконечно счастливый.

— Так… — выдохнула я, пытаясь успокоить свою дрожь от ожидания того, что будет следом. — Мне нужна будет ваша помощь. Идите за мной…

Флаттершай нервно кивнула. Она положила лиру на пенек и пошла следом, когда я медленно двинулась к существу, левитируя седельную сумку перед собой. Мы ползли по опушке, казалось, десятилетие, пока не оказались от насекомого на расстоянии, на котором он мог бы слышать наше дыхание. Я прошептала Флаттершай:

— Посмотрите, сможете ли вы с ним подружиться, — я открыла клапан седельной сумки. — Мы его заманим сюда.

— Хорошо, — сказала она, кивнув. Подойдя ближе, она с умиротворяющей улыбкой протянула копыто.

Параспрайт подлетел ближе и потерся о ее переднюю ногу. Он издал еще один чирикающий звук и затем подпрыгнул от копыта вверх, чтобы потереться о ее лицо.

— Хихихи… — Слегка порозовев щеками, Флаттершай заметила: — Я уже и забыла почти, насколько они умилительны вблизи…

Я прочистила горло.

— Не дайте себя заворожить слишком быстро, Флаттершай, — я указала ей на открытую седельную сумку передо мной.

— Кхм. Точно… — она снова потерлась носом о параспрайта и заговорила: — Мы не собираемся тебе вредить, дружок. Мы просто хотим тебя узнать получше. Не бойся мисс Хартстрингс. Ей просто любопытно, и она ведь не сможет ничего про тебя узнать, пока ты прячешься в чаще леса, ведь так?

Параспрайт только пискнул и высунул язык. Погодите, откуда у насекомого язык? Все это с каждым мигом становится только страннее и страннее.

— Вооооооот так вот, — проворковала Флаттершай, укладывая маленькое шарообразное существо в мою седельную сумку. — Видишь? Не так уж все и плохо, малыш.

Я закрыла седельную сумку и защелкнула ее на замочек. Я вцепилась в нее, протяжно выдохнув. На моем лице появилась глупая улыбка.

— Где бы вы ни были, Кометхуф, надеюсь, вы мной гордитесь…

— А?

Я прочистила горло и встала, поднимая седельную сумку.

— Не обращайте внимания на меня. Я просто радуюсь, что это действительно сработало.

— Как вы дальше хотите изучать это существо в вашей сумке? — спросила Флаттершай. — Вы собираетесь магически его просканировать своим рогом?

— Нет, — сказала я. — Я собираюсь отнести его домой и изучить в безопасности у себя в погребе.

— Вы собираетесь что сделать?! — ахнула, широко разинув рот, Флаттершай. — Но… но это же значит, что вы его понесете в деревню!

— Э… Да. Похоже на то…

— Это же… это же невероятно опасно! — воскликнула Флаттершай. — Невозможно предсказать, сколько урона он может нанести, если его принести туда, где столько еды и прочих съедобных предметов!

— Поверьте мне, Флаттершай, — сказала я. — У меня… достаточно много магических талантов, чтобы не дать истории повториться.

— Но…

— И я, к тому же, не собираюсь причинять малышу вред. Мне просто нужно больше времени и ресурсов, чтобы понять их, и я не могу ничего с ним поделать посреди леса, — я развернулась…

…только для того, чтобы увидеть, как Флаттершай, хлопая крыльями, опускается на землю и преграждает мне путь.

— И… извините, мисс Хартстрингс, — она закусила губу в жалкой попытке изобразить суровость. — Но… но я д-должна настоять на своем.

— А? — я моргнула на нее.

— Я не могу вам позволить покинуть лес с параспрайтом. Только из-за моей дурости рой снес Понивилль. Я чувствую с тех пор ответственность за это, и буду ее чувствовать и за эту ситуацию тоже. Так что… эм… — она стиснула зубы, набрала полную грудь воздуха и в итоге пропищала:

— Положитенемедленносумкупреждечемявасзаставлю!

Она немедленно увяла, отступая от меня, прикрывая глаза.

— Эм… пожалуйста, не ненавидьте меня за то, что я пытаюсь быть уверенной в себе.

Я уставилась на нее. С моих губ сорвался нежный вздох, и я улыбнулась:

— Никто в мире просто не в состоянии вас ненавидеть, Флаттершай. Вы… делаете все правильно.

— Тогда… — она сглотнула. — Тогда вы сделаете так, как я вам сказала?

— Я просто буду изучать его здесь, — сказала я. — Я, быть может, не смогу узнать про него столько, сколько хотела бы, но я смогу удержать малыша на месте достаточно для того, чтобы изучить его как положено.

Я обернулась и указала на пенек:

— Не могли бы вы сходить за моей лирой? Я без нее не смогу играть музыку как положено…

— О… — Флаттершай потянула крылья. Она обернулась на пенек, затем снова на меня.

— Хорошо, — сказала она с улыбкой. Она быстро пошла туда, где лежал музыкальный инструмент.

Я стояла на месте, наблюдая, прищурившись, за ней и за тем, как она проходит десять футов, двадцать, тридцать…

Флаттершай подобрала лиру. Прежде чем она успела развернуться, она застыла на месте. Вид ее от меня скрыл клуб пара из моего рта, а затем я увидела, как она дрожит посреди леса, оглядываясь кругом, нервно заикаясь:

— Что?.. Как?.. Что я здесь делаю?..

Я сделала глубокий вдох, встала прямо и пошла к ней.

— О, привет вам!

— Аааай! — она развернулась и прыгнула от меня, чуть не выронив лиру. — Вы кто?!

— О, простите меня, пожалуйста, — ахнув, сказала я. — Я не хотела вас напугать, мэм. Я просто шла от Зекоры и вдруг поняла, что выронила свою лиру…

Я кинула взгляд на ее копыта и широко улыбнулась:

— О! Надо же! Вы ее нашли!

— Эм… — Флаттершай дрожала теперь чуть меньше, разглядывая золотой инструмент в своих копытах. — П-похоже, действительно нашла…

— Я даже не знаю, как мне вас отблагодарить! Вы так добры! — я бросилась к ней и подхватила инструмент левитацией. — Клянусь, я бы потеряла свой рог, если бы он не был приделан к моей голове.

Я опустила лиру в карман седельной сумки, висящий с другой стороны спины от того, в котором, ударяясь о холщовую ткань, скакал туда-сюда параспрайт.

— Итак, что же такая милая молодая пони, как вы, делает здесь в этот прекрасный день? Решили прогуляться?

— Я… — Флаттершай густо покраснела, разглядывая окружающие ее незнакомые заросли Вечносвободного леса. — Я не понимаю до конца. Я… я обычно не люблю ходить в лес…

— Оооо, очень жаль. А мне вы кажетесь пони, которая хорошо уживается с дикой природой.

— Ну, на самом деле…

— Эй, Зекора может подождать еще немного, — сказала я с улыбкой, стараясь изо всех скрыть свою дрожь. — Как вы смотрите на то, чтобы я вас проводила до края леса? Я, на самом деле, не из города, и хотела бы больше узнать об этом месте, если, конечно, вы не хотите побыть одной…

— Нет! — выдохнула Флаттершай, сжалась и сказала чуть спокойнее: — То есть я хотела сказать, я-я бы с радостью поговорила и погуляла бы с кем-нибудь, если в-вас это устраивает.

Я хихикнула и поманила ее в направлении ее дома.

— Меня это более чем устраивает…

Я опустила стеклянную банку, окутанную сияющим телекинезом, на верхнюю полку в углу моей хижины. Внутри беспокойный параспрайт улыбался миру за границами прозрачного купола и, трепеща крыльями, нарезал клаустрофобичные круги.

Со вздохом я сделала шаг назад. Я поглядела сверху вниз на Ала, который сидел посреди хижины, уставившись на запертое в банке насекомое, и тревожно вздрагивал хвостом.

— Даже не думай сбросить банку, чтобы достать жука, — сказала я. Сняв со спины седельную сумку, я сложила вещи в углу комнаты, продолжая тихо говорить: — Я знаю, для кота он выглядит вкусным, но я бы себя возненавидела, если бы эта маленькая штуковина сожрала тебя изнутри.

Ал издал тихий урчащий звук и потянулся к нижним полкам книжного шкафа, не отрывая янтарных глаз от банки.

Я снова осторожно отпихнула его обратно в центр хижины.

— Конечно, я и так себя уже достаточно ненавижу за это все, — я уселась рядом с ним, любовно гладя его шерсть, пытаясь заставить себя вновь считать, что я хорошая, заботливая пони. — Флаттершай только и делала, что самоотверженно помогала мне в последнее время и самое лучшее, чем я могу ей отплатить — это лгать ей в лицо?

Я снова вздохнула.

— Я знаю, все это ради великой цели, но разве могут эпичные планы оправдать что угодно, неважно, сколь неэтичное?

У Ала не было для меня слов. Он просто сидел рядом. Я ощутила его тепло, когда он потерся о мое бедро и двинулся к койке.

Я осталась сидеть на месте, уставившись на запертого в банке параспрайта.

— Мне нравится себя убеждать, Ал, что едва я излечусь от проклятья, я наконец-то смогу извиниться перед такими пони, как Твайлайт, Эпплджек, Морнинг Дью… — я сглотнула. — А теперь и Флаттершай.

Я поправила рукава толстовки, не переставая дрожать.

— Я только и хочу, что по окончании этой катастрофы найти себе друзей… навсегда. Но захотят ли они быть моими друзьями, зная все те вещи, что я творила за их сраженными амнезией спинами?

С кровати послышалось тихое мяуканье. Ал, устроившись в складках белья, свернулся клубком и зевнул.

Я улыбнулась ему:

— Захочешь ли ты быть моим другом, едва я вырвусь отсюда, едва я перестану быть выпадающей из памяти тенью, которая кормит тебя время от времени? В конце концов, это, должно быть, одиноко для кота: жить в одной хижине с привидением.

Ал не сказал ничего. Его рыжее тело вздымалось и опадало, пока он тихо ускользал в дрему.

Я пробормотала:

— Я была призраком уже так долго, что тепрь я практически боюсь того, что мне нужно сделать, чтобы все изменить. Даже одни только мысли об этом сводят меня с ума, — я еще раз посмотрела на банку. — Охххх… как бы поступил Кометхуф?

Она любит своего возлюбленного. Меня от тебя отделяет симфония. Огонь и сирены. Луна ушла и они бьются за космос. Все неспето и несказано. Истина сокрыта в утробе Вселенского Матриарха. Пуповина уже слишком давно разрезана, чтобы ее можно было распутать. Мир начался с песни и закончен будет похоронным плачем. Симфония разбита. Запустение разделяет музыку, как оно разделяет Небесные Тверди. Мы живем, чтобы начинать ничто. Бороться с аликорном. Восстанавливать красоту и любовь. Я найду тебя, даже если на это уйдет всякое мое дыхание и все начинания. Я подвешу себя в безднах тьмы. Вестник Ночи станет моим якорем, и затем я спою нас обратно в реальность. Я переведу ее песнь ушам смертных. Ты всегда любила чесать мои уши. Ты ждешь меня, и я найду тебя. Она обожала своего возлюбленного, но она спела его прочь. Я не буду подобен ей. Я буду жить под ее тенью, но я не буду подобен ей. Я живу, следовательно я пою. Пение суть существование, что суть обретение радости, что суть плач. Несущая восторг баллада обращается скорбным погребальным звоном, становится несущей восторг балладой вновь. Вселенная колеблется по кругу, вращаясь на орбите хаоса и распускающихся цветов. Она обожает своего возлюбленного, но ее возлюбленному пришлось уйти. Он вернется назад, как вернусь назад я, только я пытаюсь, тогда как он умирает. Знай мою песнь и становись чем-то. Я найду тебя, возлюбленная. Я найду тебя. Я найду тебя. Я найду тебя…

Я часто заморгала. Сев на кровати, я застонала и потерла копытом глаза.

— Невероятно полезно, — под моим боком свернулся пушистый комок жаркого живого тепла. Я глянула на Ала в мерцающем свете разведенного камина. Я указала копытом на древний дневник, лежащий передо мной. — Ты что-нибудь из этого понял?

Ал не сказал ничего. Он покружил на месте, потянулся и затем снова свернулся клубком у меня под боком.

Я посмотрела на параспрайта, по-прежнему кружащего в банке на верхней полке.

— Думаю, что Кометхуф принял идею стать призраком слишком уж буквально. Заставляет задуматься: быть может, то же самое произошло и с ней? Два духа пони — один эфирный, другой смертный — оба оказались пойманы Царством Неспетых, и они не могут из него выбраться, потому что ничего, кроме того, как быть неспетыми, им более не ведомо.

Я сглотнула.

— Это, и еще то, что они оплакивают утраченную любовь, которая никогда к ним не вернется. Может, мне пошло на пользу, что я была одинокой кобылой, когда приехала в Понивилль…

Следом пришел миг тишины, не считая щелканья горящих углей в очаге, и я воспользовалась им, чтобы перевести дыхание.

— Эх, кого я пытаюсь обмануть? — выпалила я. Я обернулась и тепло улыбнулась клубку меха, делящему со мной кровать. — Ты мой возлюбленный?

Я склонилась и потерлась о него носом. Он понюхал меня, защекотав мой нос усами, прежде чем протестующе мяукнуть. Я хихикнула и еще раз ткнулась в него носом, прежде чем перевести взгляд на параспрайта наверху.

— Запустение разделяет музыку, как оно разделяет Небесные Тверди… — сказала я, цитируя Кометхуфа.

И тут же наморщила в задумчивости нос.

— Музыка… — проговорила я. Я посмотрела на параспрайта. Я представила, как его яркое фиолетовое тело скачет под энергичный ритм Болеро. — Параспрайтов притягивает мелодия. Музыка, в первую очередь, прогнала их из Понивилля. Даже сама Пинки Пай сказала, что это оттого, что параспрайты будто бы как живые ноты…

Мои глаза сканировали просторы озаренной огнем из камина хижины, пока я говорила с Алом… или я говорила сама с собой?

— Когда Кометхуф пришел к Селестии, ее жестокая магическая реакция на Ноктюрн оказалась неспета. История была изменена, чтобы все помнили, будто это сарозийская бомба разрушила то крыло дворца. Но она ли перекроила ткань реальности, или это сделала Селестия для того, чтобы защитить правду о Царстве Неспетых? — я сглотнула и уставилась неотрывно на параспрайта. — Все аликорны — часть той же самой песни, что питала собой сущность Вселенского Матриарха. Матриарх была единым аликорном. Она песней воплотила Творение в реальность и затем разбила песнь на четыре части: себя, Селестию, Луну и нее. После этого все, что аликорны сделали для этого мира… было только лишь дальнейшим разбиением песни Матриарха, что питает их.

Осторожно, чтобы не потревожить Ала, я села в кровати прямо.

— Смотрю ли я на параспрайта? — спросила я у теней. — Или смотрю я на песню? И если это так… то чья же это песня?

— Ну, Принцесса Селестия живет тысячи и тысячи лет, — сказала Твайлайт Спаркл, левитируя книгу к деревянному столу, за которым я сидела на следующий день. — Большая часть этих тысячелетий она провела в Кантерлоте. Вполне естественно ожидать, что за это время она написала множество симфоний.

— Мне нужно поискать одно конкретное произведение, — заявила я, сидя перед ней в центре библиотеки на табурете. — Сколько же всего она, предположительно, написала композиций?

— Оххх… Не так уж и много, — пожала плечами Твайлайт Спаркл, оглядывая потолок. — Немного там, немного здесь. Думаю, около… пяти тысяч?

Я дрожаще выдохнула.

— Хорошо, что у меня весь вечер свободен.

— Хихихи. Я заинтригована вашим интересом к музыкальному прошлому Ее Величества, мисс Хартстрингс. Могу я узнать, каков повод? Эксперимент? Широкий исследовательский проект?

— Давайте просто сойдемся на «нездоровое любопытство» и так это и оставим…

Твайлайт скользнула к столу рядом со мной, сияюще улыбаясь.

— Может, я даже смогу вам помочь! — подмигнула она. — Когда до этого доходит дело — для меня любой исследовательский марафон не проблема.

— Хех. Будто я не знаю…

— А?

— Кхм, — я поглядела на нее. — В самом деле, я же не могу в действительности попросить вас потратить все свое время на помощь мне с этим чудовищным поиском.

— Ну, дайте мне параметры для поиска и, быть может, я смогу упростить его до умеренного эпичного!

Я выдохнула через нос и пробормотала:

— Жуки…

Твайлайт вскинула бровь.

— Жуки?

— Милые, прыгучие, голодные, до тупизны очаровательные жуки, — сказала я. — С яркими глазами, стрекозиными крыльями и…

— Ух ты, — отметила Твайлайт и подмигнула, вскинув бровь. — Мы описываем симфонию или колыбельную?

— Хех, — ухмыльнулась я. — Будто бы Ее Величество когда-нибудь писала колыбельные.

— На самом деле писала.

Я неловко посмотрела на нее:

— А?

— В этой книге им посвящен целый раздел! — она перелистнула несколько страниц фолианта, лежащего перед нами. — Столетия назад, практически каждая домашняя песенка, которую пели жеребятам, была создана самой Принцессой. Даже по сей день, многие колыбельные — просто вариации тех, старых. Только не говорите мне, что ни разу не слышали «Тише-тише, не шуми»[1]

— Это… было давно…

— Шшшш… — Твайлайт оглянула библиотеку кругом, затем наклонилась ко мне с ухмылкой. — Только не говорите моему ассистенту, Спайку, что я ему пела эту песню несколько раз…

— Эй! Прекрати! — раздался голос с дальнего конца библиотеки. — Хватит меня унижать!

— Хихи… Да ладно тебе, Спайк! Мисс Хартстрингс же не собирается говорить об этом никому из тех, кого мы знаем!

— Привет! Меня прет твоя крутая толстовка…

— Ага, спасибо, — я снова повернулась к Твайлайт. — Итак, в какой-нибудь из этих колыбельных упоминаются милые прыгучие насекомые?

— Ну, давайте, что-ль, проверим?

Два часа спустя мы вдвоем по-прежнему рылись по разделу колыбельных в книге с композициями Селестии. Твайлайт Спаркл действительно продемонстрировала мне, какой она может быть «марафонной бегуньей», внимательно прочитывая одну страницу нотных записей за другой. Что же до меня, то мне было все сложнее и сложнее держать глаза открытыми. Я зевнула несколько раз, совершенно бесстыдно. Единственное, что меня держало в сознании, — это болезненный страх, что засыпание может обрезать связь, которую я поддерживала между собой и потенциальной жертвой амнезии.

И как только тени в комнате стали соблазнять мои жалким образом поддающиеся усталые глаза, убеждая закрыть веки, я почувствовала, как мое плечо трогает копыто.

— Эй. Мисс Хартстрингс. Мне кажется, я кое-что нашла.

— Нашла…кое-что?.. — переспросила я, часто моргая.

— Вот здесь, — сказала она, указывая лавандового цвета копытом на чрезвычайно короткую мелодию, нацарапанную на пыльной странице ближе к началу книги. — Это одна из старейших песен, которую когда-либо относили к сочинениям Принцессы Селести.

— Давайте посмотрим… — я скользнула ближе и осмотрела верх страницы. «Парад прелестных спрайтов». М-да, ну разве не мило.

— Хотите прочитать ее?

— Почему бы и нет…

> Парад прелестных спрайтов

> Посвящается Стар Блисс

> Спи, моя маленькая радость, усни.

> От заката до рассветных туманов,

> Пусть снится тебе, как ты будешь играть,

> А парад прелестных спрайтов будет летать,

> Мерцая, как лесные огни,

> И без остатка съест все беды твои.

> Отдыхай, моя маленькая радость, и спи.

> Умиротворенней нет ничего.

> Крылатые друзья будут танцевать до утра.

> Съедят и тень, и призрака, и всякий страх без следа,

> И все, что тебе неприятней всего,

> Чтоб от тревог избавить твои утра и дни.

> Я люблю тебя, моя маленькая радость, учти.

> И надеюсь, не упустишь ты вид никогда,

> Как милых спрайтов веселый парад будет идти.

> И однажды расскажешь жеребятам своим,

> Об этих волшебных духах лесных,

> Что очищают наш мир, пока мы в кроватях лежим.

— Что думаете? — спросила Твайлайт Спаркл. — Это как раз то, чего вы искали?

— Ну… — я сделала глубокий вдох. — Она, определенно, очень… повторяющаяся.

Она снова хихикнула.

— Это, все-таки, не совсем Мэрцарт, мисс Хартстрингс. Хотя я должна сказать, что стиль — это не вина Селестии. Дело все в целевой аудитории.

— Думаю, да, — сказала я. Я вновь прищурилась на посвящение. — Кто это — Стар Блисс?

— О… — улыбка Твайлайт стала спокойной, печальной. — Он был одним из первых учеников Принцессы Селестии. Тысячи лет назад, задолго еще до Возвышения Дискорда, не говоря уж о Пришествии Теней, Принцесса Селестия не только обучала своих учеников магии, но и усыновляла их. Даже Старсвирл Бородатый был для нее как сын. И, ну, как и большинство матерей, Принцесса Селестия заботилась о своих жеребятах с любовью и преданностью. Она написала колыбельную для каждого отдельного приемного жеребенка.

— Вот почему их так много.

— Да.

— Интересно, сколько же еще погребальных плачей…

На это Твайлайт Спаркл не сказала ничего.

Я прочистила горло.

— Итак, позвольте мне поинтересоваться, мисс Спаркл, — я указала на колыбельную. — Конкретно эта песня не напоминает вам чего-нибудь?

— Ну… — она поглядела на композицию. — Если так подумать… — она моргнула. — Ха. Нет, быть не может…

— Я вас внимательно слушаю.

Она помотала головой.

— Слишком уж натянуто. К тому же… — она подавила смешок. — Впервые они появились около года назад, и они определенно не «съели без остатка все беды», они сожрали полгорода. Хех. Вы здесь были в тот момент, мисс Хартстрингс?

Я содрогнулась.

— Физически да, но, по-видимому, не разумом.

— А?

— Скажите мне… — я повернулась и вежливо ей улыбнулась. — Надеюсь, вам не будет слишком трудно выписать мне эту книгу на… скажем… неделю?

Книга с песнями Селестии лежала на койке рядом с дневником Кометхуфа. Я стояла в нескольких футах от кровати. Садящееся солнце плавилось в окнах, заливая хижину алой дымкой. Ал ходил кругами, наэлектризованный напряжением и беспокойством, витающим в воздухе комнаты. Он мяукнул мне несколько раз, но я ни разу ему не ответила.

Я уселась на задние ноги, приложив копыто ко рту, пока разглядывала книги, глубоко погруженная в размышления. Время от времени я переводила резко взгляд с закладки, заложенной на колыбельной Селестии, на уставшего параспрайта, сидящего на полке высоко надо мной. Эти метания продолжались уже долгое время: пауза тишины, прерываемая лишь редким мяуканьем одинокого Ала.

Наконец я произнесла:

— Реквием — это буфер… средство напоминания пони о том, что реально, против того, что неспето, — сказала я. — Он помог Кометхуфу вспомнить исполнение Ноктюрна. Он помог мне вспомнить параспрайтов.

Я тяжело сглотнула и неотрывно уставилась на пойманное насекомое.

— У меня нет Вестника Ночи, но у меня все равно есть кусочек песни Матриарха. Оно просто пока не знает, что оно на самом деле такое. Но если я напомню и ему тоже…

Ал потерся о меня. Его не кормили. Его лоток не чистили. Ничего другого он даже теоретически желать не хотел, но он все равно терся об меня, урча и мяукая.

Я опустила на него взгляд. Я провела копытом по его голове, почесала за ушами. Горькая усмешка сорвалась с моих губ:

— Хех. Она всегда любила играть с его ушами… — я вздохнула. — Думаю, его безумие началось с того, что он отказался оставить позади нечто любимое, нечто, что более не в состоянии любить его в ответ…

В глубине моей глотки образовалась яма. Внезапно я не могла больше смотреть на Ала без слез. Я повернула голову к потолку, содрогнулась и заговорила тихим голосом:

— Я не могу так оставаться. Мне надо двигаться дальше. Мне надо…

Я покинула хижину. При мне была сумка, набитая вещами. Я чувствовала вес лиры и чувствовала бряцание банки в боковом кармане, в которой игриво прыгал по кругу параспрайт.

Прежде чем уйти, я помедлила на краю крыльца в свете подступающих сумерек. Мои копыта потоптались на месте. С мрачным вздохом я развернулась, оставив дверь хижины приоткрытой. Я помнила, как проснулась посреди ночи после первого исполнения Плача. Мне было холодно, мокро, я дрожала и тонула в ужасе. И все же, поглядев в свой дневник, я поняла, что все, что я помнила о той пугающей ночи, было далеко не всем, о чем помнить было надо. Ее неспетый голос оттенил мое понимание реальности, и когда я отправилась в царство меж Небесных Твердей, я наконец-то поняла, какую кошмарную истину она желала сокрыть от смертных, подобных мне.

Я не могла сопротивляться мысли: не могла ли песня Селестии сокрыть собой некую истину столь же кошмарную? Может ли она свести меня с ума, как Ноктюрн свел Кометхуфа? Поможет ли она мне когда-нибудь найти путь домой, при том, что Кометхуф так и не достиг подобной свободы?

Я бросила взгляд назад на хижину. Я подумала в последний раз о чудесной рыжей шерстке Ала, о его тепле и присутствии, что сопровождали меня во сне подобно милой колыбельной.

Не было никакого смысла ждать. Я проследовала по ступеням погреба, освещая себе путь переносным фонарем, пока не оказалась вновь в тесной земляной комнатке, где я тут же выдвинула перед собой табурет и металлическую стойку. Я положила на нее лиру, затем подложила под инструмент новые нотные листы. К этому моменту я уже заучила наизусть каждую элегию, известную мне из Ноктюрна. Но исполнять я собиралась несколько иную вещь. «Парад красивых спрайтов» Принцессы Селестии покоился передо мной в танцующей светотени фонаря. Пришло время испытать мою теорию и применить ее к живым сосудам абсурдности.

В первую очередь, я схватила банку. Я поглядела внимательно на параспрайта внутри, и он поглядел на меня в ответ, улыбаясь и трепеща крылышками в бесконечной радости. Он, в своем роде, был как ребенок, навечно запертый в застывшем моменте восхищения и довольства. Меньшего от живой колыбельной я и не ожидала.

Следом я совершила немыслимое. Я отвинтила крышку банки и выпустила параспрайта на свободу. Маленькое насекомое выпорхнуло в комнату, счастливо чирикая и принялось накручивать беззаботные петли вокруг моего фонаря. Потом оно в итоге успокоилось и просто зависло игриво передо мной.

Я не сводила глаза с неестественного существа ни на секунду. Сунув копыто в седельную сумку, я вытянула первое яблоко из запаса, купленного на городском рынке Понивилля. Взмахом копыта я выкатила сияющий фрукт так, чтоб он остановился прямо по центру погреба. Я застыла, ожидая того, что произойдет следом.

Слишком долго ждать не пришлось. Параспрайт, сделав несколько кругов по комнате, жадно опустился по спирали на красное яблоко. Едва он коснулся подачки, его челюсти открылись до смешного широко, и он заглотил фрукт с омерзительно громким жужжащим звуком. Не осталось ни сердцевины, ни даже стебелька. Чуть тяжелее, чем прежде, параспрайт взлетел в середину комнаты, счастливо трепеща стрекозиными крылышками.

Я только лишь прищурилась на существо, молча ожидая.

Внезапно оно рванулось в воздухе в сторону. Его глаза сощурились, будто бы в сосредоточении. Шарообразное тело фиолетового существа заколебалось и, внезапно, оно начало кашлять и задыхаться. Из его рта вылетел коричневый шар отрыжки. В отличие от обычных подобных излияний, эта слипшаяся кашица осталась левитировать в воздухе. Не прошло и секунды, как коричневая оболочка разбилась под напором двух вырвавшихся на свободу крылышек. И вот, внезапно, передо мной возник второй параспрайт: ярко-зеленое существо, что зависло со счастливым выражением лица рядом с собратом.

Я вновь потянулась медленно к седельной сумке. Я выкатила еще два яблока. Замерев в тишине, я наблюдала за тем, как два насекомых опускаются к фруктам. Они проглотили пищу целиком, поднялись в воздух и вновь начали метаться. Погреб наполнился эхом от плевков и конвульсий, когда они выблевали еще два свежих комка. Внезапно дуэт обратился в квартет, и экзоскелет каждого нового параспрайта был окрашен более свежим и ярким цветом радуги.

У меня еще остались яблоки; я быстро выкатила их вперед. Они просуществовали считанные секунды, прежде чем растущий рой пожрал их и удвоился, утроился. Вскоре кормить их более не было никакой нужды: параспрайты размножались самостоятельно, подпитываемые энергией огромных объемов пищи, что заглотили их предки. И когда погреб стал гигантским загоном для этого порхающего стада, я пододвинулась к лире и начала наигрывать телекинезом вступительные такты «Реквиема по Сумраку».

Напев превратился в жуткую фоновую музыку для декораций из растущего облака насекомых. Их трепещущие крылышки стали невольной перкуссией, сливаясь в приглушенный шорох по мере того, как неестественный ветерок вздымал все вокруг меня в воздух. Они кружили вокруг меня, время от времени чирикая, улыбаясь мрачным стенам погреба так, будто кругом был красивый летний день. По мере того, как Реквием переходил от одного движения[2] к другому, их циклонический полет обретал качающийся, танцующий, вслед за вливаемыми мной в эту подземную музыкальную кабинку аккордами, ритм. Их глаза сияли ярче, будто наэлектризованные звучанием забытой элегии.

Я поняла, что захватила все внимание своих слушателей. Пришло время поведать им нечто, что они позабыли, нечто, что хранило в себе тайну их неестественной сущности. Пока вибрировали струны моей лиры, изливая магические звуки Реквиема, я перечитала нотный лист передо мной и затем нырнула в «Парад красивых спрайтов» Селестии. Темп был медленен, ритм пьяняще прост, и я чувствовала, как усыпляющий зов древней песни тянет за края моей души.

В тот момент, когда параспрайты прекратили нарезать вокруг меня круги, я поняла, что музыка достигает своей цели. Насекомые зависли на месте, с глазами шире, чем я когда-либо видела. Их крылья, казалось, бились в ленивом темпе, слаженно и загипнотизировано. Я осознала, что все мои исследования привели меня к чему-то, и момент этого осознания был практически пугающ.

Мне не было нужды петь саму песню. Мелодии самой по себе было достаточно, чтобы захватить их внимание. Ее аккорды вздымались в воздухе, сливаясь с магическим эффектом «Реквиема по Сумраку». Она воздействовала на параспрайтов, сливая их в единое облако узнавания. Пока я играла колыбельную, я нервно наблюдала за тем, как их висящая в воздухе масса растягивается, образуя настоящую сеть вокруг меня — каждый параспрайт висел на равном расстоянии от каждого своего собрата.

Песня получила ответ.

— Вы не настоящие, — проговорила я под сводами звука. — Вы только думаете, что вы настоящие.

Выстроившиеся в ряды насекомые сузили глаза. Какой бы мельчайшей искоркой души ни обладал каждый из них, души эти угасали. Их крылья замедлялись, но магический ветер, тем не менее, набирал силу, раздувая мою гриву, мешая читать ноты, что я пыталась играть.

— Ваше существование — безумие, — сказала я. — Загляните в свои воспоминания и убедитесь, сколь смешна ваша жизнь. Вы были сотворены, чтобы быть абсурдом, чтобы скрыть крайне реальную истину.

Дыхание покинуло меня, ибо я заметила яркое сияние, исходящее от каждого из параспрайтов. Комната начала гудеть пугающим тоном, подобным реву волн, обрушивающихся пока еще вдалеке, но приближающихся ко мне. Вскоре яркий магентовый свет засиял из глаз каждого из параспрайтов. Даже этот феномен образовал собой закономерность, кружа вокруг меня, часто-часто моргая светом. С каждым последующим накатом магентового горизонта я наблюдала за тем, как сетка из висящих параспрайтов тает прямо у меня на глазах. Их панцири становились прозрачными, и сквозь их красочные оболочки я видела моря пересекающихся нот, слов, забытых голосов — и все они были оторочены ярким фиолетовым сиянием.

Я потела. Глаза мои слезились, когда я пыталась изо всех сил перекричать растущий шум.

— Пойте ее песнь! — кричала я. — Пойте ее песнь и становитесь ничем!

Они ответили. Они взорвались. Я завопила и упала с табурета, сжавшись, когда разлетающаяся брызгами волна нот прокатилась надо мной, ведя за собой шум, самый громкий из всех шумов, шум, столь же великий и священный, как само Творение. Прежде чем из моих ушей успела пойти кровь, вопль упал до тихого шипения. Я открыла глаза и увидела, что все параспрайты пропали и вещество их тел покрыло собой стены и потолок надо мной. Только то были не стены, но прозрачные листы неземного стекла, за пределами которого я видела кружащийся купол звезд, дополненный светящимися туманностями, галактиками и закручивающимися спиралями облаками космического газа.

Я встала, и при этом я повисла в пустоте. Я плыла в космосе, окруженная вакуумом, дрожащая от абсолютного нуля. Я не должна была быть жива. Была ли я вообще когда-нибудь жива?

Я пыталась заговорить, но не раздавалось ни звука. Здесь не было звука, потому что звук еще не изобрели. Покосившись через плечо, я узнала причину. Великолепная фигура копытного существа, столь же захватывающего дух и прекрасного, как сами созвездия, неслась галопом по звездным равнинам Вселенной. Она наткнулась на тлетворные испарения Хаоса, расправила крылья и открыла рот. Вселенский Матриарх дала рождение песне, и песнь стала всем.

Вспышка света озарила стеклянные стены погреба. Я закрыла глаза копытами и развернулась спиной к взрыву. Я плыла сквозь Небесные Тверди, скользя над морями, океанами и молниями. Эквестрия проросла из плодородного чрева Творения и я росла и умирала вместе с ней.

Я была везде и я была всем. Я была Принцессой Селестией и Луной. Я была солнцем и луной. Я была третьим аликорном, пропадающим на границе ночи. Я была бессмертием и смертностью одновременно. Я была Селестией, поющей жеребенку, и я была Стар Блиссом, слушающим ее. Я была песней, и песнь несла меня по притокам Творения, окаймляющим каждую спиральную ветвь, по мере того, как рефрен Матриарха разбивался на ломкие, прекрасные кусочки. Дискорд пришел разорять этот мир и пропал. Кантерлот был выстроен за секунду, только лишь для того, чтобы сгореть в два раза быстрее, когда Найтмэр Мун кричала на землю. Век Теней заволок мои глаза и вдруг яркая вспышка чуть не ослепила меня, когда Элементы Гармонии оказались обнаружены вновь. Где-то на великой равнине Эквестрии в идеальном покое стояла маленькая деревушка. Погреб метнулся к ней, как метеорит, и я была его злополучным пленником, царапающим стены в отчаянии.

И затем я услышала голос: мой голос. Только мой рот был закрыт. Я резко вдохнула воздух и распахнула глаза. Я находилась в вестибюле отеля. Отовсюду свешивались флаги в честь визита Принцессы Селестии. Повсюду беспокойные пони вытягивали шеи, чтобы что-то увидеть. Я слышала волнение. Я поглядела за спины нескольких закованных в броню пегасов и увидела буйнопомешанную пони в темно-серой толстовке, мечущуюся в передних копытах нескольких стражей.

— Нет, прошу вас! — кричала Лира. — Вы должны меня выслушать! Я молю вас! Если вы меня прогоните, я, возможно, не получу больше другого шанса!

— Вы дальше не пойдете, мэм! — пробурчал стражник.

— Именно так! Никому нельзя вламываться к Принцессе без приглашения! — добавил другой.

— Нет! Пожалуйста! — рыдала Лира, лягаясь и сопротивляясь. — Она должна это услышать! Только она сможет вылечить мое проклятье!

Они были уже на полпути к выходу, таща ее в своем закованном в броню захвате, когда величественный голос пронесся по комнате:

— Погодите, — в воздух было поднято копыто, обутое в золотой башмачок. Принцесса Селестия подошла ко мне от банкетного стола и встала перед пораженными гостями. — Не уводите ее. Дайте ей сказать.

— Но, Ваше Величество…

— Я забочусь о каждом из своих подданных, — сказала Аликорн Солнца. — Если в моей власти освободить ее от горя, то, значит, в том мой божественный долг.

Стражи обменялись взглядами. Они подчинились без задержки. Лира рухнула вперед, едва оказалась свободна от их захвата. Она подползла, подобно младенцу, к Селестии, рыдая от счастья.

— О будьте благословлены. Будьте благословлены, Ваше Высочество. Вы даже не представляете, через что мне пришлось пройти…

— Шшш… — Селестия потянулась вперед. Я наблюдала за тем, как ее крылья обернули собой миниатюрного единорога в жесте материнской любви и заботы. Голос Принцессы звучал подобно одной из ее колыбельных. — Успокойся. Все хорошо. Отдышись, моя маленькая пони и расскажи мне, что тебя беспокоит.

Лира шмыгнула носом и подняла на нее взгляд. Слезы текли по ее лицу ручьем, пока она давила из себя:

— Мне недостаточно вам сказать. Я должна вам показать. Я должна дать вам услышать музыку, иначе может быть слишком поздно. Даже вы можете забыть обо мне, прежде чем этот разговор будет закончен…

— Но… Но я не понимаю, — сказала Селестия. — Как же я могу забыть?..

— Пожалуйста, Ваше Величество, я молю вас, — Лира встала и подняла левитацией инструмент перед собой. — Просто слушайте. Это три коротких элегии, но, надеюсь, их будет достаточно, чтобы помочь вам вспомнить и, быть может, вы сможете мне помочь.

Многие гости в отеле переглядывались между собой, шепча беспокойно о сумасшедшем единороге, что прокрался в их ряды. Стражи предусмотрительно стояли кругом, готовые наброситься на незнакомку в тот же миг, как возникнет угроза.

Наконец Селестия только лишь склонила голову и сказала:

— Что ж, хорошо. Если ты настаиваешь. Играй свою музыку, девочка, если считаешь, что тебе это поможет.

— О, благодарю вас. Обещаю, вам все станет понятно в конце! — Лира встала прямо и начала перебирать струны.

Я наклонилась вперед, затаив дыхание, разглядывая сцену по ту сторону стеклянных стен погреба. Но вместо музыки я слышала лязг цепей.

— А?

И как раз тогда ржавая металлическая плеть накинулась на меня сзади и обернулась вокруг моего тела.

— Что?!

Меня дернуло назад но при этом я продолжала стоять как ни в чем ни бывало, неподвижно на месте. Я глядела в ужасе, как сцена передо мной дернулась, застыла и затем понеслась в обратном направлении. Селестия вновь обняла Лиру, затем Лира поползла задом наперед и потом стражи вновь схватили ее, как до того.

— Нет…

Лира прорывалась задом наперед через вестибюль, а затем вся сцена в отеле уменьшилась и улетела вдаль.

— Нет! — я скрипнула зубами, борясь с цепями, как тень моего прошлого боролась со стражами. — Нет… Чтоб тебя! Я была так близко! Я собиралась исполнить мелодию! Я собиралась…

Я рычала, дергала и тянула цепи.

— Что, во имя небес, происходит со мной?!

Картинки за стенами погреба слились в единую муть, вспыхивая яркими цветами и чернотой в стремительном потоке бессчетных кадров дней и ночей. Наконец все затормозило и остановилось в мутной темноте: я висела в цепях над Лирой посреди Понивилля. Стояла ночь. Кобыла на Луне пропала со светила и материализовалась перед Лирой, ухмыляющаяся и закованная в полуночную броню.

— Найтмэр Мун… — простонала сквозь слезы я вместо упавшего дрожащего единорога. — …проклятье начинается…

Глаза Найтмэр Мун блеснули под шлемом. С ее выдохом, цепи дернулись вновь. Меня бросило к противоположной стене погреба, когда время понеслось в обратном направлении, неся меня вперед. Я завопила, когда мимо пронесся отель вместе с Селестией и ужасающе яркой вспышкой взрыва.

— Нет! Отнеси меня назад! Отнеси меня назад! Куда ты меня?!..

Виды Понивилля за прошедший год пронеслись как кометы, замедляясь от одного заката к другому, пока я не увидела одинокую Лиру, заходящую в знакомый погреб и кладущую нотную запись на пюпитр под своим музыкальным инструментом. Я немедленно опознала название элегии.

— «Плач Ночи», — прошептала я, дрожа в цепях. И тогда я осознала, где, или, если говорить точнее, когда я оказалась. — О, моя богиня…

Лира закончила композицию. Она упала спиной вперед в воду. Молнии и гром плескались вокруг нее, и вскоре я тоже промокла. Мир, что был холоднее холода, проморозил меня до кости, когда Лиру и меня, нас обеих, прошлую и настоящую, бросило на ржавые железные платформы, кружащие в неспетой пустоте. Я перекатилась, сжимаясь под хваткой цепей, обернутых вокруг меня. Я более не чувствовала стеклянный пол погреба. Металл был реален, и он леденил собой мое тело. Когда я открыла глаза, Лиры из прошлого больше не было, ибо я заняла ее место. Меня окружали стонущие скованные пони. Они все кланялись как один, когда над нами нависла великая тень.

Я подняла взгляд на разбитый мир меж Небесных Твердей и я увидела ее. Или, скорее, я увидела место, где она жила, где она восседала, служа правителем над неживущими. Гигантская металлическая сфера, усеянная древними рунами, висела высоко над платформами. Множество слоев ее ячеистых металлических стен вращались относительно друг друга, и вся эта конструкция извергала молнии, что питали древние машины, кормящие привязанных к ним воющих душ. Внезапно, неспетый мир перестал быть холодным, ибо растущий жар вился языками пламени вокруг меня: гнев, способный сжечь в пепел крепчайшие барьеры времен.

— Ты! — прошипела я. Я встала, борясь с цепями, что меня окружали, что окружали прошлую меня, окружали будущую меня. — Будь ты проклята! Я была уже совсем близко! Я уже почти что узнала истину, но ты просто не можешь с этим смириться, да?!

Я рычала, морщась от обвивающих мое тело цепей, в четыре ряда наматывающихся мне на шею.

— Кххх… — выплюнула я, гневно уставившись на ее сферу, и заорала поверх грома: — Что же вообще настолько драгоценно для тебя, что требует высосать всю красоту из жизни для своей защиты?! Что же такое Вселенский Матриарх тебе сделала?! Стоило ли это того, чтобы отобрать у стольких пони свободу, включая твоего возлюбленного?! Ты его когда-нибудь любила по-настоящему?! Отвечай мне!

Сферы внутри сфер висели вдалеке надо мной. Гул резонансом прокатился среди здешнего хаоса, и закованные пони вокруг меня ответили скорбным хором стонов.

— Никаких больше песен! — крикнула я. — Говори со мной! Говори со мной прямо сейчас…

Из сферы вырвался разряд молнии. Я услышала, как вопит прошлая я, и мой собственный голос застрял у меня в глотке. Нервно дрожащими глазами я глядела, как молния ударяет вновь и вновь, разветвляясь в направлении меня в смертельно опасном танце. Ледяной воздух пах дымом и смертью. Рыдания неспетых пони становились все громче, оплакивая нового члена своего табуна. Я едва могла дышать из-за цепей, удерживающих меня на пути приближающегося кошмара. Она собиралась добавить меня в свое стадо, и тогда я навечно останусь призраком, что изображал меня уже больше года. Я думала о Твайлайт. Я думала о родителях. Я думала об Але…

И в этот момент один из скованных пони вскочил на ноги. К моему шоку, он бросился галопом прямиком ко мне, сотворив на ходу яркую вспышку света. У меня не было возможности увидеть его лицо, ибо я была слишком поражена ощущением того, как цепи опадают с моего тела. Прошлая Лира сгорбилась на полу подо мной, и пони мгновенно схватил ее за копыто. Я последовала за ней подобно хвосту кометы, и мы втроем сбежали с пути приближающихся молний. Вместе мы плыли меж вопящих пони, убегая от вращающихся сфер и ее безудержного гнева. Я заикалась невнятно. Когда мои слова, наконец, сформировались, они соединились со словами прошлой меня:

— Кто… кто ты такой?! — пропищала Лира, а я ахнула. — Что это за место?! Пожалуйста, мне так страшно…

Пони не сказал ничего. На нем не было цепей, приковывающих его к платформе: вместо них он носил широкий плащ, пропитанный слезами Небесных Твердей. Пони был неспетым, и при этом — нет. Когда он достиг края платформы и сжал Лиру в передних копытах, я бросила взгляд под его развевающийся плащ и увидела стройный ряд ониксовых струн, присоединенных к безошибочно узнаваемому инструменту из черного металла.

— Вестник Ночи? — сказала я, ибо прошлая я не могла. — Благая Селестия, неужели ты?..

Он бросил Лиру в безумие. И сделав это, он открыл рот и запел песню. Лира провалилась в нее, и я за ней следом. Мороз, молнии и безумие Царства Неспетых таяло позади. Она упала в лесу, под светом звезд. Когда она приземлилась, меня, освобожденную от цепей, от прошлой меня, от всего, что кричит, забросило вперед. Стены вокруг меня то появлялись, то исчезали, пока я ползла сквозь безумие времени, отчаянно пытаясь убраться как можно дальше от всего этого, чувствуя, как мой мозг вытекает через рог, пока, в стонах и плаче, я повторяла одно и то же имя раз за разом:

— Алебастр… Алебастр, почему ты мне не сказал?..

Стекло разбилось. Стены из земли и грязи взрывом пронеслись мимо меня. Я прорывалась всеми копытами сквозь что-то наверх. Я не слышала ничего, кроме плача и сверчков, по мере того, как созвездия над головой обретали резкость.

— Алебастр… Алебастр, прошу тебя…

Я почувствовала, как мое лицо лижет теплый язык.

С резким вздохом я открыла глаза.

Янтарные глаза Ала глядели на меня вплотную. Кот склонился ближе и потерся о мое лицо, прежде чем лизнуть его вновь. Я лежала у входа в мой погреб на краю леса. Стояла ночь. Моя хижина возвышалась в нескольких футах от меня, и дверь ее была по-прежнему так же приоткрыта, как я ее и оставила.

Я потела и тяжело дышала; с меня стекали паводковые воды Небесных Твердей. Действительно ли она утащила меня назад? Или это был Кометхуф? Я повернулась и посмотрела на ступени, ведущие в погреб. Внутри я могла разглядеть тихое покачивание светотени фонаря. Все параспрайты пропали. В конце концов, их ведь здесь никогда и не было.

— Алебастр, это ты спас меня? — я сглотнула и содрогнулась. — Дважды?

Я услышала мяуканье. Я посмотрела на кота, шмыгнула носом и подняла его в объятьях.

— Три — волшебное число… — сказала я дрожащим голосом.

Ал снова мяукнул и заурчал тихо в моих объятиях.

Я подавилась рыданиями и прижала его к лицу. Его яркая рыжая шерстка промокла от моих слез.

— Мне плевать, что ты меня только з-забудешь. Мне п-плевать, что я для тебя — просто волшебным образом возникающая еда. Я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, — я шмыгнула носом и любяще почесала его за ушами. — Я люблю тебя очень сильно, и хочу, чтобы ты это знал. Прямо здесь. Прямо сейчас…

Если Алу это и не нравилось, он этого не показал. Он был идеально тепл, счастлив и спокоен в копытах этого рыдающего единорога. Ничего другого я и не могла пожелать в этот момент. И едва ли это можно назвать проклятьем.

Я не могла заснуть. Я никогда не могу заснуть после исполнения этих крайне опасных композиций.

Я сидела посередине койки бок о бок с Алом. Гладя его, я тихо глядела в окно на рассвет, разгорающийся над горизонтом, на его мягкие, теплые тона. Дыхание мое плыло по телу тихо и размеренно. Глаза мои поднимались, следя за парящими клочками тумана по ту сторону окна.

— Он, должно быть, знал, что не сможет найти выход самостоятельно, — пробормотала я себе под нос. — Даже посреди своего растущего безумия, Алебастр, должно быть, наконец-то понял свое положение. С учетом того, что Селестия и Луна обе оказались недостижимы, даже его знания Ноктюрна не хватало на то, чтобы разбить проклятье. Он навечно остался всего в двух элегиях от ключа к своему освобождению, и единственной альтернативой ему осталась лишь смерть…

Я сглотнула.

— Или обращение в неспетого.

Ал пошевелился под моим боком, перевернулся на спину и подставил мне живот, чтобы я его почесала.

Я улыбнулась и так и поступила.

— И потому, — продолжила я. — Он выбрал то, что только сумасшедший пони способен выбрать. Кометхуф не умер, но и не стал неспетым. Он тайком проник в ее царство. Каким-то образом он пришел туда, и остался там, и оставался сокрытым среди ее позабытых подданных в течение тысячи лет. Но ради чего?

Я посмотрела долгим взглядом на дневник, лежащий на столе. Рядом с ним валялась лира и бессчетное множество нотных листов, исписанных элегиями Ноктюрна.

— Ну конечно же… — проговорила я. — …Принцесса Луна должна была вернуться. В полнолуние, в ночь после самого долгого дня тысячного года звезды помогут бежать с ей луны. Она вернется на землю и принесет с собой сущность неспетых, что дала изначально рождение Найтмэр Мун.

Сделав еще один вдох холодного воздуха, я произнесла:

— И тогда это даст рождение проклятой пони, такой, как я. Раз Кометхуф не мог разгадать все элегии, вполне возможно, что это смогут другие проклятые пони.

Свет снаружи разгорелся ярче. И все равно, мир не казался мне даже самую чуточку теплее, пока я наблюдала за тем, как нарастает сияние за окном.

— Если бы только он был в ясном уме во время Пришествия Теней… — сказала я тихо. — Если бы только Алебастр не был так одержим Пенумброй, несмотря на ее смерть, то, быть может, у него нашлось бы крепости духа, чтобы самостоятельно разгадать последние две элегии и спастись. Тогда бы ему не пришлось бы полагаться на пони вроде меня, чтобы столько веков спустя довести до конца разгадку той же головоломки. Но все же, если бы не он…

Я прекратила чесать Ала. Я опустила взгляд на пушистого кота. Я чувствовала, как сердце мое гулко бьется в груди.

— Если я не сделаю все, что ожидается от меня, с тщательнейшим вниманием и самоотдачей… — пробормотала я. — …если я не вложу всю свою силу в освобождение от этого проклятья, что же случится со мной? Окажусь ли я такой же потерянной, как и он? У нее был ее возлюбленный. У Алебастра была Пенумбра. А кто же есть у меня?

Я сглотнула.

— Кто бы мог быть у меня?

Ал мурлыкал, выводя тихие трели, осознав, что его больше не гладят.

Я чувствовала, как в глубине моей глотки образуется яма.

— Это мое путешествие будет становиться только лишь все более и более смертельно опасным, — мой голос сорвался слегка. — Какая же это жизнь для кого угодно, не говоря уж о п-призраке?

Я постучала в деревянную дверь коттеджа.

С другой стороны голос Флаттершай пропищал мне в ответ:

— Д-да? Кто это?

— Вы — Флаттершай? Местный смотритель за животными?

— Эм… да. Кажется, именно так меня решили называть местные жители…

— Я хотела поинтересоваться: не желаете ли вы взглянуть на кое-что, что я обнаружила…

Последовала краткая пауза. Наконец, пегаска принялась копаться в замке. Дверь отворилась, и она выглянула из-за нее.

Я стояла перед ней. В моей седельной сумке шевелилось кое-что, толкаясь из стороны в сторону. Прямо перед носом Флаттершай из-под клапана сумки вылезла очаровательная кошачья мордочка и мяукнула ей в дымке солнечного полдня.

— Он просто невероятно очарователен, — сказала Флаттершай, опускаясь на колени перед нерешительно блуждающим посреди ее прихожей котом. — И сколько вы уже, говорите, заботитесь о нем?

— Большую часть прошлой недели, — сказала я, стоя отстранившись от нее, у стены. — Но до этого я подкармливала его два или три месяца. Я увидела, как он блуждает по подлеску на краю города и… и мое сердце п-просто растаяло при его виде, ну, понимаете?

— И я вижу причину, — улыбнулась Флаттершай и наклонилась, чтобы коснуться носом кота. Ал ответил ей тем же, точно так же, как он столь часто делал с мятношкурым привидением, осознавая это или нет. — Он поразительно ласковый! Я точно могу сказать, что он был раньше домашним котом. Большинство бездомных не настолько спокойны рядом с пони. Но, конечно… — она тихо хихикнула. — Возможно, нам стоит благодарить за это именно вас.

Я пожала плечами.

— Я старалась как могла. Одна очень любезная пони дала мне крайне важный совет. Я разобралась, как снова приучить его к лотку. Я узнала, чем его лучше всего кормить. Я даже сделала ему несколько новых прививок.

— И после всего этого… — Флаттершай подняла на меня взгляд. — …вы уверены, что не хотите его оставить у себя?

— Дело не в том, чего я хочу… — услышала я собственный голос, будто говорила тень прошлой меня, а сама я наблюдала за сценой по ту сторону стеклянных стен погреба. — Я… я сейчас впуталась в действительно очень… эм… непростые д-дела…

Я кратко кашлянула, содрогаясь от волны холода.

— Дело в том… дело в том, что сейчас неподходящее время для питомца в моем доме… или чего-нибудь подобного в-вообще, если о том г-говорить. Я… э… — я отвела взгляд в угол коттеджа и закусила губу, прежде чем произнести: — Мне кажется, он просто заслуживает б-безопасного дома, где его будут любить, вот и все.

— Ну, я определенно не против найти ему такой дом, — сказала Флаттершай. — Можете на меня положиться.

— Да… — сказала я с улыбкой, выдавив силой из себя сухой смешок. — Ваши друзья сказали мне, что вы отлично общаетесь с животными и…

— Я считаю, что эта связь между животными и пони — это самые первоосновы принципа, по котором все вещи в этом мире связаны друг с другом, — сказала Флаттершай. — Это нечто, что невозможно выразить словами…

— …но что приходит с чувствами, — пробормотала я. — Это вплетено в наши сущности с самого рассвета Творения.

Она встала на ноги и подняла на меня удивленный взгляд.

— Да, действительно. Это очень поэтическое описание.

Я медленно кивнула.

— У него есть имя?

— А?

Она хихикнула и указала на оранжевое существо.

— У кота, которого вы нашли. Вы дали ему имя или решили не беспокоиться?

Я пожала плечами.

— Что в имени? Он был… просто животным в беде, которого я нашла. Кем-то, кто был п-потерян и кому нужно н-найти г-где-то дом, — я сглотнула. — Он… он много спит и немного сопротивляется, если я лезу к нему носом слишком близко. И… и он любит, когда его ч-чешут за ухом…

Мой голос сломался, и я не смогла остановить слезу, пробежавшую у меня по щеке.

— Мисс Хартстрингс? — Флаттершай подняла на меня взгляд. — С вами все хорошо?

— Да. Эм… — я шмыгнула носом и вытерла щеку насухо, пытаясь восстановить ровное дыхание. — Все дело в том, что… что…

Я поглядела на нее, собралась с духом и выдохнула:

— Вы когда-нибудь задавались вопросом: вдруг мы забываем что-то, потому что… потому что в прошлом есть вещи настолько грустные, что лучше бы им не существовать и вовсе? Что жизнь была бы благороднее, сильнее и куда более многообещающей, если бы мы просто… прошли мимо и прикинулись, что история была иной?

Флаттершай только лишь моргнула, глядя на меня. Дрогнув крыльями, она в итоге смогла сказать лишь такое:

— Я не знаю. Но я должна сказать, что вы, похоже, настоящий философ, не так ли?

— Ха… хехех, ну, да… — усмехнулась я, глядя сквозь Ала, чувствуя, как высыхают слезы у меня в глазах. Я выпалила: — Это проще, чем чувствовать.

Флаттершай подошла ко мне и нежно положила копыто мне на плечо.

— Не волнуйтесь, мисс Хартстрингс. Я пригляжу за ним так, будто он мой собственный жеребенок. У него будет новый хороший дом. Я вам обещаю. Так что не волнуйтесь, пожалуйста.

Я хотела ответить на это чем-то. Я хотела сказать это Алу, но затем я осознала, что я вновь оказалась в мире безмолвного хранения мыслей только лишь при себе. Если бы я говорила вслух, быть может, истину было бы проще высказать. От этого я бы чувствовала себя сумасшедшей, но и при том чуть более расслабленной.

И истина была в том, что я начала забывать, что значит чувствовать беспокойство.

Тем же самым вечером я сидела в своей хижине, подшивая листы с записанными элегиями Ноктюрна, что у меня накопились. Написать, что дом мой казался пустым, было бы сильным преуменьшением. Тем не менее, отсутствие друга внезапно уподобилось отсутствию параспрайтов. Мир, быть может, стал более одиноким, но при этом и более правильным, и я вновь стала проклятой пони с миссией, что древнее, чем сама записанная история.

Я работала в абсолютной тишине. Странно было думать, что я всегда была так тиха в своих исследованиях. Я почувствовала, что могу, по крайней мере, позволить себе глоток свежего воздуха. Мне нужно было прочесать дневник Кометхуфа, чтоб найти в нем хоть какую-то отсылку на его вхождение в Царство Неспетых. Под светом солнца, по крайней мере, я могла бы лучше сосредоточиться, как я надеялась, на его сияющим голубым светом тексте.

Потому, сложив его дневник в седельную сумку вместе с лирой, я встала, развернулась и подошла к выходу из хижины. И едва я открыла дверь, я подпрыгнула на месте. Нечто оранжевое прошмыгнуло у меня под ногами.

Я обернулась, моргая.

Кот метнулся к кровати, запрыгнул на покрывало и устроился на там как дома. Он сидел там, лизал свою шерсть, мурлыкая так, будто нет завтрашнего дня и никаких грядущих волнений… или дня вчерашнего, если говорить точнее.

Я моргнула. Я повернулась и посмотрела за дверь. Выдохнув, я медленно подошла к кровати. Положив сумку, я села рядом с ним, тихо его разглядывая.

Дневной свет затекал в дверной проем, озаряя сияющий янтарь его глаз. Он переключился с вылизывания одной ноги на полировку другой. Он слегка прикусил свои когти, а затем зарылся поглубже в одеяло.

Моя хижина находилась на противоположном крае Понивилля от коттеджа Флаттершай. По меньшей мере, нас разделяло расстояние больше мили, уставленное на пути бессчетными рядами домов, ручьев и зарослей деревьев. И меньше, чем за четыре часа…

Я протянула копыто, ставя эксперимент.

Ал поднял мордочку, понюхал мое копыто всего лишь один раз и немедленно потерся об меня, как терся всегда. Тихо мяукнув, он перевернулся, лежа на кровати.

Я улыбнулась очень болезненной улыбкой. Я чувствовала, как из моих глаз текут слезы и более не пыталась их скрыть. Склонившись, я принялась чесать его уши и нежно ласкать его носом. Ни разу за все это время он даже не попытался сдвинуться с места.

— Может, животные не подвержены действию проклятья, — озвучила я себе под нос свои мысли. — Может, у кошачьих есть дополнительное чувство, которое ее песнь не может обмануть. Может, твой вид просто не представляет опасности для раскрытия тайны Царства Неспетых.

В тот вечер мы вдвоем сидели на кровати, а дневник Кометхуфа лежал перед нами по ее центру. В камине горел теплый огонь. Все озарялось уютным жаром. Мне даже не было нужды в толстовке на плечах — а такое случается редко. Мягкая шерстка Ала щекотала меня и успокаивала душу при касании, когда он сидел рядом с моим бедром.

— В чем бы ни было дело, — сказала я с улыбкой, направленной в его сторону. — Этот безумный, несущий всякую ерунду философ рад, что ты рядом с ним, чтоб помочь ему в исследованиях.

Я снова коснулась его носом и тихо-тихо хихикнула.

— Может, ты хочешь, чтобы я пела тебе колыбельные, как Твайлайт поет Спайку?

Ал резко мяукнул.

— Хех. Да, я тоже так не думаю, — сказала я. Я наслаждалась его компанией. Тепло вздохнув, я вновь зарылась в голубой текст. — Быть может, я не узнаю, что в точности сокрыли в тот день в том отеле параспрайты и Принцесса Селестия, но я, по крайней мере, знаю, что Кометхуф где-то там, и что у него есть Вестник Ночи. Это ведь хорошо, так? В смысле… что там говорят старые кобылицы про дареного коня?

В проклятой жизни только дурак отвернется от благословения, пусть даже малейшего.

* * *

[1] Hush now, Quiet now

[2] Музыкальный термин, в русском используется реже, чем в остальных языках, но используется все равно. Означает повышение/понижение тона основных голосов произведения.

## XIV — Проклятье Девятой

Дорогой дневник,

Только лишь мое это путешествие и больше ничье? Когда я сражу проклятье, окажусь ли я единственной пони, обретшей спасение? Будет ли все это лишь практичным самообманом — воспринимать переживаемую мной катастрофу как путь от начала и до конца одинокий?

Теперь, больше, чем когда-либо прежде, я осознаю, что сумма всех моих переживаний, итог всех моих надежд и мечтаний определяется не одними только моими страданиями и учением, но и опытом душ мне предшествовавших, тех, что оказались не в состоянии освободиться от ее ненасытного контроля. Так или иначе, эти души одарили меня ключами к свободе, которыми они в противном случае могли бы воспользоваться для спасения себя.

Быть может, это и есть самый большой урок, который я постигла за все это время: я и вполовину не такая героиня, сколь я девица в беде, ждущая бессильно спасения из своего безумного положения. До самого недавнего времени я была уверена, что все те пони, которых я должна была поблагодарить за безопасное проведение меня по тропинкам проклятья, совершенно для меня недостижимы. Тем не менее, как нашептали мне капризные ветра судьбы, отныне я могу дотянуться куда дальше, чем прежде. Я могу дотянуться так далеко, что даже у нее не будет ни единого шанса преградить мне дорогу.

И теперь меня начинает посещать мысль: если она не в состоянии меня остановить, она, возможно, способна мне помочь…

Над маленькой переговорной комнаткой, в которой сидели, застыв, четыре пони, повисла звенящая тишина. Они сидели на своих местах вокруг стола, моргая в размышлении над заданным им вопросом. Над их головами мигнул свет свечи, и они обменялись холодными взглядами, будто бросая друг другу вызов начать первым.

Наконец, со вздохом поражения, одна из них склонилась над столом:

— Что ж, это хороший вопрос, — сказала Октавия. Она поправила галстук-бабочку и сложила дымчато-серые передние ноги на краю дубового стола. — Владеет ли в действительности музыка божественной силой? Я всегда так считала, хотя должна заявить, что данное заключение в чистом виде субъективно. Я не могу говорить за всех присутствующих об их личном опыте, но для меня музыка всегда была средством, благодаря которому я делилась сознанием и душой с каждым, кто ни пожелал бы стать моим слушателем. Можно сказать, я нахожу музыку подобием моста меж душами.

— Я согласна с вами, мисс Октавия, — сказала Мелодиа Брэйдс. Эта юная пегаска сидела у противоположного конца стола, нервно приглаживая изумрудные локоны своей гривы. Она закусила губу, поерзала, а затем продолжила: — Эм… Меня бросает в дрожь от одной только мысли о том, какой бы я стала пони, если бы не пошла в музыкальную школу. Музыка для меня — это… типа… будто я могу разобрать свою душу на части и сложить ее аккуратно как было и при этом поделиться ею с каждым. Не знаю, существует ли в мире более изящный способ самовыражения.

— А меня больше к танцам тянет, — сказал жеребец напротив нее.

Мелодиа прищурилась, глянув на него через стол:

— Значит, музыка — не первоочередный для вас дар, мистер Бард?

— Наоборот! — выплюнул мистер Бард. — Я прост грю, что не слишком-то собираюсь подписываться под всей этой абракадаброй типа «моста меж душами». Пришла в голову идейка познакомиться с новыми пони? Ну так найдите пару и идите в город танцевать!

Бородатый земной пони откинулся на стуле к самой стене. Устроившись таким образом, он расположил на сложенных задних ногах гитару и принялся перебирать копытами струны, лениво выстраивая медленную мелодию.

— Если хотите знать, дело у музыки такое: помогать нам получше сдружиться с природой. Там, за стенами, здоровенные просторы, и я скажу — эт сущая досада, что мы запираем наши голоса в музыкальных магазинах и звукозаписывающих будках и не пускаем их никуда. Куда ни глянь — Вселенская Мамочка повсюду понастроила нам сцены на любой вкус, какие только душа пожелает!

Октавия кивнула:

— Ну, вы определенно в чем-то правы, Джампин Рэй Бард…

— Да побойтесь Земли, милая кобылка! — мистер Бард вскинулся прямо и потеребил край ковбойской шляпы. — Зовите меня просто мистер Бард, берите пример с вон той зеленоволосой барышни! Звать меня по полной Дж. Р. Бардом можно только бывшим членам моей группы.

— Приношу глубочайшие извинения, мистер Бард, сэр, — сказала Октавия с легкой улыбкой. — Я только лишь хотела указать на тот факт, что вы упомянули Вселенского Матриарха, пусть даже в вашей обычной красочной манере.

— И чо? — он снова откинулся назад. — Чо там с ней?

— Ну, легенда гласит, что она сотворила мир песней, так? — глаза Октавии пробежались по лицам остальных троих собеседников. — И потом, предположительно, та же самая песнь была разбита на отдельные части и разнесена по всему миру. Эти части стали отдельными сферами, сформировавшими в итоге нашу современную реальность. Так что природа, от которой вы в таком восторге, мистер Бард, суть, в некотором роде, продолжение вездесущей песни Вселенского Матриарха. Разве вы не согласны, что, принимая во внимание это предположение, все мы в таком случае являемся участниками единого мелодичного хора?

— Уж прости меня, дорогуша, но я потерял нить еще на «глубочайших извинениях».

Октавия провела в раздражении копытом по лицу, и в этот момент Мелодиа Брэйдс с улыбкой подалась вперед:

— Ну, я считаю, что силу музыки, божественная она ли или нет, можно интерпретировать разными способами. Мисс Октавия видит ее в поиске связи с другими. Джампин Рэй, э, то есть, мистер Бард, видит в обретении связи с природой, — она покраснела и дрогнула скромно крыльями. — Я же… эм… вижу ее в нахождении общего языка с самой собой. Я полагаю, мисс Скратч, должно быть, видит ее в экспериментах с самовыражением! Ведь я права, Винил?

Комната погрузилась в абсолютную тишину.

— Эм… — Мелодиа поерзала на стуле и бросила взгляд вбок. — Мисс Скратч?

Упомянутый белый единорог с голубой гривой валялась на своем краю стола и храпела без чувств в лужице собственной слюны.

— Эй! — проворчал мистер Бард. — Солнышко наше! Вставай давай!

Он пнул задним копытом ее стул.

— Хккк… Аах! — Винил Скратч резко распрямилась. На кончике ее носа, отчасти прикрывая магентовые глаза, повисли перекошенные очки. — Я от него избавилась! Я скатила воду! Ничего не осталось!

Она застыла, моргая в неподвижности.

— А?.. — Винил ошалело оглядела комнату. — О. Это дело. Припоминаю это дело.

— Мне кажется, мисс Брэйдс спрашивала у вас, какую роль в вашей жизни играет музыка, — заметила Октавия. — Божественную или нет.

— Тьфуу, да не знаю, — пожала плечами Винил. — Всякую.

Она зевнула и снова разлеглась на столе.

— Не знаю, что там в ней такого находят. Я просто шлепаю пластинки, пока из колонок не зазвучит чего-нибудь горяченькое, — ухмыльнулась она. — Хех. Типа как в те выходные, когда я отдыхала после тусняка в Орландоутсе. Только вместо пластинок были два крепкобедрых братца из Сталлионограда, и я шлепала вокруг их…

Мелодиа прочистила горло, пряча за копытом покрасневшее, как свекла, лицо.

— Полагаю, нам лучше придерживаться темы.

— Поддерживаю предложение леди, — пробурчал мистер Бард, бросая утомленный взгляд единорогу. — Я, если честно, не представляю, как это лягание метафорической яблони в комнате излишне дорогого отеля связано с тем, о чем мы вообще тут болтаем.

— Пффф. Ладно, зануды, — Винил Скратч откинулась на спинку стула, заложив передние копыта за голову, и зевнула в потолок. — И о каком таком сене мы тут вообще говорим?

— Ну… — Мелодиа открыла рот, помедлила и закусила губу.— Знаете, а это очень хороший вопрос.

— Ну не мог же я в самом деле оказаться в одной комнате сразу с тремя кобылами с памятью, как у золотых рыбок, — протянул мистер Бард. — Мы же говорили о магии в музыке, разве нет?

— Ну, безусловно. Но что-то меня гложет, — Мелодиа оглядела стол нервным взглядом. — Не могу объяснить, почему, но тема силы музыки для меня крайне важна. В некотором роде, мне кажется, что она всегда была очень близка моему сердцу. Полагаю, я просто почти никогда об этом не задумывалась прежде.

— Что ж, если позволите, она всегда была неизмеримо важна для моей карьеры, — заявила Октавия. — Как в концертном зале, так и вне его, за музыкой для меня всегда стояло нечто несоизмеримо большее, чем только лишь исторически сложившаяся традиция концертных выступлений.

— Хахах! — Винил показала зубы в сонной улыбке. — Она сказала «стояло».

Октавия кратко нахмурилась на нее, затем продолжила:

— На самом деле, если бы не мистические характеристики музыки, то не думаю, что я смогла бы преодолеть многочисленные беды в моей жизни и оказаться с вами здесь и сейчас за этой беседой.

— Что-то мне подсказывает, вас совсем уж в темный лес занесло со своей загадочностью, — сказал мистер Бард. — Мож, вам лучш бы его обойти, маленькая леди?

Октавия медленно кивнула, затем склонилась вперед, чтобы обратиться ко всем за столом сразу:

— Вам, уважаемые пони, случаем, не доводилось ли слышать о явлении под названием «Проклятье Девятой?»

— Оооо… — уши Мелодии дрогнули. — Конечно же! Я о нем слышала!

— Проклятье кого, еще раз? — скривился мистер Бард.

— Прям какой-то особо злобный случай Мести Мэртезумы, — неразборчиво протянула Винил. Оказавшись вдруг на перекрестье суровых взглядов трех пар глаз, она резко пожала плечами: — А что?! Будто вам, богатеньким дергающим струны динозаврам, когда-нибудь вообще доводилось пить абсент в Мексикольте!

— Феномен, о котором я упомянула, мисс Скратч, является легендой, ходящей в рядах музыкальной элиты Кантерлота, — объяснила Октавия. — Это, безусловно, образцовое детское суеверие, но возраст и известность в веках придали этой идее нечто вроде благородства античной легенды. Легенда эта, по сути, ни что иное, как поверье, гласит, что успешный музыкант может создать только лишь девять эпических композиций за свою карьеру… если не за всю свою жизнь. Попытка преодолеть этот барьер и написать десятую композицию искушает судьбу и, возможно, способна навлечь на музыканта смерть или даже более мрачную участь.

— Хммм… Начинает звучать знакомо, — заметил мистер Бард, прекратив перебирать струны гитары. — Это, случаем, никак не связано с «Клубом Двадцать семь»?

— О! О! Чувак! — внезапно застучала по столу Винил и ткнула в его сторону копытом. — Это, типа, та херня, которая грохнула Джимми Хейдрикса и Кольта Корбейна!

— Об этом мне ничего не известно, — задумчиво сказала Мелодиа. — Но я-я знакома с Проклятьем Девятой. Согласно историческим источникам, оно поглотило таких пони, как Доктор Хуфстоун, Понидереки и Грин Саунд. Они все были молодыми, многообещающими композиторами. Они написали немало симфоний, но едва они закончили девятую, как судьба каждого из них будто возвела перед ними преграду, отделяющую их от дальнейшей работы, или посредством смерти, или уходом на покой, или и тем и другим. Самым известным случаем, безусловно, был… эм… Нейтховен.

— О! Точно! Нейтховен! Хех… — кивнул мистер Бард с ухмылкой. — Думаю, именно потому его Девятая Симфония настолько, чтоб ее, популярна. Эт потому что она была самой последней.

— Ага, я однажды замиксовала его хрень в клубе в Сиэддле, — сказала Винил со шкодливой улыбкой. — У него там дошло до реально крутой части, с лютым ревербом и пшшштч! Басовые колонки чуть не самоубились. Кругом все было в стекле, чувак. Это надо было видеть. А на танцполе поскальзывалась на лужах толпа крупстеров, потому что они все как один обоссались.

Октавия нахмурилась, глядя на нее через стол:

— Девятая Симфония Нейтховина — не простая публичная музыкальная композиция, которую можно использовать в обыденных ситуациях посредством безудержного… диджейства, — она прочистила горло и заговорила с еще большей витиеватостью: — Она суть свидетельство хрупкой природы музыкального карьерного пути, по коему следует пони, и того, что дорога эта может достичь прискорбного конца в любой момент.

— А я думал, что единственная писательница у нас тут только мисс Брэйдс! — указал копытом через стол мистер Бард. — Я считал, вы просто играете в концертных залах Кантерлота состряпанную другими музыку, и типа так, чтоб звучало по-ангельски.

— Да, это так, — ответила, кивнув, Октавия. — За всей моей славой и помпой, я не более чем лишь скромная виолончелистка, которая поклонами добилась дороги к вершине. И все же, я питаю неизмеримое уважение перед классикой. Оно простирается далеко за пределы простого факта, что я превратила исполнение классических композиций в краеугольный камень моей карьеры. На самом деле, я начинала свой путь в относительной наивности и невежестве касательно древних музыкальных работ. Когда я была еще совсем юна, я все еще пыталась найти свое место под светом прожекторов великой сцены. Выйдя из Кантерлотской Музыкальной Академии, я искала пути применения своим талантам. Эти поиски привели меня в относительно ничем не выделяющееся заведение в не слишком богатом западном районе Троттингема, где я и открыла для себя истинную природу Проклятья Девятой.

— Эээээ… — Винил подняла темные очки и потерла копытом зажмуренные глаза. — Это все идет туда, куда я думаю оно идет?

— Тебя что, убьет, если хоть чуть-чуть побудешь вежливой? — проворчал мистер Бард.

— Прошу вас, мы все внимание, — сказала с улыбкой Мелодиа, склонившись вперед и вглядываясь Октавии в лицо. — Что же случилось с вами в Троттингеме?

— Вы должны понимать, — сказала Октавия, — что моя карьера только началась. Я была буквально безымянна — всего лишь фоновая пони в те времена. Мое фундаментальное понимание музыки полагалось лишь только на тот негибкий материал, что был пропечатан в моем сознании научными знаниями и начальными учебными программами. Мне по-прежнему еще только предстояло выйти в мир, чтобы прочувствовать музыкальную сцену самостоятельно, чтобы понять, что же это значит — выстроить мост к душам своих слушателей. Бытие пони искусства представлялось мне в те времена опытом мистическим и пугающим, но при этом в душе моей теплилась и мечта о приключении.

Это место в Троттингеме, куда я приехала выступать, называлось Театр Ржавая Наковальня. Называть его «театром», впрочем, можно было только с поистине грандиозной натяжкой. Он больше напоминал перевалочный пункт для многообещающих музыкантов вставших на тропинку поисков своего призвания, а те, кто приходил на выступления, платили за место очень немного. Войдя в заведение, я почувствовала, как ожидания мои распадаются в труху. Интерьер его едва ли был способен вместить в себя больше сотни пони. Оглядываясь назад, я, в некотором роде, с теплотой вспоминаю интимность обстановки, микрокосмичность атмосферы, которую давал этот зал. Но в те времена, тем не менее, я была куда моложе и амбициознее. Я питала надежды и мечты играть перед сотнями, если не тысячами восторженных слушателей разом. И хоть эти желания в итоге и воплотились в реальность, я была слишком слепа и полна презрения, чтобы это предвидеть в те дни.

Тем не менее, я упорно шла вперед, даже после того, как мне представили мое новое жилье: крохотную квартирку на четвертом этаже здания, в котором располагался Театр Ржавая Наковальня. Должна признать, я была в те дни частью уникальной программы: я по-прежнему доживала на остатках стипендии, что провела меня сквозь Кантерлотскую Музыкальную Академию, и там, в Троттингеме, я должна была жить, зарабатывая выступлением на настоящей сцене, причем регулярно: раз в два вечера и иногда даже каждый вечер. Мне казалось, я благословлена, но подобный энтузиазм продержался только лишь первую неделю.

Это весьма просто — обмануться богатой и презентабельной внешностью населения Троттингема. По правде говоря, они все до одного были безжалостной, язвительной и критически настроенной публикой, скрывающейся за фасадами вычурности и красноречия. И заметно это было не меньше, чем у жителей переулков и трущоб задымленного западного района города, что служили мне в течение последующих двух лет скромным приютом.

В первый же вечер, в который я исполняла Мэрцарта перед слушателями Ржавой Наковальни, меня практически мгновенно освистали и прогнали со сцены. Поначалу я отказывалась даже шевельнуть копытом, потому что едва-едва успела исполнить только первые несколько тактов композиции, и была уверена, что толпа просто жестока ко мне исключительно из пренебрежения, как к новичку с невысоким уровнем исполнения. Вскоре, впрочем, я более не могла оставаться на сцене — такая встреча чересчур ошеломила меня, и слезы мои мешали мне сохранять внимание на исполнении композиции.

Эти вечера в Троттингеме многому научили меня об истинной природе жестокости пони. И дало мне этот урок то, что, несмотря на весь мой талант или же отсутствие его, я просто не могла удержать внимание своих слушателей. Я поняла, что вопрос стоял исключительно в популярности: каждое мое вечернее выступление я делила с другой кобылой равных мне талантов, которая при этом пользовалась благами славы былых престижных достижений. Троттингемские плебеи, оказавшиеся чересчур нетерпеливыми слушателями, попросту не могли пересидеть вступление, исполнение которого было возложено на меня. Они желали слушать только лишь тех, кто был им уже близко знаком. Они уже проложили мостик к душе их любимого исполнителя и, как видите, я не входила в это уравнение.

Я была, мягко говоря, столь ужасно обескуражена этим обстоятельством, что лишилась всякого желания продолжать свое пребывание в этом месте. И тем не менее, шли месяцы, и я держалась. И действительно, пони прекратили считать меня за жалкие отбросы. И все же, я по-прежнему не могла очаровать или соблазнить их своими талантами настолько, насколько того крайне желала. Казалось, будто бы между нами воздвиглась невидимая стена, мешающая нашим душам общаться как равным на волнах мелодии, что я исполняла каждый вечер.

И тогда я начала сомневаться в моих талантах и амбициях как таковых. Действительно ли я исполняла так хорошо, как могла бы? Или, быть может, я ожидала слишком многого, восходя каждый вечер на сцену? Не толкала ли меня моя юность и мои детские мечты на столь излишне старательную работу ради столь жалкой награды? Суждено ли мне когда-нибудь стать столь великой, кой в душе я надеялась быть?

И вот, в один бледный и холодный месяц троттингемской зимы, я узнала, что популярная кобыла, чья игра всегда затмевала мою, уходит на покой. Эгоистичная часть моей души возрадовалась той вести, что соперник мой покидает театр, но сама я встревожилась, заметив апатию и скорбь, оттеняющие ее черты. В последний день перед ее отъездом я наткнулась на нее, когда та уже упаковывала вещи в своей квартире над театром. Я тут же отбросила прочь свою зависть ради того, чтобы поговорить с ней с глубочайшей искренностью.

Она поведала мне, что ждет меня мрачное и темное будущее. Она настояла на том, что если я питаю еще какую-нибудь надежду на собственную музыкальную карьеру, я должна немедленно покинуть стены Театра Ржавая Наковальня и отправиться так далеко, как это только возможно. Когда я спросила ее, почему, она разрыдалась и, стеная, не таясь поведала мне, что все двадцать лет выступлений в этом театре, она влачила жалкое существование, и что только ее отчаянная жажда впечатлить толпу столь долгое время была виной в ее неудачах на музыкальной сцене.

Я спросила ее: есть ли какая причина в том, что она не ушла на покой или не отправилась на поиски слушателей где-нибудь в другом месте, задолго до этого момента? Она сказала мне, что долгое время нечто призывало ее здесь оставаться. По ее словам, в этом доме обитал таинственный дух, и проклятая атмосфера трагедии пропитала это место столь сильно, что каждый раз делала слушателей столь жестокими, а ее саму столь жадной до их апатии.

Мне пришло понимание, что говорила она не абсолютную чушь, ибо сама я ощущала нечто проклятое в этом месте. Каждый вечер меня мучила бессонница. Я просыпалась, судорожно вскочив посреди ночи с постели, вся в холодном поту, будто ужасный жар грозил сжечь меня под покровами. Время от времени я ощущала ускользающий запах едкого дыма, истекающего из каждой стены моей крохотной квартирки.

Я не знаю, откуда я призвала храбрость для этого, но я спросила ее, не испытывала ли она аналогичные приступы мистической бессонницы? Услышав такой вопрос, кобыла побледнела и выпалила нечто краткое и таинственное: дату. И затем, как в трансе, она утрамбовала все свои оставшиеся вещи в чемоданы и покинула дом в отчаянном галопе. Я никогда больше не видела ее и не слышала о ней, как о музыканте.

Но было очевидно: она знала что-то, и испуганная душа, трепещущая в ловушке позади ее нервно дрожащих глаз, отказалась сложить эту информацию в какие-либо понятные слова. И потому при первой выдавшейся мне возможности я отправилась в местную библиотеку. Я прочесала троттингемские записи событий, произошедших в ту дату, которую выдавила, заикаясь, кобыла. И вот, в тот момент я совершила леденящее душу открытие.

Как оказалось, в Театре Ржавая Наковальня однажды произошла кошмарная катастрофа. Как некоторые из вас могут знать, Троттингем — очень старый город. В нем есть улицы, что помнят еще темные времена Пришествия Теней. Семь сотен лет тому назад, недолгое время спустя после открытия театра и окружающих его заведений, сюда приехала, чтобы дать свой последний концерт, всемирно известный композитор Грин Саунд. Кобыла была довольно молода для столь неожиданного ухода на покой, но она недавно родила и потому желала пожить спокойно в кругу семьи в течение следующего десятилетия-другого.

Итак, она решила исполнить свою последнюю композицию в недавно открывшемся Театре Ржавая Наковальня. Как вы, наверное, уже заподозрили, в ситуации этой крылось немало иронии. Исполняться должна была Десятая Симфония Грин Саунд. Предыдущие девять принесли ей известность по всей Эквестрии, и она единолично привнесла новые, гораздо более оптимистичные мотивы на музыкальную сцену, которая уже добрые три века подряд была практически целиком оккупирована меланхоличными балладами и скорбными элегиями.

Этот концерт обещал быть скромным, домашним, ненавязчиво спокойным представлением. К тому же, Театр Ржавая Наковальня, в конце концов, не мог вместить в себя так уж много пони. Несмотря на широкий жест со стороны Грин Саунд, это значило, что только малая, элитная доля обитателей Троттингема могла позволить себе увидеть ее последний поклон. Думаю, ни к чему и говорить, что немало критиков в мире музыки было разъярено подобным поворотом событий, и это было вполне понятно. К сожалению, похоже, что кто-то из них вывел свою фанатичную ненависть на совершенно иной… антиобщественный уровень.

В тот вечер, когда Грин Саунд взошла на сцену, чтобы исполнить свою финальную, Десятую, композицию, кто-то поджег подвальный этаж здания. Ужасное инферно поглотило Театр Ржавая Наковальня и более ста двадцати пони оказались пойманы в ловушку кошмарного бушующего пожара. Среди мертвых нашли и Грин Саунд; и ее чудовищно обгоревшие останки продолжали сжимать скрипку. Она оставила вдовца и одинокую пару лишенных матери близнецов. Пони Троттингема устроили ей небывалые похороны, и даже в течение нескольких столетий спустя этот день считался траурным.

В дни, когда я играла в театре, упоминание имени Грин Саунд считалось в некотором роде табу, темой, что скрывала за собой страх, трагедию и суеверие. Закончив исследования в местной библиотеке, я расспрашивала своих коллег-музыкантов и других жителей района о наследии Театра Ржавая Наковальня. Большую часть моих вопросов встречали молчанием, пренебрежением и даже гневом. Но всех опрошенных мной о Грин Саунд пони объединяла общая черта: сидящий глубоко в душе страх. Он переполнял их души беспокойством, которое придавало их шагу паническую дрожь, будто стены здания готовы были вновь загореться и рухнуть им на головы в любую секунду.

Примерно в тот момент я осознала, что тоже страдаю от глубоко засевшей в душе паранойи. Я не просто так просыпалась посреди каждой ночи, насквозь пропитанная ледяным потом: тому была причина. Я начала подозревать, что тот нематериальный ускользающий запах дыма значил куда больше, чем то, о чем твердили мне мои чувства. Быть может, кобыла, что ушла до меня, знала гораздо больше, чем желала с кем-либо поделиться. В чем бы ни было дело, я чувствовала, что с каждым новым вечером я узнаю все больше и больше. В том, что все слушатели Театра Ржавая Наковальня поливали меня и других музыкантов такой ненавистью и равнодушием, также была причина. Само здание, в коем мы находились, пропиталось духом трагедии и страданий. Внезапно мой юный разум обнаружил фундамент той стены холода меж мной и обитателями Троттингема, расположения которых я столь старательно пыталась добиться музыкой.

Увы, можете ли вы представить подобную дерзкую надменность с моей стороны? Если бы я тогда, в свои юные годы, была разумной пони, в том, что слушатели не проявляли ко мне интереса, я бы обвинила беспомощность моей игры или ослабшую хватку на ритмах классики. Тем не менее, я не собиралась смиряться с реальностью, в которой моей неблестящей карьере суждено иметь границы, очерченные только лишь вредностью местных. Сердцем и разумом я твердо верила, что мне предначертаны великие дела. И посему, как художник, видящий несовершенство на своем пути, я поставила себе цель устранить эту преграду, чтобы мой «голос» оказался услышан ясно.

Я провела целый день в самых глубоких архивах библиотеки Троттингема. Какое-то время я не совсем понимала, чего я ищу. Каким же образом можно извлечь забытую симфонию из глубин ушедших веков? Несравнимо проще найти единственную крупицу пепла предназначения в могилах тех, кто пришел и ушел задолго до нас. Тем не менее, движимая отчаянной жаждой изгнать кошмарного духа из места моих выступлений и воодушевленная идущим из глубины души желанием принести справедливость наследию Грин Саунд, я не сдавалась. После неутомимых поисков и долгих исследований без перерыва на отдых, я наконец-то нашла то, что искала. Находкой моей была единственная страничка, запрятанная в толще древнего фолианта, покрытого гарью и выпавшим из времени пеплом, как будто тот самый дух, что преследовал мою музыку, извлек его из облака огня и дыма и положил сюда, специально для меня. Радость победы ошеломляла, не оставляя места для страха; в моих копытах теперь лежало забытое magnum opus Грин Саунд, ее Десятая Симфония. Если я намеревалась изгнать злого духа, то я должна была рубить самый корень той тьмы, и корень этот лежал в далеком прошлом.

Я ждала особого выходного дня — вечера, свободного от выступлений в Театре. Какой бы непривлекательной мне эта идея ни казалась, я выбрала Вечер Теплого Очага того же самого года. Пока пони пели праздничные гимны и играли в снежки на улицах Троттингема, я тихо пробралась в самую гущу теней Театра Ржавая Наковальня. Я терпеливо ждала, пока сотрудники Театра и его администрация не закроют заведение. Едва последний пони покинул здание, я пробралась на неосвещенную сцену, чтобы приступить к своему подпольному выступлению.

Ни с того ни с сего я почувствовала себя очень тревожно. Мои ноги тряслись, и я с трудом удерживала виолончель. Я чувствовала, будто от пустых сидений ко мне тянутся сотни теневых конечностей и пытаются утянуть меня в позабытое временем инферно, что многие века тому назад поглотило в этом здании столь многих вопящих, рыдающих пони. Я осознала, что какие бы духи ни обитали в этом месте, они не ведали покоя, не знали развязки своей истории, не обрели тихого и мелодичного ухода, что унес бы их прочь от бурных ритмов мира живых.

В тот же момент я поняла, что только лучший музыкант сможет унять муки фантомов. И я верила твердо, что этим лучшим музыкантом была я.

А потому, без малейшего промедления, я закрыла глаза и исполнила по памяти Десятую Симфонию Грин Саунд. Эта композиция была небесно красива, полна вздымающихся и опадающих волн, идущих мягко и ненавязчиво вразрез с принятыми музыкальными канонами той эпохи. Она была столь дерзко жизнерадостна, что часть души моей открыто рыдала, скорбя о тех жизнях, что были жестоко сметены еще до того, как благословлены могли быть блаженной гармонией оптимистичной мелодии. Мелодии, написанной кобылой, которая всего лишь хотела быть матерью для двух своих жеребят, заслуживавших ее в своей детской невинности.

Быть может, больше всего духи прислушивались к моим тихим рыданиям, что будто бы добавляли к симфонии ударную партию, дополняли ее. Голос ли мой был ответом или же сама Десятая Симфония, но я чувствовала, как мое представление достигает чего-то. Едва закончив игру, я почувствовала, как величайший вес спал внезапно с моей спины. То было самое счастливое, самое облегчающее и освобождающее душу чувство, что я не испытывала с тех самых времен, когда еще только училась в Музыкальной Академии. Я чувствовала щекотку в ушах, как будто слышала аплодисменты множества копыт. Когда я открыла глаза, зрение мое было затуманено, но отчасти, я готова поклясться, я увидела на первых рядах строй бледных улыбающихся лиц. Одно мгновенье спустя я уже не видела никого, и оттого заулыбалась еще шире, ибо они ушли.

Они ушли. И более того, я знала, что они ушли. Какое бы облако боли и ненависти ни оскверняло собой Театр Ржавая Наковальня, оно растворилось отныне без остатка, и на месте его осталась пустая сфера возможностей, надежд и тишины: идеальный сосуд для художественных устремлений и самовыражения юного творца, подобного мне. Я исполнила Десятую Симфонию Грин Саунд на этой сцене от начала и до конца первый раз, и отныне не осталось боли и страданий, что удерживали духов в плену этих стен. И потому я отблагодарила эту пустоту, поклонившись ей.

— Я знаю, рассказывая подобную историю, я, должно быть, кажусь вам сумасшедшей, — продолжила Октавия, сидя на своем месте за столом. — Говорю вам о живых мертвецах, беспокойных духах и других фантастических вещах. Но какой бы мистической ни была природа моего исходного положения, в Театре все изменилось. Изменилась также и я сама. Когда я в следующий раз играла вечером Нового Года, я действительно сорвала аплодисменты. Клянусь, дело было вовсе не в том, как я вкладывалась в игру. Качество исполнения нисколько не отличалось от любой моей прошлой игры на виолончели. Казалось, воистину, что слушатели просто стали гораздо восприимчивее к моему таланту.

Октавия легко улыбнулась трем внимательно смотрящим на нее пони за столом, выводя в жеребячьей манере копытом круги по столешнице.

— И в этом я не была одинока, — сказала она. — Многие другие молодые музыканты срывали отныне стоячие овации, тогда как до того никто среди слушателей не моргнул бы и глазом. Все мои страхи и сомнения в собственных силах мгновенно вылетели за метафорическое окно, ибо я вновь почувствовала силу своего таланта.

Слух о моих музыкальных способностях распространился по всему Троттингему и вскоре в Театр Ржавая Наковальня потянулись пони со всех уголков Эквестрии. За одну-единственную ночь Театр стал буквально источником культуры и символом возрожденного классицизма. И потом, однажды, театр посетил сам Фанси Пэнтс. Он распространил весть о качестве моей игры по рядам элитных слоев общества Кантерлота. И по воле судьбы в тот же самый год для проведения Праздника Летнего Солнца в Троттингем прибыла Принцесса, и решила посетить театр. Я играла для Ее Величества лично, и она похвалила меня. Мой титул официально стал дворянским родовым именем и с тех пор я старательно поддерживаю свою столь уважаемую известность, вкладывая в нее все свои способности без остатка.

— Ого… — улыбнулась Мелодиа Брэйдс, затрепетав к концу речи Октавии крыльями. — Это просто невероятно! Вы хотите сказать, что исполнение финальной композиции Грин Саунд в самом деле излечило Проклятье Девятой?

— Если вы желаете извлечь подобное прочтение из моей истории, я не буду ставить вам это в вину, — ответила Октавия.

— На мой взгляд, та еще куча суеверной ерунды, — проворчал мистер Бард.

— Мистер Бард! — нахмурилась Мелодиа. — Хотела бы я посмотреть, как вы опровергнете ее историю!

— Ну и чего мне это даст? — нахмурился он, выставив бороду вперед. — Она всего-то рассказала, что пережила сама, и больше никто. Даж не знаю, кой тут вообще смысл что-то опровергать. Но эт все равно не значит, что я должен ей верить.

— Меня типа пропер момент про зомби-призраков, — пробормотала Винил Скратч. Она подняла солнечные очки и моргнула сонными глазами на остальных. — Кому-нибудь еще понравились зомби-призраки?

— Мистер Бард, вам ни к чему слепо принимать на веру обстоятельства моей истории, делающие мои воспоминания сколь-нибудь сенсационными, — сказала Октавия. — Я могу лишь только надеяться, что вы извлечете из нее понимание того, что в музыке, за простым исполнением ее как таковым, кроется нечто большее. Я вполне буквально упиралась в неодолимую стену в своих попытках обрести духовную связь со слушателями того Театра. Но стена эта растворилась за одну ночь, и едва ли это событие было простым совпадением, разве вы со мной не согласны?

— Потому что мне понравились зомби-призраки…

— Я вот что думаю: когда одни пони имеют дело с другими пони, то ничего предсказуемого быть не может, — сказал мистер Бард, сжимая гитару. Отталкиваясь раз за разом от стола задним копытом и раскачиваясь таким образом на стуле, он продолжал тихо говорить: — Нельзя музыку брать и ставить в загон индустрии развлечений и концертов. В смысле… едрена вошь… я, наверн, покажусь вам тем еще лицемером, раз уж я считаюсь отличным певцом кантри и все такое. Но в том, что я не ездил на гастроли уже долгие годы, есть-таки причина. Я пишу музыку не для того, чтоб стать популярным как вы, барышня. Я ее пишу, потому что меня к этому тянет. Я чувствую эту тягу каждый раз, когда выхожу прогуляться на природе. Честно, со мной будто бы сама земля говорит и все такое. Мир старше, чем записанная история, и музыка тож. Потомушт они родственные силы, если понимаете, о чем я.

— Зомби-призраки это крууто…

— Шшш! — Дж. Р. Бард нахмурился на Винил, и снова начал перебирать струны гитары. — Обожди собственной очереди, снеговик палкоголовый! Зажуй меня собака, о чем я вообще говорил? А, точно!

Он сыграл еще несколько нот на своем инструменте, будто готовился выдать народную песню.

Вместо этого он красноречиво заговорил:

— Думаю, все вы знаете, что я намылился на ранний уход на покой. Я сочинял и записывал музыку с лучшими, и меня все устраивало. Но когда сумасшедшие фанаты начали наваливаться на меня как спугнутое стадо, вот тогда я сдал назад. Нет никакого смысла марать бороду во всей этой ерунде, если догоняете, о чем я. Так что я сказал «покедова» своим агентам, запаковал гитару и двинулся Богиня ведает куда. Если так подумать, мне б тогда не помешало знать, куда я вообще направлялся. Но так уж сложилось, что я на местном вокзале обратил внимание на весь из себя такой наворченный плакат. Там говорилось о местечке, в которое местный народ двинул на колонизацию. Они собирались назвать свою общину Эпполузой. И я прям сходу подумал, что эт не название, а тупейшая хрень, какую я только слышал. Но колония эта располагалась далеко в пустыне, и как раз еще небольшая компания пони ехала туда. Так что я, не парясь, сказал им «записывайте» и поехал…

Я такого и не предвидел, но когда мы дотуда наконец-то добрались и вылезли из телег, увидели мы перед собой самую обычную унылую дырищу, зажатую между высокими стенами обрывистого каньона. И плюс ко всему там по округе шаталось целое здоровенное стадо недружелюбно настроенных буйволов. Я не слишком-то разделял дух приключений, который так раззадорил других… ээээ... Эпполузцев, но я от своих сомнений просто отмахнулся и решил подыгрывать. В конце концов, нас впереди ждала безумная гора работы. И вот уж если есть что на свете, от чего мне хорошо думается и легко найти общий язык с самим собой, так это хороший, тяжелый труд.

Первым делом мы проложили рельсы, чтоб продлить дотуда идущую с севера дорогу. Ох ребятки, вот эт реально была потная работенка. Но все равно, жаловаться совершенно не о чем. Мы работу сделали, потому что так надо было. Солнце жгло, когда хотело, а ветер охлаждал, когда ему вздумается. У нас не было, на самом деле, никакого контроля за всем этим делом в пустыне. Мы просто извлекали из положения все, что нам нужно, как делали все нормальные работящие земные пони с самого начала времен. Думаю, не надо даже говорить, что я это чувствовал. Чем бы там «это» ни было, тут уж сами решайте.

Для меня все было идеально. Я оказался как раз там, где и должен был. Когда там садилось солнце, западный горизонт разгорался красивыми тонами красного и оранжевого. Ну вы знаете. Будто сама Вселенская Мамочка писала на крыше мира шедевр, спуская по верхушкам мез и горных утесов каскады полос алых и розовых красок. Воздух был сух, как раз в самый раз, чтоб прочистить ноздри и без помех наполнить грудь. Хочется орать героические песни на вершинах холмов, и я даже пару раз и так сделал. Готов поклясться, горы мне подпевали своим эхом. Мы с той землей были как любовники, зовущие друг друга через целый каменный океан пустоты. Казалось, будто я нашел связь с какой-то частью своей души, которую давным-давно зарыл и забыл под горами многих месяцев самохвальных гастролей и звукозаписи. В Эпполузе я стал новым жеребцом, даже несмотря на это богинемерзкое название. Хех.

Но что насчет других пони, тех, что занимались колонизацией той долины? Ха, хотел бы сказать, что они хотя бы отчасти были такими же спокойными, как ваш покорный. Каждый день, занимаясь прокладкой рельс и высаживанием яблочных семечек на полях, мои соседи постоянно ходили, еле переставляя ноги, будто с целой жуткой горой на спинах. Выглядели они ужасно дергаными, и даже когда я спрашивал, что их гложет, они на слова не щедрились: говорили только, что прост хотят до вечера разобраться с работой и поскорее броситься галопом домой, чтоб запереться там от пустыни.

Можете себе такое представить? Какая же глупость, а! Зачем, спрашивается, было тащить свои тощие крупы в самый центр пустыни, если не хотите жить душа в душу с землей? Ха! Я им и сказал, что они бараны! Они посмотрели на меня как-то странно и спросили:

— Вы это слышите?

А я сказал:

— Что слышу? Ветер? Нежный шепот пустыни?

И они тогда начали от меня бочком отходить, будто у меня пони-оспа или еще какая дрянь. Несколько месяцев спустя я наконец-то сумел нескольких из них расколоть, и они мне высказали одну и ту же ерунду. Мол, они постоянно слышат звук. «Гул», как они его назвали. Да, «гул». Пони эти слышат непрерывную ноту, будто она идет от земляных стен каньонов, ставших нам домом. Это их, должно быть, напугало как-то серьезно, аж до жути, потому что одна кучка этих желтопузых бездельников сорвалась-таки к далекой цивилизации. Просто вскочили и свалили из Эпполузы, и это после того, для начала, что они забрались так далеко и поселились в месте с настолько идиотским названием.

Естественно, я подумал, им эта вся ерунда просто причудилась. Примерно то же самое я думаю и о вас, и обо всей этой чуши про Театр, мисс Октавия. Пони — существа, ставящие разум выше стихии, и зачастую мы просто выдумываем странную всякую белиберду, которая шутит потом с нашей головой шутки. Именно так музыка нас и зачаровывает, знаете ли. Не бывает всяких там призраков и проклятий, насколько я знаю. Но когда музыка трогает наши души, мы способны поверить во что угодно. Единственный музыкант, который что-то значит в великой истории всего, — это величайший музыкант, что когда-либо был, и она уже многие века тому назад покинула Эквестрию. Но когда она ушла, она таки оставила нам все частички своей великой песни. И единственный исполнитель, у которого есть право играть эти старые вещицы, — эт только сама природа.

Так что, действительно ли у тех холмов был «гул»? Богиня ведает, я шлялся по окраине города, нацелив уши в небеса, слушая землю, облака и долбаные кактусы от рассвета и до заката. И я нихрена не мог разобрать. Но, по-видимому, все остальные пони могли, раз у яблоневых садов настолько плохо шли дела.

Ага. Все верно. Яблони, те самые штуки, сажать которые мы в эту самую долину и приперлись, начали загибаться направо и налево. Видите ли, еще до того, как местные буйволы устроили нам веселую жизнь за посадку деревьев на их беговых землях, пустыня показала нам свой упертый характер. Мы получили на свою голову, мягко говоря, голод, и ни единая яблоня не желала всходить. Даже взрослые пересаженные деревья начали вянуть и умирать.

Поначалу я не собирался верить в то, что земля с нами настолько жестока. Дело все должно быть, наверняка, в тех, кто сажал — в рабочих, в сумасшедших жителях городка, пинавших балду и считавших, что могут вырастить что-нибудь из ничего. Я, конечно, и сам не мистер Зеленое Копыто, но я знаю кое-что про ирригацию и знаю, что эти дуралеи, с которыми мне пришлось жить, растеряли всякий здравый смысл, и все по вине этого их ужасного суеверия про этот их поганый «гул».

Так что я пытался им показать, как все делать как положено, но никто на меня никакого внимания не обращал. Они шатались, спотыкались, качались, будто всех сразил ужасный приступ дурноты. Думать они могли только про этот свой «гул», будто они все оказались плохими слушателями гигантского концерта, слышного только им.

Что же такое вообще творилось в этом городке? Тут действительно развернулось настоящее проклятье? Неужели долина действительно пыталась заставить нас собрать вещички и вернуться в Большую Эквестрию?

Я на эту ерунду покупаться не собирался. Неа, кто угодно купится, но только не этот жеребец. Я пришел в то местечко, чтобы снова найти себя, и быть мне жалким трусом, если я тоже начну от страху подковы терять, как эти ставшие мне соседями пони-неврастеники. На меня со всех сторон смотрела дикая природа, и я был готов пообщаться с ней по душам.

Вот скажу вам сразу, чтоб вы все знали: я с самого первого дня, как туда приехал, не сыграл ни единой ноты. Большую часть времени там я прожил в тишине, потому что пытался заглянуть глубоко себе в душу, чтоб в первую очередь разобраться в том, какой я жеребец, а потом уже — какой я музыкант. Но из-за этого тупого «гула» и всего такого, я понял, что мое лучшее оружие — это моя гитара. Так что я взвалил ее на спину, набил седельную сумку овсом и флягами с водой и отправился на запад, чтобы идти, не останавливаясь, пока не сядет солнце. И там, посреди ночи, совсем один, я взобрался на крутую мезу. Я это вам говорю не для того, чтоб убедить вас, что я весь из себя такой крутой породистый мачо, нет. Я просто устал ходить вокруг да около вопроса о том, что прокляло эту долину. А единственный способ встретиться с природой лицом к лицу — это хорошенько запачкаться по самые колени.

Итак, я достиг вершины. Встало солнце и принесло с собой невыносимый жар. Единственное дело, которым я там мог заниматься — это сидеть на заднице и щуриться на ландшафт. А, и играть, конечно, что-нибудь из своих сочинений. Суть в том, что я не захватил с собой ни единого нотного листа, да и вообще не был готов так скоро пересматривать свою карьеру, раз уж ушел из индустрии на покой. Так что я просто перебирал струны, выводя все, что приходило мне на ум, думая, что если кто-то или что-то меня здесь услышит, я соберу слушателей весьма быстро или же наоборот так и останусь один до конца.

Я вам скажу, чувствовал я себя, прям скажем, глупо, пока сидел там под самым потолком пустыни и играл на гитаре одиноким ветрам и пустынному миру. Все субъективно, правда, мисс Октавия? Да чего там, в конце концов, может даже эти все пони из Эпполузы — единственные, у кого хотя б след здравого смысла был. А это значит: я единственный бедолага, кто все свои шарики и ролики растерял. Хех. В смысле, в конце концов, колония страдала от болезней и голода, а вместо того, чтоб как истинный герой заботиться об умирающих яблоневых садах, я играл соло на гитаре на здоровом каменном столе в какой-то глуши.

И я там, к тому же, проторчал жуть как долго. Помните о том жарком рассвете, про который я говорил? Ну, солнце зашло, как обычно, а потом взошло несколько часов спустя, как оно всегда делало. Но вот было в этом кое-что совсем неестественное: за все это долбаное время ни разу глаз не сомкнул. Я не знаю, можно ли это назвать бессонницей или еще каким недугом. Но я серьезно нацелился оставаться на месте, без сна в глазу и упертый как мул, пока не пойму, что же это за звук такой, который моих соседей пугает до жути.

Однозначно, не отдых на курорте это был. Вода кончилась. Овес начал портиться. От пота я пах ужасно, как немытая свинья. Я начал сходить с ума, в некотором роде, ну или я и так был сумасшедшим с самого начала. Что еще могло меня вообще побудить забраться на эту каменную сцену?

В конце концов, разум мой прояснился и я наконец испугался за свою жалкую жизнь. Я уже собрался слезать кое-как, на дрожащих копытах, с вершины, когда я вдруг услышал его. Я наконец-то, наконец-то услышал его…

Был ли это гул? Нет, думаю, это не слишком-то подходящее название. Говорил ли со мной какой-нибудь дух из самых корней земли? Да крупа с два, я не философ. Всего-то один сумасшедший пони с гитарой спровоцировал там природу поговорить по-плохому… и, ребята, природа заговорила.

Мне в голову начали лезть всякие хитроумные мелодии. Пришло реально крутое вдохновенье, то самое, которое как неудержимые горные потоки огнем пылающих мыслей, которое на меня не обрушивалось с самых ранних дней, когда я еще только делал свои самые первые неловкие шажки по сцене. Я и поверить не мог, насколько здоровенная куча всякой ерунды может влезть мне в бошку. Я чувствовал себя как целая музыкальная группа из пони, которые только-только вылезли из старшей школы… ну, знаете… когда все такое свежее и будящее воображение и правильное. Я начал выдумывать песни, до которых я никогда и додуматься бы не мог до путешествия на эту скалу.

И все это начало понемногу обретать для меня смысл, даже то, что бессмысленно. То есть, я на самом деле ничего не сочинял, даже когда мой разум переполнялся этими абсолютно новыми мелодиями. На самом деле, это природа учила меня. Вы меня поняли правильно. Земля говорила со мной. Что бы это ни было, других Эпполузсцев оно напугало. А я? Я понимал язык. Я чувствовал ритм и мог постукивать под него копытом. Иногда я задумываюсь, что земля, должно быть, всегда пытается рассказать нам все именно таким образом, каким я услышал ее тогда. Создательница Эквестрии ушла, когда должна была, но она, в конце концов, не забрала с собой все. У нас есть Принцессы, у нас есть земля и наши уши. Где-то между всем этим рождается нечто важное, снова и снова, или, иначе, для чего вообще нужны выходы на бис, как думаете?

Так что я сидел на краю долины и переводил все то, что она желала мне поведать. Я играл на гитаре, ибо она стала эдакой воронкой, в которой носились и зарождались ноты, зарождались и носились снова и снова. И когда все кончилось, когда земля выдала все свои секреты, что хранила молчаливо так долго, я забрал музыку с собой. Я унес ее в своей голове, когда спустился с мезы, пересек поле и свалился в итоге без сил на краю городка, ровно три дня спустя после того, как его покинул.

Три дня. Я сидел на том одиноком пике три рассвета и три заката, лишен всякой влаги и высушенный, как изюм, жарким Эпполузским солнцем. Пони, которые утащили меня в местную больницу и подлечили меня, подумали сначала, что я не жилец. Но вскоре я открыл глаза и первая же вещь, к которой я потянулся, была моя гитара, а не стакан воды. Я сел на кровати, а толпа кобыл и жеребцов выстроилась передо мной с разинутыми ртами. Мы устроили себе небольшой концертик, прямо там, в больнице: первое выступление, в своем роде, которое я дал с тех пор, как я… ну… собрал вещички и двинулся в это по-дурацки названное место.

И знаете что? Я кое-чего достиг. Эпполузцы начали улыбаться. Они начали танцевать. Каким-то образом их страхи и беспокойства унесло, как перекати-поле, и на следующий день они с особым тщанием приступили к уходу за садами.

Был ли там действительно голод? К концу следующего месяца никто бы не смог ничего доказать. Эти яблони расцвели как никогда прежде, и мы получили достаточно фруктов для реально убойного урожая — первого урожая Эпполузы. Картинка была прелесть как хороша, эт верно. Субъективность субъективностью, но думаю, вам надо было это видеть. Но поверьте моим словам: весь городок изменился, и все только потому, что один пони решил чуть внимательнее послушать, тогда когда целая толпа остальных оказалась чересчур труслива, чтоб бросить вызов самой природе звука.

— Не хочу тут как-то бахвалиться или типа того, — добавил мистер Бард, закончив перебирать струны и спокойно оглядев троих своих собеседниц. — Я не могу прикинуться, что имею право взять на себя всю ответственность за произошедшее с деревней. «Голод», в конце концов, был наименьшей из проблем Эпполузы. В будущем у нас появились сложности гораздо серьезней, например, сердитые, упертые буйволы. Но мы смогли решить эту проблему силой дружбы… или еще какого-то там дерьма. Какая разница. Суть в том, что…

Он наклонился вперед, прислонив гитару к стене, и махнул копытом над столом между собеседницами.

— Я нисколечка не смог донести сути до этих тупоголовых Эпполузцев. Но сила мелодии все равно никуда не делась. Она, быть может, и не дала мне много ответов на вопросы о том, как работает земля, но к природе я прикоснулся все равно. И не то чтобы это как-то изменило мир. Я только узнал новое от него. В итоге, благодаря мне толпа пони смогла успокоиться и расслабиться. В этом ведь изначально и есть предназначение всякой музыки, разве нет? Музыка — это, на самом деле, не мистицизм, и не магия, и не прочая вся эта ерунда. Музыка — это то, что у нас в голове. Не то, чтоб я пытался принизить ваше личное переживание или типа того, мисс Октавия…

— Позвольте мне спросить у вас всего одну вещь, мистер Бард, — перебила она.

— Валяйте.

Она наклонилась вперед:

— Мне в некотором роде известна ваша музыкальная карьера. На самом деле, я в прошлом даже ознакомилась кое с чем из ваших сочинений.

— Хех, подумать только.

— Я, конечно, могу немало сказать по поводу того, как «чарующе провинциально» звучит ваша игра, но речь не о том. Будьте так добры, пожалуйста, проинформируйте всех присутствующих, сколько же альбомов вы опубликовали перед тем, как начали свое путешествие по дороге духовного поиска в городок, имя которого вы столь последовательно отказываетесь полюбить?

— Ну, я записал около… ооох… — он откинулся назад, поглаживая бороду песчаного цвета копытом. — Хммм… Семь? Восемь альбомов?

— Девять! — ахнула Мелодиа, широко раскрыв глаза. — Я вспомнила!

Она ткнула копытом в его сторону:

— Джампин Рей Бард! Вы подписали контракт со студией Тележное Колесо на девять альбомов ровно! Хихи! — ее щеки порозовели, а сама она энергично хлопнула копытами. — Разве не поразительно?

Октавия лишь только улыбнулась, едва-едва.

Мистер Бард моргнул, слегка побледнев лицом.

— Ради Земли… — он стянул с головы шляпу и обмахнул лысеющую гриву. — Весьма жутко выходит, если так посмотреть. Не могу сказать, что вы меня убедили, мисс Октавия, но это определенно заставляет задуматься.

— Вот и все, на что я надеялась в этой беседе, — сказала Октавия. — Чтоб вы задумались.

— Хммм. Думаю, да, — мистер Бард водрузил шляпу обратно на голову и огляделся. — Еще для кого-нибудь это знакомо?

— О! О! — Винил Скратч стукнула по столу обоими передними копытами и встала, дьявольски ухмыляясь. — Вот… вот тот раз? Ага? Тот раз, когда я играла на свадьбе Трот Круза и Никольт Кидмэр, да? И я крутила вертушки, типа… как бы… три драных часа подряд? Так? И… типа… мне надо было забежать в комнатку для маленьких кобылок, чтоб поссать и… еще чего поделать. Ну, знаете, нос чесался. Неважно. Совсем неважно. Короче, я вернулась и угадайте, что я увидела?

Трое других пони уставились на нее в безмолвном поражении.

Зубы Винил Скратч блеснули в озорной улыбке.

— Все мое оборудование было в блевотине!

Они одновременно вяло моргнули, не отрывая от нее глаз.

— И… и… — она открыто потела, глядя на троицу сверху вниз. — …типа, это было так совсем безумно, да? Потому что свадьба Трот Круза и Никольт Кидмэр. Так? Они не подают никакой жратвы, чтоб пони жевали, типа, чтоб не растолстели. В смысле, они ведь Седлологи и им типа надо… не знаю… сохранять публичное лицо в чистоте иначе ни один пони в здравом уме не даст им ни бита на медовый месяц, я уж молчу про то, что весь сраный вечер они играли только долбаные ремиксы на Сатурдэй Нэй Лайв.

Октавия пристально глядела на столешницу. Мистер Бард сердито смотрел на Винил. Мелодиа Брейдс поерзала на стуле и сказала:

— Ну, я думаю…

— Ну так и откуда же взялась вся эта блевотина?! — прошипела Винил Скратч.

Мелодиа сжалась, сглотнула, но храбро продолжила говорить:

— Я-я думаю, у меня у самой есть похожая история. Ну… эм… не совсем такая же история, но… она, вроде бы, имеет отношения ко всему этому…

— Пожалуйста, расскажите нам, дорогая, — сказала Октавия.

Винил сложила на груди копыта и сгорбилась на стуле, проворчав:

— Пффф. Компашка лом проглотивших фанатов Катрота Холмса, клянусь Богиней…

— Остынь, острячка, — прорычал мистер Бард, а затем улыбнулся уголком рта Мелодии. — Не хотите ли продолжить, дорогая?

— Мммм… ладно, — пегаска потеребила длинную зеленую гриву, ища силы продолжать. — Итак, эм, как вы, пони, можете знать, а можете и не знать, я, в некотором роде… эм… известный композитор. Ну, скорее поэт, на самом деле. Я, конечно, не Оскар Хэймерштейн или кто-нибудь такой...

Она хихикнула.

— Но я известна за написание песен для нескольких очень знаменитых по всей Эквестрии пони. Именно… именно так я зарабатывала себе на жизнь, и мне нравится думать, что мне это удавалось неплохо, с учетом того, что… ну…

— Хммм? — склонила Октавия голову набок.

Мелодиа Брэйдс закусила губу.

— Нельзя сказать, что я когда-либо вообще касалась копытом хоть одного музыкального инструмента. Но когда вы слышите пение многих известных пони, поют они мои слова. В смысле, это ведь считается за что-то, разве нет? Даже если я вношу весь свой талант только в прикладывание пера к бумаге, это ведь все равно считается за музыкальное самовыражение, пусть даже косвенное, разве нет?

— Правда ваша, — мистер Бард откинулся на спинку и опустил край шляпы на улыбающееся лицо. — Я в свое время сыграл немало каверов. И я навсегда люто благодарен поэту, который одолжил мне свои слова. Вам, я скажу, совершенно нечего бояться, барышня.

— Да, безусловно, — произнесла Октавия, кивнув. — Касаетесь ли вы инструмента или же нет, вы все равно являетесь плодовитым творцом, по крайней мере, по моему мнению, которому можно доверять.

— И ваши слова для меня много значат, — сказала, кивнув, Мелодиа. — И… эм… хотя я не могу сказать, что мне доводилось иметь дело с проклятыми театрами или… или страдающими от голода колониями, у меня все-таки есть опыт, связанный с Проклятьем Девятой, которым я бы хотела с вами поделиться. Я… я думаю, до нашей с вами беседы я никогда в действительности не задумывалась особо над этим как над чем-то важным. Ну, может, слово «важный» — не самое лучшее слово, которым это можно описать. Но, я пережила нечто… нечто, что меня изменило. И как по повелению судьбы, произошло это сразу после того, как написанная мной песня достигла топа в девятый раз за все мои годы сочинительства…

Я родилась и выросла в Клаудсдейле, но уже довольно рано я поняла, что это место не подходит для следования моему особому таланту. Большинство пегасов, в конце концов, предпочитает пинать облака, создавать торнадо или вступать в стражу. Думаю, у меня просто… не было в жилах крови крылатых воинов. Я хотела играть музыку, а у верхней тропосферы ужасная акустика. Вы, правда, даже не представляете. В смысле, сомневаюсь, по крайней мере, что вам когда-нибудь доведется это проверить.

Короче говоря, я переехала в Лос-Пегасас. Я, впрочем, не жила там в облаках, я предпочла поселиться на земле под городом, на улицах и бульварах Холливайни. Это местечко одновременно чарующее и… ну… убийственное. Едва я выпустилась из местного университета по специальности «музыкальная теория», как тут же обнаружила, что вынуждена соревноваться чуть ли не с каждым вторым пони, желающим записывать стихи на бумагу.

Не думаю, что когда-либо пыталась подготовиться к… ну, знаете… к творческой жизни. В смысле, ведь совершенно логично, когда вас оценивают по вашей способности тянуть плуг, молоть овес, лизать марки или делать еще какую работу голубых уздечек. Но пытаться соревноваться с другими пони, опираясь на одни только лишь творческие способности? Такое справедливо измерить невозможно, по крайней мере, по моему мнению. В смысле… Я не пытаюсь ведь преуменьшать потенциал чьего-нибудь таланта в музыкальной индустрии; зачастую, успех в ней — лишь вопрос удачи. Возьмите себя, для примера, мисс Октавия. Я имею в виду, вы же знаете совершенно точно, что вы невероятно, поразительно талантливы. Но имело бы это какое-либо значение, если бы Фанси Пэнтс не написал бы о ваших способностях своими друзьям в Кантерлоте? В конце концов, его внимание к вам привело к тому, что одно из ваших выступлений в Троттингеме посетила Принцесса Селестия. Думаю, остальное уже известно, как говорится.

Что ж, я уже с самого начала поняла, что шансы жить тем, что мне нравится делать, в лучшем случае весьма малы. Делу не помогало также то, что я была, была всю свою жизнь, в некотором роде, слабым пегасом. Я серьезно. Пони смеются над моими словами, когда я говорю им, что родилась среди суровых, брутальных пегасов Клаудсдейла. Отчасти причина в том, что я родилась с несколькими наследственными проблемами со здоровьем. Еще одна причина в том, что… нуу… я не слишком хорошо себя ощущаю в толпе. Можете себе представить меня в те дни? Попытайтесь представить себе одинокую пегаску в Холливайни, только-только вышедшую из университета и изо всех сил пытающуюся заработать славу своим стихам и своему имени в самом раскаленном горне из всех возможных в индустрии развлечений…

Я была совершенно не на своем месте и я едва-едва смогла пережить первое погружение в эту среду. Только по чистой чудесной случайности я еще в самом начале не утонула по-просту в депрессии. Как мне предначертала судьба, я наткнулась на едва сводящую концы с концами певицу по имени Лавендер Лейкс, которая отчаянно нуждалась в авторе текстов. Она обратилась к очевидно безымянной писательнице, пустому месту, ко мне, и потому мы обе понимали, что она окончательно впала в отчаяние. К тому же, в те времена Лавендер Лейкс была растрепанной образиной, выходящей, хромая, из ночных клубов, и становясь все беднее и беднее с каждой новой попыткой ухватить себе выступление в центральном номере вечера. И нельзя сказать, что ей не хватало таланта. У нее был чудесный голос; у нее просто не было слов, которые им можно было бы петь.

И потому я подписала с ней контракт и дала ей свои тексты. Думаю… в то время я ее пожалела. И я вам говорю здесь и сейчас: никто в бизнесе не добивается чего-то приличного, выбирая себе партнеров из личной симпатии. По крайней мере, так не должно быть. Но что произошло следом — это, я думаю, был каприз судьбы в чистом виде и моя жизнь с тех пор изменилась бесповоротно.

В ночной клуб в центре Анейема, когда в нем как раз выступала Лавендер Лейкс, заглянул известный фотограф. Вы все наверняка знаете про Фото Финиш? Короче говоря, Фото Финиш понравилась ее песня, моя песня, и особенно то, как Лавендер Лейкс ее пела. После выступления она отвела Лавендер Лейкс в сторону и провела с ней реально долгую ободряющую беседу. Я, конечно, нос в нее не совала, но Лавендер рассказала мне о ней попозже, и говорила она просто в экстазе. По-видимому, у Фото Финиш было немало крупных связей, и она собиралась связать Лавендер со знакомым известным и успешным агентом. Лавендер умоляла меня, чтобы я сопровождала ее на первом интервью в студии у Холливайнского Бульвара. Я согласилась, хотя тогда я не ожидала многого. Мы обе были молодыми кобылами, с трудом сводившими концы с концами на те скромные доходы, что нам удавалось заработать. Такая удача казалось слишком ранней, слишком чудесной, чтобы действительно привести к какому-нибудь прорыву, большому или нет.

Но агент, к которому мы пришли на встречу, оказался настоящим гением — самим Ирвином Кольтстейном. Он увидел нечто в Лавендер Лейкс, что никто больше разглядеть не мог, и он сказал мне в лицо, что моя музыка чудесным образом цепляет. Это все, конечно, была та еще куча цветистой лести, но он, очевидно, говорил искренне… потому что он подписал нам контракт на запись с Силвер Спинс Паблишинг. В договоре были две оговорки: я должна была попытаться написать слова для еще трех новых песен, чему я была ужасно рада, а Лавендер Лейкс должна была сменить свой сценический образ и имя. По-началу Лавендер сомневалась, но я ее убедила. Оно было только к лучшему, потому что Ирвин совершенно точно знал, что делает. Вскоре Лавендер стала кобылой, известной Эквестрии как Сапфайр Шорз, и… хихи… думаю, вы этого и ожидали, а?

Короче говоря, у меня внезапно появилась платформа, с которой я могла делиться своими стихами с миром, и не существовало лучшего певца, одаренного таким фантастическим голосом, кроме Лав… ээ… в смысле, Сапфайр. Я написала в конце концов те три песни, и представьте мою радость, когда две из них мгновенно стали хитами. Сапфайр Шорс за одну ночь стала сенсацией. Мы вдвоем были совершенно вне себя от удивления. Это так невероятно просто — позволить славе вскружить голову, но мы пообещали друг другу, что никогда не позволим ей такого. И по сей день мне нравится считать, что мы остаемся верны тем идеалам, которые заложили еще тогда. Мы регулярно видимся и по сей день, как и любые другие подруги, даже когда ей не дает продохнуть плотное расписание очередных гастролей. И, если честно, нельзя сказать, что я завидую ее месту под светом прожекторов или что-то такое. Я никогда не видела счастья в том, чтобы мое лицо знали все пони, так что я была совершенно, абсолютно спокойна относительно того, как сложились дела.

И когда меня просили написать еще песен, я их писала, не переставая удивляться, как же… к-как же хорошо публика принимает мою музыку. В смысле, я не пытаюсь принизить свое собственное стихоплетство или еще чего, но, как вы все хорошо знаете, популярность Сапфайр Шорз была невероятным феноменом. Я по-прежнему поверить не могу в свою удачу, позволившую мне начать карьеру сразу с двух хитов и затем добавить еще один себе под седло… и еще один… и потом еще…

И нельзя сказать, что я писала только для одной лишь Сапфайр Шорз. Я создала немало песен и для других певцов, работавших с Силвер Спинс Паблишинг. Но мои самые лучшие хиты, те, что по-настоящему значимы и будут таковым всегда, были написаны исключительно для нее. Шли годы. Я все больше и больше набирала уверенности в своих способностях. Я начала работать над более длинными, сложными и художественными сочинениями, которые, как я по-прежнему надеюсь, однажды будут исполнены высококлассным оркестром. Каждый раз, когда Сапфайр Шорз получала награды на разных событиях по всей Эквестрии, я старалась присутствовать на каждом из них… каждом, за исключением одного.

И все дело в том, что в тот год я ужасно, ужасно заболела. Неприятность эта свалилась как снег на гриву как раз в тот момент, когда Сапфайр спела свой очередной хит, по иронии, ее девятый хит: спокойная, тихая баллада, написанная мной и названная «Вспоминаю тебя с нежностью». Это было вполне подходящее название, в некотором мрачном смысле, потому что я чувствовала, как моя болезнь наступает, и я знала, что это не просто какой-то еще один мой недуг, который в итоге пройдет. Помните, я говорила, что тяжело страдала от наследственных проблем? Ну, так вот, ощущения мои говорили, что они наконец-то настигли меня в полной мере. В легких развилось заражение, и я пролежала большую часть года в больнице.

Мало кто в индустрии знает, насколько плохо мне было. Публике известно только лишь то, что тур Сапфайр Шорз в Земли Грифонов в том году был отменен. Исключительно потому, что она решила навестить свою умирающую подругу.

И не сомневайтесь, я действительно умирала. Я едва могла двигаться; большую часть моего тела парализовало. С каждым вдохом мне казалось, будто мне в грудь заталкивают горы булавок и иголок. Я… я правда надеюсь, что никому из вас никогда не доведется испытать подобное ощущение: оказаться в месте столь холодном, безысходном и утомительном, что практически желаешь просто закрыть глаза и не открывать их более никогда.

И самое главное: мне становилось только хуже. Что же, вы спросите, может быть еще тяжелее, чем бесконечная агония и паралич? Что ж, я знаю. Это, сколь бы банально это ни прозвучало, выход из тела. Когда болезнь столь поглощает собой, что даже сам мыслительный процесс становится равносилен столкновениям со случайными деревянными столбами во тьме ночной, вполне закономерно засомневаться в реальности как таковой. Зачем мы все здесь? В чем предназначение всего? Действительно ли я проводила все дни моего так называемого существования, сочиняя песни для поп-певицы, выкрикивающей мои слова в беснующиеся толпы фанов-подростков? Мне следовало заниматься погодой, как мои братья и сестры пегасы. Мне следовало думать о природе. Мне следовало делать что-то, что угодно, чтобы оставить куда более четкий, долгоживущий след на этой пылинке в космосе, и…

О. О, простите, я… меня унесло в несколько странном направлении, не так ли? Хихи… Эм. Извините. У меня… у меня действительно редко выпадает шанс поделиться с кем-то этим переживанием, даже включая Сапфайр. Я правда не думаю, что она сможет понять. По крайней мере, я не хочу, чтобы она поняла, не в той же мере, как она любит и уважает меня. Она очень счастлива и знаменита; ей ни к чему омрачать свою душу… ну… истинной сущностью тьмы.

Там нет звуков, там, где я тонула, там, в глубинах, которые я когда-то считала собой; сама я оказалась лишь дрожащей капелькой тепла, висящей над бесконечностью ничто. Числа ничего не значат на краю того забвения, но я все равно зачем-то считала. Я считала задом наперед, с девятки до единицы, отмеряя дорожки розовых шрамов, оставленных мною на лице этого мира, и размышляя: есть ли в них какая-то реальная сила, или только лишь мысль о них удерживает отныне меня в моей жизни?

Может, меня вернул назад этот бледный след самосознания. Может, то был страх перед тем, что я стану одной из тех многих юных музыкантов с трагичной судьбой, моих предшественников, проклятых невозможностью сотворить десятое произведение искусства, что затмит собой девять предыдущих. Так или иначе, нечто вытянуло меня вновь на поверхность, навстречу свету, навстречу яркости, что растворила собой все, лежащее за пределами улыбки на залитом слезами лице Сапфайр, когда она терлась об меня носом, возвращая назад, к душевному здоровью.

Я была вся онемелая какое-то время, но это было очень реальное, очень теплое, очень живое онемение. Я ходила по блестящим темным равнинам смерти. Я коснулась обнаженной черноты собственным взглядом и я вернулась, оставив это жестокое предсказанье грядущего позади. Сказать, что это изменило меня, было бы преуменьшением… наверное. Но… Но м-меня это не печалило. Нет, на самом деле нет. Я просто стала гораздо спокойнее, если можете в это поверить. То спокойствие по-прежнему влияет на меня и сейчас, прямо здесь, пока я рассказываю вам эту историю.

Прошел первый месяц выздоровления. Благодаря Сапфайр и издательской компании у меня хватало цветов и подарков, которыми можно было бы восторгаться всласть. Затем прошел и второй месяц, и цветов уже было меньше. Следом пролетел третий месяц, затем четвертый. К месяцу под номером пять, я уже получила немало официально написанных писем от моего бывшего агента, пытающегося мастерски тактичным образом спросить меня, готова ли я снова писать. Так получилось, что гастроли начали застаиваться. У Сапфайр Шорз кончался материал и ни один другой поэт не мог сравниться по качеству музыки с моим уже существующим репертуаром. А потому они все обратились ко мне, в отчаянии и мольбе, но при этом боясь пробудить болезнь вновь… или что-то подобное. Я не знаю, на самом деле.

Бедная Сапфайр. Она даже ни разу не упомянула о гастролях, ни в один из своих визитов. Она слишком меня уважала. Тем не менее, я видела беспокойство у нее на лице. Она волновалась, боялась даже. И я чувствовала себя ужасно, потому что с тех пор, как пережила те волнения в больнице, я не пыталась написать ни единого даже слова. Каждый раз, когда я углублялась в мысли в поисках слов для песен, я видела лишь ту же самую тьму, что чуть не поглотила меня ледяными черными челюстями. Я просто не могла сидеть и выводить на бумаге вообще ничего. Мне нужно было выбраться наружу. Мне нужно было почувствовать тепло на своей шкуре.

Потому я вышла погулять. Я ходила по Бульвару Холливайни. Я… я немало покупала. Хихи. Да, я знаю, не самое вдохновляющее дело, но помогает кобыле думать, знаете? И… со мной что-то начало происходить. Я знала, что это происходило, потому что я не просила такого. Звучит… наверное звучит совершенно бессмысленно, но лучшего способа это описать просто не существует.

Я… я видела слова. Слова приходили ко мне, стекая с тротуаров, падая с вывесок театров, крича на меня из проезжающих карет. Я шлепала копытом по луже и извлекала тем самым мелодию. Я проводила локтем по песку на пляже и вдруг получала переход между движениями. Просто не существует здравых способов объяснения и передачи вам того, сколь восхитительно щедры и безумно случайны были все эти озарения.

И потому я записывала все по порядку, в котором все эти явления обрушивались на меня. Для этого я таскала блокноты с собой, куда бы я ни пошла. Поначалу все записанное было совершенно бессмысленным. Слова были свалены столь случайно, что только совсем конченный крупстер-позер хотя бы теоретически смог бы извлечь из этого песню. Но по ходу того, как я продолжала собирать неряшливые горы странных идей и оглядывала затем слова наедине с собой внимательным взглядом, постепенно начали проявляться закономерности, и слова начали все больше казаться… просто связанными друг с другом самостоятельно. Можете в это поверить?

Думаю… Д-думаю, я в первую очередь пытаюсь сказать, что когда я вернулась из глубин ничто, нечто проследовало за мной сюда, в мир живых. Нечто вроде таланта, в своем роде. Безумного таланта, и как любая другая нормальная пони, я должна была бы его игнорировать. Но Сапфайр Шорз нуждалась во мне, и потому, вместо того, чтобы отбросить все то, что я набросала за это время, я приняла это. Я сплела из этих слов песни, стихи. И потом, как поистине сумасшедшая пони, я связала это все в плотную стопочку и отправила на следующий день в издательскую компанию.

Со мной связались на следующее утро на пороге моей собственной квартиры. Я подумала сначала, что они послали агентов ко мне домой, чтобы уволить меня лично. Вместо них пришел сам Ирвин Кольтстейн. И он был в слезах. Он назвал песни «прекрасными», «восхитительными», «трогающими душу». Я думала, он надо мной издевается. Ну и, конечно же, мы передали охапку песен в студию. У Сапфайр Шорз был к ним собственный подход, и вот, в наших копытах оказался не только десятый хит… но и одиннадцатый. И двенадцатый. И тринадцатый.

В итоге, мы создали и собрали целый альбом, состоящий в основном из той полученной озарением и собранной воедино стопки стихов. Он быстро стал самой продаваемой пластинкой во всей истории эстрады Эквестрии: «Числа, что возвращают тебя к жизни». Буквально вчера, кстати, на своем последнем осмотре, я слышала в кабинете доктора две моих песни. В первый раз за два года мне написали: «абсолютно здорова». Если честно, я почти и не обращала внимания на свое здоровье с тех пор, как встала после болезни, по причине неиссякаемого источника вдохновения, что с тех самых пор обосновался в моем разуме.

Сапфайр была невероятно рада за меня. А я просто благодарна, что у нее теперь настроение гораздо лучше. Мне… мне правда было очень плохо от мысли, что я тяну ее вниз, потому что какое-то время определенно так оно и было. Для большинства популярных пони отстраненность — обычное дело, или же в самое их естество вживлена надменность, позволяющая им не обращать внимания на других пони. Но только не моя Лавендер. Каким бы ни было ее имя, каким бы ни был стиль ее прически, какой бы костюм она ни носила на сцене, для меня она всегда будет той же растрепанной, отчаянной кобылой, которой нужен был писатель текстов и, прежде всего, друг…

— Может, именно это в конце концов и вернуло меня назад, а не мое сосредоточение на наших с ней девяти хитах, — сказала с застенчивой улыбкой Мелодиа Брэйдс. — Я знала, что Сапфайр Шорз, несмотря на всю свою популярность, была бы без меня бесконечно одинока. Не думаю, что в Холливайни легко найти партнерство, члены которого могут радоваться такой мере… искренности между собой, так сказать. Но в чем бы ни было дело, мне пришлось преодолеть саму смерть, чтобы вернуться в этот мир, чтобы вернуться к ней, чтобы вернуться к тому делу, которое я люблю больше всего. Единственная вещь, что беспокоила меня — это жажда сотворить десятый хит. И едва я достигла этого, ничего, да, абсолютно ничего не могло меня более остановить.

Она хихикнула и обняла себя, сидя у своего края стола.

— Я никогда и не думала, что способна обладать такой великой, безграничной уверенностью в собственных силах, но, вот я перед вами, как доказательство обратного.

— Итак, значит, думаю, можно сказать, что концепция Девятой Композиции вас преобразовала, — сказала с улыбкой Октавия. — И все же, дорогая, то было целиком и полностью ваше собственное достижение, вы и только вы одна добились его силой вашего духа и воли.

— Нужен крепкий дух, чтоб прогуляться назад из… земли духов, — сказал, усмехнувшись, мистер Бард. — Видите? Вот потому-то вы — зарабатывающий награды поэт, а я просто бренчу на гитаре.

— Хмммм… — Мелодиа густо покраснела. — Я просто рада по-прежнему здесь оставаться, делать то, что мне нравится делать, пока я не должна буду… нууу… пока мы все в итоге не уйдем туда, куда должны будем уйти.

Она сглотнула и бросила быстрый взгляд на остальных троих.

— Для чего еще мы здесь, если не для того, чтобы наслаждаться тем временем, что нам дано?

— Фууу, усраться можно… — Винил Скратч стукнула головой по столу и окинула скучающим взглядом комнату. — Проклятые театры, гудящие долины и пересказ мисс Жизнерадостностью Сена Тьмы Кольтрада… Вы, чуваки, что, никогда ни о чем не думаете, кроме мрачного занудства и напыщенной морали?!

Октавия нахмурилась, напрягшись.

— Что ж, мисс Скратч, они определенно значительно перевешивают вашу любопытную историю про богатых знаменитостей и обширные объемы рвотных масс.

— Эй! — ткнула копытом Винил. — Как бы я ни любила Кентербредистские Рассказы, вы, бараны, еще ничего не слышали! Проклятье Девятой, бодать мой сладкий, вкусный, маслянистый круп! Ха! Хотите услышать эпизод реальной жути из передачи «Как музыка накрылась тазом»?!

— Нет, думаю, не хочу, — пробормотал мистер Бард.

— Эй! Завали бороду! — фыркнула Винил, а затем осветила свои темные очки рогом. Она повертела их вокруг копыта как светящуюся палочку, придавливая группу взглядом узко прищуренных магентовых глаз. — Это история сшибет с вас носки, вы, надутые перекультуренные ритмодрочеры! И тогда вы себе зададите вопрос: «Какого хрена я вообще в носках… потому что это же совершенно затасканная прошлогодняя шутка и, к тому же, фу!»

— Эмм… — подняла копыто Мелодиа, жуя губу. — Я, на самом деле, люблю носить носки…

— Короче! — Винил Скратч вскочила, дико размахивая очками в копыте и продолжая лаять: — Вот я однажды устанавливала оборудование для долгой ночи царапания пластинок в священных залах Дискотеки в центре Мэрьями, и тут вдруг мой большой и толстый менеджер подваливает вразвалочку и типа такой…

— Йо, DJ-P0N3, я типа облажался, чувак. У меня типа нихрена нет для тебя звукового камня.

И я типа:

— Чего? Хреново, чуваааак. И чего это у тебя нет нихрена для меня звукового камня? Я, типа, через двенадцать долбаных минут уже выхожу, и я типа вот-вот готова превратить твою глазницу в точилку для карандашей, чувак.

И он типа весь такой:

— Ну, у нас типа есть запасной звуковой камень от предыдущего диджея. Он типа немного потасканный, и зачарование типа разрядилось почти, но зуб даю, ты в него можешь вдохнуть жизнь своими дичущими басами.

И тогда я сказала:

— Ну, если правда думаешь, что из этой тупой хреновины реально еще каплю дерьма выдавить, то давай ее сюда, я посмотрю.

И он, значит, дал, и штука эта реально хреново выглядела. В смысле, она будто вылетела из Алмазного Пса, и я говорю не про переднюю дырку. Так что я шарахнула пару раз им о ближайший стол, и он типа издал звук, но потом, опять же, его тупо мог издать сам стол. В смысле, магия там была, и при этом, вроде и не было. Ну, знаешь о чем я, Октавия? Заткнись.

Короче, к тому моменту зал уже наполнился жеребчиками и кобылками из колледжа. Столько невыспавшихся глаз и так мало музыки — это бабушкин рецепт лютого сонного царства, улавливаете? Так что, типа, нихера времени нет.

— У нас нихера времени нет! — сказала я, ну или типа подумала, что сказала. Не знаю. У меня голова тогда в облаках была, чувааак. Я пихнула эту мелкоту в манаприемник вертушки и дернула рычаг, но ничего не произошло. Ну, я застучала по разъему снова и снова, будто трясла копыто заторможенной тусовщице. А мой менеджер со смеху по швам трещал, жирный педик.

— Ты чего творишь?! — он так громко завопил, что зуб даю, еще чуть-чуть и он изойдет кровью из всех своих приятных дырок. — Эта хрень должна была еще работать! Не перегрузи херовину хренью-как-там-ее!

И как на такое ответить? Я сказала сволочи:

— Ты сволочь, а я, типа, точно знаю, что делаю. Я крутила вертушки еще когда ты клопал на мэшапы Рамшталлиона и Найтвайни.

Он, наверное, на меня орал. Но я точно сказать не могу, потому что он внезапно взлетел к потолку. Может, он был пегасом, или может у меня просто глаза за очками закатились. Трудно вспомнить. Долбаная влажность Мэрьями, да? Нет? Иди пососи флажок почтового ящика. О чем я? А, точно.

— Только погодите, кобылки и джентельпони! — я знала, что это не мой записанный голос, потому что жирный менеджер забыл врубить колонки и, к тому же, голос хихикал, как в выходные у Хантрота С. Томпони. — Мы тут собираемся снести крышу у этой, мать ее лягать, стеклянной хибары, и клянусь рульками Селестии, я прям щас точно готова заглотить целое ведро подсолнухов, вместе с богиней долбаными семечками! Какого, во имя Карибу Алгебры, хрена с тобой не так, жалкий голубой кристаллик?! От тебя что, даже Принцесса Кадензензензенза устала после забухалова в весенние каникулы в Голубой Долине?! Отвечай мне, горящий кусок переоцененной драконьей отрыжки!

Так что я глядела на эту штуку, а мое отражение смотрело на меня, и между нами не было ничего кроме жалкого числа «9». И я типа помню, как сказала, о, эй, только посмотри на… упс, наверно я должна была там говорить. Кхм.

— О, эй, только посмотри на него! — крикнула я. — Тут написано «9»! Но если я его переверну, будет длина в дюймах, на которую вытягивается мой рог холодными вечерами. Но типа если я еще раз переверну — усраться можно! Снова 9! Эй, пони! Идите сюда, зацените эту хрень! И еще, есть тут какая-нибудь волшебница-недоучка? Мне нужно разогреться. Э… в смысле, я про звуковой камень!

И внезапно все пони на танцполе засмеялись. Я не могла сообразить почему, пока не проследила свои действия за последнюю пару секунд и не сообразила, что только что сделала как раз то, что любой уважающий себя экспериментальный художник должен сделать с полуразряженным, очевидно бесполезным куском небесного материала в своих копытах. Я запихнула его себе в нос.

И вот тогда дела пошли как-то стремно. Не знаю, что вы, немагические пони знаете про лейлинии, но они типа любятся друг с дружкой, когда оказываются вблизи друг от друга, неважно, слабые они или нет. Так что, типа, какие бы невидимые, червеобразные нитки мистической шерсти ни дрыхли внутри этого камешка, они вдруг ожили и внезапно обустроили себе уютный электрифицированный домик у меня в левой ноздре. Пару миллисекунд спустя синапсы у меня в мозгу типа такие: «Эй, кто-то тут такой игривый!» И они типа передали это чувство мне на круп, захватив по ходу дела мое сознание.

И, фух, чуваааакиии. Прыгали когда-нибудь с краю Кантерлотских утесов в озера кристального леса внизу? Ну, если пройдете через то, через что прошла я, сомневаюсь, что вам такое когда-нибудь понадобится. Вот это был богиней долбаный приход. Я видела вещи, которых никто видеть не должен, мистические вещи, одетые, типа, в гигантские плащи из звезд, идущие бок о бок с уважающими себя галактикам, толкая своих младенцев в колясках и, типа, тут же их сжигая нафиг. И тогда пришли кометы в полицейских шлемах и засвистели в свистки, выплевывающие вспышки гамма-лучей и срывающие все с мистических штуковин до самых голых космических костей аудифильского тока.

Ха! Не. Нееее, я же просто шучу. Я, типа, приземлилась на такую галлюциногенную равнину из крутых светящихся голубым линий, а там кругом гром, молнии и прочая херня. И тогда ко мне подошел типа один такой пони, весь запакованный в черный латекс и всякую херь, и выглядящий типа совсем как Брюс Бокслетней.

— Вааау! — ахнула я. — Ты выглядишь типа совсем как Брюс Бокслетней!

— Девяносто девять ночей без любящего копыта, — его глаза заострились, как грани алмазов, и он слетел ко мне и прошептал: — Винил, это не страшно, если ты хочешь целовать кобылок.

— Чо?

И в тот момент, перед нами возникло девять пони в светящейся красной броне.

— Узри! — рыкнул Брюс и поставил меня на копыта. — Девять пони в светящейся красной броне!

— Точно, чувак! Нам, типа, точно надо будет записать их голоса как сэмплы.

— Нет времени! — крикнул он, сдернул со своей спины гигантскую светящуюся подкову и принялся колошматить ей этих пони, разбивая в звенящие стеклянные осколки. — Быстро! Открывай дверь!

— Ща! — и, конечно, единственный правильный способ это сделать — это открыть рот нараспашку и вырвать себе язык. Я впечатала его в землю и дернула за дверную ручку. С другой стороны стояла мать и держала молоток.

— Эй, я его возьму ненадолго! — сказала я и выхватила у нее инструмент. Не знаю, как я вообще еще могла говорить слова, чуваааак. Может, я их вибрировала хвостом. — О, кстати, я типа тебя точно прощаю, что ввалилась на мое первое свидание голой и с кусачками!

И я захлопнула дверь у нее перед носом и развернулась.

— Чего еще?!

— Девять кругов по периметру твоих страхов! — крикнул Брюс. Его было трудно услышать поверх всех этих писков и гудков и прочих лютых Ройксадлевых звуков, гуляющих эхом над его светящейся двухколесной штуковиной, по типу телеги. Я скорее сблюю радужными кроликами, чем смогу точно описать это словами. — Не медли!

— Богиня, ты горячее, чем адамово яблоко взрослого дракона! — закричала я и начала бить себя раз за разом по рогу молотком. После девятого удара мне стало скучно и я просто раскрыла себе череп пополам копытами. Вверх взметнулся рой бабочек, ну или, по крайней мере, мне поначалу показалось, что это бабочки. Я на тот момент была малость сумасшедшей. Потом крутящиеся бабочки оказались кучей девяток и шестерок, танцующих друг с другом в парах. К тому моменту я уже могла только смеяться. Или, может, кричать. Кричать тоже круто. — Рааааааа! Кажется будто у меня вены наполнены клубникой и каждая из ягод голосует за республикопытцев!

— Хорошо! — крикнул Брюс поверх грохота своих колес и света и носящихся подков с данными и прочей хрени. — А теперь бросайся в сердце Кобыльей Концертной Программы!

— Я сногсшибательна! — и я бросилась через край плато и нырнула прямиком сквозь колонну светящихся вертикальных ротоскопических эффектов. Мой собственный смех меня догоняла и я хотела лизнуть ее сладкие губы, чтобы она тоже вспомнила, как вкусны пирожки с вареньем из пони за завтраком, прежде чем вырастешь из детства и твой рот не станет реально гадским и крупстерским, постоянно ищущим новые, еще более лютые звуки, чтобы извлечь хотя бы малую толику художественного наслаждения из голодных глубин бледного музыкшафта. И внезапно я поняла, почему у меня в голове звучит ритм, потому что Брюс столкнул меня с края сияющей крути девятого звукового камня, и внезапно я оказалась, голая, над моими ревущими вертушками на дискотеке Мэрьями, понимая в первый раз, что я всю жизнь была голой…

— И вот так… — Винил Скратч поставила точку в своей истории крепким ударом по столешнице. — … я чуть было их не получила!

Она наклонилась вперед с гордой улыбкой, а потом наморщила нос, вникнув в собственные слова.

— Ой. Погодите, — она рассеянно моргнула. — О чем мы вообще говорили, чуваки?

— Если отбросить поэтические гиперболические нюансы… — Октавия бросила взгляд на остальных двоих и потерла копыта. — Похоже, у нас действительно есть что-то общее.

— Разве? — спросила Мелодиа Брэйдс, скривившись в сторону Винил.

— Барышня Октавия пытается сказать нам, дорогая, что мы все, похоже, имели дело с проклятьями девяток, — сказал мистер Бард.

— И при этом, мы ведь их преодолели, не так ли? — добавила Октавия.

— Хех… хехех… — улыбнулась своим очкам Винил, прежде чем нацепить их вверх ногами себе на голову. — Пробовали когда-нибудь убрать первое о и поменять местами е и р в слове «преодолели», а? Кхх… хахахахах! Чувааааааак…

Октавия вздохнула.

— Большинство из нас… по крайней мере.

— Тогда откуда у меня чувство, будто мы вернулись прямиком туда, откуда и начали этот разговор? — спросила, надувшись, Мелодиа. — В смысле… что это вообще нам дает?

— Вы спрашиваете меня, дорогая? — пожал плечами мистер Бард и указал в сторону Октавии. — Направляйте свои вопросы вон туда.

— Хмммм? — удивилась Октавия. — Мне?

— Вы же начали этот полукрупый разговор! Думаю, у вас был повод свести нас всех вместе, чтобы мы поделились друг с другом знаниями о Проклятье Девятой.

— Боюсь, вы застали меня врасплох, — сказала Октавия, указывая на себя копытом. — Уверяю вас, я просто размышляла о поставленном вопросе. Должна признать, с самого начала он крайне интересовал меня, но без сомнений, не я предложила эту тему для разговора.

— Но… — Мелодиа растерянно моргнула, жуя губу. — Если начали беседу не вы…

— Ой, завязывай с этим, мисс Галстук-Бабочка! — воскликнула Винил Скратч, закатив глаза под очками набекрень. — Поверьте пони, у которой сорвало крышу. Слишком это хренова жестокость — лезть копытами в голову кобыле. Почему мы вообще начали этот разговор? Кончаются автографы, а, мадам Кантерлот?

— Не она начала беседу, — сказала я. — Начала я.

Все четыре пони за столом одновременно развернулись лицом ко мне.

Я сидела в углу комнаты на табурете и улыбалась. Моя седельная сумка лежала под боком. Поправив рукава толстовки, я заговорила:

— И должна сказать, я весьма горжусь тем, как легко вас унесла в нужном направлении тема разговора без каких-либо моих указаний. Вы четверо, действительно самые лучшие музыкальные таланты-единомышленники, которых только может предложить этот век.

— Эээээ… — нервно поерзала на стуле Мелодиа.

Октавия лишилась дара речи. Мистер Бард чесал седеющую голову под шляпой.

— Да, эм, окей, — прищурилась на меня Винил Скратч и выровняла очки. — Кто сюда пригласил говорящий лайм в куртке?

Я хихикнула.

— Все на самом деле наоборот. Видите ли… — вытянув передние ноги, я обвела ими стол. — Я вас всех пригласила. И вы определенно меня не разочаровали.

— Я не понимаю. Я вижу вас в первый раз в жизни, мисс… — сощурилась на меня Октавия.

— Хартстрингс, — ответила я, пытаясь скрыть свой восторг от самого ее присутствия. — Лира Хартстрингс. И я все это время с удовольствием слушала ваш разговор.

— Ага! Хех! — гоготнула Винил с ехидной ухмылкой. — А я типа богиней долбаный вампир!

— Погоди-ка, дорогая, — сказал мистер Бард, наклонившись вперед и глядя на меня с подозрением. — Вы все это время были здесь и при этом до самой последней сеном драной секунды мы от вас не услышали ни шороха и не видели даже дюйма вашей шкуры? Как же такая замечательная кобылка, как вы, может ожидать, что мы в такое поверим?

— Я не могу, конечно же, ожидать, что вы просто возьмете и поверите во что-либо, мистер Бард, — улыбаясь, сказала я мягко. — И нет, я не считаю это невежеством с вашей стороны. Вы весьма приземленный в хорошем смысле пони и чтобы понять природу вещей, потенциально ли она магическая или нет, вам нужно иметь доказательство из первых копыт. Чтобы объясниться, раскрыть мое положение, рассказать кто и что я есть… ну… на это потребуется немало средств и умений, которыми я просто не могу распоряжаться в данный момент. Но это на самом деле не играет роли. Что ее играет, так это то, что вы все доказали кое-что мне.

Я повернулась, чтобы улыбнуться им всем одновременно.

— Вы доказали мне, что все вы оказались однозначно способны преступить границы собственных сомнений и помочь мне с самым невероятным музыкальным проектом нашего времени.

— К-каким таким проектом? — сказала Мелодиа, пытаясь укрыться незаметно от моего странного для нее взгляда.

— Проектом, который многое почерпнет из вашего мастерства в поэзии, лежащей в глубинах сердец пони, — сказала я ей. Я повернулась к Октавии: — Проектом, который станет самой изысканностью благодаря вашим амбициям и идеальному исполнению.

Я перевела улыбку на мистера Барда:

— Проектом, судьба которого зависит от вашего уважения к земле меж Небесных Твердей и тому, что лежит за ними.

Я, наконец, перевела взгляд на DJ-P0N3:

— Проектом, который… хихи… может быть представлен только таким пониманием реальности, что в лучшем случае зыбко.

— Ээээ… — Винил уставилась пустым взглядом на меня. — Круто?

— Подозреваете ли вы об этом или нет, но вы вчетвером представляете собой лучших из талантов, какие только может предложить музыкальная сцена Эквестрии. И теперь я скромно прошу вас помочь мне с записью мелодии: не простой мелодии, но неукрощенной элегии, затерянной меж основ времени, брошенной за пределы сознания магией, что темнее самой ночи, но изначально созданной для того, чтобы ее обнаружили вновь и передали ее звуки обратно в невозможное ничто, из которого она вышла. Думаю, для вас не должно стать сюрпризом, что общность ваших переживаний играет определенную роль в этом амбициозном предприятии, ибо речь идет о девятой элегии в забытой симфонии, таинственном предконечном произведении, что служит последним барьером, за которым более нет дороги назад. Барьером меж тем, где нахожусь я, и Ноктюрном, которым закончены будут все Ноктюрны.

— Но мы не знаем решительно ничего о вас. Даже если бы мы хотели, что может дать нам повод довериться безымянному безликому единорогу, которого мы ни разу не встречали, и работать с ним?

— Думаю, было бы здорово, если бы вы дали нам еще над чем мозгами пораскинуть, дорогуша, — добавил мистер Бард.

— Очень мало чего во мне достойно внимания, — сказала я. — По крайней мере, до тех пор, пока я не смогу найти способ выражать себя в полной мере, искренне и навсегда. Что и является итоговой целью всей этой симфонии.

— И как же вы собираетесь записать эту симфонию, о которой вы, по-видимому, уже знаете?

— Корень моей проблемы в том, что музыка была передана мне разобранной на части, случайные и хаотичные, будто бы специально созданные для того, чтобы разбиться о жесткость мышления смертного разума. Не я первая наткнулась на нее. До меня ее обнаружил один пони, и в своих попытках в одиночестве расшифровать ее он зашел в тупик, что разорвал его разум в клочья. По этой причине он впал в помрачение, обратился в безумца, что оказался единственной душой, благословленной или же проклятой вечность помнить моменты истории, которые существовали лишь только в его мучительных воспоминаниях, и больше ничьих. Теперь девятая композиция — моя ноша, но я не могу записать ее, полагаясь только лишь на себя. Я всего лишь одинокая смертная душа, образованная, да, но едва ли способная постичь элегию в одиночку. Именно потому я привела вас сюда: из Лос-Пегасаса и Кантерлота, из Орландоутс и Эпполузы. Ваш талант поможет мне, придаст мне сил там, где я споткнусь. Вместе мы, вполне возможно, сможем закончить Элегию №9, «Элегию Запустения». И тогда, может быть, только лишь может быть, я отправлюсь в одинокий, трудный, но судьбоносный путь к десятой композиции и преобразую себя навсегда.

— Ага, окей! — безумно усмехнулась Винил Скратч, взмахнув копытом. — Теперь я точно знаю, что это какой-то сумасшедший эпизод Скачущей Камеры. В самом деле, что это вообще за тупая шутка?!

— Это… наводит на вопрос, — Октавия перевела взгляд на единственного жеребца в комнате. — Мистер Бард, если я не ошибаюсь, вы ведь по-прежнему на отдыхе. Не должны ли вы находиться прямо в этот самый момент в Эпполузе?

— Нет! Не отвечай ей! — прорычала Винил. — Не корми блевотно-зеленого параспрайта! Мне нужно настоящее объяснение этой неклевой свистопляски!

— Ну, тогда вы можете найти объяснение сами! — сказала я вежливо. — Кто-нибудь из вас помнит, как вы в самом деле сюда попали?

— Пфффф, конечно! Да я же… — слова Винил Скратч затихли. Ее затененный очками взгляд поплыл по потолку.

Октавия внезапно уставилась, разинув рот, на деревянную столешницу перед собой.

Мистер Бард встал, опрокинув при этом за собой стул. Он сглотнул и уставился на дрожащий огонек лампы над головой.

Мелодиа Брэйдс обнимала себя копытами и дрожала, испуганно глядя в стену.

— Упрощу для вас немного ситуацию, — сказала я мягко. — Вы в Понивилле. В моем городе, так сказать.

— Пони… вилле? — Октавия покатала на кончике языка название.

— Я бывал здесь однажды с гастролями… — буркнул мистер Бард, по-прежнему стоя в задумчивости над перевернутым стулом. — Воздух… действительно как-то узнаваемо пахнет…

— Погодите, Понивилль? — моргнула Мелодиа, и всякий страх исчез из ее глаз, когда она затрепетала крыльями. — Однако же… у-у меня здесь живет двоюродный брат!

— Не упростила, — проворчала Винил и повернулась ко мне, опустив на кончик носа очки и продемонстрировав остекленевшие магентовые глаза. Она пожала плечами, потом еще раз. — Каким.

Ее передние ноги просто опали по бокам.

— Каким таким хреном?!

— Все просто, — сказала я. — Я воспользовалась частицей магии: частью песни, особой песни, той песни, что определила суть и границы этого мира и всего того, что обитает в нем с самого начала времен. И затем я обнаружила еще больше песен, многие из которых освободили меня, но многие, наоборот, заковали. Но в самой гуще этой запутанной ситуации я обнаружила мелодию, способную привести вас всех ко мне, чтобы помочь мне разрешить величайшую загадку на моем пути преобразования.

— И что же, позвольте поинтересоваться, это за мелодия? — спросила Октавия с искренне заинтересованным видом.

Я прочистила горло.

— Конечно же «Песнь Созыва», что же еще.

— Кххх! — сплюнула Винил. — Я-то думала, что сама упоролась!

— П-песнь Созыва?

— Дорогая моя, это уже выходит за границы даже самых вычурных выдумок, — отметила Октавия с холодным выражением лица. — Ни один смертный не обладает магическим могуществом в такой мере, чтобы исполнить эту священную композицию.

— Даже у сестер-аликорнов нет возможности исполнять ее! — воскликнул мистер Бард, подняв стул на место и снова откинувшись на нем. — Почти тысячу лет у них не было ни частички силы, чтобы ее сыграть! Особенно с тех пор, как они тупо потеряли священную реликвию, только с помощью которой вообще можно исполнять это дело…

На одном дыхании я открыла седельную сумку и достала из нее кое-что. Я подняла перед собой сверкающий предмет, сделала шаг вперед и положила его на край стола со звучным металлическим звоном. Всю комнату озарило золотое сияние и все разом затаили дыхание.

— Благая Селестия… — выдавила Октавия.

Мелодиа инстинктивно зависла в воздухе.

— Б… быть не может…

— Звезды мои… — мистер Бард вновь опрокинул стул. Он сглотнул. — Вестник Ночи…

Глаза Винил Скратч дрогнули. Она поглядела на всех, на меня, затем на стол. Положив копыто на край, она крепко по нему стукнула, затем еще раз, другим копытом. Тут же поморщившись и зашипев, она замахала передней ногой.

— О да, это боль. Значит реально. Реальнее некуда.

Я глядела на них твердым и неотрывным взглядом. В комнате звучал едва слышный гул, гул, который был здесь все это время, но только сейчас пони смогли узнать его, ибо они увидели, что самая длинная из струн Вестника Ночи бесконечно вибрирует в моих копытах. Мое тело озарялось каждым своим дюймом, когда мои копыта нежно гладили плавно изгибающиеся девственно чистые контуры инструмента.

— Да, это часть песни Вселенского Матриарха, самое ее дыхание. И да, Вестник Ночи был утерян. Но отныне это не так. Он был найден. Я воспользовалась им, чтобы перенести вас сюда. И теперь, с вашей помощью, я воспользуюсь им для того, чтобы свести воедино Девятую Элегию и придать материальность запустению.

Они оставались неподвижны в своих пораженных сгорбившихся позах. Я почувствовала сердцебиение Октавии через стол, когда она оперлась о деревянную столешницу в поисках поддержки. Слева от меня Мелодиа опустилась на копыта, прочистила горло и посмотрела на меня жеребячьим взглядом, полным глубокого любопытства:

— Как… — жалобно выговорила она. — К-как вы его нашли? Никто не знал его местоположения века… целую вечность…

Я подняла на нее взгляд. Я улыбнулась.

— Его дали мне.

— Кто?! — выдавил мистер Бард. — Никто не может просто так пройти мимо и сунуть вам в копыта самую забытую, самую священную, самую чтоб-ее-всемогущую реликвию в истории!

— Такое вполне возможно, если этот кто-то держался за нее столь долго, что понял: пришла пора передать факел новой душе, душе, чьи пределы очерчены тем же проклятьем, но гораздо лучше подготовленной к тому, чтобы вытянуть, наконец, себя из этой передряги, — я крепко прижала к груди массивную раму Вестника Ночи, продолжая говорить: — Так же, как и я с вами, он установил со мной связь сквозь пространство, время и Небесные Тверди с помощью песни. Песни, которую он написал, но которую, во многом так же, как и мелодии Царства Неспетых, мне пришлось разыскать самостоятельно, продемонстрировав немало прилежания и самоотверженности. Видите ли, у меня тоже есть своя история…

Все началось больше года тому назад, но то, что имеет отношение непосредственно к нашей встрече, началось только совсем недавно. В течение долгих месяцев я билась над расшифровкой тайной Симфонии, Ноктюрна, укрытого от анналов истории с единственной целью — оставаться скрытым, наравне с удержанием духа неизведанного ужаса запертым внутри. Пока я не постигла седьмой из десяти элегий, мне не было дано возможности увидеть истину собственными глазами. Восьмая элегия оказалась ключом к постижению и осознанию, наконец, этой истины. Я обнаружила ее, прослеживая свои шаги и играя восьмую элегию снова и снова, и тем самым, узнавая правду о своем прошлом, которое было переписано вплоть до самой материи реальности.

Думаю, можно не говорить, что это открытие ужаснуло меня. И все же, сколь бы одинокой и забытой я ни была, мне нужно было продолжать узнавать новое ради возможности подобраться к девятой элегии и встретиться лицом к лицу с тем, чего я боялась больше всего в своей жизни, и чего во многом я продолжаю бояться до сих пор.

В процессе освоения восьмой элегии я узнала кое-что важное: я оказалась не единственной смертной пони, когда-либо пытавшейся вскрыть тайны Ноктюрна. В моем распоряжении оказалась книга, и внутри нее одинокие слова жертвы беспощадного времени прояснились для меня, когда магическая мелодия прозвучала у меня в голове от начала и до конца. В попытке привести свои переживания к ясности, как и автор той книги когда-то, я оказалась непреднамеренно утянута из этого мира в мир неспетых. Это место — самое ужасное, какое только можно представить, величайший секрет из всех секретов, нечто, о существовании чего вы забудете, покинув эту комнату, и оно к лучшему. Ибо теперь я убеждена, что оно прячет нечто, что никогда не было предназначено ни для смертных глаз ни даже для бессмертных. Тот факт, что я знаю о нем и все еще могу говорить о нем — это проклятая аномалия, ошибка, которую я изо всех сил пытаюсь исправить.

И все же я каким-то образом оказалась вновь в том царстве кошмаров, земле потерянных душ и измученных рефренов. Я увидела правительницу этого царства, когда она заметила меня со своего высокого трона. И когда она начала швырять мне оковы, на помощь мне пришел — кто бы вы думали? — мой друг по переписке из далекого прошлого. Освободив меня, он выбросил меня из земель меж Небесных Твердей. И сделал он это с помощью песни.

И едва я вернулась в безопасность мира смертных, вновь подвешенная в проклятой неопределенности существования в роли парии, благодарность за мою спасенную жизнь ошеломила меня, и потому я не могла мыслить ясно. Только благодаря тщательным размышлениям и долгим обдумываниям я осознала, что он воспользовался песней, чтобы вернуть меня домой. И это была не просто какая-нибудь случайная песня, но нечто знакомое: пугающее произведение искусства, тщательно выложенная мозаика из всех тех мелодий, что заразили и прокляли обе наши души, стоящие по противоположным концам окаянного тысячелетия.

Я не знаю, как это у него получилось, но мой друг из прошлого взял куски Ноктюрна, вырвал ошметки проклятой симфонии и сложил их ключевые части вместе таким образом, чтобы воздвигнуть переход между его миром и моим. Те части песни, каких ему не хватало, он восполнил собственным существом и сплавил их воедино воспоминаниями о душе, которой он давно был предан в безграничной верности умом, телом и духом. Эту песню он назвал «Эхо Пенумбры».

Мне не довелось обнаружить Эхо сходу. Мне потребовалось немало изнурительных ночей внимательного чтения и изучения, блуждания по следам моего друга. Я отслеживала художественно сплетенные слова, беспорядочно вьющиеся меж нагромождений безумной бессмыслицы, составлявшей собой большую часть подсвеченного магическим сиянием дневника, который он мне нечаянно унаследовал.

Или, быть может, не так уж и нечаянно? Познакомившись с его песней, с Эхо, я теперь понимаю, что мой друг воздвиг переход между нами, тропинку, что вечно будет бросать вызов пространству и времени, переход, что мог быть проложен лишь только разумом гения, который, по счастью, оказался вооружен святейшим инструментом, известным смертному плану бытия. Этот самый инструмент благодаря только лишь факту владения собой сохранял в живых ту оболочку, оставшуюся от единорога, достаточно долго, чтобы он смог спасти меня в тот судьбоносный день в Царстве Неспетых.

У меня был долг — не только перед собой, но и перед моим другом. Он проложил переход ко мне. Теперь пришло время мне пересечь его и встретиться с ним посередине, провести самый тихий и самый драгоценный из всех секретных разговоров в зияющей бездне меж Небесных Твердей. И чтобы это сделать, мне необходимо было записать его песню, как он однажды записал мелодии, проклявшие нас обоих. Воспользовавшись с осторожностью восьмой элегией и внимательно следя за закономерностями, что он оставил для меня и только меня, я сумела раскрыть ее. Я извлекла разгадку «Эха Пенумбры».

И следом за этим пришел момент великого напряжения. Я знала, приступая к исполнению, что играю концерт, которому, возможно, не суждено будет когда-либо повториться. Я знала, что устремляюсь в земли, пейзажи которых не предназначены для моих глаз. Мой друг жил там, застряв в лимбо Селестия ведает сколько лет. Как же мне продержаться, пусть даже на самой границе, хотя бы несколько призрачных и жутких минут?

Исходя из подсказок, которые он оставил мне, я знала, что пройти через это можно только одной дорогой, и что я никогда больше не услышу о нем в своей жизни. Я спустилась в погреб за моим домом: укрытую от чужих глаз и ушей своеобразную студию, в которой я предпринимаю рискованные попытки исполнения симфоний, нот которых не должны касаться смертные копыта. Оказавшись там, я установила лиру и затем принялась вырывать страницы из его дневника. В течение следующих двух часов я развешивала по земляным стенам моего подвального укрытия листы строго на ключевых точках и под ключевыми углами. В итоге, вся комната оказалась заклеена страницами, принадлежавшими моему забытому самим временем товарищу. Я притушила свет и села перед своим инструментом, понимая, что время пришло.

Я сыграла восьмую элегию, вложив в исполнение на этот раз всю свою душу. Я повторяла ее раз за разом, до тошноты, все это время не отрывая глаз от окружавших меня страниц его записей. В воздухе разлился ржавый запах, подобный запаху затонувших в бездне металлических платформ; так я поняла, что двигаюсь в верном направлении. Записанные слова моего друга озарили страницы ярко-голубым, как и всякий раз до того. Но теперь в них был узор, закономерность, нечто, придавшее осмысленность безумству пони, который, казалось, всего лишь нес бред в своих дневниковых записях, нагромождая одна на другую строки циклического текста.

Теперь я видела, как слова соединялись друг с другом от страницы к странице, от разворота к развороту, так, как они никогда не выстраивались прежде. Голубой текст слился в единые пятна, формируя ленты, извивающиеся текучими петлями, и вскоре меня уже окружила собой сфера из букв, кружащихся и сливающихся в твердые кольца, погружающих то, что я раньше считала своим погребом, в абсолютную тьму. Там, в этой небесной звуковой кабине безумия, я перехватила лиру в копытах и принялась играть песнь, которую нашептывала мне каждая почерневшая грань сферы: «Эхо Пенумбры».

Я входила в сосуд безумца, бежавшего от цепких лап времени и пространства. Путешествие туда само по себе было сродни безумию, и все же я не оборачивалась назад. Проклятье Девятой поглотило разум моего друга. К счастью для меня, преодоление этого самого Проклятья — как раз то, что мне нужно, чтобы обойти ловушку, обратившую его в загнанную и изнуренную оболочку.

Я сидела там, в самой бездне черноты и играла на лире. Я не видела ничего, уже даже на расстоянии дюйма от носа. Я чувствовала, как дыхание из меня истекает холодным паром, но не могла видеть его самого. По мере того, как я продвигалась к концу песни, я не слышала ничего, кроме тихой колыбельной исполняемых мною нот. И когда мелодия подошла к концу, я не услышала аплодисментов. Вместо них я услышала цепи.

Лязг приближался и приближался. Цепи ползли ко мне как змеи сквозь тьму. Глаза мои были широко раскрыты, но впереди меня поджидала лишь граница забвения. По ту сторону непроницаемой стены приближался шум, скользя вверх уже в незримых мне дюймах от моего лица. Я вновь почувствовала пар ледяного дыхания, но на этот раз он был не моим. Я более была не одна.

Сглотнув, я вновь заиграла Эхо, на этот раз мягко, и мой дрожащий голос пытался проговорить поверх музыки:

— Я знаю, что она забрала у тебя, — проскулила я, пытаясь поддержать в душе храбрость. — Я знаю, что жизнь в Царстве Неспетых высосала из твоего тела. И потому я задаю тебе вопрос, и хочу лишь один из двух ответов. Если желаешь ответить мне «да» — сыграй высокую ноту. Если хочешь ответить «нет» — сыграй низкую.

Я сделала глубокий вдох и прошептала во тьму:

— Алебастр Кометхуф, это ты?

Опустилась абсолютная тишина, мертвая и сухая как кость, пока пар не расступился передо мной и единственный звук не прогудел в запустении.

Высокая нота.

Я содрогнулась. С трудом, я уселась прямо. Я продолжала играть дрожащими копытами песню, его песню, их песню.

— Алебастр, — выдавила я. — Это ты спас меня в прошлый раз, когда я вошла в ее царство?

Высокая нота, без раздумий.

Я закусила губу. Я спросила храбро:

— Можешь ли ты спасти себя? Можешь ли ты вернуться со мной в мир смертных?

Наступила тишина, затем последовала низкая нота, заставившая вибрацией своей задрожать мои ребра.

Я сжалась, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Я не могла потерять контроль над собой. Не здесь. Не перед ним.

— Ты сыграл Пришествие Рассвета? Ты смог, в итоге, закончить Ноктюрн Небесных Твердей?

И вновь тишина, затем еще одна низкая нота, скорбная и протяжная, как вой умирающего животного.

Я крепко зажмурила глаза. Я задала следующий вопрос, хотя я уже знала заранее, что смысла нет:

— Можешь… можешь ли ты научить меня Девятой Элегии? Элегии Запустения?

Низкая нота прозвучала на этот раз яростно, кратко и даже, практически гневно. Я тяжело задрожала, услышав ее.

— Пр… прости, я просто… — я закусила губу. Я не знала, когда наша встреча может закончиться, или как быстро рухнет сфера, отрезав меня от духа моего друга навечно. У меня не осталось никакого выбора, кроме прямолинейности, эгоизма:

— Ты… ты можешь что-нибудь дать мне, Алебастр?

Я ожидала глухой тишины. Но озарение обрушилось на меня, едва его ответ ударил по моим ушам: режуще высокий, как смех полоумного призрака.

И тут же нечто большое и металлическое с силой ткнулось мне в копыта. Я закричала от внезапного резкого холода, но вес предмета в дрожащих копытах заставил меня замолчать. Я знала в точности, что это такое, едва почувствовав его касание, пережив его каждой клеточкой подпрыгнувшего от неожиданности тела.

— Алебастр! Это… — я закусила язык. Я была так поражена, так растеряна, так зла на всю эту внеземную неразбериху вокруг меня, вокруг нас, на эти первые и последние объятия на расколотых границах реальности. — Могу ли я сделать что-нибудь для тебя? Могу ли я вытянуть тебя из Царства Неспетых, чтобы ты тоже обрел свободу?

Низкая нота, бывшая мне ответом, не несла ни следа эмоции, ни следа скорби и сожалений. Она резонировала на струнах священного инструмента в моих копытах и я чувствовала, как рассеивается его магический захват, когда он, наконец, уступил мне священную реликвию.

И все же я заговорила сквозь тени сдавленным голосом:

— Алебастр, она любила тебя. До самого конца. Хотела бы я… Хотела бы я, чтобы ты в это смог как-то поверить…

Сфера лопнула, будто кто-то на другом конце вселенной сделал глубокий вдох, развеивающий ледяные космические испарения. И вернулось дыхание назад единственным звуком, выше любого голоса, что когда-либо касался верхних границ слуха пони:

— Да.

И эта нота расколола сферу, разорвала страницы дневника в клочья и опрокинула меня на спину посреди озаренного светом свечей пола погреба, где я пришла в себя, сжимая всеми четырьмя копытами прекрасный золотой инструмент, пока пепел наследия моего друга оседал вокруг подобно мягкому снегу.

— Видите ли, я здесь не только ради самой себя, — сказала я, склонившись над мерцающим Вестником Ночи в центре деревянной комнаты для совещаний. Октавия, Мелодиа, мистер Бард и Винил неотрывно глядели на меня, пока я говорила, обращаясь ко всем сразу: — Это его наследие стоит на кону, его история, оставшаяся незаконченной. А также, подозреваю, и история бессчетного числа других пони, которые навечно оказались утеряны в проклятой бездне Царства Неспетых по ту сторону Небесных Твердей. Если я воспользуюсь дарами, данными мне, музыкальной дорожной картой в моих копытах, священным инструментом, которым я отныне владею, как владел он когда-то, тогда я обрету личную ответственность, несомненный долг преодоления Девятой Элегии, и даже Десятой. С вашей помощью я смогу преодолеть половину пути к завершению этого неуловимомого сочинения. Я смогу покинуть свое заточение, просветленная и обогащенная. И может быть, всего лишь может быть, придет день, когда я смогу вновь поговорить с вами как с дорогими друзьями и рассказать вам, чем же закончилась эта история.

На комнату опустилась мертвая тишина: явный признак пораженной и зачарованной публики. Но у этого концерта нет занавесей, и едва ли осталось еще достаточно времени.

Потому я улыбнулась и мягко попросила их:

— Поможете ли вы мне, мои дорогие коллеги и гении? Поможете ли вы мне соединить воедино разбитые осколки Девятой Элегии?

Все, что им потребовалось — лишь единожды обменяться взглядами. И внезапно они все встали, пошли, бросились галопом, полетели ко мне, ожидая указаний, своих ролей, своих мест.

— Мне нужно что-то, на чем писать, — сказала Мелодиа Брэйдс.

— Думаю, я не прочь на эт дело взглянуть, — добавил мистер Бард.

— Ээээ… ехех… — Винил Скратч нервно почесала шею. — Если ждешь от меня какой долбаной помощи — объясни сначала, на чем нам тут вообще играть-то?

— Что поднимает вопрос: на ком же из нас лежит устрашающий долг держать сам Вестник Ночи? — сказала Октавия, тревожно заглядывая мне в глаза.

Я усмехнулась. Толкнув реликвию по столу, я сказала виолончелистке с мировой известностью кое-что, о чем мечтала уже многие годы:

— Вот, на здоровье, Тави. Не стесняйся.

Мы перестали быть пятью разными пони. Внезапно, мы стали единой сущностью, несущей дары пяти долей единого мозга. Мы думали как один, говорили как один, ибо таили в себе одинаковую мечту, одинаковые амбиции. Песнь Созыва не подвела меня. Я соединилась с четырьмя духами, которые понимали все, что понимала я, которые ценили все, что ценила я, которые мастерски хранили в себе, за фасадами их раздельных и ярких характеров, одинаковую степень гениальности и любви к музыке. Наш общий знаменатель, общее чувство, определяющее наши сущности — это ненасытная любовь к музыке, к сотворению красоты из шума, к созданию симфоний там, где раньше не было ничего.

Мелодиа Брейдс заложила основу, на которой держалась вся наша работа. Она выбирала ключевые куски Девятой Элегии, которые разрозненно посещали мой разум. Она даже разделила записанные мелодии на еще больше кусочков, создавая новые, гораздо более изящные структуры, к обнаружению которых я никогда бы не подобралась самостоятельно.

Едва был записан каждый неразделимый кусочек, пришел черед Октавии их исполнить. Она играла с такой элегантностью и самообладанием, что в глазах моих практически стояли слезы от одного только вида ее, не говоря уж о звуке, коий она извлекала. Даже с инструментом богинь в копытах, она выглядела абсолютно естественно. Она перебирала нерушимые струны с вящей властностью, покрывая стены калейдоскопом лент золотистого света.

Слушая каждый кусочек элегии, исполняемый Октавией, Винил кратко, но метко комментировала их. Пользуясь своим мастерским слухом, она говорила Мелодии, какая часть исполняемых Октавией кусочков хорошо сливалась с другими, а какая нет. Благодаря нестандартному подходу диджея, нерасшифровываемая мелодия Ноктюрна становилась чем-то настоящим, чем-то осязаемым.

И затем пришел черед Джампин Рей Барда, чтобы свести все воедино. Все это время он говорил тихим голосом. Его борода качалась под шепчущими губами, пока он обследовал сферу смысла, лежащую глубоко под внешними слоями созидаемой нами священной гармонии. Он хватал кусочки, указанные Винил Скратч и соединял их вместе одним лишь искренним вниманием и терпением, подобным оному у континентов, слепляющихся воедино за миллионы лет.

И затем пришла моя очередь записать конечный продукт, вытащенный нами из глубин забвения. Я оказала Октавии почтение, и она начала исполнять Девятую Элегию. На полпути, впрочем, она остановилась и поглядела на остальных. Мелодиа первая узнала искорку в ее глазах. Она повернулась ко мне и спросила, есть ли у меня еще один инструмент.

К счастью, я также захватила и свою лиру. Не представляя даже, что моя мечта вот-вот воплотится, пока это, наконец, не произошло, я встала бок о бок с Октавией, ожидая ее сигнала. Остальные трое наблюдали за тем, как мы вдвоем исполняем Элегию. Где-то в океане издаваемых нами обеими восхитительных звуков переплетались стремительные мелодии, проходя под и над друг другом. И там, в этих водах, мы наконец закончили эту часть, настоящую часть, во всей ее неоспоримой целостности. И в тот момент все обрело смысл с ясностью столь четкой, что я практически пожелала исполнить еще раз «Эхо Пенумбры», чтобы лично поцеловать Алебастра.

— Значит, это не Элегия Запустения, — заметила я, уставившись с усталой улыбкой на золотую раму Вестника Ночи. — Это Дуэт Запустения.

— Он никогда и не предназначался для одной пони, — заметила Мелодиа. — Ибо для того, чтобы мелодия сохраняла целостность, ее должны играть две души и два инструмента.

Мистер Бард кивнул.

— Наверн, вот почему вы реально так надолго застряли даже с ее половиной? — спросил он меня.

— Вы даже не представляете, как это мне помогло, — сказала я мягко компании, остановившись на пути мимо них для того, чтобы похлопать каждого по спинам. — Клянусь, сколь ни была бы темна моя доля, кажется, будто я уже гораздо яснее вижу дорогу домой.

— Хех, музыкант с ясной головой, — сказала Винил с рассеянной улыбкой. — Эту хрень я, может, даже когда-нибудь попробую.

— Но вы уверены, что у вас действительно есть повод для оптимизма? — Октавия печально поглядела на меня, положив Вестник Ночи на стол, отпустив его, наконец, с уколом досады. — Ваши шансы установить связь с вашим другом уничтожены без остатка. Теперь, когда все уже позади, вы одиноки, как никогда.

— Только теперь вам нужно каким-то образом исполнить дуэт, — сказала грустно Мелодиа. — И к кому же вы обратитесь, чтобы тот исполнил с вами эту композицию?

— До сегодняшнего дня это было для меня непонятно, — проговорила я. Я опустилась на колени и опустила лиру в седельную сумку. Вместо нее, я вытащила флягу воды и принялась откручивать крышку. — Но теперь…

Дрожащий выдох вырвался из моего пересохшего горла, когда я уставилась задумчиво в угол комнаты.

— Я начинаю в полной мере представлять, кого же мне придется просить.

— Вот эт настоящая жалость, что нас рядом не будет, чтоб за этим понаблюдать, — сказал со спокойной улыбкой мистер Бард. — Такой концерт запросто может расколоть небеса пополам.

— Хех, вы настолько близки к истине, насколько это возможно.

— Вы ведь нам расскажете об этом когда-нибудь? — сказала Мелодиа с нежной, полной надежды улыбкой. — Когда вы покончите с этим вашим «проклятьем», вы ведь придете нас повидать, мисс Хартстрингс?

— Хммм, поверьте мне… — я обвела взглядом всех четверых, смотрящих в ответ на меня. Я подняла флягу к губам и закрыла глаза. Если голос мой был тих, я ничего не могла с этим в тот момент поделать. — Мне и в голову не придет разочаровать вас.

Я сделала глоток воды. На другом конце комнаты последняя струна Вестника Ночи наконец перестала вибрировать. Мои уши дрогнули. Я закончила пить, выдохнула и открыла глаза. Все пони пропали.

Я спокойно закрутила флягу, перекинула седельную сумку через плечо и подошла к дальнему концу пустого стола. Я подняла Вестник Ночи, сунула его в вельветовый мешочек и затянула тесемки, чтобы скрыть золотое сиянье реликвии. Затем, касанием магии погасив лампу над головой, я вышла за дверь и оставила комнату теням.

Я спустилась по идущим спиралью ступеням, напевая мелодию про себя: новую, пугающе красивую мелодию, которую я никогда более не забуду. Едва я достигла первого этажа библиотеки, на меня обернулся Спайк, увидел меня и уставился пораженно, чуть не выронив здоровую стопку книг, которую он тащил сквозь полосы солнечного света понивилльского дня.

— Ух ты! Э… Здрасте… э… мисс! Эм… — он прищурился на меня, затем на лестницу, затем снова на меня. — Вы… вы были наверху, в читальной комнате?

— Да. О, страшно извиняюсь, — я встала перед ним с виноватым выражением лица. — Доступ в ту комнату только по заказу?

— Ну, да. В смысле… Д-думаю, не так уж и страшно, раз уж мы не так уж и заняты и все такое…

— Что ж, приношу извинения. Я… постараюсь запомнить на будущее, когда загляну сюда в следующий раз.

— Ага, не страшно. Кстати… — он улыбнулся и ткнул в мою сторону пальцем. — Меня прет ваша крутая толстовка.

— Ммммхммм. Но хватит об этом, — я улыбнулась ему. — Есть какие-нибудь книги о кошачьем питании? У меня дома котик со слегка больным животом, и я хочу убедиться, что кормлю его чем надо.

— Оооо… Ага, у меня как раз есть то, что нужно! Погодите! — он уковылял к противоположному краю комнаты. Я, пошаркивая, последовала за ним, дабы убедиться, что он не отойдет слишком далеко от меня. — Не волнуйтесь, много времени не займет! Я знаю, вам не терпится вернуться домой!

— Хмммм… — кивнула я с мягкой улыбкой. — Сейчас — больше, чем когда-либо прежде.

Жизнь слишком бледна, чтобы быть одним только соло. Даже когда я целиком и полностью одинока, я по-прежнему слышу, как играет группа.

## XV — Быть рядом

Дорогой дневник,

Каким образом пони обычно влияет на окружающий мир? Играет ли она активную роль в жизни общества? Работает ли она с пони в открытую или же действует, прячась в тенях и дергая за ниточки?

Что, если ей не дано вмешиваться в жизнь ни тем, ни другим способом? Что, если она все равно хочет сделать мир лучше для всех и для каждого, кого она знает и любит? Что, если те, кто ей близок, никогда не узнают о том, что она сделала для них, равно как хорошего, так и плохого, и не смогут поблагодарить ее хотя бы за одно лишь желание помочь?

Я раскапываю правду. Ища ее в этой деревне, что служит мне тюрьмой, или же на границах проклятых земель меж Небесных Твердей, я начинаю нащупывать нечто, что было поведано мне уже давным-давно, но что только сейчас начинает выстраиваться для меня в логичную картину.

Улучшение мира — это не всегда добавление в него чего-то нового или удаление неких важных деталей. Созидание и разрушение — только лишь средства, которыми мы всего-то передвигаем с места на место те сущности и понятия, что нам доступны. Мы сами по себе являемся силами, что лепят и выстраивают вселенную, как глиняную фигурку, но об этом очень просто забыть, а потому зачастую лучший способ разрешить проблему (или хотя бы понять ее) — это просто быть рядом.

Внезапно налетает шторм. Кажется, я не успею добежать до дома сухой. Я бегу и бегу, так быстро, как только могу. Ааах! Скользкие лужи! Надо быть осторожнее. Мамочка разозлится, что я испортила прическу. Из всех самых неподходящих моментов, чтобы выйти наружу, я выбрала этот…

Вспыхивает молния. Я слышу собственный испуганный вскрик и быстрее бегу галопом по залитым дождем улицам Кантерлота. Я вижу свою квартиру прямо по курсу. О, моя Селестия, как я промокла!

Ворвавшись в тень дома и козырька, я торможу перед входом в подъезд. Я врезаюсь в стену и досадливо морщусь. Только оказавшись на крыльце, я осознаю, насколько же я замерзла. Я дрожу в темном закутке, глядя, как с козырька надо мной стекают струи дождя. Уличные деревья и цветочные клумбы вдоль тротуара затапливает противная серая непогода.

— Ооохххх… — стону я. Я смотрю на сахарный рожок, который держу телекинезом, и надуваю обиженно губы, увидев, что все мороженое смыло дождем. — Нууууу! — вновь стону я, топнув зеленым копытом. — Выкинула на ветер два моих единственных бита!

Я снова и снова поворачиваю перед глазами рожок в магическом захвате. Раздается еще один удар грома, но я его больше не боюсь. Уныло скривившись, я склоняюсь и осторожно кусаю край рожка. Он мокрый и мягкий — дождевая вода окончательно его испортила, но я нахожу маленький кусочек внутри, который еще по-прежнему сладкий. Я его с удовольствием обсасываю в надежде, что он придаст мне сил перед головомойкой, которую мне вот-вот обязательно устроит мамочка. Тяжело вздохнув, я взбираюсь по ступеням ко входной двери моей квартиры на втором этаже.

Я слышу что-то. Этот звук отличается от шума дождя, грозы и цокота моих копыт. Я застываю на месте, вновь чувствуя удар грома, но на этот раз — у себя в груди, ибо осознаю, что этот странный звук идет прямиком из-под меня. Я медленно опускаюсь на колени и с любопытством приглядываюсь между ступеней, чтобы рассмотреть источник сдавленных всхлипов и рыданий.

И в тот момент я вижу ее: она свернулась клубком в углу, укрытая полумраком от дождя и тенями от вспышек молний. Она маленькая, примерно моих лет, только меньше по росту. У нее тоже нет Метки. Перепутанные красные и фиолетовые локоны мокрой гривы заглушают ее плач и скрывают лицо.

Я почему-то не боюсь. Я заглатываю рожок целиком и чуть не срыгиваю его обратно.

— Бхх… на вкус как картон!

Я хихикаю сама над собой, но кобылке не смешно совершенно. Она по-прежнему очень увлеченно плачет. Будто бы и не подозревает вовсе, что она здесь не одна.

— Привет? — я тихо спускаюсь по ступеням и подхожу к ней с улыбкой. — Ты тоже попала под дождь? Это все из-за лентяев-пегасов! Тьфу! Наверное, у них в Клаудсдейле такое творится каждый день. Хихи! А ты как думаешь?

Она ничего не говорит. Она дрожит, обнимая себя и зажимаясь еще больше в самый дальний угол. Она мокрее меня. Как долго она мокла под дождем?

— Эй, с тобой все хорошо? — говорю я и сажусь перед ней. — Тебе грустно, потому что ты промочила гриву? Ну, ты не волнуйся. Она очень красивая, могу поспорить. У тебя очень хорошие цвета. А я? — я улыбаюсь и трясу головой из стороны в сторону, отчего серые и бирюзовые локоны свободно развеваются и мечутся в воздухе. — Меня можно потерять в теплице! Хихихи! Это очень смешное слово — «теплица». Она ведь даже не теплая, пока внутрь не зайдешь!

Она по-прежнему не говорит ничего, но, мне кажется, она обратила на меня внимание. Она опускает передние ноги и поднимает лицо. Я вижу два глаза. Один — фиолетовый. Другой — фиолетовый и… голубой? Нет, стой… что у нее с лицом?

— Что у тебя с лицом? — спрашиваю я. Затем закусываю губу и краснею. — Эм, в смысле… ты поранилась?

Вспышка молнии выхватывает синяк на ее щеке и она, задрожав, судорожно сгладтывает.

— Я… — говорит она, и это очень нежный звук, как перезвон сосулек. — Я в-врезалась во что-то, пока искала, где укрыться от б-бури.

Я удивленно вскидываю брови.

— Врезалась? Ты же единорог, а не какая-нибудь неуклюжая земная пони!

— Я… о-очень неловкая, — заикается она.

Я думаю, что это жуткая глупость, но это неважно. Выходные у меня вышли одинокими, а ей, похоже, не помешает друг.

— Меня зовут Лира, — представляюсь я как положено, как меня всегда учила Мамочка. — Лира Хартстрингс. А тебя как зовут?

Она смотрит на меня, и на мгновенье ее дрожь прекращается.

— Эм… — она закусывает губу, прежде чем окончательно признаться. — Мундансер. Меня зовут Мундансер.

Я делаю несколько тяжелых глубоких вдохов, уравновешивая себя, крепясь перед приходом морозных волн. И когда они наконец ударяют, я готова к ним, но моя готовность не облегчает мучительных ощущений. Едва замолчал «Реквием по Сумраку», я откинула голову назад и крепче ухватилась за Вестник Ночи. Мои копыта опустились на ржавую платформу, и мне показалось, будто я коснулась самой смерти. Горькая дрожь пробежала по позвоночнику и угасла в черепе, когда я с силой распахнула глаза в целеустремленном взгляде вперед.

Передо мной клубилось молниями и закручивающимися канатами воды Царство Неспетых. Платформа, на которой я стояла, вращалась без остановки в хаотичном небытие, а созвездия ржавых цепей изгибались и вились волнами, идущими по всем направлениям. Едва я сделала вдох и пар моего выдоха выбелил ледяные адские земли перед моим взором, закованные пони тут же полезли, как пауки, из своих металлических нор, слепо волочась ко мне и подползая так близко, насколько хватало длины их лязгающих оков.

Я не боялась их. В конце концов, Алебастра больше нет, и пришла я сюда говорить не с ними. Сжав крепче Вестник Ночи, я провела копытом по его ониксовым струнам. Высокая нота озарила бурлящий ветрами воздух, и меня окружила сфера золотистой энергии. Неспетые пони подползли так близко, как могли, столкнувшись в итоге с прозрачным барьером, и заколотили измученными копытами по нему. Я глядела неотрывно поверх их голов, крича в грохочущие, вихрящиеся небеса:

— Не прячься от меня! — воскликнула я; мой голос прокатился эхом, перекрыв разом и болезненные стоны, и лязг металла. — Ты богиня! А я — лишь смертная, несущая частицу той самой мелодии, что заточила тебя в этом царстве! Явись же! Явись и будь моим слушателем!

Только ветер и гром были ответом мне. Я почувствовала, как по платформе пронесся могучий порыв ветра. Несколько неспетых пони улетело прочь в небытие, тогда как барьер Вестника Ночи только лишь зарябился, но не сдвинулся ни на дюйм.

— Я не уйду, пока не увижу тебя! — решительно проорала я, скрежеща зубами под ударами ледяных ветров и капель воды. Я крепко держалась за золотую раму Вестника Ночи, как мать прижимает к себе нашедшееся блудное дитя. Его древняя энергия и само присутствие служили мне якорем, и я цеплялась им за кости забытого хаоса.

— Не… ыххх… — зашипела я, призвав разъяренный рык из глубин моего существа, который отозвался в груди вибрацией. — Не путай это с просьбой! Явись! Сейчас же!

И в этот момент разверзлись небеса. Стремительно несущаяся дугообразная струя воды распалась огромным облаком брызг, взорвавшись как бомба на дне гигантского океана. Вопли вокруг удвоились, учетверились: закованные пони растянулись по платформе и застонали в дрожащие ноги. Я подняла взгляд прямиком вверх, и мое зрение тут же застлали руны.

Передо мной возвышался он, ее дом, ее летающая в небесах крепость. Сферы внутри сфер вращались, угрожающе и зловеще надвигаясь на меня. Сферический саркофаг завис низко над головой, и руны на его поверхности сливались воедино, слепя пульсирующими фиолетовыми лучами энергии. Я услышала глубокий басовый грохот, и через мгновенье от архаичного трона отразился резкий залп необузданного звука, отправив ручейки энергии сквозь облако влаги над платформой.

Извивающиеся пони вокруг меня вторили своими стонами ее могучему воплю. Яростно зарычав, я пробилась сквозь этот хаотический хор:

— Нет! Я не буду петь твою песнь! — раздалась еще пара ударов грома, и я чувствовала, что это она издала эти звуки, а не сам мир вокруг нас. — Я не стану ничем!

Тогда она сделала первый залп. Молния понеслась ко мне, гоня перед собой стену ярких искр с поверхности платформы. В одну ознаменованную криком секунду тела пони охватило пламя. Но достигнув меня, энергия врезалась в щит Вестника Ночи со звуком разбивающихся вдребезги похоронных колоколов.

Я стиснула зубы, не отступив ни на дюйм.

— Спустись ко мне! — я провела копытом по нескольким струнам и усилила щит против разряда ее ярости. — Я освоила девятую элегию! Я заучила «Дуэт Запустения»! И ты знаешь об этом!

Сферы закрутились быстрее. Ко мне полетели две молнии-близнеца.

Золотой щит запульсировал вокруг моего тела, с легкостью отражая раскаленную добела энергию, тогда как платформа подо мной начала таять от жара.

— Присоединись ко мне в его исполнении! — закричала я супротив ее ярости. Сферическая крепость полетела неспешно прочь, и мой голос надломился в отчаянии, когда я взмолилась ей: — Сколько раз мне нужно повторять тебе?! Мне плевать на этот мир! Мне плевать на твой секрет! Мы можем вместе закончить Ноктюрн, и я уйду своей дорогой! Освободи меня от этого проклятья и я не побеспокою тебя больше никогда! Пожалуйста, помоги мне! Я должна узнать «Пришествие Рассвета»!

Сферы внутри сфер уже стали неразличимы; только лишь дым и дождь вихрились у меня перед глазами. Богиня-аликорн ушла.

— Я должна его узнать… — всхлипнула я, повесив голову. Я осталась одинока, теперь куда больше, чем прежде. — Я д-должна вернуться домой.

Всякий ее след простыл. Даже гром звучал теперь куда тише. Моих ушей вновь коснулся плач неспетых пони, опять начинающих шевелиться в оковах. Я знала, что бесполезно ждать ее возвращения. Вздохнув, я перехватила Вестник Ночи поудобнее и заиграла телекинезом новую мелодию. «Эхо Пенумбры» озарило чистилище небесными нотами и вскоре все смазалось до неразборчивости, будто чье-то вселенских масштабов копыто стирало с доски мел. Стоны улетели прочь, став смутным шепотом; ушли и сырость, и молнии, и цепи, и леденящий кости мороз. Мир остановил свое движение в нежном янтарном поцелуе живого масляного огонька, и я вновь оказалась на дне погреба, одиноко сидя меж земляных стен и пятен света.

Вестник Ночи висел на моих ногах. Я опустила взгляд на влажные копыта, качая его, как младенца. Ни единого члена моего не дрожало; но едва ли это имело значение. Я застонала обреченно и закрыла глаза.

— Десять раз подряд, Ал, — сказала я, закинув очередное полено в камин и усевшись посреди хижины. — За одну-единственную неделю я сыграла первые восемь элегий и отправила себя в Царство Неспетых уже десять раз, и я по-прежнему не могу заставить ее спуститься ко мне.

Я кинула еще одно полено и вздохнула, слушая, как оно принимает свою трескучую судьбу среди пылающих углей. Апатично сгорбившись, я вытянула, чтобы согреться, промокшие ноги к центру мирного очага.

— Что же я делаю не так? Ведь у меня есть Вестник Ночи. В моих копытах частица той самой песни, что сотворила ее. Почему же она этого не в состоянии распознать? Почему она не может встретить меня, как подобает всякой ответственной богине, и положить уже этому делу конец?

Позади меня раздался милейший из всех возможных в этом мире звук. Крохотный рыжий котик замурлыкал, и эти раскатистые трели прорезали ритмичный треск сухого корма, который он поедал из свеженаполненной миски у койки. Подняв голову и оглянувшись, Ал глянул на меня спокойным взглядом янтарных глаз и вернулся к еде. Уши полосатого кота заинтересованно встали торчком, будто он в точности знал, что я вот-вот продолжу свой нудный монолог. Умный кот.

— Может, в этом-то все и дело. Может, она просто зла на меня, потому что я забрала Вестник Ночи у Алебастра буквально из-под самого ее носа, — я вздохнула, подняв взгляд на холодный октябрьский пейзаж за окном. — Может, она всегда была зла на Вселенского Матриарха и теперь, когда я заполучила кусочек ее голоса, она уж точно не даст мне шанса увидеть луч света…

Я горько усмехнулась.

— ...в темном царстве. Серьезно, в следующий раз надо бы захватить туда фонарик, — я улыбнулась Алу дурашливой улыбкой.

Кот только лишь глядел неотрывно на меня в ответ и подрагивал усами.

Я поморщилась.

— Ага, ладно, тупая шутка, согласна, — я со стоном встала на ноги и перенесла свое промоченное потусторонним дождем тело в дальний угол хижины. — И все же, десять раз подряд? И ведь нельзя сказать, что она меня совсем игнорирует. Я имею в виду, она ведь каждый раз появляется в своем огромном шарообразном троне и пытается меня отпугнуть. Что это вообще за штука такая? Это было такое средство передвижения для аликорнов во времена рассвета Творения? Я ведь сейчас не совсем чушь сказала, надеюсь? То есть, она ведь живет с тех самых времен, когда Вселенский Матриарх ходила по этой планете, ведь так? Она же не может быть старше по меньшей мере Селестии…

Я подняла левитацией с полки полотенце и принялась тщательно вытирать им гриву насухо. Опустив тряпицу к мокрым плечам и спине и повторяя движения, к которым я уже, пожалуй, чересчур привыкла за последнюю неделю, я вдруг остановилась. Бросив полотенце висеть поперек спины, я глянула сквозь растрепанные локоны гривы в сторону Ала.

— Что, если… что, если это устройство — это часть Неспетой тюрьмы? — сглотнула я и вновь поглядела в окно. — И, может… может, эта сфера делает то же самое с ней, что проклятье делает со мной. Может, она просто не в силах вспомнить что-либо кроме собственной песни.

Эти мысли послали по всему телу быстро бегущую волну дрожи.

— Благословенная Луна, есть ли у меня вообще возможность достучаться до нее?

Ал ответил мне тем, что запрыгнул на койку и, свернувшись в самом ее центре клубком, принялся вылизываться.

Я выдохнула. Вытеревшись окончательно, я бросила полотенце в рядом стоящую корзину для белья.

— Ну, — проговорила я, пересекая пятно света от камина. — Может, мне следует больше времени тратить на изучение? У меня, вроде, есть книги, которые я набрала у Твайлайт. Хех… — усмехнулась я, разглядывая сложенную у миски Ала огромную стопку взятых на изучение манускриптов. — Если так дальше пойдет, они со Спайком решат, что к ним ночью в архив забрались Алмазные Псы и все растащили. Мне их надо бы поскорее вернуть. И все же…

Я обернулась и уставилась на озаряющий мою хижину источник могучего золотистого сияния: на краю стола стоял Вестник Ночи, благословляя эту смертную пони своим вневременным присутствием. Меня даже немного пугало, с какой же легкостью я привыкла к тому, что каждый день вижу собственными глазами священнейшую реликвию.

— На кону вещи гораздо важнее меня, — проговорила я. Мои губы на мгновенье сложились в хрупкую улыбку. — Как думаешь, каким же будет тот день, когда я заставлю ее сыграть дуэтом со мной? Тот день, когда проклятью наконец-то придет конец?

Я повернулась, смотря на него с нежностью во взгляде.

— Будут ли Селестия и Луна благодарны мне, когда я верну им их священный инструмент?

Ал глядел в мою сторону и сонно моргал. Дрогнув ушами, он закинул голову в одном из этих долгих, дьявольски жутковатых зевков, секрет мастерства которых известен одним только кошкам.

— Хммм… — я опустила голову и пошла к кровати, не поднимая от пола глаз.

— Любопытная мысль… — проговорила я вслух, поднося к себе левитацией гребень вместе с одной из библиотечных книг. — Проклятье не может даже теоретически повлиять на нее. В смысле, она ведь дотянулась до Луны тогда, много лет тому назад, когда та осмотически впитала знания о «Ноктюрне Небесных Твердей», и тем самым она превратила ее в Найтмэр Мун.

Я уселась в кратер из одеял рядом с Алом, вычесывая из гривы колтуны. Я раскрыла книгу и просмотрела несколько исторических документов, описывающих кантерлотские музыкальные традиции.

— А еще есть ее возлюбленный. Судя по тому, что удалось выяснить на эту тему Алебастру, она скучала по нему, и, следовательно, должна была хранить память об изгнании своего возлюбленного, — я нахмурилась слегка и поднесла к себе еще одну книгу, затем еще. Мои янтарные глаза блуждали со страницы на страницу в поисках ответа. — Значит, я не могу в самом деле предположить, что она не помнит меня всякий раз, когда я прихожу в ее царство. Вместо этого она меня попросту игнорирует. Но почему? Она думает, что такова ее работа? Она не желает иметь никакого дела с кем бы то ни было, кроме душ, согласных стать ее рабами на цепи?

Я почувствовала рядом мягкое пушистое тепло. Я глянула вниз и увидела Ала, который свернулся, прижавшись ко мне, и вытянул игриво две лапы, ловя висящие в воздухе многочисленные предметы.

Я глядела пустым взглядом на книги, книги, еще книги, на гребень и другие вещи, столпившиеся в воздухе рядом со мной. Нервно усмехнувшись, я опустила все на свои места, оставив только одну книгу, которую положила на кровать перед собой и Алом.

— Спасибо. Я знаю, знаю. Я опять принялась перегибать палку, — с моих губ сорвался вздох: я подняла взгляд со страниц и вновь поглядела на золотистое сияние Вестника Ночи. — Похоже, я вдруг взяла и стала крепче. Думаю, тот самый процесс, который так долго поддерживал жизнь в Алебастре, происходит теперь и со мной. В смысле, я, конечно, не знаю, что там у меня с долгожительством, но я определенно чувствую себя сильнее.

Я нервно сглотнула.

— И… и я знаю, что не продержалась бы и секунды против нее в Царстве Неспетых, если бы при мне не было этого кусочка священной песни, — я улеглась и, опустив голову к Алу, нежно потерлась об него носом.

— И все же, — проговорила я. — Я бы с радостью отдала всю волшебную силу в мире только лишь за шанс выучить «Пришествие Рассвета», если он в самом деле принесет этой проклятой симфонии долгожданный конец.

В хижине стояла тишина, и только потрескивали угли в камине. Я чувствовала тепло, уют и безопасность. Что угодно, кроме свободы.

— Могущество богини в моих копытах… — пробормотала я. — А я не могу заставить даже одного-единственного аликорна всего лишь выслушать меня.

Я вздохнула и зарыла лицо в одеяла.

— Ммммфф… Как же мне отыскать, наконец, слушателей?

Ал мяукнул и, мурлыча, потерся о мой бок.

Я улыбнулась вяло и подтолкнула его носом в ответ.

— Я знаю, я знаю. Конечно же, у меня уже есть ты, мой пушистик! — я легко хихикнула, наслаждаясь его любвеобильными трелями. — Обещаю, если будет у меня выход на бис — ты станешь первым, кто его услышит.

Я умиротворенно уставилась в мутные тени в противоположных углах комнаты. Закат угас за окном, и тишина вечера убаюкала меня в задумчивом трансе.

— Можешь повторить, дорогуша? — просит мамочка, глядя на гостью с мягким беспокойством на лице. Я не понимаю, что ей не нравится. Мы обе в полном порядке.

— Мммм… — моя новая подруга цокает по полу копытами. Она избегает взгляда моих родителей. Я не понимаю, почему она такая застенчивая: она ведь не мокрее меня. За окнами нашей кантерлотской квартиры по-прежнему бушует буря. Может, она ее боится? Я не знаю. Я перешагиваю натекшую с нас лужу и встаю с улыбкой перед ней.

— Она обо что-то ударилась, пока сюда шла! — говорю я с гордой улыбкой. — Она, может быть, неуклюжая, но, думаю, это не страшно! Посмотрите, какая у нее красивая грива! В смысле, да, она сейчас перепутана и мокрая немного, но вы только подождите, пока она высохнет! Она мне уже рассказала, как ей нравится ходить с мамой в салон! Я могу с ними тоже как-нибудь сходить? Он всего лишь в соседнем квартале! Они живут не так уж и далеко от нас! Хихи! Мы все это время были соседями, а я даже и не подозревала!

— Неужели? — спрашивает папочка. Он бросает взгляд в сторону мамочки.

Мамочка уже идет к нам. Она нежно похлопывает меня по плечу и, отодвинув меня в сторону, опускается на колени перед моей новой подругой.

— Тебя зовут Мундансер, не так ли?..

Она медленно кивает головой. Почему она их так стесняется? Секунду назад она ведь болтала со мной как сумасшедшая. Ей нравятся банановые десерты, и розыгрыши, и валяться на солнце на пляже, и…

— Дай-ка мне взглянуть на твое лицо, милая, — говорит мягко мамочка. Она на нас не злится. Это облегчение. Почему ей так интересно лицо Мундансер? — Тебе нечего бояться, дорогая. Я тебя не трону, я обещаю.

Мундансер делает глубокий вдох. Ее лицо все мокро, даже несмотря на то, что мы вышли из-под дождя уже довольно давно. Она склоняет рог и дает мамочке взглянуть на ее подрагивающий нижним веком глаз.

— Ой, какой же страшный у тебя тут синяк, — воркует мамочка. Она прикладывает к лицу Мундансер ногу. Пятно посиневшей кожи вокруг глаза моей новой подруги немного больше копыта мамочки. — Мммм… Благая Селестия…

Она оборачивается и смотрит серьезно на папочку.

Он кивает зачем-то. Взяв плащ и зонт, он идет к двери, проходит мимо мамочки и что-то шепчет ей на ухо. Она кивает и шепчет что-то в ответ. Я в итоге разбираю:

— Не иди один. Захвати с собой Даска. Он должен быть дома — я видела, как его сын, Шайнинг Армор, играл утром во дворе.

— Да, думаю, Даск уже имел дело с Найттротом. Не волнуйся, дорогая. На этот раз с нами пойдет стражник, — тихо говорит папочка. Он кратко улыбается нам с Мундансер. Почему-то я от его улыбки себя тревожно чувствую. Он открывает дверь, разворачивает зонт и уходит в бурю. Прежде чем я успеваю увидеть его в окне, мамочка встает перед нами и тоже улыбается такой же странной улыбкой.

— Мундансер, мы рады, что ты к нам зашла. Снаружи ужасная буря, так что мы разрешим тебе остаться с нами на ночь.

— Я, эм… Я… — глаза Мундансер поблескивают ярко-фиолетовыми искорками, затем моргают. Она ерзает, делает шаг назад и опускает голову так, будто ей на макушку вот-вот рухнет потолок. — Мне… мне кажется, что папе это не понравится…

— Шш… — говорит мамочка нежным голосом. Она точно так же говорила когда-то со мной, когда я была совсем маленьким жеребеночком. — Мы не скажем твоему папе, если ты, конечно, не захочешь.

Ее глаза следят неотрывно за Мундансер.

И как ни в чем ни бывало, Мундансер отвечает:

— Эм… Вы… вы можете рассказать моей маме.

Мамочка медленно кивает:

— Твоей матери, хмм?

— Ммммхммм, — кивает в ответ Мундансер и снова начинает трястись, только на этот раз ее глаза светятся от счастья. — Значит… значит я могу остаться на ночь?

Мамочка мягко улыбается:

— Ну, не волнуйся. Твоя мама тоже может прийти к нам и остаться настолько, насколько захочет…

— Лира, дорогая, — мягко укоряет меня мамочка. — Мундансер нужно отдохнуть и расслабиться. Успокойся немного…

— Я… я, эм… — Мундансер закусывает губу и мнется на месте. — Я не против. Мне нравится Лира. С ней весело.

— Видишь, мамочка? — я подпрыгиваю на месте, сверкая улыбкой. — Я ей нравлюсь! Она моя новая лучшая подруга и мы будем все делать вместе!

Мамочка терпеливо делает вдох и говорит с теплой улыбкой:

— Хорошо. Иди, покажи ей свою комнату. Только не слишком буянь. Скоро уже спать.

— Хорошо! Мы не будем сильно шуметь, обещаю! — я тяну Мундансер за копыто, чуть ли не волоча ее за собой в свою комнату. — Пошли! Пошли! Я тебе покажу всякие крутые штуки, которые мне подарили на Теплый Очаг!

Мундансер хихикает. Она издает такие милые звуки. Могу поспорить, у нее тоже есть талант к музыке. Подумать только! Может, у нас даже будут похожие Метки. Я слыхала про пони, которые получали Метки одновременно друг с другом. Может, она даже будет играть в моей группе, когда мы вырастем?

— Смотри! Смотри! — я скачу по комнате, хвалясь ксилофоном, флейтой, барабанной установкой. — Крутота, а? Я не могу сообразить, на чем у меня получается играть лучше всего, но, наверное, я выберу то, за что меня родители будут меньше всего ругать. Хихи!

— Твои… твои родители тебя ругают? — спрашивает тихим голосом Мундансер.

— Пфф! Только когда я слишком шумлю. Но, типа, они же мне подарили эти штуки! Так что они, наверное, хотят, чтобы я немного пошумела! Хихи!

— Хех… Хихихи… — Мундансер смеется до красного лица. — Кажется, я никогда об этом и не задумывалась…

— Спорю, что ты круто можешь играть на трубе!

— О, я хорошо трублю, ага, — говорит она со злой ухмылкой, скривившей ей губы. — После того, как переем Мексикантерских жареных бобов!

— Ах! — вскрикиваю я, отскакивая от нее и прячась за мягкой игрушкой. — Мундансер! Как неподобающе леди!

Она хихикает и подскакивает ко мне, размахивая рогом.

— Защищайтесь, музыкант-маг!

— О нет! — изобразив ужас, я бегаю кругами у дальней стены моей спальни. — Злая ведьма-единорог пришла украсть мой особый талант! Помогите! Помогите!

— Хихихи! — хихикает она и гоняется за мной еще какое-то время.

Я продолжаю бегать кругами, пока не понимаю, что я — единственная в этой комнате все еще хихикающая кобылка. Я останавливаюсь и оборачиваюсь, тяжело дыша, и вижу, что она сидит, уставившись в стену, увешанную моими с родителями фотографиями. Я подхожу к ней, улыбаясь:

— Мундансер? Что такое?

Ее улыбка ушла. Ну, нет, не совсем, но осталась какая-то особая разновидность улыбки. Она шмыгает носом, но вроде бы не плачет:

— Твой… твой дом…

— Что с ним?

Она сглатывает.

— Он очень теплый, — говорит она.

Я моргаю, глядя на нее. Рокот грома пробегает эхом за окном, и я содрогаюсь в преломленном дождем свете.

— Ну… ну, конечно же теплый, Мундансер! — нервно улыбаюсь я. — С чего бы ему не быть?

Она смотрит задумчиво в тень еще недолго, смаргивая что-то из глаз. Внезапно, столь же быстро, как она остановилась, она разворачивается и бросается на меня, выставив вперед рог и широко улыбаясь.

— Защищайся! Арррррг!

— Ай! Хихи! Нечестно! Ты сжульничала! Жулящий жулик!

— А вот и нет!

— А вот и да!

— А вот и нет!

— А вот и да!

— А вот и нет…

Я распахнула глаза. Резко вдохнув, я села в постели и уставилась на пустынный интерьер моей хижины. Камин давным-давно потух. Ал спал, свернувшись у меня под боком, вздымая и опуская рыжие бока. Снаружи мир был погружен в черноту, но легчайший намек на рассвет уже скользил по далекому лесистому горизонту.

Только волны холода, обрушившиеся запоздало на мое тело, наконец-то вернули меня обратно, в мое проклятое настоящее. Я потерла передние ноги друг о друга и застучала зубами. Я осознала, что уже прошло немало времени с тех пор, как любое тепло в моей жизни обратилось лишь в зыбкую иллюзию. Я посмотрела печальным взглядом на открытую книгу передо мной, что глядела на тускло освещенные просторы хижины бесконечной стеной бредовой бессмыслицы забытых кантерлотских песен.

— Ыыхх… В первый же день, как я избавлюсь от проклятья, я рухну в самый длинный сон в записанной истории, — пробормотала я, осторожно перебираясь через Ала и слезая с кровати. — Потому что он в этой истории таки будет записан, чтоб его!

Зашипев кратко от холодного касания ткани, я скользнула в темно-серую толстовку. Почувствовав себя наконец более-менее комфортно, я дотянулась до лиры и сунула ее в седельную сумку, которую затем прикрепила ремнями на плечи. Я двинулась к выходу, но остановилась все же на пути. Застонав, я развернулась и прошагала назад, к золотому сиянию Вестника Ночи.

— Раз уж в моем распоряжении оказалась материальная песнь Вселенского Матриарха, думаю, я могу тогда уж взять на себя и ее обязанности.

Ал никак не ответил на мое бормотание. Он крепко спал, а я занималась своим привычным делом: сначала, я обернула бесценный инструмент в мешочек по-королевски шикарного бархата, который для меня сшила, запросив целый мешок битов, Рарити. Затем, свернув круглый коврик, я потянула телекинезом рукоятку и открыла в полу прямоугольный тайник, который вырезала магией неделю назад. Я опустила туда с осторожностью обернутый тканью Вестник Ночи, закрыла люк и развернула обратно ковер.

И вот теперь я была наконец-то готова. Двинувшись к выходу из хижины, я поправила вес лиры на спине и ткнула копытом в сторону Ала:

— Даже не думай чего-нибудь спереть, мелкота.

Полосатый кот зевнул, перевернулся и заурчал в сторону потолка. Со скрипом входной двери я покинула хижину и, наедине со своими мыслями, двинулась навстречу грядущему рассвету.

Спутником моим вымученным мыслям стал яркий свет утра. Осень целиком вошла в свои права и я чувствовала ее дыхание своими костями. Прибытие октября прогнало прочь последние следы летней жары. Роса на пригибающихся под моими ногами листочках травы положительно обжигала леденящим холодом. Впрочем, честно говоря, я не искала комфорта. Мне нужно было спустить на что-то неугомонную энергию моего сознания, и каждая встряска и мурашка, принесенная мне холодом осеннего утра, помогала мне в этом предприятии.

Многие посчитают, что природа моего проклятья должна была наградить меня хронической бессонницей. На самом же деле, до буквально совсем недавних пор, никаких проблем со сном у меня не было. Раскрыв структуру девятой элегии, я получила вескую причину для гордости за себя: как будто бы я сделала какой-то неоценимый прогресс в моей погоне за свободой. Но трудно себе представить что-нибудь дальше от истины.

Я зашла в тупик. Девятая элегия оказалась дуэтом, и только одна душа в истории всего сущего способна привести меня к последней, искупительной композиции Ноктюрна.

Каким образом я пришла к такому выводу? Твайлайт Спаркл ничего не знала о «Пришествии Рассвета». Ни одна из записей дневника Алебастра не описывала истинной природы мелодии. Нигде во всех архивах Понивилля я не обнаружила ни единого упоминания этого названия. В качестве эксперимента, я убедила нескольких пони исполнить «Дуэт Запустения» вместе со мной, включая Эпплджек с ее скрипкой и Пинки Пай с аккордеоном. Ни одна из этих попыток никак не приблизила меня к моей цели, и я начинала понимать, почему.

Предназначение «Ноктюрна Небесных Твердей» заключается в том, чтобы запечатать богиню-аликорна, отрезать ее от остальной реальности. Кто же еще, кроме самого аликорна лучше всего годится в кандидаты на проведение этого одинокого пленника сквозь Неспетое Царство и назад, в измеренье живущих?

Я никак не могла выбросить из головы мысли о сферической структуре, внутри которой обитал ее дух. Когда я впервые вошла в Царство, и когда Алебастру пришлось спасать мою сраженную амнезией душу, она подлетела сверху, призывая молнии своей дьявольской энергии, будто я ничем не отличалась от любой другой заблудшей души, заброшенной в ее владения. Во время второго визита, когда я, прикрываясь магическим щитом, сыграла Плач и вошла в ее Царство в ясном сознании, она явилась ко мне лично. Я, должно быть, показалась для нее аномалией, когда пришла в ее измерение во второй раз. Быть может, именно тогда она впервые увидела во мне угрозу, и по той причине посчитала своей обязанностью заявить мне прямо в лицо, что я должна петь ее песнь и становиться ничем.

Но теперь, когда я вернулась, теперь, когда при мне был Вестник Ночи, теперь, когда я сильна и практически неприкосновенна в ее владениях, она держит дистанцию. Она целенаправленно старается не приближаться ко мне, не вступать ни в какой контакт. Напугала ли я ее? Тот факт, что я знаю ее секрет и по-прежнему хожу по этой земле, тревожит ей душу? Чем одинокий смертный единорог должен владеть, чтобы напугать бессмертного аликорна, потерянного даже для самого времени? Неужели я обязана этим исключительно Вестнику Ночи? Или есть что-то еще?

Вот потому я и не могу спать. Я не знаю, что хуже: осознавать, что я была беспомощна с самого начала, или понимать, что, оставив весь этот путь позади, я стала дважды беспомощнее, чем в самом начале. Были времена, когда игра расслабляла меня. Я пыталась вспомнить те ощущения, ввести их вновь в свою жизнь. В эти же дни, как я обнаружила, я только и делаю, что играю одну-единственную мелодию, которая принесла мне больше радости и облегчения, чем любая другая за всю историю моей жизни в целом.

«Эхо Пенумбры»: я играла его снова и снова, сидя на лужайке вдоль длинной бурой тропинки. Я расположилась неподалеку от западной окраины Понивилля. Солнце только-только появилось над горизонтом. В кронах деревьев пели птицы, и их щебет терялся в мягких мелодиях, источаемых перебором струн.

Я пыталась представить хотя бы на кратчайший момент, что я просто обычная, живущая нормальной городской жизнью пони. Это, должно быть, восхитительное чувство: не быть призраком; не тревожиться, что исчезнешь из чужого сознания в любое мгновенье; знать, что остались на этой земле голоса, что всенепременно скажут твое имя вслух. Я не хочу даже никакой популярности. Мне даже наплевать, что у меня будет только пять, четыре или даже всего лишь два друга. Я хочу, чтобы мое имя говорили, шептали, смеялись, его произнося, пели, и даже бурчали.

С глубоким вдохом, я закрыла глаза, играя мелодию в медленном темпе, чтобы мое сердце билось в промежутках меж касаниями каждой струны: я будто бы играла предопределенный судьбой дуэт сама с собой.

Поистине, это какой-то ироничный изворот горькой судьбы: самая важная из всех композиций Ноктюрна — это единственная из них, которую я абсолютно никак не могу исполнить в одиночку. В конце концов, сложность не в том, чтобы исполнить мелодию. Вызов бросает задача заставить ее согласиться играть со мной. Но как же обратиться к вневременному духу, что заперт в забвении? Кто я такая? Я не богиня. Я не…

— Ух ты! Лира! До чего красивая музыка! Вы… вы из Кантерлота?

Я распахнула глаза. Передо мной возникло несколько ярких мутных пятен, освещенных восходящим солнцем: рубиновая шкурка, фуксиевая грива и глаза цвета темного изумруда. Следом возникла и улыбка, что, казалось, способна озарить окропленный росой мир в два раза ярче, чем он сверкает и так.

— О, пожалуйста, о, пожалуйста, скажите, что вы из Кантерлота!

— Я… возможно, — выдавила я, растерянно выдохнув. Несмотря на свое недоумение, я села прямо, отстранившись от дерева, и, прокашлявшись, улыбнулась ей: — Мисс Чирили, я полагаю.

— О! Я знала! — она подпрыгнула на месте, чуть не уронив со спины седельную сумку, доверху набитую просмотренными работами учеников. — Вы все-таки приехали! А мне говорили, что вы слишком больны, чтобы приехать на этой неделе! О, я так боялась подвести учеников!

— Я… ээ… — я нервно усмехнулась и встала, стряхивая утреннюю влагу с гривы. — Б-боюсь, вы меня застали врасплох.

Сглотнув, я опустила голову и выдохнула с подозрением:

— Вы… вы меня ждали?

Прежде, чем она ответила, я уже и сама поняла, что ни к чему питать наивных надежд.

— Вы… вы ведь из Кантерлота, я права? — Чирили тревожно закусила губу. Сокрушительно больно было видеть, как энтузиазм сходит с ее лица. Я с удовольствием неоднократно беседовала с понивилльской школьной учительницей и могу сказать, что во всей Эквестрии нелегко будет отыскать кого-нибудь столь же полного радости и при этом столь же лишенного надоедливости. — Вот беда! Надеюсь, я не поторопилась с выводами? Видите ли, я постоянно поддерживаю связи со Школой для Одаренных Единорогов имени Принцессы Селестии и профессор Блю Нойз с музыкального факультета хотел помочь мне с устройством музыкальной программы для маленьких жеребят здесь, в Понивилле.

— О! Профессор Блю Нойз! — широко улыбнулась я. — Я его знаю! Он преподавал мне на старшем курсе… эм… — я поморщилась, осознавая, что мой восторг вынудил меня сболтнуть лишнее. — То есть, я хочу сказать, что…

— Значит, вас все-таки прислали? — просияла Чирили, вытянувшись ко мне так, что чуть не опрокинулась головой вперед. — Он обещал мне, что приедет один из лучших его студентов с лекцией по истории музыки для моих учеников, но в последнем письме он написал, что вы тяжело заболели и вам пришлось остановиться в Троттингеме, чтобы прийти в себя. Я уже подумала, что мне все-таки придется поменять тему этой недели обратно на геометрию.

— Хех. Да, ну, математика есть математика, наверное, — сглотнула я, чувствуя, как поджимаются мои внутренности, не в самом хорошем смысле этого выражения. Не так уж и часто я проваливаюсь в эти причудливые закутки случайных совпадений. Но когда такое все-таки происходит, обычно все ограничивается простой неловкостью. — Мисс Чирили, у меня действительно есть кое-какие неплохие познания в музыке. Но боюсь, что произошло ужасное недоразумение…

— О? — она склонила голову набок, невинно моргая. Наивность воспитательницы жеребят меня поистине заинтриговала. Полагаю, невинности в мире много не бывает. Сердце мое пропиталось к ней сочувствием, особенно когда она проговорила: — Значит… вы все-таки не студентка профессора Блю Нойза? Ну, которую он должен был прислать сюда из Кантерлота?

— Ну, я действительно из Кантерлота, но… — я поморщилась, услышав себя. Что я делаю? Меня эта идея даже не должна была искушать. Где-то там, где бы он или она ни был, бедолага из моего родного города выкашливал свои легкие, и последнее, что бы мне следовало делать — так это вообще даже задумываться над идеей занять место этого пони. Мое положение как призрака вовсе не дает мне права играть с выдачей себя за кого-то другого. Но все же…

Чем мне еще заняться этим утром? Сидеть? Страдать? Философствовать? Верно, если я попытаюсь изобразить из себя историка в классе, ничего это практически не изменит. К тому времени, как жеребята вернутся домой, они уже целиком и полностью забудут все, что бы я им ни рассказала. Я попросту украду у Чирили и ее класса целый день изучения куда более важных и, главное, постоянных в памяти вещей. И что из того, что я смогу рассказать, просветить и даже заставить кого-нибудь из жеребят улыбнуться, хотя бы на один и только лишь один день?

Но затем я осознала: в тот самый миг, когда я упущу возможность, неважно сколь незначительную, принести счастье и радость в жизни других пони, то тогда будет окончательно ясно: я сдалась перед проклятьем. Я не дам таким, как она, победить. И мне все равно, сколько унылых и мрачных ситуаций мне доведется пережить в моем положении парии; я в этом городе не для того, чтобы наблюдать сложа копыта, как мир рушится в жалкую труху. Если у меня есть шанс принести в чьи-нибудь жизни солнечный свет, пусть даже на кратчайший миг, то тогда, чтоб вас, записывайте меня.

Какой бы ни была импульсивной эта идея, она заставила меня улыбнуться и я поймала себя на том, что уже стою перед Чирили, глядя ей глаза в глаза.

— Знаете что? Нет больше причин прятаться. Профессор Блю Нойз пообещал, что научит этих ребят чему-нибудь, и кто я такая, чтобы дать каким-то глупым соплям оградить меня от воплощения этой мечты?

— Вы… вы хотите сказать, что вы согласны? — Чирили скрыла улыбку, но ее щеки раскраснелись на пике восторга. — Значит, вы все-таки не так уж больны?

Я сделала глубокий вдох, втягивая ноздрями прохладную свежесть раннего октября, и выдохнула с широкой улыбкой:

— В этом-то и особенность этого городка. Всего одна утренняя прогулка очищает и тело, и дух. Знаете, о чем я?

— Хихихи! Еще как! — если бы у Чирили внезапно выросли крылья и она бы принялась восторженно кружить надо мной в небесах, я бы не слишком-то этому поразилась. — О, дети будут просто в восторге! Я готовила их по начальной музыкальной теории Эквестрии уже целую неделю! Любое знание, какое у вас только есть про досовременные королевские баллады подойдет просто чудесно!

— Ох, ну… — я провела копытом по гриве и последовала бок о бок с ней по освещенной утренним солнцем тропинке. — Я, может быть, знаю одну-другую… хех…

— И весь этот фарс не прекращался, пока мне наконец-то не выпала возможность утянуть ее приемную мать, Милки Уайт, в сторону и рассказать ей об этой ситуации, — рассказывала Чирили, пока мы подходили к школьному двору в лучах раннего утра. Вскоре детский смех и цокот копыт уже коснулся издалека наших ушей. — Тогда мы все втроем устроили небольшой откровенный разговор, и малышка выложила нам кое-что начистоту. С тех пор Скуталу стала гораздо приспособленней социально и даже начала заводить близких друзей среди других жеребят. Да что там, с двумя из них она теперь практически неразлучна!

— Ого… — я помотала головой в восхищении и улыбнулась ей. — Не могу даже представить себе, насколько это, наверное, было трудно. Вы в самом деле хотите сказать, что просто взяли и позволили маленькой пегасочке убедить весь класс, что вы ее старшая сестра?

— Ммммхмм, — кивнула, с улыбкой, Чирили. — Ненадолго, по крайней мере. Позже я объяснила им, что Скуталу готовится к выступлению на местной сцене и ей нужна была моя помощь в уроках актерского мастерства. Наша с ней мистификация была, если так подумать, подделкой подделки. Хихи! Маленькая умница, в конце концов, полна решимости играть на сцене, когда вырастет. В итоге, мне удалось дать кобылке шанс выражать свои эмоциональные потребности без насмешек других детей, которые бы просто не поняли, через что ей пришлось пройти до переезда сюда.

— Фух! Как же хорошо, что я здесь приглашенный учитель всего лишь на один день, — сказала я, нервно усмехнувшись. — Думаю, я никогда на самом деле и не представляла, с чем таким учителям, как вы, приходится сталкиваться каждый день. Но в самом деле, это был гениальный ход. Никогда не подумывали подрабатывать психиатром, мисс Чирили?

— Охохохо, мисс Хартстрингс, — произнесла Чирили, хихикнув и махнув застенчиво копытом. — Что вы, вы мне льстите! К тому же, мое свободное время и так уже занято пристрастием к садоводству.

— И почему меня это не удивляет? — ответила я с ухмылкой, когда мы уже вошли во двор. — Ого, здрасте вам…

Я застыла на месте, зачарованно моргая на большую красную фигуру.

Знакомый жеребец неспеша остановился посреди школьного двора, по которому он только что катал на спине нескольких хихикающих кобылок и жеребят. Увидев Чирили, Большой Мак улыбнулся и опустился на колени. Жеребята всех видов и расцветок тут же слезли с него на лужайку, незамедлительно бросились к мисс Чирили и принялись радостно пританцовывать вокруг своей учительницы.

— Доброе утро, мисс Чирили!

— Большой Мак покатал нас вокруг школы!

— Я хочу вырасти таким же сильным!

— Да? Мой старший брат больше даже него!

— Эй! Эт неправда! Большой Мак самый большой и сильный в мире!

— Не-а, Эпплблум!

— А-га!

— Не-а!

— А-га!

— Дети! Дети! — Чирили опустилась перед ними на колени и оттащила Эпплблум от жеребенка, который показывал ей с неприличным звуком язык. — Это правда. Большой Мак сильный и надежный, но ты думаешь, он стал таким только и делая все время, что дерясь и ругаясь с другими пони своего возраста? Вовсе нет! Чтобы стать таким, он провел все свое жеребячество старательно тренируясь и работая! Так что почему бы вам не последовать его примеру и не быть друг к другу такими же вежливыми? Потому что если вы всегда будете угрюмыми, то какими же вы тогда покажетесь для маленьких жеребят в его возрасте?

— Вы прааааавы, мисс Чирили. Эпплблум, извини, что я был таким врединой.

— Хихи! Все нормально, Спринг Гейз! Я на тя не злюсь! Ты ведь на него тоже не злишься, а Большой Мак?

— Ннеа, — сказал жеребец, решительно тряхнув головой.

Дети захихикали, а затем сосредоточили внимательные взгляды на мне. Некоторые из них восторженно ахнули, и вскоре передо мной уже закружился самый настоящий хоровод, будто я была елкой на Вечер Теплого Очага.

— Ооо! Ооо! Музыкант!

— Посмотрите на ее Метку!

— Вы из Кантерлота?

— Мы, типа, будем слушать о старых песнях и всяком таком?

— А что, все единороги в городе Принцессы носят такую одежду?

— Я… — я поерзала на месте, закусив губу. — Я, похоже, уже заработала себе статус знаменитости… ехехех…

— Ученики, это мисс Хартстрингс, — сказала Чирили собравшимся вокруг нас кобылкам и жеребятам. Половина школьного двора оказалась вдруг занята плотной толпой светлых, нетерпеливо моргающих в любопытстве лиц. Я будто оказалась на берегу целого живого озера очарования. Я изо всех сил старалась не заработать себе кариес от одного только взгляда на них. — И вы правы! Она приехала сюда рассказать кое-что про историю развития эквестрийской музыки! Я скажу, нас ждет замечательное событие, так что поприветствуйте нашу особую гостью!

— Здравствуйте. Мисс. Хартстрииииииингс, — их приветственный хор положительно электризовал.

— Хех… — я помахала им в ответ, чувствуя бабочек в животе. Холодные нити моего проклятья внезапно будто отдалилсь от меня за многие континенты. — Вам того ж, ребятки.

А в это время, Чирили обернулась с улыбкой к Большому Маку.

— Спасибо тебе большое, Макинтош, что изображал за меня воспитателя. Мне надо было заглянуть по пути сюда на почту; ты и представить себе не можешь, насколько ты мне облегчил жизнь. Кстати, ты пополнил запас дров на заднем дворе?

— Аааага.

— Чудно! — просияла Чирили с вновь раскрасневшимися щеками. Я задумалась: не болеет ли она чем-то? — Нам они пригодятся, когда придет зима. Даже не знаю, как мне отблагодарить твою семью за все.

— Ага, я… э… пробыла в этом городе всего ничего, — сказала я с ухмылкой, адресованной Большому Маку. — Но я уже чувствую, что Понивилль долго не протянет без опоры на надежные плечи семейства Эпплов.

— Нннеее-аага, — сказал Большой Мак сверкнув зубами в кривой ухмылке.

Чирили вновь хихикнула.

— Что ж, можешь возвращаться к своим делам, Макинтош. Я знаю, у тебя немало работы по ферме. Итак, ученики! Уже через десять минут начнется урок! И тогда мисс Хартстрингс и я, мы…

Она обернулась и поглядела задумчиво через школьный двор, и ее улыбка тут же угасла.

— О, небеса, помогите мне, только не снова, — пробормотала она, закатив глаза.

Я с любопытством моргнула, обернувшись на нее. Но затем я услышала писклявый голосок, а следом — два хриплых смешка. Оглянувшись на звук, я увидела за качелями двух молодых единорогов, окруживших знакомого серого пегаса. Маленький крылатый жеребчик подпрыгивал на месте, отчаянно стараясь поймать мяч, который перекидывали друг другу хулиганы.

— Я серьезно, ребята! Верните! — пропищал Рамбл. На вид он был таким же маленьким, как и в тот самый день, когда я спасла его с Морнинг Дью от взрыва отеля. Раскрасневшись щеками, он пыхтел натужно, в отчаянной попытке подняться в воздух и отобрать мяч у одноклассников, трепеща крыльями так, что они сливались в одно размытое пятно. — Это не смешно!

— Не знаю, а мне смешно, прям остановиться не могу! — резким голосом сказал плотно сбитый маленький единорог с грубой бирюзовой шкурой, которая совершенно ужасно сочеталась цветами с чахлой рыжей гривой и толстыми коричневыми бровями. Ударом головы, он отправил мяч через Рамбла своему долговязому товарищу. — Хехехех… А что насчет тебя, Снейлс?

— Ага, Снипс! Хахахах! — захохотал до смешного высокий жеребенок с бежевой шкурой и лаймово-зеленой гривой. Он покрутил мяч на одной ноге, потом на другой, а затем перекинул его обратно Снипсу. — Это даже смешнее, чем когда ты назвал Рамбла пингвином, а он заплакал, потому что пингвины вонючие!

— Ага, помнишь, а, Рамбл? — фыркнул от смеха Снипс и закрутил мяч на кончике рога. — Что было веселее? Это, или то? Хехехех!

— Мне плевать! — Рамбл топнул копытами и надулся. — Просто отдайте его!

— На что тебе вообще так сдался этот глупый мяч? — прокряхтел Снипс.

— Это не мой мяч! Верни его сейчас же! — сказал Рамбл, тревожно переминаясь с ноги на ногу. И только тогда я заметила шелково-белую кобылку, скромно сжавшуюся за песочницей в нескольких шагах от них.

— Эм… все нормально, Рамбл, — сказала с красным лицом и мокрыми глазами Свити Белль. — Мне он не так уж и нужен…

— Но это нечестно! — прорычал Рамбл. — Они должны его вернуть!

— Оооооо! Какой рыцарь в сияющих доспехах! — прошипел, скрипуче рассмеявшись, Снипс, перекидывая мяч о землю между передними копытами. — Это типа твой свадебный подарок? Собрался на ней жениться? А? Хехех…

— Ээээээ… — Рамбл попятился, покраснев как свекла. Он обернулся через плечо; Свити Белль прятала в копытах столь же залитое краской лицо. — Эээээ… ээээ…

— Хехехех… — Снэйлз закатил глаза, отстраненно улыбаясь. — Смешно, потому что они оба выглядят как зефирки!

— Не выглядим! — хором пропищали Рамбл и Свити Белль.

— Пфф! Если ты так хочешь ее мяч, на! — Снипс крепко лягнул игрушку. — Лови!

Шар грубо отскочил от бледного лба Рамбла.

— Ой!

— Хахахахах! — дико захохотали Снипс и Снейлз, опершись друг о друга. Но в этот момент над ними нависла тень Чирили. Они подняли взгляд и мгновенно побледнели. — Вот блин.

— Снипс! Снейлз! — глаза Чирили были тверды настолько, что могли бы резать стекло как алмазы, и их взгляд глубоко врезался в виноватые лбы жеребят. — Когда вы уже отстанете от Рамбла? Что он вообще вам сделал?!

— Эй! Мы п-просто поиграли немножко! — сказал Снипс. Мгновенье спустя, он ткнул локтем Снейлза.

— Ооо! Ээээ… — у Снейлза отвисла челюсть. Прежде, чем с нее потекла слюна, он, наконец, сообразил: — Ага! Мы играли в «кинь мячик»!

Снипс глянул на Рамбла. И взгляд этот был недобрым:

— Не так ли, Рамбл?

Рамбл скромно зарыл копыто в землю, а Свити Белль что-то пробормотала себе под нос.

— Не пытайтесь меня обдурить! — воскликнула Чирили, нахмурившись еще сильнее. — Уже второй раз за эту неделю мне приходится вас ловить на издевательствах над одноклассниками! Вы что, уже забыли, о чем мы говорили в прошлом месяце? Мне снова поговорить с вашими родителями?

— Нашими родителями? — моргнул Снейлз, будто сама подобная идея была для него внове.

Снипс, тем не менее, внезапно посерьезнел. Всякие следы злонамеренной угрюмости покинули его черты, когда он прочистил горло и помотал головой:

— Нет, мисс Чирили, мэм. Вам не надо говорить ни с родителями, ни с кем.

— Эээээ… ага! — кивнул Снейлз, бездумно следуя примеру товарища. — Мы будем себя хорошо вести!

— И хорошо бы! У нас сегодня приглашенный лектор из Кантерлота, и я ожидаю от вас, что вы будете вести себя как нельзя лучше. А теперь, сидите здесь на скамейке до начала занятий! И я не хочу вас видеть на площадке до конца утра!

— Нуууууууууу…

— И не разговаривайте так со мной! Вам повезло, что я не заставила вас опять мыть доску! Однажды я все-таки научу вас обоих манерам! — она отвернулась и прошла мимо меня, направляясь прямиком в здание школы.

— Я правда люблю свою работу, — сказала она тихо, подмигнув с еле заметной улыбкой. — Но время от времени делу помогает немного строгости.

— Хех, ага… — кивнула я и бросила на двух угрюмых жеребят долгий взгляд. Затем я поспешила нагнать учительницу, пока она не ушла слишком далеко от меня. — Интересно, что же для нее тогда «мягкость»...

— И вот так великий генерал Чаколт единолично спас весь Старый Троттингем от армии из тысячи Лунных Империалистов, ни разу не оголив оружия! — сказала я с улыбкой по окончании истории. — Если конечно, хехех, не считать за оружие лютню.

Класс, целиком состоящий из восторженно сияющих глазами жеребят, хором пораженно охнул.

— Есть какие-нибудь вопросы? — спросила я, сидя на табурете с лирой в копытах.

Одна кобылка подняла переднюю ногу.

— Да. Вот ты, с очками.

— Это было тфак фдорофо! Полуфаетфя, генерал Фолнефной Монархии прогнал фелую армию одной-единфтфенной пефней?

Я изо всех сил постаралась не рухнуть с табурета от смеха. Чтоб мне провалиться, если она — не самое очаровательное живое существо на свете.

— Кхм. Да, мисс… — я бросила взгляд на Чирили.

Чирили подмигнула мне, сидя за своим столом, и беззвучно произнесла губами имя.

— Мисс Твист! — сказала я, улыбаясь кобылке. — Видите ли, Чаколт был известным стратегом, настоящим мастером своего дела. Лидер Лунной армии сражался с ним уже неоднократно. Так что, когда Чаколт обнаружил, что его скромные и ограниченные силы оказались окружены в Троттингеме, он прибегнул к самому бесчестному обману, чтобы спасти все население города, которого его прислали защищать. В некотором роде, можно сказать, что от этого зависела его репутация…

Я подмигнула, не прекращая говорить:

— Но я по-прежнему считаю это достижением силы музыки.

— Ооо! Ооо! — Свити Белль дико замахала поднятым в воздух копытом.

— Да, ты, с лавандовой гривой.

Свити Белль покраснела и нервно потерла передние копыта друг о друга, застенчиво спросив:

— К-какую мелодию сыграл Чаколт, когда враг пришел в Троттингем?

— Забавно, что ты это спросила. Он выбрал народную мелодию сарозийцев, живших в Квартале Теней в Кантерлоте.

— Сарозийцев? — недоуменно наморщила лоб Свити Белль.

Чирили пояснила:

— Это раса ночных пони, в основном пегасов, с кожистыми крыльями и способностями к эхолокации: то есть, это значит, что они очень хорошо слышат в темноте, чтобы с легкостью летать по ночам. Они служили в королевской страже Принцессы Луны до Гражданской Войны с Найтмэр Мун, которая началась тысячу лет назад.

— К тому же, — сказала я с теплой усмешкой. — У них совершенно очаровательные уши.

Весь класс рассмеялся беспечно, кроме пары жеребчиков, которые раздраженно застонали.

— Можете сыграть нам эту мелодию? — спросила Силвер Спун. — Эм… если вы не против, мисс Хартстрингс.

— Отчего нет, с удовольствием! — сказала я с улыбкой и подняла левитацией лиру перед собой. — Простите меня, если я ее, может, малость уже подзабыла…

От нетерпения дети подались вперед, сидя буквально на краю своих стульев. Я закрыла глаза, призывая мелодию из глубин памяти и начала играть ее настолько мягко и спокойно, насколько могла. Древние сарозийские мелодии обычно отличаются быстрым темпом и грубой резкостью, болезненной для ушей большинства пони. В конце концов, эта музыка была создана для таких, как Алебастр и его народ. И все же, как мне кажется, мне удалось сыграть ее спокойную интерпретацию. Я наслаждалась легкостью, с которой мне удалось пробудить эту мелодию из оставшихся в далеком прошлом дней моей учебы в университете.

Я не знаю, может, виной тому исполнение Реквиема в таком большом количестве ежедневно или мое непрерывное использование Вестника Ночи, обострившее мои чувства, но мне показалось, будто мои музыкальные способности усилились за последние несколько недель на порядок. Я более не музыкант-любитель; я стала единорогом, благословленным присутствием физически воплощенной песни Вселенского Матриарха. И вот теперь я делилась этим обогащенным даром с детьми. Ощущения казались… правильными, в некотором роде, будто бы я делала нечто, чего и должна была делать всю свою жизнь.

Когда мелодия подошла к концу, половина класса казалась загипнотизированной, а другая половина — готовой вот-вот выпрыгнуть из-за парт. Но как хорошие маленькие жеребятки, они терпеливо ожидали возгласа Чирили:

— О, было восхитительно, не так ли? Давайте поаплодируем мисс Хартстрингс за столь чудесное исполнение старой классики!

Дети захлопали копытами, радостно крича. Я тепло улыбалась, прижимая лиру к груди. Может, все эти восхваления и слушанье моих лекций продлится всего лишь считанные минуты, или, может быть, в лучшем случае, часы, но эта проблема как-то вдруг потеряла значение. Я ощущала частичку того, за что я все время боролась: признания. Однажды, как я пообещала себе, я вызовусь учить пони вроде этих, и они будут помнить меня всегда, а потому эти улыбки вновь и вновь будут возвращаться на их лица. Однажды…

Пока я предавалась этим мыслям, раздался возбужденный голос Рамбла:

— Вы очень красиво играли! Мне понравилось!

— Пффф! — просипел Снипс. — Конечно, тебе понравилось, голубок.

— Хахахах! — Снейлз хлопнул копытом по парте и засмеялся. — Он назвал его голубем!

— Почему бы тебе не сыграть ее Свити Белль как серенаду, а, казаигогова?! Хахах!

Рамбл закусил губу, прижав уши к застенчиво потупленной голове. Маленькая единорожка за две парты от него старательно прятала свои раскрасневшиеся щеки.

— Снипс! Снейлз! — вскочила, практически рыча, Чирили.

— Ч-чего?! Мы со Снейлзом любим голубей! Не так ли, Снейлз?..

— Не валяй дурака! Это было очень грубо и для мисс Хартстрингс, и для Рамбла! — ткнула копытом Чирили. — Снипс, я жду извинений! Немедленно!

— Хррммф… — Снипс сложил передние ноги на груди, закатив глаза к потолку. Он пробормотал: — Прошупрощениячтоятаксказал.

Чирили сердито сверлила его взглядом:

— Не слишком-то искренне.

— Что? Я же сказал, что извиняюсь!

— А-га… — Чирили указала копытом в дальний конец класса. — Иди в угол, Снипс. Прямо сейчас.

— Нуууу… Я не люблю угол!

— Вы меня слышали, молодой жеребец! У вас уже было предостаточно предупреждений на один день!

— Оххх… — он вяло потащился к табурету на дальнем краю комнаты.

— Снейлз, в другой угол. И не волочить копыта.

— Уиии! — жеребчик направился в противоположную от Снипса часть класса. — Люблю пыль!

Несколько юных пони засмеялись над двумя жеребчиками. Чирили села обратно за свой стол, массируя больную голову копытом. Она поглядела на меня и выдавила слабую улыбку:

— Пожалуйста, продолжайте, мисс Хартстрингс. Искренне прошу прощения за то, что вас прервали.

— Э-эй! Ни к чему волноваться! — сказала я с нервной улыбкой, разглядывая двух хулиганов, вставших крупами ко мне. — Какой же нормальный концерт бывает без антракта?

Еще больше смешков прокатилось по классу.

— А теперь… — я прочистила горло и подняла лиру повыше. — Кто хочет услышать песню, написанную в Эпоху Бурь Старсвирлом Бородатым, чтобы успокоить армаду злых морских змеев?

— Ооо! Оооо!

— Расскажите!

— Ага! Морфкие Фмеи это офень круто!

— Хехех… — я сосредоточилась, перебирая струны лиры, и приготовилась к исполнению очередной композиции. — Напомните мне, пожалуйста: нет ли случаем маленьких грызунов в лесу за окном? Эта мелодия славится тем, что вызывает у животных панические забеги…

— Было просто восхитительно, мисс Хартстрингс, — сказала Чирили тем ранним вечером на школьном дворе.

— Не могу с вами не согласиться, — сказала я, облегченно выдохнув. Очевидно, она говорила об уроках, которые я дала детям. Но она и не подозревала, что я была просто благодарна за возможность по-прежнему вести с ней адекватный разговор. Сколько часов я там провела? Я уже не могла толком сосчитать, но каким-то образом мне удалось продержаться целый учебный день, и она по-прежнему не забыла обо мне. Холод моего проклятья не покидал меня, и я заметила, как по крайней мере дюжина жеребят растерянно поглядывает на меня. Тем не менее, их учительница каким-то образом не потеряла знания о моем существовании, и за это я была безумно благодарна. Это был, пожалуй, лучший день, о котором я только могла попросить.

— Я бы только хотела, чтобы они все запомнили эти уроки на будущее.

— О, не надо так скромничать! — Чирили подавила смешок. — Вы положительно незабываемы, мисс Хартстрингс. Профессор Блю Нойз непременно гордится вашим талантом.

— Эхехех… Д-да, — выдавила я и сглотнула. — И все же, я все-таки немного завидую вашей работе. Ну… большей части, по крайней мере.

— Да, да, — Чирили кратко закатила глаза. И все равно, ее улыбка тут же вернулась, когда мы вдвоем оглядели школьный двор. Несколько родителей уже пришли вместе небольшими компаниями, чтобы забрать своих детей по домам. Мы помахали Большому Маку, когда он ушел с Эпплблум. Тандерлейн улетел в небо с Рамблом на спине. Милки Уайт повела Скуталу по тропинке вместе со Свити Белль: Рарити, должно быть, этим вечером занята каким-то очередным важным проектом. — Я приношу извинения за некоторых не слишком вежливых личностей.

— Эй, да мы все когда-то такими были, — протянула я, а затем подмигнула ей. — Большинство из нас, по крайней мере.

— Только не говорите мне, что вы в юности были трудной кобылкой!

— Хех. Не совсем, — я потеребила рукава толстовки. — Но я определенно выросла в компании одной кобылки, которая, едва достигнув подросткового возраста, стала настоящим ураганом.

— Хммм… Вы так говорите, будто это были приятные воспоминания.

— Времена были немного бурные местами, но в конце концов счастливые, — сказала я, кивнув.

— Все мы — сумма всех наших сторон, как хороших, так и плохих, — добавила я тихо. Я подумала об Алебастре, о ней, обо всех этих деталях, равно как ужасающих, так и восхитительных, которые к тому дню привели меня к столь глубокому пониманию и осознанию многих вещей.

— Я учусь не жаловаться на колдобины на дорогах прошлого, чтобы путь в будущее вышел глаже, — Мне еще предстояло исполнить Дуэт — последнюю преграду. Готова ли я ко всем испытаниям, что за этим последуют? — Я не могу слишком строго судить других пони за то, что они ищут собственные места в жизни, неважно, сколь неуклюже.

— Ну, некоторым приходится быть строгими, чтобы помочь им в этом деле, — сказала Чирили. Она переступила с ноги на ногу и начала отходить в сторону. — Если простите меня, мисс Хартстрингс, меня ждет пони, с которым мне надо поговорить.

— Ээээ… конечно, — сказала я, заморгав. Я проводила ее взглядом, пока она шла к высокому, сурово выглядящему жеребцу. Это был единорог с бледной шкурой, спутанной коричневой гривой и темной небритостью на лице. Жеребец был хорошо сложен, а в качестве Метки на его бедре был изображен отбойный молоток. На его передних ногах я видела пятна пота и пыли, что служили признаком тяжелого ежедневного труда, которым он занимался и сегодня. Я предположила, что он, должно быть, работает на стройке, или, может быть, занимается укладкой тротуаров.

— Явно его работа — для синей уздечки[1], — пробормотала я себе под нос с ухмылкой. Я раздумывала над тем, чтобы присоединиться к ним, когда в облако моих клубящихся мыслей вдруг вбрела крохотная фигурка.

— Хммф… Тупой жеребенок, — проворчал Снипс, опустив глаза к газону школьного двора и бредя в моем направлении. — Иди домой сам, Снейлз. Попробуй развлечься как-нибудь самостоятельно. Мне вообще все равно.

Он врезался слепо мне в бок и упал на зад.

— Уф! Ыыхх… — он потер рог и прищурился на меня. — О. Извините.

— Привет — воскликнула я с гордой улыбкой. — Похоже, ты все-таки не совсем лишен хороших манер!

— Эээ… — моргнул он тупо разглядывая меня. — Я вас знаю, мисс?

— О. Эм… — я поерзала, смещая вес лиры в моей седельной сумке. — Наверное… наверное нет.

— А. Вы, случаем, не мама Снейлза?

— Нет, — сказала я спокойным голосом. — Уверяю тебя, я определенно не мать Снейлза.

— Потому что он ушел домой и ничего мне не сказал. Пфф. Глупый жеребенок. Его жизнь без меня скучна как грязь. Хех.

— Поразительно, — пробормотала я. Я помедлила немного, прочистила горло и прищурилась на него. — Могу я тебя кое о чем спросить?

Он пожал плечами.

— Конечно. Я не боюсь незнакомцев.

— Мило, — легко улыбнулась я. — Почему ты такой?..

— Какой такой?

Я попросту выпалила:

— Почему ты такой злой к своим ровесникам?

— Злой?

— Ну, знаешь, обзываешь Снейлза глупым, говоришь, что Рамбл голубок. Крадешь у Свити Белль ее мячик.

— Хахаха! — Снипс пнул землю, тряся неряшливой рыжей гривой. — Вы это видели?! Ооо, она почти что валялась и умоляла в слезах, чтоб я вернул ей эту глупую штуку!

— Тебе… нравится быть жестоким?

— Ой, да в самом деле, — Снипс закатил глаза, и я тут же заметила кое-что любопытное на его лице. — Они сами виноваты, что они такие неженки! Мне точно есть, чему их научить! Хехех!

— Ага… — я сверлила его взглядом.

Он скорчил странное выражение лица.

— На что вы смотрите?

— Что… — я наклонила голову набок. — Что у тебя случилось с глазом?

— Эээээ… — суровый образ жеребенка растаял за одно мгновенье. Он опустил голову, как инстинкт самозащиты диктует нам, единорогам. Он, должно быть, подумал, что тень от его рога скроет синее пятно вокруг его левого глаза. Он ошибался. — Я… я сегодня на перемене во что-то врезался.

Я не сводила с него глаз. Наконец я пробормотала:

— Да что ты говоришь.

— Хммф… — он пожал плечами, ковыряя траву копытами. — Ничего особенного.

— Уверен? — мягко спросила я, осторожно протянув копыто к его голове. — На вид — очень болезненно...

— Я в порядке, хорошо?! — внезапно рыкнул он и отбил мое копыто прочь. Показав зубы, он выкрикнул пронзительно: — Снейлз — большой, неуклюжий идиот, и он постоянно в меня врезается! Вот и все!

И как раз в этот момент по школьному двору прогудел резонансом глубокий голос:

— Снипс? Иди сюда, сын.

Снипс сию же секунду побледнел. Он застыл, вытянувшись в струнку и подрагивая нижними веками.

— Эм… М-мне н-надо идти, — хрипло заявил он. Он пошел прочь, но сначала добавил: — П-простите, что вас побеспокоил, мисс.

— Все нормально, — пробормотала я, глядя с любопытством ему вслед. Школьный двор уже практически опустел, все ученики разошлись. На его пути не попадалось никого, пока он перебирал вяло ногами, двигаясь к высокому темному силуэту жеребца. Я внимательно вглядывалась в него несколько секунд и узнала в итоге в нем того взрослого единорога, с которым несколько мгновений назад отошла поговорить Чирили.

Молодой и взрослый пони были слишком далеко от меня, а потому я не могла расслышать их речь, но я сразу определила, что они ведут не самый приятный разговор, по крайней мере, для Снипса. Низкорослый жеребенок держал голову низко, по крайней мере, пока удар копыта его отца по земле не заставил мальчика задрожать и поднять взгляд. Мои глаза блуждали по небритому лицу жеребца. Единорог хмурился. Выражение его лица было очень строгим, но я никак не могла не обратить внимания на нечто сродни головокружительной усталости в злом взгляде его глаз. Внезапно его рог засиял. Я не могла понять поначалу, почему, пока не опустила взгляд на Снипса и не увидела, как он стоит на задних ногах.

Только… Снипс не стоял. Я видела, как дергаются его передние ноги, хватая неловко воздух. Его вес качался непрочно на задних ногах. Первые десять секунд я удивлялась тому, каким же образом он продолжает стоять, не падая на землю, пока не обратила внимание, как сильно раздуваются его ноздри. На мгновенье мне показалось, будто его лицо приобретает синий оттенок. Он рванулся и вдруг вновь встал, тяжело дыша, на четыре ноги. Медленно подняв глаза, я увидела, что рог жеребца больше не светится. Нахмурившись, отец Снипса пошел, крепко топая копытами по тропинке и подгоняя жеребенка нетерпеливыми жестами. И Снипс послушался, вяло переставляя ноги.

Я поджала губы. Я собиралась сказать что-нибудь вслух, но мое поле зрения внезапно заслонило собой улыбающееся лицо Чирили.

— О, здравствуйте, мисс! Вы кого-то ищете?

— Вы… — я прищурилась и указала через ее плечо нее на две фигуры, уходящие со двора. — Вы это видели только что?

— Хммм? — она недоуменно моргнула, разглядывая мое лицо. — Что видела, мэм?

— Это. Только что. Между Снипсом и тем жеребцом...

Чирили оглянулась через плечо, но лишь едва уловила мельком два уходящих вдаль силуэта.

— А? — она повернулась обратно ко мне. — Вы член семьи Эджей?

— Это фамилия жеребца? Чирили, мне кажется… — я застыла. Я посмотрела на нее.

Она невинно мне улыбнулась:

— Извините. Мы знакомы?

Я сделала глубокий вдох. Я поглядела задумчиво на поворот тропинки вдалеке.

— Простите... Эээ… Мне пора…

Я тихо, медленно шла сквозь сердце города. Мои копыта двигались как вода, ступая бесшумно по следам двух пони впереди. Сохраняя спокойное дыхание, я шла за Снипсом и старшим единорогом. Я проходила мимо знакомых видов и звуков. Я слышала беззаботный голосок Рарити, болтавшей с Флаттершай. Я чуяла запах раскаленных углей от огненного дыхания Спайка. Я слышала музыку, льющуюся из Сахарного Уголка, и чуяла аромат готовящихся конфет из дома Бон-Бон.

Я проигнорировала все эти ощущения, что дарил мне Понивилль, вместо этого сосредоточив свой взгляд на отце и его жеребенке дальше по улице. Их шаг был печален и мрачен, подобен похоронной процессии для пони, которого никто никогда не знал. Они двигались вяло, и старший из них раскачивался слегка, бормоча что-то неразборчивое себе под нос. Снипс не пытался никак сойти с их пути; вместо этого он тащился за единорогом как тающий ледник, низко склонив голову и ровно дыша. Всякий пыл и энергичность школьного хулигана ушли без следа. Если бы я не видела собственными глазами, я бы подумала, что это маленькое существо улыбаться не способно.

В конце концов, они достигли сердца Понивилля. Ряды двухэтажных жилых домов начинались уже в двух кварталах от центра. Сады и лужайки вокруг них красовались яркими цветами и отличной ухоженностью. Все, кроме одного. Жеребец подковылял ко входной двери в свой дом. Он перебрал магией связку ключей и, наконец, открыл дверь. С глухим ворчанием он обернулся и сурово глянул на Снипса. Ноги жеребенка тут же стремительно засеменили, когда он вдруг вскинулся из своего унылого согбенного состояния, отчаянно захотев войти в дом настолько быстро, насколько это возможно. В глубине дома взглядом издалека можно было уловить двух кобыл, выглядящих столь же лишенными жизни и энтузиазма, каким был Снипс в тот самый момент. Затем все это исчезло, когда жеребец вошел, громко топая, в дом, вытер об коврик копыта и захлопнул дверь за собой.

Я стояла за деревом на противоположной стороне улицы. Постаравшись убедиться, что никто не смотрит на меня, я вернулась к непрерывному изучению дома передо мной. Я сидела там уже несколько минут, ища взглядом хоть что-то. В доме стояла пугающая тишина. Солнце поползло к горизонту. Устало выдохнув, я, наконец, оторвала взгляд от дома, развернулась и потащилась к северной окраине города.

И в тот момент раздался лязг, а следом — нечто похожее на сдавленный вскрик.

Я развернулась на месте. Я уставилась на дом, щурясь на окна. Свет за ними горел еще около десяти секунд, а затем погас. Все вновь погрузилось в тишину и неподвижность.

Я не ощущала ничего, кроме ровных гулких ударов собственного сердца, тяжко бьющегося в груди. Сглотнув сухой комок в горле, я неуверенно отвернулась и направилась к своей хижине.

Темно, и меня прям жуть как мучает жажда. Почему летом обязательно должно быть так жарко? Здесь же не Долина Снов. Кантерлот высоко в горах. Разве Принцесса не может сделать воздух прохладнее? Она ведь солнцем управляет, в конце концов.

Ух. Жааааждаа.

Я скидываю с себя одеяло. Зевая, я тру глаза и выскальзываю из постели. Я осторожно переступаю через койку Мундансер. Прошло уже две недели, и я уже привыкла к тому, что она теперь спит посреди моей комнаты. Я не знаю, как она умудряется так крепко спать. Каждую ночь я ворочаюсь в кровати, а она лежит как бревно и хоть бы что. Может, она просто так утомляется за день. Она очень хорошо умеет играть в прятки. Она может меня обогнать в гонке, и я даже видела, как она поднимает себя магией на целых три фута над землей. Я ни разу ей не говорила, но я жуть как завидую ее талантам.

Короче. Вода. Вода-вода-вода-водаааааа.

Я открываю дверь моей комнаты и выхожу в тускло освещенный коридор нашей квартиры. Я зеваю и зеваю, никак не могу остановиться. Почему, едва я вылезу из постели, я тут же хочу вернуться назад под одеяло? Сон — странная штука. С тех пор, как появилась Мундансер, мне ни разу не снилось ни одного крутого сна. Может, вот почему она так хорошо спит: она украла все мои сны. С нее бы сталось. Хихи. Спорю, она — волк в шкуре пони… ээээ…

Что тут происходит?

Я вижу толпу пони в гостиной. Там Мамочка и Папочка. И там мама Мундансер. Разве она не должна уже спать на диване? Как вообще она сможет поспать, когда вокруг столько народу? И кто это вообще? Хотя не, я узнаю двоих. Кажется, их зовут Даск и Стеллар. Они живут через улицу от нас, с двумя детьми. Одна из них — яйцеголовая, которая никогда не показывает своего носа. А другой — синеволосый жеребчик, при виде которого Мундансер краснеет каждый раз.

О чем они вообще говорят?

—…просто рада, что могу спать спокойно и не волноваться за безопасность Мундансер. Я не знаю, как вас сполна отблагодарить за все. Если бы только я предприняла чего-нибудь раньше…

— Не вини себя, Сатин. У тебя и без того было слишком много проблем.

— Но самое главное: ты сказала Страже правду. У них теперь хватает оснований, чтобы засадить Найттрота туда, куда ему самое место.

— Я… я просто чувствую себя ужасно. Мне кажется, мне гораздо раньше следовало воззвать к его разуму.

— Эй. Сатин, посмотри на нас. Не сочувствуй ему. Он скармливал тебе все это время ложь и пользовался твоим добрым характером.

— И к тому же, невозможно помочь пони, которые отказываются помочь себе сами.

— Я поверить не могу, что все до такого дошло. Он… он был так счастлив, когда мы только встретились. Так спокоен. Что с ним случилось? Хотела бы я как-то это понять, но каждый раз, когда я об этом задумываюсь... я только вспоминаю, как далеко я утянула вслед за собой Мундансер. О благая Селестия, что я наделала?

— Шшш. Сатин, самое главное, что ты дала нам помочь тебе. Ты в безопасности, и Мундансер тоже.

— И теперь я только и делаю, что занимаю впустую место в вашем доме и… и…

— Эй, наш дом — это твой дом. Мы поможем тебе пройти через это до конца. И когда суд закончит разбираться в ситуации, мы займемся борьбой за возвращение твоей собственности.

— Но… но Найттрот…

— Это твой дом, Сатин. Твой и Мундансер. Ты заслужила его. Не он. Даже не сомневайся в этом ни на секунду.

Я сонно моргаю и вхожу, шаркая, в гостиную.

— Я не понимаю. Это что, день рождения Мундансер или что? У нее будет новый дом?

Все взрослые лица разом поворачиваются ко мне. Мама говорит, и очень строго:

— Лира! Лира Хартстрингс, что ты делаешь на ногах?

— Ээ… я-я хотела попить… — я нервно оглядываю всех пони. — Что-то не так?

Я поворачиваюсь к маме Мундансер:

— Миссис Сатин? Почему вы плачете?

Мамочка обнимает пожилую кобылу, делает глубокий вдох и улыбается мне спокойно:

— У нас просто маленький разговор, Лира, дорогая. Между взрослыми, — она смотрит на папочку. — Дорогой, ты можешь?..

Папочка уже встает и шаркает ко мне.

— Пойдем со мной, принцесса. Сейчас не время бродить по дому.

— Но… Н-но я просто хотела…

— Вот, пожалуйста, вода. Держи, — он поднимает левитацией чашку, проносит ее через находящуюся по соседству кухню, где наполняет ее, и передает мне. Я делаю глоток, а он опускается на передо мной на задние ноги и кладет передние копыта мне на плечи. — Ты ведь знаешь, что Мундансер и ее мама будут жить у нас какое-то время, так?

— Ммммхммм… — киваю я. Я чувствую себя тревожно. Мои глаза смотрят на ковер.

— Ну, им сейчас нужна наша помощь. Мы с Мамочкой делаем все в наших силах, чтобы позаботиться о миссис Сатин. А ты в это время продолжай заботиться о Мундансер. А? Что скажешь?..

— Она не кукла, папочка, — говоря я, надувшись. — Как это я о ней забочусь?

— Тем, что ты ее подруга, милая.

— Но мне нравится быть ее подругой!

Он мягко улыбается:

— Именно потому это так чудесно. Она в тебе сейчас нуждается, и мы все знаем, насколько тебе нравится с ней играть. Просто будь с ней как всегда такой же доброй и милой кобылкой. Миссис Сатин рассказывала мне, какая Мундансер теперь счастливая, после того, как познакомилась с тобой.

— Правда?

— Еще как, принцесса. Ты допила?

— Ага.

Он улыбается и приглаживает копытом мою гриву.

— Как думаешь, сможешь теперь заснуть?

Я тихо улыбаюсь:

— Ммммхммм…

Он наклоняется и целует меня в лоб.

— Вот хорошая девочка. Тебе надо отдохнуть перед завтрашней школой.

Я кривлюсь:

— Нам будут рассказывать про лягушек.

— Ну, и как лучше всего избегать бородавок?

— Хихи…

Он разворачивает меня лицом к двери в мою спальню и похлопывает в последний раз по голове.

— Увидимся утром.

— Спокойной ночи, папочка.

— Спокойной ночи, Лира.

Я вхожу в комнату и закрываю дверь за собой. Я подхожу к кровати. Я останавливаюсь на полпути, растерянно моргая.

Что-то не так.

Койка пуста. И больше того, я слышу с дальнего края комнаты тихий звук.

Я вытягиваю шею в любопытстве, пытаясь увидеть, откуда он раздается. Звук идет из шкафа. Я шаркаю к нему и сдвигаю в сторону дверь. Внутри, посреди моих мягких игрушек, сидит Мундансер. Она обнимает себя.

— Мундансер? — щурюсь я. — Ты плачешь?

Она молчит. Она обычно не такая. Я не видела ее слез с того самого дождливого дня, когда она появилась впервые в подъезде нашего дома.

— Мундансер, что случилось? — я сажусь перед ней, внимательно разглядывая ее. — Ты моя подруга. Ты должна быть счастлива.

Она шмыгает носом. Она выглядывает из-за сложенных передних ног и шепчет:

— Я не хочу уходить…

— А? — я морщу нос в недоумении. — Уходить?

Она содрогается, сглатывает и выдавливает, заикаясь:

— Они ведь говорят об уходе, ведь так? Они хотят, чтобы мы с Мамочкой ушли! А я не хочу уходить!

Я улыбаюсь.

— Мундансер, ты никуда не уходишь! Вы здесь даже остаетесь еще!

Она шмыгает носом и щурится затуманенными глазами:

— Разве?

— Мммммхмммм, — киваю я.

— Я только что услышала, — говорю я приглушенным голосом, склонив к ней шею. — Мои мама и папа хотят, чтобы вы остались. И мистер Даск и миссис Стеллар, которые живут через улицу, тоже. Тебе никуда не надо уходить.

Мундансер медленно кивает; она дышит краткими, судорожными глотками.

Я ерзаю, сидя на месте. Мой взгляд опускаются на пол между нами.

— Эм… тебя разбудил плохой сон?

Она мотает головой; ее слезы продолжают стекать по щекам.

— Нет, — говорит она.

Я не знаю, что сказать.

— Но… — она снова шмыгает носом и поднимает на меня взгляд. — Если я скажу, что меня разбудило… ты останешься здесь, со мной?

Я моргаю. Я медленно улыбаюсь.

— Папочка говорит, что я должна быть твоей подругой.

— Он… он так и сказал?

— Ага. И это типа забавно, потому что мне и так уже очень нравится быть твоей подругой.

Она тихо хихикает, и на ее лице возникает улыбка.

— Хорошо…

Я гляжу на нее. Я не знаю, почему, но мне кажется, будто я нашла свой особенный талант. Я пододвигаюсь к ней и обнимаю. Мне все равно, что это, наверное, глупо: две маленькие кобылки прячутся в шкафу. Я просто не хочу, чтобы она осталась одна.

— Не волнуйся, — говорю я и трусь об нее носом. — Можешь не бояться плохих снов, когда я рядом, Мундансер.

Она бормочет что-то дрожащим от плача голосом и прижимается ко мне. У нее холодные ноги. Мне ее жалко, но при этом я очень рада, что она рядом.

— Я рада, что тебя встретила, Лира, — говорит она.

— Мммм… Я тоже рада, что тебя встретила.

И мы вместе хихикаем. Ее плач в итоге стихает. Одна из нас засыпает раньше другой. Я не знаю, кто именно.

Я сидела, не находя покоя, на краю койки и гладила мурлычущего Ала, который лежал, свернувшись, у меня на задних ногах. Его шерсть казалась мне единственным источником тепла в великом океане холода. Я сделала глубокий вдох и подняла взгляд на окна. Вновь поднималось утреннее солнце. Прошла еще одна октябрьская ночь, в которую я почти ни на секунду не сомкнула глаз.

Глубоко вздохнув, я уставилась на мои вещи, разложенные по хижине. Я оглядывала горы книг, утащенных из библиотеки Понивилля. Мой взгляд скользил по дюжинам и дюжинам фолиантов, которые по-прежнему ждут, когда я прочитаю их и изучу в моей бесконечной погоне за возможностью сыграть дуэтом с неспетой богиней. Отвернувшись, я перевела долгий взгляд на золотое сияние Вестника Ночи, маленький кусочек Творения, покоящийся в стенах хижины смертной.

К свободе ведет великое множество дорог, но каждая из них закручивается и врезается безумно одна в другую, образуя лабиринт ледяного безумия и отчаяния. Половину времени я раздумываю, что же сложнее всего разгадать: проблему, что привела меня сюда, или проблемы, что только такой призрак, как я, способен вообще разглядеть.

С глубоким вздохом, я переложила Ала на центр койки, встала и потянулась за толстовкой.

— У нас сегодня особенный гость, ребята! — просияла Чирили, ходя взад-вперед перед классом, полным пораженно разинувших рот и зачарованно моргающих жеребят. — Как оказалось, наш лектор из Кантерлота все-таки приехал! Я знаю, вы все жаждете узнать о музыкальной истории Эквестрии! Так что давайте тепло поприветствуем лучшую студентку профессора Блю Нойза, мисс Лиру Хартстрингс!

Толпа юных учеников вежливо зааплодировала и затопала копытами, когда я прошла в центр у доски и села на табурет.

— Ну, здравствуйте, ребята. Казалось бы, буквально вчера я делилась знаниями с такой же увлеченной молодежью, как вы! И поверьте мне… хехех… с каждым разом становится только приятнее.

— А это что? — спросила Даймонд Тиара, щурясь на мой золотой инструмент.

— Это… — сказала я, подняв его повыше, чтобы увидели все. — Лира. Один из древнейших инструментов эквестрийской цивилизации. Мало того, многие ученые полагают, что даже сам священный Вестник Ночи был сотворен в подобии лиры или арфы.

Я улыбнулась Чирили.

Учительница подмигнула и спросила у класса:

— Помните наш урок о Легенде Творения две недели назад?

Жеребята согласно зашептались и закивали.

— Мир начался с песни, — сказала я, дыша ровно, по мере того, как пересказывала им вариацию вчерашней лекции. — И посему, каждый раз, когда мы поем или как-то иначе выражаем свои чувства в музыке, мы, в некотором роде, соприкасаемся с самим Творением. Недостаточно только лишь осознавать ритм наших сердец. Нет, мои маленькие пони, — я улыбнулась. — Есть песни, что древнее, чем само время, ибо они определяют что есть года, они определяют, что есть мы. И более того, мы обнаруживаем утерянные части себя, когда изучаем творческие пространства, доступные пони для самовыражения. Они служили культуре Эквестрии на протяжении всей нашей великой истории и, как я вам и собираюсь продемонстрировать, они в равной степени вполне смогут работать и для нашего будущего. Каждому из вас предначертано свое фантастическое предназначение, которое вам суждено будет однажды исполнить, и я хотела бы вам показать, как с ним соприкоснуться. Как и все, что существует в природе, это началось в прошлом…

— Хех… — проворчал Снипс, со скукой положив подбородок на копыто. — История через музыку. На сохнущую краску веселее смотреть.

— Хахахах! — засмеялся Снейлз и еще несколько других учеников.

Чирили нахмурилась. Она, похоже, уже приготовилась вскочить и обругать Снипса…

— Ну, так почему бы тебе тогда не поделиться с нами своей любимой музыкой, Снипс! — оборвала ее намерение я. — Уверена, не может же она вся целиком быть скучной!

Он заморгал, будто попал в луч огромного прожектора.

— Вы… вы знаете мое имя?

Чирили прищурилась на меня.

— Вы знаете его имя?

Я только лишь усмехнулась и продолжила:

— Не стесняйся, Снипс. Расскажи нам о своем любимом жанре музыки. Ты, наверное, и не думаешь, что это может иметь отношение к делу, но я тебе покажу, что это не так.

— Ээээ… — он слегка поерзал, постукивая копытами по краю парты. — Мне… мне всегда нравился Пони Панк, наверное…

Несколько пони радостно его поддержали. Скуталу ухмыльнулась. Даймонд Тиара и Силвер Спун закатили глаза. Свити Белль только лишь моргнула.

— Хммм… Пони Панк… Пони Панк… — я покатала языком за щекой, напряженно думая. — А! Я, кажется, знаю кое-что близкое!

Я щелкнула суставами, поразмяла свою телекинетическую «мышцу» и начала перебирать струны лиры золотыми вспышками энергии. Воздух заполнился тяжелым грохотом, мелодичным и хаотичным одновременно. Челюсти многих пони отвисли, и сильнее всего — у Снипса.

Когда быстрая, психопатическая и, в целом, жесткая мелодия закончилась, я села обратно на табурет, устало сгорбившись, будто пытаясь поймать дыхание.

— Фух! А я думала, что уже разучилась!

— Я… — выдавила Скуталу. — Я-я и не думала, что такое можно сделать с арфой…

— С лирой! — поправила ее шипящим голосом Эпплблум.

— Пофигу.

— Ну… эм… — Чирили нервно поерзала за столом. — Это было определенно… эм… самое необычное исполнение национального гимна Грифонов, которое я когда-либо слышала…

— Верно! — улыбнулась я широко Чирили и кивнула. — Это действительно был национальный гимн грифонов, хоть и не того типа, который вам доведется услышать на следующей Эквестрийской Олимпиаде. Хехех…

Я повернулась к классу и широко улыбнулась.

— Видите ли, с недавних пор в Королевстве Грифонов возникло контркультурное движение. В связи с переходом властных структур от старой религиозной олигархии к новому демократическому объединению, многие грифоны молодого поколения начали искать новую отдушину для самовыражения. И потому, они взяли большую часть классических композиций и обратили их в жесткие, страстные вариации с быстрым темпом и тяжелыми ударными. Так начался «панк» — грифонское изобретение. За последние тридцать с чем-то лет это движение стало очень популярным, и его влияние перекинулось на Эквестрию, где многие известные артисты развили… — я улыбнулась. — ...«Пони Панк», который представляет собой просто его облегченную вариацию, — я поглядела прямиком на Снипса. — Полагаю, вы слышали о Филли Таленте?

Несколько жеребчиков зафыркали сдавленно и закивали между собой. Снипс же, закрыв отвисшую челюсть, сияюще заулыбался:

— Хехехехех. Ага. Ага, я слышал о них.

Чирили поглядела на класс, затем на меня, затем снова на класс.

Я улыбнулась, откинувшись назад.

— А теперь, если перейдем назад во времени на несколько сотен лет, мы увидим, что похожие движения возникли в Эквестрии во время великой гражданской войны между Лунной Империей и Селестийской Монархией. Конечно, они не породили ничего похожего по духу на «Пони Панк», но симфонии, рожденные в столь бурные и тревожные периоды нашей истории, считались для своего времени свежими и шокирующими откровениями. Не хотите ли изучить некоторые из этих мелодий? Это ведь почти что путешествие во времени! Представьте себе, что будет, когда несколько веков спустя кто-нибудь решит исполнить «Пони Панк»? Разве эти пони не прикоснутся тем самым к нашему поколению? Музыка, видите ли, во многом является частью нас самих. Это часть того, кто мы есть, кем мы были и кем мы станем. Исследуя песни, мы исследуем самих себя. Это весело и интересно, и разве может быть как-то иначе?

Несколько жеребят к этому моменту уже буквально сползали со стульев от напряженного ожидания. Одни восторженно перешептывались. Другие ерзали от нетерпения. И, самое главное, все это время, в моем полном распоряжении было жадное внимание Снипса.

А у него — мое.

— Ну, для начала… — я лизнула копыто и вывела несколько мелодичных нот на струнах лиры. — Давайте узнаем кое-что про жеребца из древних времен по имени Волтрот…

Я стояла на краю игровой площадки в нескольких футах от Чирили. Я перебирала струны лиры, а передо мной бегали кругами жеребята, наслаждаясь переменой и теплым полуденным солнцем, что сияло высоко в голубых октябрьских небесах.

— Притормози, Твист! — крикнула Чирили. Она сидела за дворовым столиком и проверяла работы учеников. — Вспомни, как ты потянула лодыжку месяц назад! Ты обещала родителям, что будешь поосторожнее на детском городке!

Шепелявый голос согласно ответил на предупреждение Чирили, и хихиканье на игровой площадке только удвоилось.

Чирили улыбнулась, выводя красной ручкой заметки на очередном листе бумаги, и глянула в мою сторону:

— Я просто не знаю, как мне выразить благодарность за ваше сегодняшнее выступление в классе, мисс Хартстрингс. Я ожидала простого обзора музыкальной истории, но сегодня вы приковали к себе внимание каждого жеребенка. Вам надо почаще заниматься преподаванием!

— Да, ну… — проговорила я, не прерывая игры. — Думаю, можно сказать, что у меня был уже кое-какой опыт до сегодняшнего урока, — я подмигнула, глянув в ее сторону. — Меньшего ожидать от лучших учеников Профессора Блю Нойза не приходится, а?

— Хихи! Однозначно! — Чирили скрестила передние ноги и улыбнулась. — Образовательной системе Эквестрии определенно не помешало бы побольше пони с такой способностью подходить к уровню мышления и выражения жеребят, как у вас.

Она застенчиво улыбнулась, принявшись оценивать следующую работу:

— Мне всегда говорили, что у меня навечно характер, как у маленькой кобылки. Я решила, что мой особый талант помогает мне находить общий язык с теми, кто расцветает, вступив на путь поиска места в жизни, путь учебы и тому подобного. И я обнаружила, что счастье не менее заразительно, чем знание.

— Хех… Да. Думаю, я понимаю, о чем вы, — я коснулась еще нескольких струн и глянула на нее. — Что мне напомнило. Насчет некоторых жеребят…

— Да?

— Я бы хотела спросить у вас кое-что… — мой голос затих, едва я заметила, кто ковыляет в нашу сторону. — О. Привет, Снипс. Чем могу помочь?

— Эээээ… Здрасте, мисс Хартстрингс, мэм.

Я моргнула и заинтересованно улыбнулась:

— Ты помнишь мое имя?

— Конечно же помнит! — заявила Чирили, благодарно подмигнув ему. — Он все-таки разбирается в вежливости. Кхм. Не так ли, Снипс?

— Э… Да. Да, мэм.

Я оглядела быстро игровую площадку. Снейлз сидел на дальнем краю школьного двора, играя в квадрат со Скуталу, Рамблом и Фезервейтом. Я вдруг поняла, что Снипс, должно быть, не отходил от меня по крайней мере уже в течение двух часов. Что-то, должно быть, отвлекало его. В некотором роде, похоже, моя «миссия» отчасти завершена успешно.

— Вас что-то беспокоит, юный сэр? — спросила я, используя напыщенный «Кантерлотский голос», которым я обращалась к классу большую часть сегодняшней лекции.

— Вы очень круто сыграли Пони Панк на этой своей лире, или как там ее! — сказал Снипс, счастливо подпрыгнув на месте. — Я никак не ожидал такое услышать в школе! Да и вообще во всем Понивилле!

— Хех, да, ну… — встряла Чирили, игриво подмигнув. — Не привыкай к такому, Снипс. Ты можешь слушать это дома, но в школе, с настоящего момента, не жди ничего кроме классики или легкой музыки в лучшем случае. Что-то мне подсказывает, что глава понивилльского комитета образования не оценит тяжелый грифонский грохот на регулярной основе.

— Мне… — Снипс закусил губу и зарыл копыто в траву. — Мне кажется, мне никогда не доведется услышать что-нибудь похожее дома…

Я уставилась на него, внимательно оглядывая. Синяк вокруг глаза уже почти ушел. На этот раз мой взгляд тут же зацепился за что-то похожее на очень неприятную шишку у него на голове, слева, у самого края рыжей челки. Проигнорировав резкий скачок моего сердцебиения, я спросила:

— Твоя семья не любит музыку, Снипс?

— Мммм… мне откуда знать.

— О? — спросила я.

— Не… — он помотал головой, переведя ничего не выражающее лицо куда-то в сторону леса на краю школьного двора.

Я наклонила голову набок.

— Ты сюда пришел, только чтобы сказать «не»? — я сделала глубокий вдох. — Снипс, может, ты бы хотел нам что-нибудь рассказать?

— Эм… — он слегка поерзал тревожно на месте и чуть приподнял голову. — А-ага. Почему нет…

Я дрогнула ушами.

— Что такое, юный сэр?

Он моргнул, а потом улыбнулся.

— Вы реально красивую музыку сейчас играете, мисс Хартстрингс.

Душа моя одновременно и стремительно рухнула вниз и радостно вознеслась. Я широко улыбнулась ему с нежным вздохом и кивнула:

— Я и сама ее большая поклонница. Я ее играю каждый раз, когда выпадает возможность. Хочешь ее послушать целиком?

— Э… Конечно.

— Ну, это не Пони Панк, конечно…

— Хехехех… — он усмехнулся и сел на толстые задние ноги. — Я не против. Я бы хотел послушать.

— Ну что ж, ладно. Попробуем… — я заиграла композицию в полную силу. Зазвучала приятная мелодия, мягкая и убаюкивающая и, в целом, лишенная резких смен темпа. В этой балладе ощущалась нотка меланхолии, но страстные движения, которыми я перебирала струны, заставили всю эту композицию звучать поистине триумфально. Когда я закончила, даже Чирили оказалась поражена. Я услышала, как рядом со мной легко хлопают ее копыта по дворовому столику.

— Браво! Браво! — она усмехнулась слегка. — Вы сыграли просто чудесно. Могу я узнать, как она называется?

Я сделала глубокий вдох и сказала:

— «Эхо Пенумбры». И эта мелодия дорога мне и близка моему сердцу. Каждый раз, когда мне грустно, или когда моя жизнь подходит к перекрестку с нелегким выбором, я знаю, что я могу сыграть эту мелодию, и тогда все снова станет как надо.

— Она определенно… — проговорил Снипс, сонно моргая, будто удаляясь по наклонной от двух возвышающихся над ним взрослых. —… расслабляет.

Я умиротворенно посмотрела на него, нежно сжав в копытах лиру.

— В твоей жизни не хватает расслабляющих моментов, Снипс?

Он раздул ноздри. Кратко наморщив лоб, он встал на ноги и пробубнил:

— Не. Я просто… — он содрогнулся и развернулся, собравшись уйти. — Мне просто было скучно, наверное…

— Она помогает мне, и когда бывает скучно тоже, — сказала я. Заметив, что Снипс застыл на месте, я продолжила: — Или когда мне грустно, или уныло, или когда я устала. Выбор слов для обозначения такого состояния не слишком-то важен. Я знаю самое главное: музыка приносит мне облегчение. Это часть нашего общего естества, как я уже сегодня рассказывала вам на занятии. Сколько бы ни было бессмертных истин касательно подлинной природы пони, Снипс, среди них есть самая главная: каждый из нас заслуживает счастья, без исключения. И нам нельзя позволять другим, какую бы большую и важную роль в нашей жизни они ни играли, убеждать нас в обратном.

Он развернулся медленно ко мне. Он поднял уязвимый взгляд мне в глаза.

— Вы… вы правда так думаете?

Я кивнула.

— Я в этом уверена.

Он, похоже, готов был что-то сказать, но вместо того лишь крепко сжал челюсти в последний момент. Он переступал с ноги на ногу, застряв между желанием уйти и остаться. Прошло несколько секунд, и мы оба услышали веселый голос Чирили:

— Ты сегодня был очень вежливым молодым жеребчиком, Снипс, — сказала она. — Мне не пришлось даже защищать от твоих нападок ни Рамбла, ни остальных. Ни разу! Я тобой горжусь.

— Эээээ… — он улыбнулся напряженно, махая из стороны в сторону коротким хвостом. — Хорошо.

— Продолжай в том же духе, и, я уверена, твои родители тоже будут гордиться тобой.

Его улыбка угасла, но он все равно спокойно кивнул.

— Ага. Ага, конечно. Спасибо за музыку, мисс Хартстрингс.

— Не стоит благодарности.

Снипс ушел прочь. Легкий морозец наполнил воздух, и я содрогнулась от мысли что мне, возможно, никогда не доведется больше достичь той уязвимой части его натуры.

— Это он просто спускал пар, ну, знаете, — сказала Чирили.

— Ох, что вы, гоните такие мысли! — улыбнулась криво я.

— От него всегда хватало проблем с тех самых пор, как он сюда перевелся, — продолжила она. — Сердце Снипса переполнено восторгом, жаждой знаний и любопытством, но при этом он одновременно склонен к проказам и хулиганству. Он, когда захочет, может быть чудесным юношей, но куда чаще этот жеребчик — просто маленький садист, а потому мне постоянно приходится контролировать его и его дружка Снейлза, иначе они могут с легкостью ранить чувства любой одноклассницы, или даже хуже.

— Значит, они в вашей корзине всегда были гнилыми яблоками? — пробормотала я.

— С их поведением часто возникают трудности, спору нет, — сказала, кивнув, Чирили. — Но пока эти молодые жеребята под моей опекой, я не дам им испортиться. Я просто хотела бы, чтобы Снипс не приставал так часто к Рамблу. Снейлз вообще не понимает ничего; для него это просто игра.

— Может, Снипс тоже считает, что это игра, как думаете? — сказала я, смотря внимательно на нее. — Типа… чтоб отвлечься от всяких вещей, о которых он предпочел бы не думать?

— Что вы имеете в виду?

— Ну… — я сделала глубокий вдох, глядя в том направлении, в котором ушел низкорослый единорог. — Я же не могу быть, в самом деле, единственной, кто заметил его в некотором роде… бросающиеся в глаза травмы.

Чирли кивнула:

— У него со Снейлзом весьма суровый и беспокойный образ жизни, мисс Хартстрингс.

— О, я не сомневаюсь, — я глянула на нее. — Жеребчики на то и жеребчики. Но что если за этим стоит нечто большее?

Чирили сделала глубокий вдох и впервые за сегодня улыбка сошла с ее лица.

— Вы хотите сказать, что у этих случайных синяков, с которыми он приходит каждый день в школу, есть кака-то другая причина?

— А разве вы сами об этом не думали? — спросила я. — В смысле, я не так много времени провожу с детьми, как вы, но у этого маленького паренька весьма кусачий характер. Он пристает к одноклассникам. Едва возникает необходимость поделиться хотя бы малейшей искренней эмоцией касательно музыки, он тут же начинает стесняться.

Я наклонилась к ней ближе и спросила тихо:

— Что, если в его доме все не так уж и мирно? Может, причина, по которой он не так уж хорошо ладит с другими учениками в том, что он не может найти общего языка с родственниками?

— Я бы солгала, если бы сказала, что мне самой такая мысль не приходила в голову, — спокойно сказала Чирили. — Но учителя в два раза старше меня и с превосходными карьерами выгонялись с позором с работы за то, что следовали за подобными подозрениями и обнаруживали в итоге, что в корне ошибались.

— О. Ну. Эм… — я покраснела, поерзав на месте. — Мда. Это будет непростое решение.

— Я люблю всех моих учеников от всего сердца, — сказала Чирили. — Заботиться о таком их количестве разом требует настоящей жонглерской ловкости. Слишком легко бывает прочитать лишнее между строк, — заметила она. Затем последовал нервный глоток. — Или недостаточно…

— Вы знаете что-нибудь о родителях Снипса?

— Я встречала его отца несколько раз.

— О, да? — я поглядела на нее, подрагивая ушами. — И каков он?

— Мистер Стрейт Эдж — так его зовут, — заметила Чирили, — работает на стройках в Понивилле. На мой взгляд, он образцовый гражданин.

— А образцовый характер в комплект входит?

Чирили закусила щеку. Я уставилась на нее терпеливо.

Она вздохнула и устало улыбнулась мне.

— Я неспроста пошла в учителя, а не в психиатры, ну, если не брать во внимание, что моя Метка — это улыбающиеся, распускающиеся цветы, которые ужасно сочетаются с чернильными кляксами. Ехехех…

— Думаю, вы вполне приличная пони, чтобы судить о других. Каково ваше мнение о нем?

— Он проработал всю свою жизнь, занимаясь тяжелым, черным копытным трудом, — сказала она. — И в результате он производит впечатление простого, грубого жеребца, больше подходящего для работы с машинами, чем с чем-то другим.

— И как же он относится к тому, что его собственный сын зачастую нарушает порядок в школе? — спросила я, помня о небольшой вчерашней «встрече» между Чирили и жеребцом. — Вы ведь правда говорили с ним об этом?

— Он… он относится к этим новостям так же спокойно и бесстрастно, как и большинство жеребцов в подобной ситуации, — сказала Чирили.

— А мать Снипса? — спросила я. — Или она никогда не приходит на родительские собрания?

Чирили медленно помотала головой.

— Нет. Не могу сказать, что мне когда-нибудь выпадала честь видеть ее с тех самых пор, как семья только-только приехала в город.

— И вам не кажется это немного странным?

— Хехех… Вот что меня интригует, мисс Хартстрингс, — заявила Чирили. — Так это ваш живой интерес в этом вопросе. Вы знаете что-то, чего не знаю я? Потому что, безусловно, если есть какой-то шанс найти общий язык с родителями Снипса, я бы с радостью им воспользовалась.

— На самом деле… — я положила лиру в седельную сумку и повернулась прямиком к ней. Я надеялась, что подобный момент рано или поздно подвернется сам. На самом деле, весь день был целиком спланирован исключительно ради того, что должно произойти в следующие несколько секунд. — Забавно, что вы спросили. Когда Профессор Блю Нойз послал меня сюда в качестве приглашенного лектора, я решила поселиться здесь у далекой родственницы моего друга. Она живет в кооперативном доме на краю центра Понивилля.

— О, я весьма знакома с этим районом.

— Ну, и с тех пор, как я сюда приехала, мне было нелегко заснуть по ночам.

— О?

— Да… — я сделала глубокий вдох. — Я готова поклясться, что слышала шум. Типа…

Мои глаза описали широкий круг, оглядывая края глазниц, пока я вспоминала звуки, раздававшиеся вчера из дома Снипса.

— Он похож на приглушенные стенами крики. Я раньше жила в квартире, мисс Чирили. И мне кажется, я легко узнаю характерный признак домашних проблем у соседей, стоит его только заслышать. Ну и когда я этим утром вышла из дома, я встретила жеребенка, идущего прочь из жилища как раз по соседству с тем, где я остановилась.

Я замолчала, просто смотря ей в лицо.

Чирили медленно кивнула.

— Неудивительно тогда, почему вы так старательно пытались достучаться до Снипса. Такое явно должно давить на душу целый день.

— Я не знаю, какова жизнь в этом доме, но она уж точно не мирная, — сказала я. В кои-то веки, я произносила чистейшую, Селестию мне в свидетели, истину: — И я… не слишком представляю, что с этим можно сделать.

— Ну, по справедливости говоря, мисс Хартстрингс, я тоже не совсем понимаю, что с этим можно поделать.

Мое сердце упало.

— Вам правда так кажется?

— Дело тут не в том, что кажется, а в том, что я думаю… — она закрыла блокнот, набитый недопроверенными работами. — Нам надо держать в уме важное обстоятельство: любое, даже самое ужасное предположение бездоказательно, пока не будет предъявлена хотя бы малая толика подходящего свидетельства.

Я открыто поморщилась.

— Да. И я уж точно не хочу оказаться той пони, из-за которой ваша работа в школе попала бы под угрозу…

— О, безусловно. Я бы ни за что не заподозрила вас в чем-то подобном. Тем не менее… — она одарила меня улыбкой с заметной ноткой озорства. — Подумать только, каким бы я оказалась ужасным учителем, если бы из-за меня пропало личное имущество ученика, а я бы не пошевелила и копытом!

Я моргнула неловко при этих словах.

— Ээээ… что?

— Как же… — Чирили фальшиво ахнула. — Зонт Снипса! Бедняга забыл забрать его с собой! Определенно я просто обязана лично занести зонт ему домой, пока его не сожрала моль!

— Но он же этим утром пришел без зонта! И в небе нет даже ни облачка! Он… — я застыла на полуслове, моргая. — Погодите… — я обернулась и прищурилась хитро. — Вы предлагаете то, что я думаю, что вы предлагаете?

Чирили ответила с невинной улыбкой:

— Скажите мне, мисс Хартстрингс, вы ведь не торопитесь сегодня же вечером вернуться в Кантерлот?

Я взглянула на нее, затем улыбнулась:

— Я никуда не тороплюсь вообще никогда.

Чирили позвонила в дверь дома Стрейт Еджа. За два дома по соседству залаяла собака. В краснеющем солнечном свете у нас над головой хлопали крыльями и чирикали птицы.

— Я уже проделывала такое пару-тройку раз, — негромко проговорила Чирили в сторону, балансируя зонтик на своей седельной сумке. — Я, знаете ли, раньше преподавала в Филлидельфии.

— В Филлидельфии было много трудных семей? — спросила я ее столь же тихо.

Она только лишь глянула на меня.

— О. Хех. Точно. «Город Братской Ненависти», — сказала я с легкой усмешкой. — Глупо было спрашивать.

— Шшш. Кто-то идет.

Я кивнула и уступила Чирили право выйти на сцену.

За дверью послышалась возня. Вскоре она отворилась и мое сердце застыло при виде высокого бледного единорога с коричневой гривой и еще более коричневым коротко обрезанным хвостом. Он прищурился на нас с холодным и скучающим выражением лица.

— О, здравствуйте, мистер Стрейт Едж! — сказала Чирили… бодро[2]. — Искренне прошу прощения, что беспокою вас, но мне кажется, ваш сын Снипс забыл сегодня в школе зонт!

— Хмммм… Да что вы говорите… — пробормотал Стрейт Едж. Его тусклые глаза метнулись в мою сторону. — А это кто?

Я начала подбирать слова, чувствуя подступающий приступ дрожи… причем, не от холода.

К счастью, Чирили решила говорить за нас обеих:

— О, это мисс Хартстрингс. Она приехала сегодня из Кантерлота, чтобы прочитать ученикам лекцию по истории музыки. Снипсу, как мне показалось, очень понравились новые знания по этой теме, и он даже задал несколько интересных вопросов, на которые весь класс был очень рад получить ответ. Хехехех… Впрочем, я отвлеклась. Зонт, — она подняла его к лицу жеребца. — Не хотела бы, чтобы он валялся в классе и собирал пыль.

— Мрммфф… — он выхватил его телекинезом из ее копыт и поднял перед глазами. — Не могу сказать, что когда-нибудь его раньше видел.

Тон его голоса был уныл и немелодичен, подобен лязгу металла о металл.

— Вы уверены, что зонт именно его, а не кого-то другого из учеников?

— О. Ой… готова поклясться, я видела, как он его принес этим утром в школу, — Чирили улыбнулась и неловко рассмеялась. — Я сейчас проверяла такую гору работ, что, должно быть, ошиблась по рассеянности. Хехех…

— Хммф. Не беда, коли так, — пробормотал он.

— Точно! Вы живете как раз по пути из школы домой, так что я подумала заодно заглянуть и занести зонт.

— Ну, спасибо за вашу заботу, мисс Чирили, — он вернул зонт. — Но, боюсь, это не наше…

— О, у вас такой милый дом! — сказала Чирили. — Вам такое уже говорили?

Стрейт Едж оглядел без энтузиазма неухоженный сад, который окружали со всех сторон куда более красивые соседские участки.

— Правда?

— О, и, кстати, в таком спокойном районе! Жалко даже, пожалуй, что я живу на окраине Понивилля, а не здесь. Уверена, что вы с семьей можете поделиться кучей удивительных историй, — сказала она, особенно щедро сдабривая речь дружелюбием и любезностью. Она улыбнулась ему: — Если так подумать, мне кажется, что нам ни разу не выпадала возможность поговорить по душам с вами и миссис Едж как учитель с родителями.

— А что?.. — он прищурил глаза до толщины лезвия кинжала. — Снипс опять выделывается?

Я закусила губу и глянула тревожно на Чирили.

Но та уже мило улыбалась и говорила:

— Кстати говоря, все совершенно наоборот: в последнее время он вел себя превосходно! Если позволите, я с радостью расскажу вам!

Он уставился на Чирили, затем на меня, затем снова на Чирили.

— Хмммфф… — он раздул ноздри. — Конечно, почему нет?

В его голосе не было ни злобы ни оптимиза: он фыркнул, будто оказался вдруг в вонючем облаке. Развернувшись, Стрейт Едж прошествовал в дом. Мы обе не осознали поначалу, что это приглашение, пока не услышали в прихожей его басовый крик:

— Отон![3] Снипс! Виндсонг! У нас гости!

Чирили пошла вперед. Я последовала за ней, но поначалу настороженно. Я закрыла дверь за собой телекинезом и оказалась вдруг по макушку погружена в густые кислые и неприятные запахи этого дома. Не знаю, оттого ли это, что дом был запущен и неухожен, или оттого, что мое неприкаянное воображение твердило мне, что здесь просто обязано плохо пахнуть. Всегда, когда я вхожу в дом незнакомцев, я будто отделяюсь в некотором роде от самой себя.

Мы вошли в гостиную; кругом все выглядело нормально. Фотографии с яркими и счастливыми лицами выстроились рядами по стенам. Глянув на кухню, я увидела на ней холодильник, испещренный цветистыми жеребячьими рисунками. В посудном шкафу красовались симпатичные антикварные тарелки и серебряные столовые приборы. Стоит только закрыть глаза и интерьер на снимке, что останется висеть в темноте под веками, ничем не будет для меня отличаться от гостиных в домах моей тети или бабушки. Жилище было… нормальным, мирным на вид. Чего же я ожидала от дома Снипса? Поддалась ли я неразумно скоропалительным выводам?

На какое-то мгновенье я испугалась за Чирили, но та выглядела так, будто взобралась на вершину мира. Она улыбнулась и села на диван напротив кобылы, которая… внезапно там оказалась. Желтая единорожка с длинной красной гривой сидела со сложенной книгой у передних ног. Судя по тому, как она расположилась на диване, я могла бы предположить, что она вот так просидела на одном месте большую часть белого дня. Она улыбнулась, обменялась парой слов с Чирили и вежливо кивнула мне. Ее улыбка казалось хрупкой, как фарфор, а в глазах будто бы таилась малозаметная усталость и апатия. Я почувствовала, как вновь растет мое волнение, но промолчала.

В комнате была еще одна пони — маленькая кобылка. Единорожка, может, на три или четыре года младше Снипса. При взгляде вскользь на нее, я ни за что бы не подумала, что они родственники. Она даже не обратила на нас с Чирили никакого внимания, когда мы вошли в комнату, продолжая увлеченно рисовать по белому листку бумаги набором разноцветных карандашей. Она выводила мягкие цветные штрихи, складывающиеся в изображения домов, замков, драконов и других фантастических эквестрийских видов.

— Снипс?! — произнес Стрейт Едж, на этот раз громче. — Ты где, сын?!

— О, вам ни к чему его звать, — сказала Чирили. — Я уже сказала ему, как я в последнее время горжусь его поведением. Плюс ко всему, с начала года его оценки пошли вверх. Вы знали, что он стал вторым самым лучшим на викторине по палео-эквестрийской биологии? У него очень живой интерес к левиафанам и морским змеям. Знаете, иногда мне кажется, что его Метка означает страстное желание резать древние окаменелости! Хехех!

Кобыла на диване рядом с ней поддержала ее собственным смешком.

— О, это так приятно услышать, — сказала она. — Бывают времена, когда мне кажется, будто Снипс забыл, что уже получил свою Метку.

— Иногда мне кажется, он вообще забывает обратить внимание хоть на что-нибудь, — добавил Стрейт Едж.

— Ммммм… — кобыла глубоко вздохнула, играя копытом с книгой и опустив глаза на подкопытник дивана. — Пришлось его немного поубеждать, но я теперь могу поручиться, что учебе он уделяет гораздо больше внимания. Могу себе представить, как это для него было непросто, с учетом моего недавнего увечья…

— О, я помню, что слышала об этом! — заявила Чирили с беспокойством на лице. Она наклонилась поближе и положила кобыле нежно копыто на переднюю ногу. — Как поживает ваш рог, миссис Отон?

— В последнее время болит уже меньше, мисс Чирили, — ответила со спокойной улыбкой мать Снипса. — Благодаря лечению, мне теперь удается продержаться без припадков гораздо дольше. Доктор говорит, что я далеко продвинулась в сторону выздоровления.

— Это не медосмотр, дорогая, — донесся с кухни голос Стрейт Еджа. Боковым зрением я разглядела несколько контейнеров, сложенных один на другой. Я обернулась, чтобы разглядеть получше, но небритый жеребец уже стоял за стойкой, безэмоционально уставившись на нас. Контейнеры пропали. — Мисс Чирили не торопится поговорить с нами об обучении нашего сына.

— Мммм… Конечно, — Отон сглотнула и посмотрела сонными глазами на нас. — Простите, пожалуйста, если я вам доставляю неудобство...

— Ничего подобного! — счастливо воскликнула Чирили. — На самом деле, я решила рассказать вам, как хорошо он в последнее время себя ведет! Помимо высоких баллов на викторинах, он также продемонстрировал значительное улучшение в характере! Как раз намедни, в школу заглянула Мисс Смит, чтобы занести своей внучке, Эпплблум, обед. Но на пути назад она споткнулась на крыльце и упала. Снипс оказался единственным жеребчиком, который к ней подошел и помог встать. Пожалуй, ничего учтивее я не видела ни от кого за целую неделю!

— Оооххх… — нежно улыбнулась Отон. — Вы правы — это невероятно мило.

— Хех… — Стрейт Едж вышел на середину комнаты. — Вы просто сочиняете.

— Едва ли! — помотала головой Чирили. — Снипс значительно взрослее других жеребчиков его возраста и он продемонстрировал эти признаки взросления не вчера. Хотите услышать еще?

Стрейт Едж только лишь выдохнул молча. Но его жена, Отон, наклонилась к учительнице и сказала:

— С удовольствием.

И Чирили продолжила свою речь, тогда как я стояла рядом, стараясь изо всех сил не выдавать своего волнения. Я глянула наверх, на лестничный пролет, и увидела там маленькую коренастую фигурку, выглядывающую через узкую щель двери спальни. Едва мои глаза достигли второго этажа, лицо жеребчика тут же пропало. Я перевела с любопытством глаза вниз, на маленькую кобылку, которую, как я поняла, звали Виндсонг. Чем дольше длился разговор, тем плотнее и плотнее она прижималась к листам бумаги, на которых рисовала. Я заметила, как тревожно сжались ее плечи и я не могла не обратить внимания, что Стрейт Едж все это время стоял рядом с ней.

Я сделала глубокий вдох и постаралась расслабиться. Я не вправе делать какие-то скоропалительные выводы. В конце концов, Чирили и так на одном дыхании умудрялась делать гораздо больше, чем я лишь только могла надеяться проделать за целый день путаных монологов. Я слушала, как она профессионально вплетала в разговор маленькие детали, повествующие, равно как точно, так и преувеличенно, о поведении Снипса в последнее время. Она отыскивала кратчайшие идеальные моменты в беседе, чтобы вытянуть слово-другое из его родителей, и я четко видела, как она превращает «родительское собрание» в нечто вроде неофициального интервью.

И более того, с каждой проходящей минутой, портрет этой семьи становился все обыденнее и обыденнее. В конце концов, диалог перешел на работу Стрейт Еджа, на домохозяйские хобби, которыми увлекалается миссис Отон, на друзей, которых завела Виндсонг среди соседских детей и на прочие темы обыденных бесед. Должна признать, я начала чувствовать себя гораздо спокойнее. Тем не менее, всякий раз, когда мой взгляд обращался ко второму этажу и не находил там ни следа Снипса, сердце мое, мучимое противоречиями, набирало все более напряженный, напористый темп.

— Ну, — сказала Чирили, как только у нас за спиной закрылась дверь дома Стрейт Еджа. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, и мы вдвоем вышли со двора на тротуар по краям улицы. — Все вроде прошло просто замечательно, как думаете?

— Я и не представляла, что у матери Снипса столько проблем со здоровьем, — глухо заметила я, идя бок о бок с учительницей и глядя только себе под ноги.

— Я почти что и вовсе позабыла об этом нюансе, пока снова ее не увидела. Если я правильно помню, семья Снипса приехала в Понивилль, потому что у Сестры Ред Харт и еще нескольких ее коллег в местной больнице есть опыт в лечении заболеваний, связанных с лейлиниями, — она повернулась и улыбнулась мне. — Случаем, никто из ваших родственников не страдал от острого отсечения от магии? Такое заболевание способно причинить нервной системе очень много проблем.

— Я… наслышана о нем, — проговорила я. — Оно очень болезненно и выздоравливать после него приходится много лет.

— Я и представить себе не могу, каково это — наблюдать, как собственная мать так болеет и не иметь никакой возможности что-нибудь с этим поделать. Должно быть, это не дает жеребенку покоя, — Чирили остановилась и, обернувшись ко мне, положила копыто мне на плечо. — Мисс Хартстрингс, я очень ценю вашу инициативу, и что вы поведали мне о своем беспокойстве за Снипса. Но мне кажется, здесь мы все-таки наблюдаем типичный случай, когда юный, растущий жеребчик мучительно страдает из-за здоровья матери. Не имея возможности выразить себя, молодые жеребчики зачастую выпускают накипевшее в подобной агрессивной форме, и это весьма распространено. Тем не менее, еще не все потеряно.

Она выпрямилась и улыбнулась:

— Миссис Отон, как оказалось, становится лучше. И теперь, благодаря нашему маленькому «родительскому собранию», я, кажется, знаю, о чем мне поговорить со Снипсом в следующий раз, когда он решит жестоко поступить по отношению к своему однокласснику.

— Ага, пожалуй… — я сделала глубокий вдох. — И все же, разве не странно, что он ни разу не показал носа, пока мы болтали с его родителями? Вообще ни разу?

— Хихихи. Застенчивость может совершенно неожиданно заявить о себе у кого угодно, мисс Хартстрингс. Не дайте суровому внешнему виду Снипса вас обмануть. У него чуткая душа и я верю, что еще есть надежда до нее достучаться.

— Ага… — я кивнула, мягко улыбаясь. — Полагаю, вы правы.

— Ну, мне пора идти домой и зарыться с головой в проверку работ, — сказала Чирили. — Мисс Хартстрингс, я не знаю, как мне вас в полной мере отблагодарить за все, что вы сегодня сделали. И я говорю не только о том, о чем я просила Профессора Блю Нойза, — она мило улыбнулась, сверкая глазами. — Есть ли шанс, что вы посетите школу еще раз, где-нибудь ближе к концу года? Может быть, вы захотите сопроводить нас на предстоящей вскоре экскурсии в сады Кантерлота?

— Эх хех хех хех… — нервно засмеялась я, избегая ее взгляда. — Ну… — я сглотнула и слабо улыбнулась. — Я определенно об этом подумаю. Но одно совершенно точно: я никогда не забуду ничего, что произошло сегодня.

— В таком случае, не только мои ученики за сегодня узнали что-нибудь новое, — сказала она, подмигнув в процессе укладывания зонтика в седельную сумку. — Приятного вам вечера!

— Ага. Конечно, — я повернулась и пошла прочь. — Вам тоже.

— Ээээ… Мисс Хартстрингс?

Я обернулась и посмотрела на нее.

— Да?

Она слегка покраснела, моргая растерянно.

— Куда вы идете? Я думала, вы живете у родственницы вашего друга по соседству от Эджей.

— О. Эм… — я неловко улыбнулась. — Мне… нравится гулять. И Понивилль замечательно подходит для приятных прогулок!

— Хихихи… Еще как, а? — она помахала и пошла прочь. — Досвидашки!

— Ага. Э. Всего хорошего, — вяло помахала я ей вслед. Воспользовавшись тем, что она развернулась ко мне спиной, я просто осталась на месте, наблюдая за ее уходящей прочь ярко окрашенной фигурой, пока она в итоге не слилась воедино с алым сиянием вступающего в свои права вечера. С моих губ сорвался вздох, и я поглядела с раздражением на неухоженную лужайку перед домом семьи Эджей.

Во всем, конечно, виновата моя аналитическая натура. Я могла винить в подобной жалкой неловкости только мыслителя, падальщика, расхитителя древних и позабытых песен, поселившегося в глубине души этого побитого жизнью единорога. Неужели за последний год я изменилась столь сильно, что отныне вечно обречена читать между строк слова, которых там никогда и не было вовсе? Я не школьная учительница и не психиатр. Чирили бесконечно лучше подготовлена для обоих этих задач и ее талантов в этом мне не достичь никогда. Кто я такая, чтобы столь много предположить о жизни Снипса, не увидев ее даже сначала собственными глазами?

Жеребчики есть жеребчики, а проклятые пони есть проклятые пони, и ничего тут изменить нельзя.

Пожав плечами, я развернулась и пошла к далекой хижине к северу от городка… когда вдруг услышала шум. Звучал он не четче лишь приглушенного выкрика, похожий, как мне показалось, на услышанный здесь же днем ранее. Может быть, мне показалось, но я могу поспорить, что уловила звук чего-то ломающегося.

Я практически уже отмахнулась от этих звуков. Я почти что собралась уже пойти своей дорогой. Но часть моей души, та самая, что по-прежнему в одиночестве своем знает правду; часть моей души, что дрожала от ее мучительных неспетых прикосновений, заставила мои копыта развернуться на месте. Я обернулась и уставилась настороженно на дом. Послышался еще один звук, громче предыдущего, и на этот раз я готова была поклясться: стекла в окнах передней стены задрожали от удара.

Я пригляделась в даль, в которую уходил тротуар. Чирили уже обратилась в далекую пылинку. Я обернулась на другой конец улицы. Пони шли по своим обыденным делам, возвращались домой, общались. Ни один из них не смотрел в мою сторону.

На одном дыхании я подошла обратно к дому, прокралась за калитку и скользнула к стене, почти прижав к ней ухо. Я сделала глубокий вдох и задержала дыхание, прислушиваясь. Сквозь гулкие удары моего сердца пробивались голоса за стеной: рычащие слова Стрейт Еджа до меня доносились в идеальной четкости, ибо они были самыми громкими:

— Мне пришлось лгать ради тебя ей в лицо, мальчишка! Подумать страшно, сколько я даю тебе поблажек… смотри на меня, когда я с тобой говорю!

— Но я не понимаю! Что я сделал?..

— Ты опять крал у пони всякое под копыто подвернувшееся дерьмо! Сколько раз я тебе уже говорил, чтобы ты перестал таскать все, что тебе попадается в твои маленькие загребущие ноги?!

— Что?! Папа, я не…

— Не огрызайся! Она мне сказала, что ты оставил в школе зонт! Мы никогда тебе не покупали никакого зонта! Так каким образом он у тебя оказался, а?

— Зонт?! Пфф! Да кому они нужны эти зонты вообще?..

Голос Снипса оборвался звуком, который я, пожалуй, могу описать только как удар грома. Я услышала промораживающий до костей гулкий удар и чей-то женский голос ахнул на фоне эха этого грохота.

— Я не потерплю ворье в моем доме! — вновь зазвучал грохочущий голос Стрейт Еджа. — Мы и так уже слишком многое потеряли, переехав в этот занюханый городишко!

— Стрейт! Дорогой, Селестии ради! Разве ты не видишь, что он вообще ничего не знает про этот зонт?..

— А ты! Какого сена вообще только что было?! Никто за пределами этого дома не должен выслушивать болтовню про твою болезнь! И уж точно не мисс Чирили! Того и гляди, пони подумают, будто мы побираемся на улице!

— Я просто поддерживала вежливый разговор! Не надо вываливать все это на нашего сына!..

— Если бы он изначально не был таким мелким гаденышем, его учительнице не пришлось бы совать тут везде свой нос! И уж точно не пришлось бы отдуваться за украденный им мусор!

— Я не… ыыхх… н-не брал ничьего зонта…

— Заткнись и иди в свою комнату, потому что мне уже до смерти надоело, как ты мне дерзишь!

— Я же говорю тебе, я не… ульп!

— У тебя что-то не так с ушами, мальчик? Иди в свою комнату и делай уроки. Уух! Луной клянусь! Тебе мало того, что я работаю, пока у меня позвоночник не лопнет, ради твоей неблагодарной шкуры?! Или ты хочешь вернуться в Мейнхеттен? Потому что я могу собрать вещи, и вся наша семья уедет сегодня же ночью! Как думаешь, сколько твоя мама протянет в родном городе, а, эгоистичный мелкий говнюк?!

— Нет… н-не надо…

— А?

— Э… Н-нет, сэр.

— А теперь вали отсюда. Я хотел всего-то тихий и мирный вечер, но ты мне все испортил… опять!

Все это время на фоне звучал плач, растущий в громкости и тоне; звучал, пока Стрейт Едж не рыкнул еще раз:

— Чтоб тебя, Виндсонг, заткнись и рисуй дальше! Ты почти что не лучше своего бесполезного брата. Да что там, ты и так уже в два раза тупее.

— Стрейт Едж…

— Я не хочу ничего слышать, Отон. У нас битов мало и без того, чтобы платить врачам за очередной твой проклятый припадок. Так что просто замолчи.

Дом погрузился в гробовую тишину, если не считать характерных глухих шагов хромающего, а не идущего Снипса, по пути в свою комнату, где ему придется весь вечер грустить в одиночестве. Я к тому моменту уже с трудом могла стоять на ногах, ибо дрожь моя стала невероятной. Сглотнув, я глянула на тротуар и бросилась стремительно в направлении, в котором ушла Чирили.

Меньше чем через две минуты я догнала ее.

— Чирили! — я затормозила рядом, задыхаясь. — Скорее! Вам надо вернуться!

— А? — она обернулась, моргая.

— Я была все это время права! — воскликнула я. — Едва вы ушли, из дома раздался шум! Я подслушала, и пусть Селестия мне будет свидетелем, я услышала, как Стрейт Едж кричит на свою семью! Мне кажется, он может быть даже побил…

— Простите… эм… — Чирили прищурилась на меня. — В чем дело? Вы знаете отца Снипса?

— Я… — я остановилась, тупо моргая. Я ощутила, как волна холода догнала наконец мое потное тело. — Да. Да, отец Снипса. Мы… Вы только что закончили разговор с ним и его супругой.

— Ха… Стрейт Едж… Отон… — Чирили задумчиво оглядывала горизонт. Она закачалась, будто ее накрыло волной головокружения. — Мне кажется, я виделась с ними, когда они впервые приехали в Понивилль.

Она улыбнулась мне тонкой улыбкой.

— А что с ними не так? Я преподаю их сыну в школе на западной стороне города.

Я моргнула, глядя на нее, и застонала, проведя копытом по лицу:

— Я там была. Конечно, я все это время там была с вами. Вот почему. Ради любви Селестии. Разве тебе мало, что пони просто забывают меня и только меня?

— А? — на ее лице возникло странное выражение. — Я… я-я боюсь, я не понимаю. Кто-то вас забыл? Вы ищете в Понивилле кого-то знакомого?

Я закусила губу. Дрожа, я оглянулась назад на дом. По мере того, как солнце плавилось за горизонтом, на здание наползала зловещая тень, скрывая собой его унылые стены, напоминающие побитую временем могильную плиту.

— Мэм? — моргнула Чирили.

Не сказав больше ни слова, я развернулась и пошла от нее прочь… и от жилого кооперативного квартала в целом.

Я дышала ровно, умиротворенно. Я держала себя под контролем. Каждый вдох был спокоен, а каждый выдох — точен. Вцепившись в Вестник Ночи, я подняла голову вверх, устремив взор сквозь бурные фонтанирующие потоки и цепи Царства Неспетых.

Высоко над металлическими полями, полными стонущих пленников, нависала ее сфера. Магическая конструкция нарезала круги внутри самой себя, сверкая во все стороны молниями.

Я стояла не сходя с места на ржавой платформе, а хаотический космос вращался вокруг меня. Я не говорила ни слова. Я просто снова и снова играла «Реквием по Сумраку», уставившись на левитирующий трон отчужденной богини, моего бесконечно упрямого напарника в нашем дуэте.

Я надеялась выманить ее из укрытия молчаливым терпением. Я сидела там в течение часа — это было самое долгое время, что я когда-либо проводила в измерении по ту сторону Небесных Твердей. Ничего не происходило. Она не приближалась ко мне. Ее сфера не подлетела ближе даже на считанный дюйм.

Я — единственное за столетия смертное существо, что сознательно вошло в Царство Неспетых, и несмотря на всю мою силу, способности и знания, я не могла сделать решительно ничего, кроме как сидеть там и мокнуть в водах пустоты. По крайней мере, будь я одной из прикованных пони, у меня была бы здесь роль и предназначение. И по мере того, как бурлящие потоки воды поглощали темные небеса, и гром разносился по Небесным Твердям, мне все больше казалось, что я просто смотрю кинофильм про далекое фантастическое место, а не нахожусь на самом деле в нем. Всякий страх ушел, равно как и удивление, способное заглушить любой ужас.

Я выдохнула и повесила голову в поражении. Я сыграла мягко «Эхо Пенумбры» и покинула Царство Неспетых, будто меня там никогда и не было.

Я сидела на койке посреди хижины, со всех сторон окруженная книгами. Готова поклясться, я читала одну и ту же дюжину страниц снова и снова по кругу, и при каждом новом тщательном прочтении мне все равно не удавалось удержать в памяти ни единого абзаца. За окном царила ночь. Ал гонял в углу клубок ниток. Камин трещал, и его янтарный свет отражался яркими бликами на сияющей раме лежащего на ближнем краю стола Вестника Ночи.

Спустя несколько минут я застонала и потерла копытом лицо. Я провела целый час в Царстве Неспетых. Я провела в два раза больше времени, вчитываясь в древние книги по кантерлотской музыке. И по-прежнему, сколь бы тщательно я ни пыталась, я не могла выкинуть из головы грубый и громкий голос Стрейт Эджа. Шепчущий голос Отон тоже затаился в уголках моей памяти. С каждым ударом сердца я чувствовала глухой стук упавшего тела Снипса, а пришедший следом плач Виндсонг ножом резал мою совесть.

И плюс ко всему, я по-прежнему не могла заснуть. Безумный энтузиазм, заставивший меня посетить школу Чирили два раза подряд, уже уходил. И под ним таилось сознание сумасшедшего единорога, того самого, с которым я не зналась уже многие месяцы, с тех самых пор, как безумие потеряло свежесть и перестало пугать, став вместо того источником просветления.

— Я не знаю, что мне делать, Ал, — пробормотала я. — Я в нужном месте и в нужное время, но какое это имеет значение? Даже если я вмешаюсь, какое воздействие я окажу? Все будет так же, как было и с Морнинг Дью, и с Твайлайт Спаркл, и с Мундансер. Да что там, я спасла жизнь Скуталу только потому, что она спасла мою, — я усмехнулась горько. — Кажется, будто это проклятье заставляет меня извлекать пользу из моей же бесполезности…

Ал перекатил клубок, остановился, чтобы перевести дыхание и, взмахнув хвостом, уставился на меня невинным взглядом.

— Мне надо перестать об этом слишком много думать, — пробормотала я. — Я не побывала, в конце концов, в каждом доме в Понивилле. Если так посмотреть, в этом городке творятся ужасные вещи буквально ежедневно. Мне надо просто… — я поерзала. — Мне надо просто сосредоточиться на той цели, что стоит передо мной, потому что это единственная проблема, которую я в состоянии решить, как только смогу заставить ее мне помочь и… и…

Нечто дрогнуло во мне. Комната показалась вдруг гораздо холоднее, даже несмотря на ярко пляшущие языки пламени буквально на расстоянии вытянутого копыта.

Я закусила губу.

— Гораздо… гораздо проще просто закончить этот проклятый Ноктюрн. Гораздо… — я подавила всхлип; мои внутренности завязались в узел. Дрожа всем телом, я оглянулась на рыжего кота на полу. — Ал, как думаешь, это возможно, что… ч-что я куда меньше боюсь Царства Неспетых, чем этого города? Неужели я настолько отдалилась от живых? — я сглотнула. — Настолько отстранилась? Прямо как она?

Ал не двинулся. Он даже не замурлыкал.

Я раздула ноздри. Я вновь повернулась к Вестнику Ночи и он мгновенно ослепил мои ослабевшие глаза.

— В моих копытах сила богини… — пробормотала я, нахмурив лоб. — И я убежала из дома Снипса, как маленькая кобылка… трусливая крохотная кобылка.

Я тяжко вздохнула. Стены комнаты начали гнуться и мяться. И чтобы не рухнуть самой, я силой зажмурила глаза и поплыла в дреме.

И тогда он сказал: «Ну конечно же, мисс Мундансер, я радостью готов донести ваши сумки!»

Я чуть не захлебываюсь стаканом воды. Я грохаю его на стол в школьном дворе и в шоке гляжу на подругу.

— Мундансер! Поверить не могу! Ты хочешь сказать, что?..

— Аага! — она злодейски улыбается. Ее бледные черты под волнистыми красными и розовыми локонами волос сияют в солнечном свете. — Шайнинг Армор нес ради меня все четыре чемодана! И когда мы добрались до моей комнаты на четвертом этаже отеля у Эквестрийского Посольства, он уже реально вспотел!

Я прищуриваюсь на нее с любопытством:

— И насколько же, говоришь, он вспотел?

— Оооооо, девочка… — она обмахивает себя тетрадкой с домашней работой. — Недостаточно вспотел!

— Тьфу! Мундансер!

— Хихихи!

— Мы же… Мы же о старшем брате Твайлайт говорим, в самом деле! — говорю я, чуть ли не крича. И все равно, мне очень тяжело сдержать смех. — Ради добра! Тебе что, мало того, что он согласился стать твоим телохранителем, пока ты училась в Драконьих Землях?! Ты с другими студентами ему обязана жизнью!

— Ох, Лира, радость моя, не надо себе так удила перекручивать! — она изящно махает копытцем и роется в записях. — Это все не всерьез же. К тому же, едва ли нам что-нибудь вообще угрожало. Драконьи Земли не страшнее субботнего вечера в Троттингеме, и это самое мягкое, что я могу сказать по поводу их жалкого подобия образовательной системы, — она закатывает глаза и склоняется затем вперед, криво мне улыбаясь. — К тому же, Твайлайтов Статный Бог Лучший Дефлоратор Навсегда просто щеголял своими выдающимися объемами глупого мачизма. Всего-то его первый год как стражника, а он уже уверен, что одним взмахом рога может заставить нас, единорожек-школьниц, растаять! Ха! Ну, я его эго хорошенько так приспустила! Это точно!

— Мундансер… — заикаюсь я, уставившись на нее широко раскрытыми глазами. — Ты же не?.. — я сухо сглатываю. — Ты же не пустила его, конечно же, к себе в номер, ведь так?

—Ммммм… Неа, — она улыбается и делает глоток воды из своего стакана. — Но я совершенно точно постаралась, чтобы он об этом мечтал.

— Фу. Ты такая злая. Твайлайт тебя убьет.

— Нет, если не перестанет быть третьим полукрупием Принцессы Селестии, то не убьет.

— Эй! Она же не просто пони на побегушках у Ее Высочества! Из нее готовят высококлассную волшебницу!

— На счет чего-то у нее высокого — это верно. Ты бывала в ее комнате во дворце? Фух! Местечко все пропахло старой пылью, книгами и трудовым потом! И я говорю не про сексапильный пот, как у Шайнинг Армора! Точно тебе говорю, эта кобылка так ничего и не достигла, став ученицей Принцессы! Она по-прежнему все та же убогонькая маленькая ботанка, которая не желает на солнце нос высунуть!

— Ну, я все равно считаю, что ей нужна наша поддержка во всем, во что она вкладывает свое сердце и рог, — говорю я. — Она была рядом с нами в прошлом, Мундансер, и помогала нам. И Селестия ведает, ее родители тоже.

— Ага, ага, — она ставит стакан на стол и бросает на меня скучающий взгляд. — Ну так что, как там продвигается твое тягание струн, так сказать?

Я самодовольно улыбаюсь ей:

— Мое музыкальное образование идет хорошо, Мундансер. А как твой путь к учительской карьере?

— Э. Нормально.

— «Нормально»?

— Ага.

— Я думала, раз ты вернулась только что из Драконьих Земель, на тебя свалилось теперь новое расписание, посерьезнее.

— О, ты имеешь в виду расширенный курс единорожьей социологии?

— Ага, его. Это разве у тебя не второстепенный предмет?

— Э. Не знаю. Я думаю его сменить.

— Правда? На что?

— На «Поцелуй мой круп для чайников».

— Я серьезно…

— Я тоже, — ворчит Мундансер. — Все пони в моей группе — лютые снобы. Сливные сливки кантерлотского общества, если ты понимаешь о чем я.

— Они тебе не дают прохода?

— Ну, неделю назад, может, и нет, но зато теперь точно будут! — она улыбается, двигая бровями. — В честь внезапной вчерашней потери всех волос на хвостах.

— Ээээ… — я прищуриваюсь на нее с любопытством. — Я… тебя не понимаю.

— Кое-кто может знать кое-кого, кто знает еще одного пони, который намазал их шикарные сиденья в задней части класса суперклеем, — она снова делает глоток из стакана и слегка краснеет. — И этот пони, вполне может оказаться мной.

Я моргаю и смотрю на нее, задержав дыхание.

— Ты… ты серьезно?!

— Отож, все по чесноку!

— Мундансер! — пронзительно вякаю я, притягивая тем самым многочисленные любопытные взгляды от пони во дворе. — Как… как ты могла?! Это что, магический детский сад?! Тебе же девятнадцать, ради Луны! С чего ты решила, что ты можешь творить такую хрень и тебе за это все равно ничего не будет?!

— Ээээ… С того, что мне за это ничего не было, а этим вредным снобам-выскочкам придется теперь ходить по коридорам с голыми хвостами между ног?! — она дико хихикает. — Они все сочинили байку, что, мол, в их общежитие прокралась стая алмазных псов и срезала им волосы, чтобы продать на зебринском черном рынке в Лос Пегасе!

— Ой блииин! Раз так… раз так, то оно того почти что стоило! — я прижимаю копыто ко лбу и смеюсь до тех пор, пока с краев моих глаз не текут слезы. — Охххх, Мундансер, ты когда-нибудь чему-нибудь научишься?!

— Хахаха… Охххх… «научишься»… — она усмехается, а ее лицо пылает красным. — Если бы я могла спать хотя бы половину от этого времени…

— Не знаю! Хихи! На мой взгляд, весь твой шарм и пыл на месте!

— Хехехех… хех… Но нет, правда… — она продолжает посмеиваться, но ее смех становится все более пустым, натужным даже. — Я поселилась в Кантерлот Хайтс.

Посмеявшись еще немного, я восстанавливаю дыхание, смотрю на нее и моргаю.

— Ты… ты имеешь в виду отель?

— Ну, я уж точно не имею в виду сумасшедший дом, хотя сейчас я была бы не прочь отдохнуть даже там.

— Ого. Почему… э… почему ты не ночуешь у себя? С тех пор, как ты ушла из общежитий, я думала, ты решила пожить дома.

— Хехехех… Потому что… хех… — ее смех соскользнул с края вялой улыбки. — Потому что вернулся он.

Я гляжу на нее неотрывно. Мое лицо медленно искажает гримаса.

— Он?.. Ты имеешь в виду?..

Она спокойно делает глоток из стакана.

Я хмурю лоб. Я нервно ерзаю на месте.

— Но… но ведь… — я мотаю головой и щурюсь на нее. — Он же переехал в Балтимэр. У него там теперь бизнес.

— Это просто отмазка, — Мундансер теперь уже бубнит чуть слышно. Я не знаю, что меня пугает больше: новости, которые она мне только что поведала, или как быстро она переключилась с эйфории на безразличие. — Мир полон их, Лира. Отмазок, в смысле. И мама воспользовалась одной из них, чтобы вытащить его из укрытия.

— Но… — я сглатываю, чувствуя, как дрожат мои передние ноги. — Но зачем?

— Пфф… Зачем же еще? — она вздыхает с серьезным видом, сжимая жестко губы на хмуром лице. — Потому что она старая сушеная шлюха, которая просто не знает, как удержать хвост между ног.

— Мундансер! — шиплю я, оглядываясь через плечо на окружающих нас пони. Я наклоняюсь к ней и говорю шепотом: — Как ты можешь такое говорить? Она же твоя мать!..

— Она идиотка, — бурчит Мундансер. — И я уже до тошноты устала от идиотов. Единственное, что если я над ней подшучу, она даже не заметит. Ее жизнь и так — одна большая глупая шутка, и мне это уже надоело.

Она допивает одним глотком остаток воды и хлопает стаканом по столу.

— Так что, как только мне выпадет шанс, я пойду искать себе отдельное жилье. Никаких больше общаг, никаких отелей и уж точно никакого больше этого сраного навоза.

— Мундансер, такое… такое же не может продолжаться вечно! — я пытаюсь говорить твердо и уверенно. Но все равно выходит один писк. — Твоя мать… Она, должно быть, проходит через какой-нибудь период или типа того! Ты же знаешь, каково это для кобыл ее возраста! И я совершенно точно уверена, что она вышвырнет его через неделю…

— И что тогда? — усмехается она, но на этот раз смех этот выходит сухим и безжизненным, как царапанье кошачьего языка по наждачной бумаге. — Пройдет пара месяцев и она пригласит его обратно, или сама поползет в Балтимэр крупом кверху. Это все танцы под ту же старую пластинку, которую уже давным-давно заело в ее проклятой голове.

Она смахивает несколько налетевших листьев со своей тетради, затем захлопывает ее и сердито глядит мне в лицо.

— И ты знаешь, что в этом самое мерзкое? Я провела все выходные крича на нее так, что у меня башка взорваться готова была, о том, насколько она жалкая, раз позволила этому уроду снова войти в наш дом в хренадцатый раз, и о том, что у нее хватает духу говорить, что у меня «нет сердца», что я «плохая дочь»…

— Мундансер…

— Плохая дочь?! Ты вообще представляешь, что этот бессердечный жеребец вытворял со мной? А? Я тебе когда-нибудь говорила о том случае, когда он меня заставил стоять на балконе всю ночь за то, что я описалась в кровати, и бил меня по голове каждый раз, когда обнаруживал, что я присела хоть на секунду? Этот долбаный зассанец даже сидел у окна и наблюдал! Будто ему больше нечем было заняться…

— Я… я…

— А что насчет того, когда он однажды вечером подумал, что я на него огрызнулась, и потому он вскипятил кастрюлю воды и спросил меня, какое копыто я хочу сунуть туда первым за то, что я такой дерзкий ребенок?! Это тот же жеребец, которого моя мать предпочитает уважать больше собственной дочери! Кто тут хочет поспорить, что это не оттого, что у него всегда, за все время, сколько мама нас обоих знает, было на одну конечность больше, чем у меня?!

— Хорошо, Мундансер, — бормочу я, напряженно ерзая на месте. — Я тебя понимаю. Ты права.

— О! Прости! — она вскакивает, ахая в издевательском театральном ужасе. — Это чересчур для маленьких ушек Лиры?! Не можешь слушать, как твоя лучшая подруга спускает пар?

— Я… я такого не говорила! — восклицаю я, мечась глазами из стороны в сторону. — Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне…

— Тогда почему ты юлишь, как перевертыш в луче магического прожектора?!

Я закусываю губу. Я не говорю ничего. Я не могу ничего сказать.

По-видимому, этого недостаточно. Пылая гневом, она пихает свои вещи в портфель.

— Знаешь что? Я поняла. Я порчу тебе твой драгоценный обед. Хех. Не в первый раз, я знаю.

— Мундансер, пожалуйста…

— Что? Прости, Лира. Прости, что не могу сделать для тебя этот чудесный день еще чуть приятнее. Селестия ведает, ты не сможешь сделать последнюю неделю хоть чуточку дерьмовее, чем она и так есть, так что можешь даже не париться с планированием чего-нибудь по этому поводу. Впрочем, ты и не старалась особо никогда.

— Эй! — хмурюсь я. — А вот это уже просто несправедливо…

— Ха! — она истерично смеется, ядовито улыбаясь мне с сумкой наготове. — Вот же трагедия! Что-то в жизни моей лучшей подруги несправедливо! А следом я узнаю, что моя другая подруга станет избалованной подпевалой у Принцессы! — ее глаза раскрываются широко и она хлопает себя по виску копытом. — О, ну конечно! Это же уже произошло! О, ну надо же, я наверно утяжеляю ваши возвышенные жизни своим глупым багажом! Ну, знаешь… всякой хренью, с которой мне приходится жить богиней проклятую жизнь!

— Мундансер, не надо, — молю я ее. — Не устраивай сцену. Ты же знаешь, что я всегда рядом с тобой.

— Рядом со мной? — она хмурится. — Ты? Ты «всегда рядом со мной»? — она хмурится еще сильнее. — Будто бы ты вообще можешь понять? Будто хоть что-нибудь из сказанного или сделанного тобой имело хоть какую-то толику искренности? Что ты знаешь, Лира? Через какое дерьмо тебе вообще приходилось когда-нибудь проходить? Разве хоть что-нибудь в твоей жизни когда-нибудь шло не так, или заставляло тебя задаваться вопросом, имеет ли вообще смыл дальше жить? С этим твоим «выдающимся талантом лириста» и твоей «карьерой в области истории музыки Кантерлота»?

— Я… э…

— А суть в том, что ты никогда не была рядом со мной, Лира. И это просто смешно, что ты так считаешь. Твои родители, конечно, вытащили мою маму и меня, это да. Но ты? Ты правда считаешь, что несколько пижамных вечеринок и тупые прогулки в городском парке или в соседнюю пончиковую действительно помогали мне зализать раны от всей пережитой мной гадости? Жизнь, должно быть, охренеть какая простая для тебя, раз именно так ты очищаешь свою совесть от всех пони с проблемами, с которыми тебе придется иметь дело. Но, пожалуйста, только не давай мне пошатнуть твой маленький идеальный мирок. Это же будет попросту «несправедливо», не так ли?

Я закусываю губу, избегая ее взгляда. Свет вокруг приглушается туманом, и я чувствую боль в моей глотке, которая, как я знаю, превратит любой ответ в жалкие всхлипы.

Она это тоже знает, и она над этим смеется.

— Да, давай, поплачь, — говорит она. — Маленькое предупреждение от умудренных: плач работает только поначалу.

Она стискивает челюсти и уходит прочь, печатая шаг, будто копыта ее из железа.

— И мне уже до смерти надоело бросать дела на полпути, как бросает одна пони, которую я раньше считала подругой.

Она уходит. Двор тих. Я слышу краткие шорохи, с которыми пораженные пони начали возвращаться к своим далеким от меня разговорам и делам. И только когда цокот ее копыт окончательно затихает вдали, я зарываю лицо в ноги и даю слезам течь без преград.

Я слышала перебор струн Алебастра. Я слышала его нежную мелодию, его мастерскую интерпретацию самых тонких частей Ноктюрна. Я слышала каждый восходящий и нисходящий аккорд, что составлял собой напев, который неоднократно спасал меня из глубин Царства Неспетых, но при этом не нес мне более утешения. Я знала, что не я та кобыла, что должна была изначально услышать эту прочувствованную мелодию.

И все же это не останавливало меня от исполнения «Эха Пенумбры» раз за разом, снова и снова, решительно и твердо, с надеждой, что оно принесет мне хоть какое-то умиротворение. В конце концов, только лишь надежда поддерживала во мне жизнь в этом положении. Та самая сила, что оттащила безумную пони от карниза крыши городской Ратуши. Та самая сила, что заставила меня просить объятий у сраженной амнезией подруги, неспособной меня вспомнить никогда.

И сейчас, она же была той силой, что заставила меня сидеть на краю парка у границы города, облитой лучами вечернего солнца и обдуваемой ласково холодным октябрьским ветерком, что кружил надо мной, как он кружит над любой благословленной душой этого мира. На какую-то секунду я задумалась: когда мне больше будет нечего выдохнуть, скроет ли мое тело в итоге пыль, или даже будучи прахом, я навечно останусь аномалией для течения времени?

Я услышала тонкий цокот копыт. Оглянувшись, я увидела четырех знакомых жеребят. Скуталу вела красную тележку, в которой сидела Эпплблум с до смешного очаровательным плащом на спине. Посмотрев в подзорную трубу, она облизнула губы и указала с бесшабашным видом в сторону вершины холма. За ними следом, торопливо нагоняя, ковыляли вразвалку Рамбл и Свити Белль. Они глянули на меня, когда пробегали стремительно мимо. Затем, спустя мгновенье, они снова обернулись в мою сторону со смущением. С одинаковым румянцем на щеках, они спрятали лица и поспешили догонять подруг.

Я вскинула бровь с любопытством при виде этого, но вдруг услышала резкий голос рядом со скамьей:

— Очень расслабляющая музыка.

Я обернулась; мое сердце екнуло. Я улыбнулась неловко:

— Забавно. Вчера другой жеребчик твоего возраста сказал мне то же самое.

— Чего? — Снипс прищурился на меня. — Вы играете в городе? Типа, как странствующий менестрель, что ли?

— Эмммммм…

— Потому что у нас в Понивилле однажды побывала одна шоупони, — он прижал уши. — Добром это не кончилось.

— Разве тебя родители никогда не предупреждали, что с незнакомцами говорить нельзя? — спросила я и почти сразу же поморщилась от такой бестактности.

— Хмф! — он задрал подбородок и рог и пошел передо мной по тропинке, демонстрируя невероятную гордость. — Я сам могу о себе позаботиться! Я не маленький жеребенок, знаете ли! У меня есть Метка!

Я глянула на упомянутый символ, но вместо нее мой взгляд сразу же привлекла хромота в его походке; хромота, которую он весьма безуспешно пытался скрыть. Мои уши дрогнули при воспоминании о том звуке, с которым он упал на пол, пролетев через весь дом.

— Ты, на мой взгляд, определенно крутой маленький пони, — заметила я, стараясь изо всех сил поддерживать взрослую улыбку. — С каких это пор серьезные и рисковые жеребцы бегут сломя голову на звук приятной музыки?

— Я не бежал сломя голову! Я… — он поерзал, закусив губу. Он опустил лицо к тропинке. — Да ну… Я просто убивал время.

Я посмотрела на него, на травянистые луга, затем на яркое голубое небо.

— Сегодня, похоже, прекрасный день, — я снова глянула на Снипса. — Тебя ведь обычно видят в компании с другим жеребчиком, так? Таким, долговязым?

— Хммм? О, вы про Снейлза? — он пожал коренастыми плечами. — Он где-то там гоняется за жуками, что ли. Не знаю.

— Ну, очень жаль, что ты совсем один в такой чудесный день, — я вывела еще несколько нот «Эха Пенумбры». — Почему бы тебе не найти его и не посмотреть, чем он занимается?

— Ммрф… — он зарыл копыто в утоптанную землю тропинки и вздохнул. — У вас когда-нибудь бывают дни, когда вы не хотите видеть вообще никого?

Я улыбнулась чуть искреннее:

— Ну ты же видишь меня, разве нет?

— Ну, вы играете хорошую музыку, мисс… — он посмотрел на меня; глаза его были красными. Судя по всему, я — не единственная душа в Понивилле, которой приходится бороться с бессонницей. — И не похоже, чтобы кто-то вам платил за игру или вас заставлял. Вы играете просто потому, что вам нравится, так? В смысле, зачем же еще вы здесь сидите?

Я сделала глубокий вдох и пожала плечами.

— Тишина едва ли годится в друзья.

Он усмехнулся слегка, затем перевел взгляд на траву, окружающую с обеих сторон тропинку.

— Это, наверное, крутой особый талант.

— Что? Музыка?

— Мммхммм… — кивнул он, щелкнув копытом по изумрудным листьям травы, из которой тут же выскочили потревоженные тли. — А у меня на бедрах какие-то глупые ножницы. И я по-прежнему понятия не имею, что они означают. Куча моих ровесников очень хотят поскорее заработать Метку, а я даже не знаю, что означает моя. Разве не тупо?

Я склонилась вперед, прищурив глаза:

— Разве у тебя в доме нет ни одного пони, с которым можно поделиться своими мыслями об этом?

Он раздул ноздри, а его лицо исказила хмурая гримаса.

— Ну и что, у меня все равно убогий талант, и ничего это не изменит, — он поднял взгляд на меня, и выражение его вновь обрело мягкость. — Я не знаю, почему, но когда я слышу эту музыку, я перестаю себя чувствовать плохо. Даже если это ваш талант, а не мой, в нем все равно есть что-то такое очень… расслабляющее. Жалко, что я не могу играть музыку на ножницах, особенно такую. Хех…

Я посмотрела на лиру, ведя копытом по ее гладким контурам.

— Музыка гораздо важнее, чем мы обычно считаем. Она, в конце концов, лежала в основе мира. Она древнее, чем таланты и чувства, вместе взятые, — я усмехнулась слегка и поглядела ему в глаза. — И я правда не могу тебя винить за то, что она притягивает тебя.

— В смысле, я вас не достаю? — спросил он, дергая тревожно из стороны в сторону коротким хвостом. — Потому что… ну, знаете… я просто ходил себе тут и… и… Да ну, не знаю…

— Хехехех… Просто расслабься, — сказала я. Мои легкие умиротворенно выдохнули и я услышала собственный голос: — Музыка существует не только для того, чтобы ее играли, но и чтобы ее слушали, — я улыбнулась для себя не в меньшей степени, чем для него. — А я бы хотела себе слушателей.

— Ха… — он сел на задние ноги, поморщившись слегка от свежего синяка, но улыбаясь все равно. — Могли бы вы… могли бы вы сыграть эту мелодию еще раз? Эм, если вы, конечно, не против?..

Я кивнула.

— С удовольствием, — я начала вновь играть «Эхо Пенумбры» и буквально сразу же я увидела, как закрываются глаза Снипса, и как его уши смакуют мягкую мелодию. — В нашем мире немало радостей, — проговорила я под баюкающий ритм. — И мы никогда, вообще никогда не должны чувствовать стыд за желание быть счастливыми.

Дыша ровно, я внимательно прищурилась, наблюдая из укрытия позади дерева и зарослей кустов. Буквально за ближайшим участком ограды в свете угасающего заката возвышался дом Стрейт Еджа. Несколько часов спустя после того, как я сыграла Снипсу столько вариаций композиции Алебастра, сколько смогла придумать, я последовала за жеребчиком, соблюдая дистанцию, сопровождая его, пока он бесцельно блуждал по Понивиллю и, в итоге, нехотя не вернулся к своему дому на краю центра города.

Мое тело устало, а глаза жгла сухость после трех ночей подряд практически без сна. Я не могла отмахнуться от острой дрожи, сотрясающей мой организм. Что я здесь делала? Проклятье вовсе не дает мне права вести себя как навязчивый сумасшедший. Единственным утешением мне было лишь только то, что искала я вовсе не Снипса.

Наконец, я увидела мою цель — Стрейт Еджа. Седеющий жеребец шел домой, ну или, по крайней мере, пытался. Шаг его был слегка шатким, копыта его шаркали, вырисовывая на земле пьяные узоры, виду которых я не слишком-то удивилась. Спустя несколько минут, он, спотыкаясь, дотащился до входной двери. Он опустил плечи в усталом и раздраженном вздохе, будто бы пришел не домой, а на худшую из ночных работ, какую только можно представить. Подняв телекинезом пару ключей к замку, он вошел в тускло освещенный дом и захлопнул за собой дверь.

Я сделала глубокий вдох и оглянулась вокруг. Солнце окончательно зашло. Звезды зажигались над головой. Сверчки заполняли пением воздух, сливаясь во все более и более плотный хор. Кругом не было ни души, и никто не смог бы увидеть, что я собиралась сделать.

Крадучись, я поспешила к лужайке перед крыльцом. Я открыла калитку и скользнула, как змея, в проход. Пряча свое тело подальше от окон, я прижала ухо к фасаду. Мое сердце гулко стучало. Волоски шкуры стояли дыбом. В течение целого года, в который я блуждала призраком по улицам Понивилля, я никогда еще не делала чего-то подобного. Не буду отрицать, я время от времени не стеснялась проникнуть в библиотеку Твайлайт, но она была, в конце концов, моей подругой детства, и всякий раз, когда я вламывалась в ее исследовательские комнаты, я делала это с целью раздобыть необходимые источники информации, или изучала Ноктюрн, или играла «Песнь Созыва».

Но сейчас? Это — нарушение неприкосновенности жилища в самом худшем своем варианте. Тот же дух в моем сознании, что останавливал меня от наглого ограбления Рарити, или кражи грома у Рейнбоу Дэш, или злоупотребления гостеприимностью Эпплджек, вгонял мне в сердце кинжал вины. Я чуть было не уговорила себя отступиться за те двадцать минут, что я провела в укрытии, пока не услышала, наконец, то, зачем я сюда пришла.

Плач Виндсонг, который невозможно было ни с чем спутать, зазвучал первым. За ним последовал голос Стрейт Еджа, выкрикивающий одну кошмарную вещь за другой. Голос Снипса присоединился горячо к плачу Виндсонг, и тогда Стрейт Едж разорался пуще прежнего. На краткий миг попытались вмешаться жалобные причитания Отон, но рык Стрейт Еджа затопил их, и следом донесся звон бьющихся бутылок. За два дома по соседству залаяла собака.

Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как какая-то сила растягивает мои губы. Я улыбалась, ибо теперь я знала, что мне нужно. Я быстро развернулась и побежала прочь от двери, подобно изумрудной молнии, озарившей вдруг улицы Понивилля.

Во входном вестибюле Полицейского Департамента Понивилля, в тусклом свете масляного фонаря один жеребец закончил полировать свои подковы, тихо рассказывая другому:

— И я ему тогда сказал: «Сэр, если, конечно носки вашей соседки не сломали магическим образом законы вероятности, я искренне сомневаюсь, что они отрастили копыта, выбрались из ее бельевой корзины, перебежали на другую сторону улицы и каким-то образом пробрались в ящики вашего рабочего стола!»

— Хахаха! — другой офицер, лениво сидевший за приемной стойкой, перелистнул страницу газеты. — Благая Селестия! И тогда ты его арестовал?

— Еще как. Оказалось, старый извращенец таскал у леди чулки уже несколько месяцев кряду.

— Вот что за ерунда у этих старых жеребцов насчет кобыльих носков… — другой пожал плечами и вздохнул. — Я никак этого не пойму.

Как раз в этот момент резко распахнулись двери участка и оба офицера резко вскочили, обернувшись на них.

— Ээээ… Мы можем вам помочь?

Я стояла, задыхаясь и глотая ртом воздух:

— Да! Да, вы можете помочь! Но не мне! Кому-то другому! В доме на Бертон Стрит проблемы!

— Можете сказать поточнее, мэм?

— Х-хотела бы! — воскликнула я, сверкая глазами, и, подняв трясущиеся передние копыта, скромно потеребила голубые локоны гривы. — Я слышала какой-то страшный шум и крики! Мне кажется, этот дом сейчас грабят! Я проходила мимо и вдруг услышала этот ужасный грохот! Я… я так испугалась! Вам надо сходить проверить!

Офицеры обменялись взглядами. Твердо кивнув друг другу, они метнулись за своим обмундированием и поспешили за дверь следом за мной.

— Не волнуйтесь, мадам. Мы этим займемся. Главное, покажите дорогу.

Я оглянулась на них. Подавив горделивую улыбку, я прочистила горло, сорвалась в тревожный галоп.

— Ох, спасибо вам, офицеры! Спасибо вам огромное!

— Здесь! Прямо здесь! — воскликнула я несколько минут спустя, указывая трясущимся копытом на газон перед домом Стрейт Еджа. — Я проходила мимо по тротуару и вдруг услышала шум!

— Хммм… — пробормотал один офицер и, поправив шляпу, подошел к ограде. — Калитка все еще открыта…

— О… Да… Эм… — я поерзала на месте и нервно улыбнулась. — Должно быть, грабитель забыл ее закрыть!

— Мы разберемся. Пожалуйста, отойдите назад, — полицейский прошагал по ступеням крыльца. И пока он шел, вдруг зазвенели стекла в окнах от нескольких приглушенных криков изнутри. Меня одновременно охватил смертный ужас и щенячий восторг.

— Эй?! — офицер постучал в дверь. — Это полиция! У вас все хорошо?

Снова накатила волна шума. Я мгновенно распознала рык Стрейт Еджа. Хныкала Виндсонг. Или, может быть, Снипс. Мне уже было неважно. Все одновременно и рушилось и собиралось воедино в прекрасную поэму.

— Я повторяю, это полиция! Пожалуйста, ответьте! — офицер приложил ухо к двери. Он нахмурился. Он оглянулся назад и твердо кивнул напарнику.

Его партнер похлопал меня по плечу.

— Ждите здесь.

Он выхватил дубинку и, зажав ее в зубах, кинулся галопом по ступеням.

— На счет три, — другой офицер развернулся кругом и поджал задние ноги. — Раз… Два… Три!

Он лягнул дверь, снеся ее с петель. Его напарник бросился внутрь, доставая на ходу дубинку с криком:

— Всем не двигаться! Это полиция!

Я сидела снаружи, поджав задние ноги, и ждала. Шли минуты, а в доме стояла полная тишина. Я нетерпеливо теребила рукава толстовки, тревожно и кратко дыша. Еще несколько минут прошли в тишине. Я слышала одних только сверчков.

Я начала паниковать. Стрейт Едж сделал со своей женой и детьми что-то ужасное? Он оказался слишком силен для двоих офицеров и они не смогли его одолеть?

— О, благая Селестия, — проговорила я вслух, чувствуя острый поток холода, проносящийся сквозь мое тело.

Не могла ли я случайным образом травмировать душу Снипсу и его маленькой сестренке? Я знала, что Стрейт Едж напрашивался на подобное, но заслуживали ли в самом деле маленький жеребчик и кобылка стать свидетелями позора их отца, которого прижимают к полу два жеребца? Не могла ли я, случаем, устроить Отон очередной приступ?

Тревога обернулась отчаянием, а отчаяние обратилось действием. Я прошла по тропинке ко входной двери, ступая осторожно и неуверенно.

— Эм… Офицеры? — в ответ я не услышала ничего. В тусклом свете прихожей виднелись картины, мебель и прочая мелочевка, из которой и строится нормальная домашняя жизнь. — Все хорошо? Ладно, я признаюсь: не было никакого ограбления.

Я сглотнула и, выдыхая пар, вошла глубже в дом.

— Но вам надо было это увидеть. Вам надо было это остановить, пока все не стало еще хуже…

Я застыла на месте.

Оба офицера как ни в чем не бывало стояли со Стрейт Еджем по центру гостиной, держа по стакану лимонада. Отон сидела на диване и качала в копытах плачущую Виндсонг. Снипс расселся на нижней ступени лестницы на второй этаж, бессмысленно и уныло уставившись на ковер.

— Ага, но Вондерболты в этом году совсеееем форму растеряли, — сказал с ухмылкой один офицер, раскручивая лимонад у себя в стакане. — И не мудрено, раз Флитфут с Меркури еще весной уехали на гастроли в Земли Грифонов.

— Эти проклятые грифоны никогда пегасам продыху не дают, — сказал ворчливым тоном Стрейт Едж. Уголок его небритой щеки чуть приподнялся вверх. — У Флитфут и ее дружка так и не вышло покрасоваться. Они просто засели в своем отеле для пони и ждут, пока грифоны их не выпихнут из страны, чтобы они наконец-то вернулись назад, к нормальной работе. Да что там, я не знаю, зачем Кантерлоту вообще уперлась эта программа обмена.

— Ага! Хех… Те два клювастых барана, которых притащили Вондерболтам, не умеют даже толком летать звеном! Слава Богине, что они сюда заявились после Соревнования Лучшего Юного Летуна в этом году, а не до! — офицер сделал глоток, обернулся, увидел меня и чуть не выплюнул напиток. — Кх! Кх! Эк. Кхм. Можем чем-нибудь вам помочь?

— Я… я… — я стояла на месте, тупо глядя перед собой и переступая с ноги на ногу.

— Хммф… — Стрейт Едж сузил глаза. — Она, должно быть, увидела снаружи дверь.

— Не о чем волноваться, мэм, — сказал офицер, помахав мне копытом. — Чистейшей воды ошибка со стороны полиции, клянусь Богиней.

— Честно, я в патруле уже пятнадцать лет, и я ни разу ничего подобного не делал! — сказал другой. — Обещаю вам, мистер Едж, что Департамент заплатит вам за ущерб.

— Эй, да ничего такого, чего я не могу и сам починить. Рад знать, что вы, ребят, всегда рядом и готовы мигом помочь.

— Да… — выдавила Отон, стараясь успокоить Виндсонг. — Хорошо, когда полиция п-поблизости…

— Я именно это и сказал, дорогая, — прорычал тихо Стрейт Едж.

— Быть… быть такого не может! — воскликнула я дрожа губами. Я нахмурилась, глядя на офицеров и указала на стены вокруг. — Вы хотите сказать, что просто вломились сюда и увидели, что здесь ничего не происходит?! Я знаю, что я слышала крики!

— Это, скорее всего, этот маленький жеребенок был напуган скорой на копыто полицией, — сказал смущенно офицер. — Хех. Если лейтенант не устроит нам головомойку за эту неразбериху, я не знаю, что его вообще сможет вывести из себя.

— Я не знаю, что на нас нашло, — заметил другой. — Наверное, это все ночные смены, знаете? В одну секунду сидишь в участке, а в другую — уже размахиваешь дубинкой на каждый громкий звук! Этот городок нам в конец крышу свернет со всеми своими Найтмэр Мун, Малыми Медведицами и параспрайтами!

— Эй, я вам ведь говорил уже — забудьте, — усмехнулся Стрейт Едж. — Если уж о том говорить, благодаря вам вечер стал куда интереснее. Эдакая встряска определенно выкинула меня из проклятой одури. Думаю, благодаря вам, ребята, теперь у меня найдется запал даже на доделку еще кое-каких дел за лишние пару часов.

— Но… Но… — я заморгала, затем нахмурилась, а затем зарычала:

— Нет! — я топнула копытом. — Это неправильно! В этом доме все неблагополучно!

— Простите? — Стрейт Едж уставился на меня уничижительным взглядом. Я чуть не опрокинулась на спину от такого. Чуть.

— Мэм, прошу вас… — один офицер поставил стакан и с серьезным лицом двинулся ко мне твердым шагом. — Я понимаю, если вы или другие соседи перепугались от шума, но вся эта ситуация — только лишь ужасное недоразумение…

— Нет! Вы просто не понимаете ничего! Вы забыли! Все вы! — я начала задыхаться. Я указала тяжелым копытом в сторону кобылы и ее ребенка. — Почему они такие напуганные, а?! Почему она все еще плачет?

Стрейт Едж вздохнул и посмотрел устало на жеребцов-полицейских:

— Офицеры, уже правда довольно поздно. Могли бы вы сделать одолжение… — он указал на меня кивком головы.

— Мэм, пожалуйста, пройдемте с нами…

— Снипс! — я указала на жеребчика. Он резко вздрогнул, услышав свое имя. — С-спросите его! Спросите его, что происходит в этом доме!

— Так, довольно уже этого…

— Как ты заработал эту хромоту, Снипс?! — я уже практически вопила, когда первый офицер схватил меня за плечо. Я вырывалась из его копыт, обращаясь издалека с мольбой к юноше: — А эти синяки на лице?

— Мммм… — он обнял себя передними ногами, царапая задними копытами по ковру. — Мы со… Снейлзом п-подрались…

— Ох… — закатил глаза Стрейт Едж. — Чтоб тебя, парень…

— Снейлз? — офицер недоуменно оглянулся.

— Его… эм… — Отон содрогнулась у себя на диване. — Его друг. Из школы.

Я нахмурилась.

— Он лжет! И она тоже! Они слишком боятся! Они слишком боятся за свою безопасность! Разве вы этого не видите?! — офицер настойчиво пытался утащить меня к выходу, но я, упираясь, кряхтела и кричала Снипсу: — У тебя этих синяков не было, когда я играла тебе музыку, Снипс! Откуда они так быстро возникли?! А?!

— Я… — Снипс сглотнул и посмотрел на отца, затем сжался, дрожа: — Я-я никогда не видел этого единорога… честно…

Я почувствовала, как цвет уходит с моего покрытого потом лица.

— Думаю, вам лучше пройти с нами в участок, — произнес жеребец, утягивая меня за переднее копыто.

— Ыыыыхх! — я зарычала и призвала вспышку энергии. Щит оборонной магии надулся пузырем из моего рога, озарив комнату зеленым сиянием. Офицер ахнул, совершенно не ожидая такой мощи. Прежде, чем он успел прийти в себя, я бросилась галопом из дома, уносясь слепо в холодную понивилльскую ночь. Глаза мои дрожали от ярости, а уши звенели от грома сбивающегося с ритма сердцебиения.

— Так, дай-ка мне разобраться, — прищурилась Рейнбоу Дэш, вися над головами Твайлайт Спаркл и Эпплджек в городской библиотеке на следующий день. — Ты жила в городе больше года, но никто об этом даже не подозревал из-за какого-то мистического проклятья, которое не дает никому совершенно ничего о тебе помнить? И вместо того, чтобы попробовать нас попросить о помощи с избавлением от этой сумасшедшей штуки, ты просишь нас заняться расследованием про какого-то жеребца, который бьет своего ребенка?

Я сделала глубокий вдох, выпрямилась и твердо кивнула:

— Да.

Рейнбоу Дэш оглянулась на своих подруг:

— Теперь я могу сказать?

Эпплджек пробормотала:

— Наверн можешь, сахарок.

Рейнбоу Дэш развернулась обратно и прошипела мне:

— Бред сивой кобылы!

Я вздохнула и закатила глаза. Я почти не спала и у меня кончались силы и рассудок. Мне требовалось космическое усилие воли, даже чтобы просто стоять на ногах прямо, не говоря уж о поддержании вменяемого выражения лица.

— Да, это явно уделывает все безумные, низкопробные, жалкие попытки привлечь внимание, какие только можно придумать! — Рейнбоу Дэш летала вокруг меня, обвиняюще и сердито поглядывая. Ее скептическое бормотание не слишком-то успокаивало мои измочаленные нервы. — Да на фоне твоей непредсказуемости даже Пинки Пай выглядит как университетский профессор! О, значит, ты слышала про Элементы Гармонии! Значит, ты слышала о Твайлайт Спаркл, магической ученице Принцессы Селестии, и как она с лучшими подругами победила Найтмэр Мун! И что теперь? Ты теперь просто хочешь тоже оторвать себе кусочек нашей популярности! В смысле, эй, честь тебе и слава за деликатность! Ты нас хотя бы не посылаешь нас какую-нибудь великую миссию через весь мир на поиски очередного «Ноктюрного шкафчика», или еще за какой-нибудь эпической и нереалистичной херней. И все равно, вся эта ерунда со Стрейт Еджем — это же тупо омерзительно! И давно ты уже суешь нос в чужие дела, а?! А мерзкие заявления про издевательства над детьми?! Ха! Этот город чист, кобылка! Я — недремлющее око в небесах Понивилля! Я бы про эту хрень знала!

Я обернулась к ней и взглянула холодно:

— И ты также должна знать, что единственная причина, по которой ты не улетела еще вступать в ряды своих «обалденных» Вондерболтов, бросив все позади, в том, что твои новые и при этом «скучные» понивилльские друзья, сами того не подозревая, заполнили пустоту в твоей жизни, развеяли величайший страх, который у тебя когда-либо был — страх навечно остаться одной.

Рубиновые зрачки Рейнбоу Дэш сжались в точки и она упала прямо на зад.

— Чч… ч-чего ты только что сказала?.. — она начала хныкать и дрожать, как маленькая кобылка.

Эпплджек нахмурилась:

— Так, послушайте, барышня…

Я повернулась к ней:

— А вы… чей отец был вдохновением для в равной степени как физических, так и метафорических основ, которые вы непрерывно закладываете и для себя и для всех пони вокруг… вы ведь никак не можете отвести взгляд от надетой на меня толстовки, ведь так? Может, это потому, что глубоко в душе, Эпплджек, вы знаете, что узнаете ее неспроста; это та же самая куртка, которую вы когда-то носили, ухаживая за садами вашей фермы. Вы любили ее, потому что ее цвет напоминал вам цвет шкуры отца, когда он зимой держал вас в объятьях и пел вам песни, переданные через полдюжины поколений.

— Ээээ… — лицо Эпплджек побледнело, и она стянула с головы шляпу, прижав ее к груди. — Ради Земли…

— А вы… — я повернулась и улыбнулась Твайлайт, которая тут же заметно дрогнула. — Пони, которая страдает от величайшего страха из всех: быть забытой. Когда вы пришли в Понивилль и увидели искру дружбы, что закрепила ваше место здесь навсегда, вы впервые поняли, что это значит — лить слезы радости, а не печали. Прежде, когда бы вы ни плакали, слезы ваши лились в одиночестве, среди стен учебных залов Кантерлотского Замка. Но вы никогда не осмеливались поделиться своими волнениями и горестями с Принцессой Селестией. В конце концов, как вы однажды сказали мне: «Старсвирл Бородатый был величайшим смертным магом, который когда-либо жил, но умер он в одиночестве, окруженный одними лишь свитками». Вы верили когда-то, что одинокое существование — необходимая цена величия. Но потом вы нашли своих друзей, здесь, в Понивилле, и частичка вашей души захотела стать забытой Эквестрийской историей, потому что она предпочла бы быть счастливой здесь и сейчас, чем печальной в будущем.

Твайлайт уставилась на меня, дрожа губами.

— Я… К-как?..

— У меня нет столько времени, чтобы объяснить вам, «как», — сказала я, наклонившись вперед и улыбаясь мягко. — Важно только лишь «почему». И ответ таков: я хочу помогать пони, точно так же, как помогаете вы. Прямо сейчас у нас появилась возможность так и поступить, но для семьи Снипса ничего хорошего ждать не придется, если мы так и останемся сидеть на задницах.

Я встала на ноги и обвела взглядом трех пони.

— Вы бы были совершенно другими, абсолютно одинокими кобылами, если бы не доверились судьбе и не решились бы стать друзьями. Но став ими, вы превратились в трех сильнейших, трех самых надежных пони во всей Эквестрии. Так почему бы вам не довериться судьбе вновь, здесь и сейчас?

Рейнбоу Дэш дрожала. Твайлайт Спаркл шмыгала носом. Эпплджек положила шляпу обратно на светлую гриву и молча оглядела подруг. Они поглядели на нее в ответ.

— Я ничего не вижу и не слышу, — пробормотала Рейнбоу Дэш в опустившихся вечерних сумерках.

— Шшшш! — сипло воскликнула Эпплджек, сидя, пригнувшись, как и все мы, на тротуаре у самого входа в дом. Внутри горел свет и мелькали тени. — Помнишь, что мисс Хартстрингс сказала? Не спеши! Похож, этому Стрейт Еджу башню срывает когда вздумается.

— Я все равно считаю, что это очень странно, — нахмурившись, заметила Рейнбоу Дэш. — Не говоря уж о том, что это правда очень не круто. В смысле… мы типа шпионим за другими понивилльцами! В их же квартирах!

— Если боишься, можешь идти домой, — угрюмо буркнула я.

— Лира, — шепнула мне Твайлайт. — Не слишком-то вежливо с вашей стороны. Мы же, в конце концов, «доверяемся судьбе» по вашей же просьбе.

— Я знаю… — вздохнула я и провела копытом по моему утомленному лицу. — И я прошу прощения, девочки. Просто… Вы ни за что не поверите, через что я прошла, чтобы хоть как-то заступиться за членов этой семьи.

— И ты, типа, хошь сказать, шо ни мисс Чирили, ни полиция никак не помогли?

— Боюсь, что нет, Эпплджек. Все ведь из-за проклятья, помнишь?

— Все это просто чересчур необычно, чтобы взять и поверить, — заметила Твайлайт Спаркл. — Поиски Скуталу, отель, рушащийся на голову Рамбла и Морнинг Дью, нашествие параспрайтов: вы хотите сказать, что вы были рядом во время каждого из этих событий?

— Да, — сказала я и поморщилась. — Хотя… последнее потребует реально, реально много времени на объяснения. И даже тогда я не смогу более-менее точно объяснить все детали…

— Я… я-я спасла Скуталу… — сглотнула Рейнбоу Дэш и по-детски растерянно поглядела на своих подруг, опустив крылья к земле.

— Ведь так? — выдавила она чуть ли не через плач.

— Блин, девочка, — заявила Эпплджек, обмахивая себя шляпой. — Того и гляди ты скажешь, что это ты свела Винд Вистлер и Карамеля!

— Хех… — я дико ухмыльнулась и согнулась пополам в хохоте. — Хех хех хех хех хех хех!

Рейнбоу Дэш скривила лицо.

— Чего, блин, тут смешного?

— Оххххх… — пробормотала я в копыто. — Мне правда, правда, не помешает выспаться…

— Твайлайт, дорогая, — Эпплджек глянула на мою подругу детства. — Ты уверена, шо с этим заклинанием мы сливаемся с тенями как надо и без ерунды?

— В миллионный раз повторяю: да, Эпплджек, — ответила Твайлайт. — Если только сама Принцесса Селестия не заявится именно в это место во всем этом огромном районе, чтобы подсветить его своим рогом, мы сейчас темнее грозового облака. Никто нас здесь не увидит.

— Хорошо, — содрогнулась Эпплджек. — Мне как-то жуть как мерзко вот так сидеть невидимкой.

— Читаешь мои мысли, девочка, — добавила Рейнбоу Дэш.

Твайлайт Спаркл нервно поерзала. Она глянула на меня.

— Мисс Хартстрингс?

— Ыыххх… — я устало глядела на дом, не отрывая от него покрасневших глаз. — Да, Твайлайт?

— С учетом, что что все вами сказанное — абсолютная правда…

— И это действительно правда.

— Да. Конечно, — она прочистила горло. — Это проклятье, похоже, по-настоящему жуткое испытание для одинокой пони. Возможно ли… помимо фантастических ситуаций, в которых вас преследует неживой аликорн и вам необходимо заучить забытую магическую симфонию… что вы просто вообразили себе эту маленькую деталь относительно семьи Снипса?

— Я уверена в том, что я слышала…

— Слышала? — встряла Эпплджек.

Я вздохнула.

— Видела и слышала. Слышала и видела… Ыыххх… Слушайте! Этот Стрейт Едж — плохой жеребец! И каким бы ужасным ни было мое собственное положение, я не хочу, чтобы эту трагедию незаметно для всех спустили на тормозах! Это просто… просто несправедливо! Этот мир…

Лицо мое исказилось от вдруг ворвавшихся в мою голову воспоминаний. На мгновенье, мне показалось, что я вновь увидела затуманенный дымкой слез школьный двор. И он жутким образом напоминал залитую дождем кантерлотскую улицу за дверью темного подъезда. Застонав, я потерла лоб передними копытами.

Три кобылы обменялись тревожными взглядами. Я буквально чувствовала, как я теряю ту жалкую, хрупкую веру, что мне удалось из них выжать.

— Твайлайт… — пробормотала я, подняв снова голову. — Ты… ты помнишь Мундансер, ведь так? В смысле… ты ведь помнишь, через что она прошла?

Твайлайт резко вдохнула, задрожав губами. Ее фиолетовые глаза затрепетали на краю слез.

— Вы… вы знали Мундансер?

Я моргнула, и мое сердце забилось тяжко. О, моя дорогая Селестия. Я забыла. Я всегда, всегда забываю об этой мелочи.

— Эм… Кхм, — я нервно улыбнулась ей. — Ты… ты мне о ней рассказывала. Ну, знаешь, во время наших прошлых встреч…

— И я об этом забыла… — кивнула Твайлайт Спаркл, неохотно принимая на веру мои слова. Она вздохнула и проговорила: — И сколько же я вам рассказала всего про Мундансер?

Я сглотнула и сказала:

— Достаточно, — я нежно положила копыто ей на плечо. — Помнишь, как твои родители, Даск и Стеллар, помогали Мундансер и ее матери, Сатин, когда они в этом нуждались?

Твайлайт медленно кивнула.

— Как я могла забыть? Я была в то время еще очень маленькой, но позже я сблизилась с Мундансер, — она мягко улыбнулась и глянула на Эпплджек и Рейнбоу Дэш. — Она была моей единственной подругой до того, как я приехала в Понивилль.

Ее тело пронзила острая боль.

— Но… все теперь изменилось…

— Ты все еще любишь ее?

Твайлайт быстро глянула на меня. Она моргнула несколько раз, и в ее глазах возникла влага.

— Конечно. Наверное… наверное, всегда буду ее любить, так или иначе…

Я улыбнулась нежно.

— Можешь ли ты себе представить, какой бы была ее жизнь, если бы ей никогда не довелось с тобой встретиться? Или если бы ее мать никогда не встретилась с твоими родителями? В смысле… — я взмахнула копытом. — Что, если бы Даск и Стеллар не заметили этих маленьких деталей, этих крохотных, незаметных знаков, которые бы подсказали им, что… — я помедлила, кратко глянув на других двух кобыл. — Кхм… что в доме Мундансер все не так уж и здорово?

Твайлайт закусила нижнюю губу.

— Меня… меня в дрожь бросает от такой мысли…

— Твайлайт, — сказала я. — Мы не просто незнакомцы в этом мире, или знакомые, или даже обычные соседи, если на то пошло. Мы все помещены на эту планету ради некой цели. То есть… мы все были сотворены из одной и той же песни, слеплены из одного и того же рефрена, которым было воплощено в реальность Творение. Это наш долг, нет, это наша природа — тянуться к другим, когда мы замечаем серьезную проблему, которая непременно должна быть разрешена. Даже самое ужасное из проклятий, когда-либо падавшее на пони, неспособно изменить тот факт, что все мы живем ради спасения друг друга, ради изгнания зла, и чтобы сдувать пепел хаоса нашим праведным дыханием гармонии. Так что, как ты понимаешь, помощь Снипсу, его матери и сестре равносильна помощи твоих родителей Мундансер! Потому что… потому что все это часть великой композиции! Подобно прекрасной симфонии, что не ведает конца…

Твайлайт Спаркл уставилась на меня. Она улыбнулась мне медленно и очень нежно.

— Да ты, блин, упоротая, — проворчала Рейнбоу Дэш.

— Рейнбоу! — прошипела Эпплджек.

— Да блин! Только послушайте эту лаймовую балаболку! — прошептала Рейнбоу Дэш, яростно размахивая копытом. — Вы вообще когда-нибудь слышали, чтобы пони говорили так мало такой кучей тупых слов?!

— Мы здесь не поэтический конкурс судим!

— Тьфу! Меня уже достало это ожидание! Или мы тут щас ловим на горячем чью-нибудь бьющую детей задницу, или идем домой! Богиня всевышняя…

— Шшшш! — воскликнула Твайлайт, подняв в воздух копыто и переведя взгляд на дом. — Вы слышали?

— Что? Что? — встрепенулась я, внезапно занервничав.

— Дай ей сказать, сахарок, — сказала Эпплджек, положив осторожно копыто мне на плечо.

Даже Рейнбоу Дэш наклонилась вперед, зависнув в воздухе и навострив уши. Она крутила глазами из стороны в сторону. Внезапно раздался резкий крик, за которым последовал глухой удар. Перья Рейнбоу тут же встали дыбом.

— Лошадиные яблоки!

— Там шо, борцовые соревнования кабанов? — добавила Эпплджек, заострив черты лица.

— Если бы, — ледяным тоном проговорила я и вперила сердитый взгляд во всех троих. — Все еще сомневаетесь?

Твайлайт Спаркл сглотнула; ее тело тревожно вздрагивало от каждого следующего вскрика, что эхом разносились по улице из дома в нескольких шагах от нас.

— Это… точно отец Снипса?

— Перо мне в глаз! — сипло воскликнула Рейнбоу Дэш. — Да это скорее разъяренный дракон!

— Вот уж чего я терпеть не могу… — рассерженно пробурчала Эпплджек. — ...так это уважающих себя родителей, которые кидаются, как охапками сена, своими же детьми.

Она поправила шляпу, чтоб эффектно добавить тени своему суровому взгляду и обернулась к нам:

— Мож, нам над позвать копов?

— Ты что, не слышала, что недавно говорила мисс Хартстрингс? — резко возразила Твайлайт. — В прошлый раз это не сработало!

— Еще одна попытка повторения проделанного ни к чему хорошему не приведет, — сказала я, стараясь сохранять хладнокровие при виде того, как продолжают дребезжать в рамах стекла. — В первую очередь мне нужно, чтобы вы все трое засвидетельствовали это одновременно…

На мое тело нахлынула внезапная и безжалостная волна холода. Я увидела, как из моего носа повалил пар. Мои глаза дрогнули в нервном тике.

— О нет…

— Что такое?

— О нет нет нет нет нет нет нет! — я метнулась к Твайлайт и дернула ее за гриву, встав с ней нос к носу: — Кто я?!

— Л-Лира Хартстрингс! — воскликнула она.

— Шо происходит… — начала говорить Эпплджек.

Но я повернулась к ней:

— Назови мое имя!

— Ээээ… Лира!

Я метнула серьезный взгляд на Рейнбоу Дэш:

— И ты!

— Балаболка!

— Рейнбоу…

— Э, в смысле, Лира! — она яростно помотала головой. — В самом деле! Что за суета?!..

— Слава Селестии! — простонала я, но затем нахмурилась. — Осталось не так уж много времени! Сейчас или никогда!

— Что сейчас?

— Никаких вопросов! — я снова потянула Твайлайт. — Ты должна нас телепортировать туда!

— Ч-чего?! — она отшатнулась от меня, как от зачумленной. — Ты с ума сошла?

— Почти! Проклятье вот-вот обернет все вспять, я не могу рисковать!

— Все пони, успокойтесь. Давайте просто подойдем к двери, как цивилизованные пони…

Из дома вновь донесся крик.

— Ага, нафиг, — сказала Рейнбоу Дэш. — Твай?

— Хорошо, но мне кажется, это плохая идея… — она начала сосредотачиваться, ярко разжигая рог.

— Просто давай! — прорычала я; под моими налитыми кровью глазами нервно дрожали нижние веки. — Пока не слишком…

Вспыхнул яркий лавандовый свет. Вечерние тени растворились в одно мгновенье, и мы все вчетвером приземлились на кухне Стрейт Еджа. Нас окружали фарфоровые тарелки, стеклянные бутылки и металлическая посуда. Воздух скис от паров алкоголя, а на ковре мне бросились на глаза пятна, которых вчера еще не было.

— … поздно! — проговорила я, застыв от вида передо мной. Эпплджек, Рейнбоу Дэш и Твайлайт Спаркл так же, как и я стояли как статуи.

Стрейт Едж держал Снипса в воздухе левитацией. На глотке вырывающегося жеребчика сияло магическое сияние, а из глаз его текли рекой слезы. Отон растянулась на полпути от дивана, протягивая в сторону драки немощные копыта. В дальнем углу свернулась клубочком Виндсонг, дрожа от страха, засевшего глубоко в ее сияющих от слез глазах.

— … и никогда, никогда не говори, что мне делать, мальчишка! — рычал, как дикий зверь, Стрейт Едж. — Я знаю, что лучше для твоей матери, и мне не нужна твоя богинемерзкая дерзость! Только я в этой семье работаю так, что у меня круп отваливается, чтобы каждый день оплачивать ее лечение! А какого сена ты… вообще… когда-нибудь… для нее сделал?..

Глаза Стрейт Еджа нервно дрогнули и нацелились на четверых вломившихся пони. Он икнул, качнулся и только лишь прорычал:

— Что это, во имя Луны, за хренота?..

Эпплджек уже метнулась к нему через всю комнату, подобно оранжевой молнии:

— Убери от него свою грязную магию, шелудивый демон!

Она врезалась, опустив голову, прямиком в него.

— Уф! — жеребец упал на спину, проломив журнальный столик.

— Стрейт! — завопила Отон.

Виндсонг рыдала.

Снипс безвольно полетел к полу, но Рейнбоу Дэш рванулась к нему и подхватила его в воздухе.

— Все хорошо, парнишка. Поймала!

— Какого сена это все значит?.. — успел сказать Стрейт Еджу, когда ему вышибло дыхание парой тяжелых копыт, с силой рухнувших ему на грудь. — Ууф!

— Никто… И я говорю: реально никто не должен так поступать со своими родными детьми! — рычала Эпплджек.

— Леди! — рявкнула Рейнбоу Дэш, качая в копытах отплевывающегося Снипса. — Скажите ей, блин, спасибо, что он не глотает собственные зубы!

— Все пони, просто успокойтесь! — воскликнула Твайлайт. Она страшно дрожала; я никогда прежде не видела ее такой перепуганной.

— Вы ввалились в мой дом?! — Стрейт Едж боролся и вырывался из захвата Эпплджек. — Вы суете свои носы в мою жизнь?! Я на вас натравлю копов, тупое бабье!

— Вот эт будет поворот, а! — Эпплджек чуть ли не плевала ему в лицо. — Хотела бы я посмотреть, как ты выкрысишься из такого, гадина!

— Слезьте с моего мужа!

Виндсонг рыдала еще громче.

— Оох! Может кто-нибудь как-нибудь у-успокость… эту к-кобылку… — Рейнбоу Дэш начала валиться на бок прямо в воздухе.

— Рейнбоу? — выдавила Твайлайт. — Что такое?

— Просто… просто голова очень кружится… — пробормотала Рейнбоу Дэш, чуть не выронив из копыт Снипса.

Я посмотрела на нее, ну или хотя бы попыталась. Пегаску от меня загородило облако пара, вырвавшееся у меня изо рта. Я резко вдохнула, стиснула зубы и выдернула Снипса из ее копыт, настолько осторожно, насколько могла.

— Уже начинается!

— А?! — Эпплджек подняла взгляд. — Что начинается… Тпру, лошадка!

— Рррррхх! — Стрейт Едж спихивал с себя кобылу. — Клянусь Тартаром, вы за это заплатите!

Эпплджек, спотыкаясь, попятилась и врезалась с силой в посудный шкаф. Разбилось стекло. По комнате метались тени от раскачивающейся люстры.

— Эпплджек! — выкрикнула Твайлайт.

Я метнулась, чтобы схватить Виндсонг. Я положила ее себе на спину и развернулась.

— Твайлайт! Вытаскивай нас отсюда!

— Но… но… — увидев, что Стрейт Едж достал из камина кочергу и бросился к оглушенной Эпплджек, Твайлайт принялась вызывать защитное поле. — Все полетело в тартарары!..

— А где еще, как ты думаешь, эти два ребенка жили всю свою жизнь?! — воскликнула я.

— Эй! — Рейнбоу Дэш увидела, как Стрейт Едж бежит в атаку на Эпплджек с оружием наготове и немедленно кинулась наперерез. — А ну стой, подлец!

Мгновенье спустя, и она уже прижимает жеребца к земле, ударом сбив картины со стен.

— Чтоб тебя, Твайлайт! — воскликнула я. — Нам надо вытащить отсюда жеребят! Это может быть наш единственный шанс…

И едва я это сказала, по дому пронеслась ледяная волна мороза.

— О Селестия, пожалуйста…

— Ыыххх! — Твайлайт уже заряжала рог энергией. Стрейт Едж выкрикнул что-то и замахнулся копытом на Рейнбоу, но мы вдвоем в тот же миг пронеслись по эфирным лейлиниям, оставив смазавшуюся перед глазами гостиную позади. Я крепко вцепилась в дрожащие фигурки Снипса и Виндсонг. Меньше, чем через две секунды спустя, мы вывалились у стены здания на другой стороне города. — Уууф!

— Оххх! — Твайлайт прокатилась по залитой лунным светом траве. Она кашляла и отплевывалась. — Я… п-перенесла так далеко, как смогла… — она поморщилась и попыталась встать. — Но Эпплджек и Рейнбоу Дэш…

— Они сильнее нас двоих, — выдавила я, крепко прижимая обоих жеребят к груди и восстанавливая дыхание. — Важно, что дети в безопасности.

— Дети?.. — спросила удивленно Твайлайт, устало помотав головой. — Я… я не понимаю. Эпплджек. Рейнбоу Дэш…

— Твайлайт, мы обе знаем, что они справятся… — я остановилась и заморгала, обратив внимание, как она растирает голову, будто приходя в себя после мигрени. — Погоди…

И в этот момент над нами загорелся яркий свет. Я поморщилась и прищурилась в направлении источника, который, судя по всему, оказался открытыми настежь двойными дверями Ратуши.

— Ну и дела! — наружу вышла Мэр Понивилля, пораженно ахнув при виде двух единорогов и двух травмированных детей. Несколько пожилых пони вышли за ней следом, изучая, прищурившись, развернувшуюся перед ними сцену. — Что здесь происходит? Судя по звуку, здесь будто взорвалась бомба!

— Мы приносим извинения, Мэр, — сказала я. — Твайлайт телепортировала нас сюда. Видите ли, на Бертон Стрит произошло нечто ужасное и…

— М-Мэр! — Твайлайт Спаркл встала на ноги, моргая широко распахнутыми глазами. — Почему вы здесь так поздно?

— У нас ночное совещание Городского Совета, мы обсуждали подготовку к Ночи Кошмаров. А что, позвольте спросить, делаете вы посреди улицы? Вы будто с неба свалились.

— Я… э… я не знаю… — она посмотрела в мою сторону, сморщила нос при виде дрожащего, покрытого синяками единорога в моих копытах. — Снипс! О моя богиня! Что… что с ним случилось?!

— Твайлайт, ты… — я сглотнула. Я протянула к ней копыто. — Пожалуйста. Хорошенько подумай. Я знаю, что ты должна была хоть что-то сохранить…

— А? — Твайлайт подошла ближе. Она вместе с Мэром опустилась на колени, чтобы осмотреть Виндсонг и Снипса. — Что сохранить? Я не понимаю! Что случилось с этими жеребятами?

— Эй! Твайлайт! — воскликнул голос Рейнбоу Дэш.

Я ахнула. Я развернулась и задрала голову высоко вверх.

К нам летела выдохшаяся пегаска.

— Вот ты где! Нам нужна твоя помощь!

— Какая?

— Это Стрейт Едж! — воскликнула она.

Твайлайт разинула рот.

Мэр и другие члены совета начали обеспокоенно перешептываться. Виндсонг и Снипс сели прямо, дрожа от страха. Какая-то частичка моей души заулыбалась…

— Ты не поверишь! — голос Рейнбоу Дэш надломился. — В его дом кто-то вломился! И утащил его детей!

Я мгновенно прекратила улыбаться.

— Вот блин…

Мэр выдавила, затаив дыхание:

— Дети Стрейт Еджа и Отон?! Похищены?!

— Ээээ… — Твайлайт Спаркл вскинула бровь и указала на двух жеребят. — Вы имеете в виду этих детей?

Рейнбоу Дэш потрясла головой и уставилась на них нервно подрагивающими в тике глазами.

— Какого сена?! — как только она приземлилась, за один залитый лунным светом квартал от нас появилось две фигуры.

— Твайлайт! Вот ты где! Рейнбоу те уже сказала?! — Эпплджек тоже задыхалась. Отбросив в сторону выбившийся из-под шляпы светлый локон, она воскликнула: — Шо-т реально хреновое творится! Мы с Рейнбоу Дэш только шо проснулись в доме Стрейт Еджа, будто очнулись от чего-то! И следом узнаем, шо его дети пропали!

— Это, должно быть, какое-то колдовство! — заявил Стрейт Едж. — Я думал, вы, пони, победили Найтмэр Мун! Ради Неба, моя семья переехала в Понивилль, чтобы быть подальше от подобной ерунды! Нам придется сообщить в полицию, или… — жеребец застыл на месте, а его глаза сузились жестко на двух крохотных единорогах посреди толпы. — Погодите-ка секунду. Какого хрена тут творится?!

— Я-я… хотела бы я знать! — заявила Твайлайт Спаркл, разглядывая в холодном звездном свете всех собравшихся пони. — Эпплджек? Рейнбоу Дэш? Вы хотите сказать, что только что проснулись в доме Стрейт Еджа?

— Наверн, мы там оказались по пути домой из библиотеки, Твайлайт, — сказала Эпплджек. — Поди разбери, как мы вообще оказались у него в доме…

Она почесала подбородок.

— Оооу… Мои копыта будто реально крепко по чему-то стучали. Так или иначе, нас с Рейнбоу Дэш шо-то вырубило, и оно все еще может быть где-то поблизости!

— Может, дети смогут пролить немного света на эту ситуацию, — предложила Мэр.

— Виндсонг? Снипс? — Стрейт Едж сурово уставился на них сверху вниз. — Вы знаете, что тут происходит?

Виндсонг только лишь хныкала. Снипс непонимающе моргал, растирая шею копытом.

— Ну? — глаза Стрейт Еджа сузились.

— Я… — Снипс дрожал, его губы тряслись. — Я… я не знаю…

— Ыыыххх! — я топнула копытом по траве, напугав их всех. — Снипс, скажим им! Скажи им правду! Тебе ни к чему бояться его!

Стрейт Едж напряженно глянул на меня:

— А кто эта сумасшедшая кобыла?!

— Эээээ… — начала Твайлайт.

Я закричала снова:

— Снипс, не дай ему тебя запугать! Ты окружен пони, которые могут помочь тебе, твоей сестре и матери! Скажи им, как твой отец швыряет тебя и издевается над семьей!

— Что?!.. — Стрейт Едж, скривившись, попятился.

— Какого сена?! — Рейнбоу Дэш удивленно вскинула бровь, глядя на Твайлайт. — Твай?! Ты знаешь этого долбанутого единорога?

— Эм… Мэм? — Твайлайт осторожно пошла в мою сторону. — Я… я не знаю, кто вы, но мне кажется, вам следует успокоиться…

— Ыыххх! — я отмахнулась от нее, задыхаясь. Я опустилась на колени перед Снипсом, умоляя его: — Снипс. Пожалуйста. Все пони заслуживают счастья, особенно ты, особенно прямо сейчас! Скажи им правду!

— Мне… — он сжался, отодвигаясь от меня; в его глазах начали скапливаться слезы. — М-мне страшно. Я хочу домой…

Мое сердце упало в копыта. Я плачуще простонала:

— Снипс. Снипс, пожалуйста…

— В-вы меня пугаете, леди, — прохныкал он, крепко вцепившись в маленькую сестренку и сжимаясь под моим бешеным взглядом. — Пожалуйста, я просто хочу домой…

Я чуть было не упала прямо на месте. За спиной Мэра приглушенно переговаривались между собой пожилые пони. Я почувствовала, как надо мной сошлись тени Эпплджек и Рейнобу Дэш.

— Поостынь-ка, девушка. Похож, ты у нас тут новенькая, но, думаю, ты можешь пролить кой-какой свет на эт недавнее похищение…

— Если только… — Рейнбоу Дэш прищурила глаза и зашипела на меня с подозрением: — ты сама не похитительница.

Я обернулась. Я посмотрела на Стрейт Еджа. Может, это был отблеск света луны. Может, это было только мое воображение, но я готова была поклясться, что увидела широкую, сияющую, как жемчуг, самодовольную улыбку.

— Ыххх!.. — все затмило огненное, слепящее изумрудное сияние. Едва вспышка закончилась, половина пони оказалась на земле, включая Рейнбоу Дэш и Эпплджек.

Я даже не собиралась помочь им встать, ибо едва я высвободила этот магический разряд, я тут же бросилась бежать к северной окраине города. Холод моего проклятья обдирал мне шкуру между каждым тяжелым вдохом. Толстовка отяжелела от пота, который изливался из каждой поры.

Мир мерцал калейдоскопом лунного света, пробивающегося лучами сквозь кроны над головой. Мои нервы промораживал ночной октябрьский ветер. Едва я выбежала за пределы слышимости из центра города, я затормозила и прислонилась к парковой скамейке. Это место было мне очень хорошо знакомо: место, где умиротворенный единорог однажды играл одинокому жеребчику нежнейшую из песен.

Не было больше места покою, не было места счастью: не для Снипса и уж точно не для этой одинокой парии.

Сквозь мои легкие порхнул низкий рык, вскипел в глотке и взорвался во рту. Мир вновь сверкнул изумрудным светом. Раздался удар грома, подобный ее яростному гневу, рябью проносящемуся по Царству Неспетых, и с мощью, родственной священному Вестнику Ночи, я высвободила перед собой волну ничем не сдерживаемой магии. Скамья разлетелась в мелкие щепки, которые разметало далеко по заросшей травой вершине холма позади.

Только одно пугало меня больше моего беспричинного акта разрушения: я знала, что кто бы ни увидел на следующий день эти обломки, он обязательно найдет им какое-нибудь проклятое объяснение и оправдание. Помотав головой и борясь с подступающими слезами, я понеслась галопом к своей хижине.

Плач плавно перетек в Реквием. Струны Вестника Ночи звенели резко, грубо, подобно скрежету моих собственных зубов. Я подняла голову и разъяренно уставилась в кружащие бурные потоки. Во все стороны вокруг меня сверкали молнии, но никаких громов Царства Неспетых не хватило бы, чтобы утопить мой крик:

— Спускайся оттуда! — глухо рычала я. — Спускайся со своего трона, высокомерная сволочь, и играй со мной «Дуэт Запустения»!

Сферы внутри сфер левитировали, зловеще маяча вдалеке, но не опускались ко мне ни на дюйм. Разряды молний подсвечивали ряды стонущих пони, ползущих по платформе в ее всеподавляющей тени. Вокруг разливались тугие струи воды, но все равно ничего не менялось.

— Я не прошу тебя! Я приказываю тебе! — шипела я, злобно смеясь навстречу промораживающему ураганному ветру. — Ты спустишься и поможешь мне закончить Ноктюрн, и ты это сделаешь прямо сейчас! И потом я уйду из твоей жизни, перестану быть репьем в твоей гриве, и никогда не вернусь в эту проклятую яму, которую ты зовешь своим домом! Я знаю, как ты не хочешь, чтобы я путалась у тебя под ногами, так давай же с этим покончим! Спускай сюда свой неживой круп и давай вместе убьем музыку!

Свернутая в кольцо молния вскипела на поверхности сферы и сплелась в ветвь яростной энергии, рванувшейся ракетой ко мне. Я крепко сжала Вестник Ночи, призывая вокруг себя щит, который отразил всю ее ярость без остатка. Оглушительный взрыв сдул всякую влагу с ржавой платформы, опрокинул стонущих пони на крупы.

— Ыыыхх! — я сражалась грохотом в облаках пара, перекрикивая звон рамы Вестника Ночи: — Я не буду петь твою песнь! Ты будешь петь мою, чтоб тебя!

Еще один сгусток энергии пулей понесся на меня. Я перенесла натиск, отбив его собственной магией и заскользив при этом копытами со скрежетом по ржавчине и грязи. И когда гром утих, я уставилась вверх, скрежеща зубами и заливаясь слезами.

— Я ненавижу тебя…

Сфера медленно, плавно полетела прочь.

— Я ненавижу тебя! — кричала я в бурлящем хаосе меж Небесных Твердей. — Будь ты проклята, и будь проклята твоя поганая симфония! Будь проклята ты, и твой гулкий голос, и твои разбитые крылья, и твой холодный дух, и твой жалкий нейтралитет, и это твое «святее тебя, чернь»! Неудивительно, что ты правишь одними жалкими оборванцами! Ты королева одних бессердечных, бездумных ходячих мертвецов! Кто еще в здравом рассудке вообще захочет тебя любить?! Уж точно не Вселенский Матриарх! Думаю, она неспроста спустила тебя в этот кошмарный туалет между измерениями! Какая же богиня, имея столько силы и власти, не пошевелит при этом копытом, чтобы сделать этот мир хоть чуточку лучше?! Что такого особенного и трагичного в твоей жизни, что тебе приходится прятаться здесь, как упрямому маленькому жеребенку, закатившему у себя в комнате истерику?!

Сфера скрылась из виду в бурлящих потоках, что носились за пределами слышимости.

Но несмотря ни на что, я рычала, как дикий зверь:

— Ты эгоистка! Ты слышишь?! Ты эгоистка и трусиха! Может, вместо того, чтобы переписывать историю, тебе следовало бы подумать, как улучшить будущее! Твои сестры так и делают! Почему не можешь ты?! — я сжала Вестник Ночи так, что будь он обычной лирой, он бы уже переломился, и выплюнула: — Я всего лишь хочу быть настоящей! Влиять на мир! Помогать окружающим меня пони! Но ты ведь никак не можешь мне это позволить, да?! Знаешь что?! Мне плевать, сколь могущественной ты сама себя считаешь! У меня есть Вестник Ночи, слышишь, ты, мерзкая демоница?! Я могу кричать на тебя хоть целую вечность! И помоги мне богиня, если ты хочешь, чтобы я была призраком, то я тогда буду преследовать тебя до конца времен! Слышишь меня?! Тебе никогда не доведется отдохнуть в этой твоей жалкой могиле, которую ты считаешь своим домом! Я не дам тебе отдыха! Я не дам тебе отдыха, ты, потраченная впустую песня! Я не дам тебе его никогда!

Кругом царили лишь безумие и холод. Я сидела на краю тонущей бездны, дрожа над единственным источником тепла, что у меня остался.

И этот источник тепла породил протяжный крик на моих губах, когда я вскинула в раздражении копыта, рыкнула сердито и заиграла на Вестнике Ночи «Эхо Пенумбры».

Я стояла перед входом в мою хижину, попирая копытами проселочную дорожку, что вела на северную окраину города. До моего крыльца было всего несколько футов, но я никак не могла себя заставить их пересечь. Я стояла абсолютно неподвижно; даже остаточный холод Царства Неспетых не будил во мне дрожи.

За окном горел свет: я оставила зажженной лампаду. Я знала, что где-то внутри меня ждал Ал: он либо спал, либо обследовал полупустую миску с едой, и, может быть, мурлыкал, задаваясь вопросом, когда же я вернусь, наконец, домой.

Я не могла его видеть. Не сейчас. И не в ближайшее время.

Сделав глубокий вдох, я обернулась лицом к разгорающемуся на горизонте утреннему сиянию. Я на мгновенье покачнулась, вспоминая все пережитое за последнее время, время, за которое я по-прежнему ни разу не сомкнула глаз.

Послышался шорох моих копыт. Я развернулась немо лицом к дороге на Понивилль.

— Хммм? — Амброзия подняла шлем, вытерла накопившийся в лучах жаркого дневного солнца пот с бледного лба и нахлобучила его обратно. — Стрейт Едж? Ага, парень всегда со мной работает; он хороший трудяга. Редко в нашем строительном деле найдешь единорога, который не боится запачкать копыта. К тому же, хех, я скажу, этот рог его — реальн полезная штуковина, когда машины вдруг иногда раскорячит. Эт неслучайно он себе отбойный молоток на Метку получил. Улавливаете?

— Меня… не волнует, как он работает, — вяло протянула я, стоя перед ней у стены частично возведенного дома на окраине города. Со всех сторон грохотали дрели и молотки. Я поморщилась и постаралась твердо устоять на ногах. — Мне интересно, куда он ходит после работы.

— Эй, с вами все хорошо, барышня? — спросила Амброзия сузив взгляд зеленых глаз. — Глаза у вас, прям скажем, совсем красные.

— Я в порядке, — буркнула я. — Если хотите знать правду… — я сухо сглотнула и пригладила как бы невзначай гриву копытом. — Я… я соседка жеребца и его крики мешают мне спать.

— Крики? Стрейт Еджа? — Амброзия изобразила удивление. — Вы эт сказать хотите, шо делишки у него дома идут не пучком-торчком?

— Вас это удивляет?

— Ну… хех… — неловко улыбаясь, Амброзия пожала плечами. — Он жалуется вечн, шо его жена постоян пилит, но эт обычная болтовня, ну, знаете, как оно. Обычное дело — все подкалывают своих близких, ну, а с нашей-то работенкой так особенно, не то шо у большинства. Но я и не думала об этом особо. Да что там, даже мой жеребчик подслушивает нас время от времени и хихикает часто весьма…

— Послушайте, можете просто… — я помотала головой, вздохнула и проговорила: — Можете просто сказать мне… эм… куда он обычно ходит перед возвращением домой? Потому что я совершенно точно знаю, что он не приходит в дом до самого позднего вечера.

— Ну… — Амброзия переступила с ноги на ногу. — Здесь есть на самом деле одно местечко, куда работящие пони ходят на закате…

Тем же вечером я стояла на крыльце таверны «Медная Корона». Я никогда прежде не входила в это место. И принюхавшись к ее интерьеру, я поняла, почему. В воздухе висел плотный туман. В дальних углах тускло освещенного заведения кашляли, бормотали неразборчивые слова и сдавались на милость глубоким кружкам эля пони. Проигрыватель играл трескучую вариацию народной песни тридцатилетней давности. Колонки давно нуждались в ремонте, а музыка, что исходила из них, скорее напоминала шорох наждачной бумаги. Никто, впрочем, похоже, не возражал: стеклянные глаза посетителей глядели все бессмысленнее, чем ближе их обладатели располагались к бару вдоль длинной стороны заведения.

Две конкретных личности шумели громче всех прочих посетителей таверны. Одна из них — розовошкурая кобыла-единорог, с еще более розовыми локонами волос. А другой… был целью моей безумной задумки, нашептанной мне бессонницей.

— Аага… — сонно ухмыльнулся Стрейт Едж и, сделав глоток из кружки, потер квадратный подбородок. — Я был в команде строителей Эквайн Стейт Билдинг. Я ходил по лесам и платформам с самими лучшими, приклепывал балки чистой магией. И всем земным пони, разумеется, приходилось следовать моим указаниями. Ну, ты знаешь, как оно с этими несчастными и убогими. Без магии, они не полезнее грязи.

— Хехехех… и не говори! — проворковала единорожка, хлопая ресницами. — Они, наверное, очень полагались на твой опыт.

— Еще как.

— И как вид на небоскребы Мейнхеттена с такой высоты? — она прищурила глаза над покрасневшими щеками. — Наверное, дыхание перехватывает!

— Ммммфф… — Стрейт Едж приложился к кружке, заглотил эль и улыбнулся ей маслянно. — Поверь мне, я знаю парочку интересных способов перехватыватить дыхание, и в обоих участвует мой рог.

— Хихихи… — она поправила гриву и наклонилась вперед, облокотившись о стойку. — Вот как?

Я сделала глубокий вдох. Со льдом во взгляде, я вышла вперед.

— Это место воняет, — пробормотал Стрейт Едж.

— Что, бар или этот захолустный городишко?

— И то и другое. Не хочешь сходить куда-нибудь, где реально сладко, детка? — спросил Стрейт Едж. — Куда-нибудь, где проще перехватить тебе дыхание.

Я подпрыгнула и приземлилась на табурет рядом с жеребцом.

— Я бы не советовала диван. На нем, похоже, Отон спит каждую ночь.

Стрейт Едж побледнел.

Кобыла вытянула шею и вскинула бровь.

— Прошу прощения?

— И я имею в виду не октябрьскую погоду[4], — пробормотала я не глядя. Я уставилась на стойку, моргая усталыми глазами. — Я имею в виду имя кобылы, кобылы, которая, какое совпадение, жена этого жеребца.

Единорожка сильно прищурилась. Она посмотрела недоуменно на меня, затем на Стрейт Еджа.

— Я не… Что за дела?

— Пфффф… В самом деле… — напряженно усмехнулся Стрейт Едж. — Ты что, собираешься поверить первым же словам первой попавшейся тупой девки, которая сюда завалится?

— Нет, — пробормотала она, а затем нахмурилась. — Думаю, я могу тут еще немного посидеть, пока тоже не стану для тебя очередной «тупой девкой».

— Ээээ… ээээ…

— Извини, — буркнула кобыла и слезла с табурета. — Но ты прав. Это место воняет. И я думаю, мне лучше уйти, пока оно не завоняло еще больше.

Взмахнув гривой, она медленно вышла из таверны.

Стрейт Едж сделал глубокий вдох. Яростно шваркнув копытами по барной стойке, он развернулся резко в мою сторону, нацеливая на меня способный резать стекло взгляд:

— Повеселилась небось, а? Дай мне хоть один повод не воткнуть тебе в глаз твой же собственный рог, леди…

— Я знаю, что ты делаешь со своими детьми, Стрейт Едж, — безэмоционально протянула я.

Он уставился на меня пустым взглядом. Что-то мокрое потекло по его задним ногам. Он подпрыгнул, шипя, едва заметил, что опрокинул себе на колени кружку. Грохнув посудину на стойку, он отряхнулся и тут же удивленно прищурился:

— Откуда… откуда ты знаешь мое имя?

— Ты меня слышал только что, нет? — я повернулась и уставилась лишенным выражения лицом на него. — Я знаю, что ты делаешь со Снипсом и Виндсонг.

Он молчал как камень. В его глазах я не видела ни единого проблеска совести.

Но это не помешало мне продолжить тихо говорить:

— Я знаю, что ты душишь Снипса, пока он почти не перестанет дышать. Я знаю, что ты сваливаешь все свои проблемы, ненависть и страх на бедную голову невинного жеребенка. Я знаю, как ты принижаешь интеллект Вингдсонг и мешаешь ее развитию. И плюс ко всему, я знаю, что ты прячешь все свое уродство, всю свою жестокость и все свои грехи за фасадом порядочного мужа бедной единорожки-инвалида, которую ты перестал любить многие годы тому назад, если любовь вообще была, конечно.

Стрейт Едж сверлил меня взглядом; его немолодые и суровые черты застыли в неподвижности. Пластинку, что играла на фоне, заело. Барпони перевернул ее с громоподобным скрежетом из колонок, и вернулся назад за стойку.

— Налить еще, Едж?

Стрейт Едж безмолвно кивнул и поднял кружку. Барпони наполнил ее, затем подошел ко мне. Я мягко отмахнулась от него, и он вернулся к своим делам.

Стрейт Едж сделал еще один глоток, и перевел холодный взгляд на меня.

— Какого хрена это все вообще значит-то?

Я устало разглядывала него. Прошло двадцать четыре часа блужданий без отдыха, прежде чем наступил этот момент, и я по-прежнему улавливала запах неспетой ржавчины на моем утомленном теле. Я молила Селестию, чтобы он тоже чуял его.

— Я — самое близкое подобие совести, которое у тебя когда-либо будет, — проговорила я. — Тебе нужно прекратить то, что ты делаешь. Тебе нужно прекратить разрушать себя. Я не знаю, через какие беды ты сейчас проходишь или какую боль ты пытаешься скрыть. Но ты должен служить опорой своей семье. И едва ты дашь себе рухнуть, дашь разрушиться своему телу, своим силам, своей морали, твоя семья провалится в тартарары вместе с тобой. Целых три жизни, которых ты должен был защищать, ты вместо этого выбрасываешь на свалку. Отон нуждается в тебе как никогда; именно потому-то вы сюда и переехали, ведь так? Снипсу нужен отец, который будет вдохновлять его, а не запугивать и злить. Твое раздражение и твой гнев перенаправляются на его одноклассников, на его друзей в школе и если эти чувства не контролировать, они обратит бедолагу в чудовище. А Виндсонг? Кобылка юна, невинна и полна потенциала. Она художник в душе и ей еще предстоит получить свою Метку, а ты рушишь всякий шанс, который обязан у нее быть в этом самом чудесном, самом важном моменте ее юной жизни.

Я наконец-то развернулась на табурете лицом к нему и наклонилась вперед, сверкая искренним чувством в глазах.

— И ради чего? Ради еще одного дня, в который ты прячешь свои тревоги на дне кружки? Ради еще одного вечера приступов гнева и страданий? Я знаю, что ты ненавидишь этот город, Стрейт Едж. Я не знаю причину твоей ненависти, но если ты сделаешь шаг назад и посмотришь очень внимательно, ты поймешь, что этот город не ненавидит тебя. Это место полно любви, полно надежды, полно пони, которые только лишь хотят друг для друга самого лучшего. Почему же ты не…

Я подавилась натужным вдохом, стиснула зубы и прошептала:

— Что же такого сложного, такого непреодолимого, такого, ради богини, невозможного в простейшей идее, что можно принять помощь, что можно признать необходимость перемен? Признать, что… что ты идешь по жизни не той дорогой? Что еще не поздно начать все заново, ради семьи, ради себя?

Стрейт Едж смотрел на меня, раздувая ноздри, втягивая влажный воздух заведения. Он сделал еще один глоток из кружки, выдохнул и проговорил:

— Знаешь, я раньше верил в любовь, — он уставился на край кружки, вращая ее в магическом захвате. Его глаза под прищуренными веками были подобны иззубренным стеклянным шарикам. — Я раньше верил в перемены. Я раньше верил в надежду и процветание и прочую педиковатую чушь. Да что там, я раньше был такой же светлый и цветастый, как ты. Я так верил во все это дерьмо, что на нем женился. У нас с Отон была свадьба. Обе наши семьи присутствовали, улыбались. Были гуляния, торт, воздушные шарики. Мы провели медовый месяц, и он был… очень… очень милым. И после этого знаешь, что я обнаружил?

Я моргнула на него с любопытством:

— Что же? Что же ты узнал?

Он сделал еще один глоток, вздохнул и, зарычав, метнул с жаждой убийства в глазах кружку мне в лицо.

Удар электризовал своей болью даже так, что смог бы пробудить меня от самой смерти. Но вместо этого, я рухнула на пол, среди осколков и пенистых луж эля. В ушах стоял звон от столкновения с деревянным полом. Морщась от боли, я подняла взгляд и увидела сквозь заливающий глаза ручеек крови, как копыта Стрейт Еджа приземляются рядом с моей головой. Мое зрение проследило линию его ног вверх, пока не остановилось на драконоподобном оскале лица, с которым он, плюясь, зарычал:

— Что все кобылы — никчемные пиявки! — рычал Стрейт Едж, перекрывая пораженные вскрики ближайших посетителей. — Сильное Магическое Разъединение — генетическое! И эта коварная шлюха знала, что она им болеет еще до того, как начала со мной встречаться! И спустя всего один год… один драный год нашего брака, она превращается в задыхающуюся и кашляющую развалину! Эта так называемая «любовь», о которой ты так возвышенно говоришь, загнала меня в ловушку на всю мою жизнь, для начала, превратив меня в ее ходячий кошелек! Я ненавижу своих детей?! Да, ты, чтоб тебя, права! Я презираю этих вонючих поганцев! Я ненавижу всякую богиней проклятую мерзость, что вылезла из нее! Цепи и кандалы — это цепи и кандалы, как бы мило они не заливали слезами свои тупые головки всякий раз, когда я их пытаюсь научить чему-то правильному! Хочешь поговорить о перемене?! Хочешь поговорить о надежде?! Ну так, ничто не вечно, пока они относятся ко мне с таким же неуважением, как и их никчемная мать!

— Довольно, Едж! — рыкнул через стойку барпони. Я и не заметила до этого момента, что все последние тридцать секунд он пытался перекричать яростные вопли жеребца. Он обвил копытом нечто навроде железной дубинки и рассерженно уставился на пьяницу. — Мне плевать, насколько там твоя женушка ужасна. Но вот кидаться посетителями я тебе не позволю. Не в моей таверне.

Я молча глядела снизу вверх на Стрейт Еджа; мой лоб дрожал от свежей, все еще блуждавшей по телу, боли.

Он встал, трясясь в гневе, и щелкнул суставами шеи. Все пони тревожно наблюдали за тем, как он подобрал седельную сумку с табурета и спокойно накинул ее на бедра. Наконец он указал на меня копытом и пробурчал:

— Я не знаю, какой трюк ты задумала провернуть, леди. Если ты из тех сердоболов из мейнхеттенских социальных служб, то можешь идти лесом. Но если я узнаю, что послала тебя она… Если она думала, что этот трусливый способ отомстить мне ей поможет… — он злобно оглянулся, подходя к двери. — То клянусь Луной, обе ваши головы найдут завернутыми в эту грязную тряпку, которую ты носишь вместо куртки.

Он протиснулся мимо двух посетителей и с лязгом петель распахнул пинком дверь. Звездный свет на мгновенье пробил влажную дымку бара и пропал вновь, едва захлопнулся выход, отделив его от пораженной толпы.

Я села и провела копытом по теплому ручейку крови, стекавшему по щеке. Стерев его, я поглядела на запачканную ногу.

— Будто этот урод вообще заслуживает теперь обслуживания по расписке, — пробурчал барпони позади меня. Он вздохнул: — Я думал, я оставил всю эту дрянь в Мэрйами…

Он наклонился и посмотрел сверху вниз на меня.

— Эй, вам, похоже, очень крепко досталось. Могу вас чем-нибудь за это угостить?

Мой взгляд вернулся к двери и к царящей за ней холодной октябрьской ночи.

— Мэм?

Я сделала глубокий, глубокий вдох.

— Мэм, с вами все хорошо?

Стрейт Едж шагал по центру Понивилля. Лунный свет бросал длинный блик на грязь и траву. Качаясь то влево, то вправо, жеребец бормотал и бурчал себе под нос. Он сонно моргал, и с каждым новым взмахом ресниц глаза его наливались все большей и большей усталостью.

Он подошел к стоящим в ряд закрытым магазинам в рыночном районе. Каждый из них пустовал. Каждая лампа погашена. Холодный ветер гулял по улице, шурша в пустоте пылью и листьями.

— Хммффф… Долбаная кучка грязефермеров, клянусь Тартаром…

После такого красноречивого заявления, он потянулся к седельной сумке и вытащил стальную флягу. Отвинтив телекинезом крышку, он скривил слегка губы. Он поднял ко рту жестянку и сделал глубокий глоток.

— Ммффф… ыыххх… хехех… Амброзия. Хех… интересно, на вкус она такая же замечательная, как на слух? Хехехех…

Он покрутил флягу в воздухе и вновь поднял ко рту. В глотку не потекло ни капли.

— А? — моргнул он, а затем обнаружил, что фляги у него больше нет. Глянув вниз, он увидел, как она лежит в грязи и заливает все вокруг содержимым. — Ох, ради небес…

Стрейт Едж согнулся, чтобы подобрать флягу.

Она внезапно сдвинулась от него прочь.

Он моргнул, хмуря лоб.

— Какого сена?! — произнес он, выдыхая клубы холодного пара. С легкой дрожью он наблюдал за тем, как фляга скользила прочь с улицы, прямиком в тени соседнего переулка. Он скривил лицо в злой гримасе и поднял в пьяном ступоре взгляд к ночному небу. Ни единого дуновения ветерка не коснулось его лица. Тем не менее, Стрейт Едж нахмурился и двинулся прямиком вслед за флягой.

Тьма в узком переулке поглотила его. Он врезался в один-другой мусорный бак по пути, и выругался себе под нос, когда под его спотыкающимися ногами пискнула и метнулась в сторону крыса. Прошагав к штабелю досок, он прищурился, вглядываясь в глубокую нишу между зданиями. Наконец он увидел в ней тусклый отблеск лунного света.

— Вот ты где. Тьфу… Проклятая хреновина уже вся в грязи, наверное, — он подошел к фляге и нагнулся, чтобы ее подобрать.

И в этот момент в щетки его задних ног безжалостно врезалась доска.

— Ааааагх! — завопил он, тут же рухнув вперед на грудь и пропахав мордой бетон. Содрогнувшись всем телом, он попытался, раскачавшись, нащупать центр тяжести.

Та же самая доска развернулась в воздухе, закрутилась, ведомая зеленым сиянием магии, и врезалась в колено его правой передней ноги.

— Ыыыххх… Богиня! — вскрикнул он; эхо его голоса поглотили собой высокие двухэтажные кирпичные стены с двух сторон переулка. Он вновь перекатился, парализованный, по земле, шипя и вцепившись в правую переднюю ногу. — Кххх… Ааагх… оогххх…

Доска треснула посередине и расщепилась по краям. Но это меня все равно не остановило и я протащила ее телекинезом по земле за собой, выходя из теней. Я нависла над ним, подрагивая нижними веками в нервном тике. Тени ожили искрами, моими искрами.

Он стонал, как животное при родах. Хотела бы я, чтобы этот момент был столь же священен. Он прищурился на меня и разряд страха засверкал в его влажных глазах.

— Кто ты, сеном тебя, такая?!

Этот рычащий голос: я внезапно представила, как прекрасно бы подошли к его губам ржавые скобы. Вместо них, я украсила его рот всей длиной деревянной дубины. Раздался грохот призрачного грома, и жеребец перевернулся, выплевывая кровь на пятно лунного света. Воздух пах медью, напоминая о ржавчине Царства Неспетых. Я возвышалась над ним, не мешая ему играть рефрен сиплых вдохов и жалких стонов среди окружавших нас кирпичных стен театра боли.

— Кто я? — монотонно проговорила я. — Это неважно. Ты не запомнишь. А даже если и запомнишь — значения это иметь не будет. Ты все равно останешься единственным источником яда для трех невинных пони… семьи, что слишком долго покорно сидела за решеткой из твоего гнева, невежества и обозленности.

— Ыыхххх… это… это ради денег?! — выкашлял и выплюнул в мою сторону Стрейт Едж. Я видела, как его лоб морщился натужно в мертвенном поцелуе лунной ночи. Даже в боли и параличе, жизнь его держалась только за гнев. — Так возьми проклятую сумку, долбаный псих!

— Речь идет не о битах! — крикнула я и надавила острым краем разбитой дубины на его ушибленное колено. Он жался и ерзал, пока я выла ему в лицо: — Речь идет о покое! О счастье! О том, что никогда не увидит белый свет в твоем доме, пока в твоем никчемном роге есть силы на издевательства над твоими собственными детьми, которых ты превращаешь в безжизненные оболочки!

— Это… это из-за этих гаденышей?! — пропищал Стрейт Едж, округлив в ужасе и неверии глаза. — Леди, забирайте их! Только скажите, и я сделаю что угодно! Т-только перестаньте меня бить!

— Нет… — прошипела я. — Нет, ты не изменишься.

Мое тело дрожало каждой клеточкой. Где-то вдалеке должно быть вибрировал Вестник Ночи, но я не смогла бы отличить его божественный звон от гула крови в ушах.

— Именно потому я обязана внести перемену в их жизнь, пока это еще в моей власти…

— Что… — его лицо исказила растерянность. — Ч-то?!

— Ты не слышал меня в первый раз?! — я взбесилась; мой рог разгорелся жарким изумрудным маяком. Расколотая доска взметнулась в моем левитационном захвате, озаряя призрачным сиянием узкий, как гроб, переулок. — Никто ничего не заметит! Даже ты! Я призрак в этом городе. История пронесется мимо и ни одна душа не узнает, что я вообще здесь была. Но ты?! Кто будет горевать, когда уйдешь ты?!

— Пожалуйста. Пожалуйста, леди…

— Кто будет по тебе горевать?! — крикнула я.

Он поднял, дрожа, здоровую переднюю ногу к лицу.

Я поднимала дубину все выше и выше. Я кипела от ярости.

Просто разбей его рог. Избавься от него. Он не сможет больше мучить своих детей.

Он дрожал под изумрудной тенью. В нос лез запах мусора, пота и мочи.

Просто избавься от его рога… вот и все…

Я стиснула зубы. В воздухе висел плотный морозный туман. Каждой пульсирующей артерией я ощущала ревущие потоки, несущиеся позади него. Тысячи тысяч душ выли ее вечную песнь. Меланхоличную, целостную, праведную…

Просто избавься от него. Избавься от него. Избавься от…

Шкаф был забит мягкими игрушками. Мундансер сидела среди них, обняв себя копытами и рыдая. Я свернулась, прижавшись ближе, но Снипс не сказал ничего. Она была вся покрыта синяками, растерянная и одинокая, а за дверью подъезда, подобно похоронной вуали, лился дождь. Я умоляла и умоляла, чтобы он сказал Твайлайт и остальным правду, но он отказался. Школьный двор был пуст и туманен, когда она меня покинула. Я никогда не смогу понять боль, никогда не смогу понять страданий. Стрейт Едж тоже не мог их понять, даже в тот момент, даже тогда, когда глядел на меня, разинув окровавленный рот, ожидая, когда я нанесу последний удар. Скоро никого не останется, кто понимает.

Кроме меня.

Мой кипящий гнев растаял в тяжелом дыхании. Рог потух. Переулок зазвенел от эха упавшей дубины, и я рухнула следом на задние ноги. Даже закрыв рот копытами, я все равно не смогла заглушить рыданий. Они выходили из меня как лезвия скальпелей, прорезая себе дорогу сквозь мое тело и зовя за собой слезы, чтоб те смыли весь ужас момента. У них ничего не вышло.

Я задыхалась, прижавшись к стене переулка напротив дрожащего жеребца. Его тело было клеймлено моим именем в синяках и порезах. С каждой секундой, что я тупо разглядывала его тело, их все больше размывала занавесь тумана в глазах. Я превратилась в дрожащую, плачущую развалину. Где-то рядом простонал голос:

— Ты… ты… — пропищала я, с шумом вдохнула и выдавила: — Т-ты чувствуешь ноги?

Он не ответил мне. Слишком уж сильно его била дрожь. На узкий промежуток между домами, где он плевался кровью и паром меж израненных ног, обрушилась ледяная волна.

Я сглотнула. Я протянула к нему копыто.

— Сэр… Сэр, с вами все хорошо?…

— Ыыыыыхх! — он отмахнулся от меня, рыча, ярко сияя белками глаз в лунном свете. — Ааааых! Убирайся!

Я отпрыгнула от него, сглатывая в горле комок.

— Я… Я не… — мое лицо надломилось в болезненной гримасе. — Я не п-причиню вам зла…

— Аааааооох… Богиня! Богиня, где я?! К-как такое произошло?

— Пожалуйста. Я обещаю, я не причиню вам зла… — я попыталась улыбнуться. Но я только лишь зарыдала пуще прежнего. — Я позову на помощь. Пожалуйста…

— Гыххххх… Того мне, чтоб тебя, и не хватало! Катись оно все в Тартар!

— Я донесу вас до врачей. Главное… — я помотала головой и нежно обернула его изумрудной магией. — Главное доверьтесь мне, мистер Едж. Шшшш… С вами все будет хорошо.

— Откуда… откуда вы знаете?.. — начал он, но зашипел от боли, когда я настолько мастерски, насколько смогла, плавно оторвала его от земли.

Медленно пошатываясь, я несла его по городу под светом неподвижных звезд. Путь занял у меня невероятно долгое время. Он забыл обо мне по пути по крайней мере четыре раза и с каждым разом он все глубже и глубже впадал в панику, пока боль и растерянность, в итоге, не оглушили его, и избитый жеребец не потерял, наконец, сознание. И тогда я впервые смогла услышать собственное напряженное дыхание, и я возненавидела эти звуки больше чего угодно, что когда-либо касалось моего слуха.

На следующий день я сидела на скамейке у стен Понивилльской Главной Больницы. Грива моя пребывала в полнейшем беспорядке. Толстовка пропахла потом и слезами. Я услышала шорох копыт: кто-то остановился передо мной. Должно быть, этот пони решил на меня попялиться в свое удовольствие. Я могла лишь только предполагать: все это время я не поднимала лица с передних копыт.

Сон не приходил. Не было спасительного падения в бессознательную тьму после такого. Мое сердце билось ровно, виновато, уже большую часть этого болезненно долгого дня. В кои-то веки, мороза проклятья вдруг не хватило, чтобы охладить тот жаркий узел, в который завязались мои внутренности.

Наконец, когда мой разум уже начал трещать по швам, я услышала, как отворились двери главного входа в больницу. Я встала, стряхивая засохшие слезы со щек. Я обернулась посмотреть, не находя сил унять дрожащие губы.

Наружу выковылял Стрейт Едж. Правой передней ногой он опирался на костыль. Задние ноги, будучи завернутыми в марлю, тем не менее, удерживали его вес. Половину его головы закрыли бинты. К моему шоку и недоумению, на лице его был написан скорее гнев, чем боль. Ворча себе под нос, он бросил на ясное, солнечное небо хмурый взгляд и поковылял вперед неловкой походкой.

Он был цел. Еще ни разу в жизни я не хотела одновременно возрадоваться и спрятаться в страхе. Но вместо того и другого, я храбро спрыгнула со скамьи и, поморщившись от затекших ног, пошла к нему.

— Мистер… э… Мистер Едж…

— Ыыххх… — ему потребовалось поразительно много времени, чтобы развернуть на меня свой сердитый взгляд. — Какого сена вам надо?

— Вы… эм… — я потеребила рукава толстовки. — Вы в порядке? В смысле, доктора не сказали, что вы заработали что-нибудь очень?…

— Тьфуу! — он сморщился в омерзении и отшатнулся от меня. — Отвали от меня, вонючий бродяга! Богиня, я ненавижу этот город!

— Пожалуйста, мне нужно знать…

— Во-первых, нет, я не в порядке! — рыкнул он. — Хреновы докторишки хотят высосать у меня последний бит. И во-вторых, какого долбаного хрена от меня бомжам надо?

— Я…

— Проваливайте, леди! — проворчал он. — Луной клянусь, дохлой кошке некуда упасть, одни тупые бабы кругом! Аааагх! — взвыл он и дернулся вперед, ругаясь, не переставая, себе под нос. Спустя некоторое время он добавил: — Это последний раз, когда я пил в Медной Короне больше трех кружек. Забегаловка — все равно помойка та еще…

Я села на задние ноги, уставившись ему вслед, и обхватила плечи передними копытами. Вечер клонился к закату, а потому я в итоге развернулась и медленно пошла на север.

Вяло отворилась дверь в мою хижину. Ал мгновенно подбежал ко мне и мяукнул, принявшись ласково тереться о передние ноги.

Я глядела на него тупым взглядом. Я заметила пустую миску. Не говоря ни слова, я подняла левитацией мешок корма и насыпала немного в его тарелку. Я почти закончила это дело, как магия внезапно отказала. Мешок рухнул на пол, и следом за ним рухнула и я. Я села, прислонив бедро к ножке койки и уставилась в никуда.

Ал взмахнул хвостом. Он поглядел выжидающе на меня, затем на неряшливо рассыпанный корм. Он дрогнул усами и я вдруг почувствовала его теплые лапы, карабкающиеся по моему потному телу и его дыхание у самого носа.

Я моргнула несколько раз. Я перевела взгляд на него. Я вяло подняла копыто.

Он потерся о него головой, лаская меня носом и мурлыча.

Я сглотнула. Подняв тихо второе копыто, я заключила его в объятья. Почувствовав его тепло так близко к себе, я начала шмыгать носом. Зажмурив глаза, я приоткрыла губы, чтобы слова успели обогнать неминуемые слезы:

— Почему я не могу, Алебастр? — всхлипнула я. — Почему я обязана быть столь ужасно и глупо прикована к одному месту? Почему я не могу сделать то, что должно? Я у-уже целый год — привидение, и… и я п-просто не могу с этим смириться. Я… я могу сделать столько всего… Я могу изменить все к лучшему. И никому не нужно знать, какая цена была заплачена. Никому не н-нужно знать, что я с-сделала, чтобы мир стал гармоничнее…

Ал свернулся рядом маленьким пушистым клубком, устраиваясь меж дрожащих линий моего тела. Он поднял рыжую мордочку и мяукнул.

С моих губ сорвался стон. Я содрогнулась и сказала:

— Но буду знать я, — я обняла его крепче и потерлась носом, несмотря на текущие по его шерсти слезы. — Я буду знать.

Всхлип вышел на этот раз мягче. Уткнувшись носом в мягкую шкурку кота, я взмолилась приглушенно:

— Помогите мне, небеса. Но я рада, Алебастр, что ты покинул меня. Тебе не доведется смотреть, когда время придет… — я подняла голову и уставилась, задыхаясь, туда, где лежал, сокрытый, Вестник Ночи. — Тебе не доведется наблюдать, как я становлюсь ею…

Ал в невинности своей цеплялся за меня, а мои слезы высыхали сами. Час или около того спустя, я закончила с его кормежкой. И когда опустился вечер, я погасила свет и свернулась среди холодных одеял моей койки и, наконец, заснула тревожным сном.

Я перебирала струны моей лиры на холодном утреннем воздухе, проверяя звучание в свежем октябрьском ветерке каждой экспериментальной ноты, в отчаянной попытке извлечь из памяти какие-нибудь полные одиночества сны, что могли бы сниться мне этой ночью. Мне не довелось вспомнить решительно ничего, ибо вскоре у моего уха весело чирикнул голос Чирили:

— Я так рада, что профессор Блю Нойз послал именно вас! Но еще больше я рада, что вы побороли свою простуду и все-таки пришли! — она улыбалась ярче восходящего солнца. На школьном дворе перед нами играли и веселились ученики, наслаждаясь тем свободным временем на игровой площадке, что выдалось им перед началом занятий. — Вы даже не представляете, какая радость ваш визит для моих учеников. Они просто до смерти жаждали услышать про эквестрийскую музыкальную историю с самого моего объявления, что у нас будет гость!

— Чисто из любопытства, — устало пробормотала я. — Что вы изучали в течение всей той недели до моего приезда?

— О, обычную начальную математику, геометрию и… — Чирили замолчала, моргая изумрудными глазами. — Ха…

Она потерла подбородок и сощурилась:

— Или я это с ними проходила неделю назад? Все… почему-то как смазалось…

Я сделала глубокий вдох.

— Ну… — утомленно улыбнувшись ей, я сыграла еще одну мелодию на лире. — Уверена, что все это время они были с вами счастливы. Только это ведь и имеет значение, когда речь идет о детях.

— Ну, счастье это, конечно, хорошо. Образование же… хехех… о нем мы забывать не должны!

— Мы способны забыть многие вещи, — сказала я. Я прочистила горло и пожала плечами. — Думаю, я просто хочу сказать, что вы значите для этих детей куда больше, чем просто источник знаний. Вы… вы дарите им радость и интерес, мисс Чирили. И эта вещь не способна выпасть из разума, ибо она оставляет свой след в самом сердце.

Она улыбнулась, покраснев рубинового цвета щеками, если это вообще возможно, конечно.

— Мне нравится ваш образ мыслей, мисс Хартстрингс. Или… хихи… лучше сказать «чувств»? — она прищурилась в кратком беспокойстве. — Могу я, впрочем, поинтересоваться, вы уверены, что совершенно здоровы?

— Да, мисс Чирили. Я вполне в норме.

— Потому что если вы по-прежнему немного хвораете, я уверена, что профессор Блю Нойз с радостью перенесет нашу встречу на после экскурсии в Кантерлот…

— Поверьте мне, — сказала я с легким намеком на рык в голосе. Прочистив горло, я улыбнулась ей столь безмятежной улыбкой, сколь только смогла из себя выжать. — Моя… моя голова еще никогда не была яснее за всю мою жизнь.

Она моргнула в ответ на эти слова и улыбнулась робко.

— Ну ладненько тогда. Думаю, всем нам не помешает немного… — она вдруг повернула голову в сторону и ее глаза просияли. — Большой Мак! Ты пришел!

— Аааааааага.

— О! И принес еще дров к зиме! — она вскочила из-за пикникового стола, за которым сидела рядом со мной. — Вот, дай я тебе помогу!

Она обернулась и подмигнула мне:

— Простите меня на минуточку, мисс Хартстрингс. Много времени не займет.

— Только… э… не уходите слишком далеко, — проговорила я.

— Хихи! Даже не беспокойтесь! Кхм… — она подошла к большому красному жеребцу, стоящему у поленницы возле стены школы. — А теперь осторожно! Я знаю, ты большой парень, но каждый может поймать занозу!

Он лишь только усмехнулся и принял помощь учительницы.

Я наблюдала за ними издалека. Я по-прежнему перебирала струны лиры, но лишь отчасти осознавала играемую мелодию, если она вообще была. После первого сна за многие дни, все вокруг этим утром казалось как в сонном тумане. И, как от всякого видения, я вдруг пробудилась от звука — знакомого сиплого голоса:

— Сколько раз мне тебе повторять, Снейлз? — буркнул Снипс, ковыляя неподалеку от пикникового столика. — Я сейчас не хочу ни во что играть!

— Нууууууу блииииииин! — за ним тащился дующийся Снейлз. — Ты вообще теперь не хочешь со мной гулять!

— Я просто устал, — проворчал Снипс. — И раз я хочу подтянуть викторины, мне надо учиться и все такое!

Лицо Снейлза исказило недоумение.

— Ээээ… С каких это пор тебя вообще волнуют викторины?

— Кому какое дело?! — рявкнул на своего высокого товарища Снипс. — Может, я не хочу дурака валять целый день! Может, я не хочу быть бесполезным!

Снейлз с любопытством наклонил голову набок.

— Ты не бесполезный, Снипс, — пробормотал он. — Ты мой самый лучший друг.

Снипс закрыл глаза, явив свету легкий синяк на левом веке. Он вздохнул и проворчал:

— Мы погуляем потом, хорошо, Снейлз? Иди куда-нибудь и… погоняйся за бабочками, или чем ты там вообще занимаешься, когда меня нет рядом, чтобы уберечь тебя от глупостей.

— Бабочки? — Снейлз встал прямо, медленно моргая. Он внезапно ахнул, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя ногами. — Я должен спасти цветы!

Он бросился со всех ног через забитую жеребятами игровую площадку, слившись от скорости в размытое бежевое пятно.

— Оооххх… — Снипс продолжил ковылять дальше, пока вдруг чуть не врезался в меня. — О. Музыка!

Он поднял взгляд на меня, или, точнее, на лиру и прищурился.

— Привет, э… Вы, наверное, тот музыкант, про которого Чирили постоянно говорила?

Я спокойно глядела на него сверху вниз. Я не говорила ничего… поначалу.

— Но… типа… я думал, вы совсем больная и не можете прийти?

Выдохнув, я утомленно улыбнулась ему:

— Мне полегчало.

— О, — кивнул он, а потом перевел взгляд на траву под своими копытами. — Это хорошо, наверное.

— Я не могу упустить шанс выступить перед классом, — сказала я, перебирая струны в очередной случайной мелодии. — Делиться музыкой с другими — это радость всей моей жизни и мне кажется, что… что все пони заслуживают счастья.

— Хех. Как скажете, — пробормотал Снипс, ковыряясь то одним копытом, то другим в земле. — Глупое место выбрали для такого.

— О?

— Ага. Школа такая… такая скучная, — пробормотал он. — Вот если бы она была концертным залом или шоу талантов Понивилля или… или…

— Ты ненавидишь школу? — спросила я.

— Ну… — он нахмурил лоб. — Нет, наверное, нет. В смысле, да, конечно, она скучная. Но в ней я могу пообщаться с кучей других жеребят. Могу устраивать розыгрыши над одноклассниками, — он хихикнул украдкой. — Могу гулять со Снейлзом, пусть даже он большую часть времени просто тупой болван.

— Расслабляет, не так ли? — сказала я. — Как хорошая песня, которая постоянно меняется, но все равно остается такой же нежной?

Он закусил губу. Я услышала всхлип, и он отвернулся в сторону, пробормотав:

— Расслабляет — это хорошо…

Я поглядела на лиру, затем на него.

— Когда тебе в последний раз доводилось слышать музыку?

— Я… — он по-прежнему смотрел в сторону. Его маленькие плечи содрогнулись невольно. — Мама мне раньше пела. Но… Она больше не поет колыбельных.

— Совсем?

— Совсем… — вздохнул он. — Было бы неправильно.

— Было бы неправильно?

Он молчал.

— Ты их по крайней мере помнишь, ведь так? — спросила я. — Тебя расслабляют мысли о них?

Он повернулся обратно и поглядел на меня. В его глазах стоял туман.

— Послушай меня… — я наклонилась к нему, улыбаясь мягко. — Музыке не обязательно умирать, пока мы можем быть счастливы, где бы мы ни находились. В конце концов, мы заслуживаем счастья, все до единого.

Постепенно на его лице возникла улыбка — отражение моей. Он взмахнул хвостом.

— Вы правда сегодня будете играть в классе музыку?

— Ммммхмммм, — сказала я, кивнув. — Это… это самое меньшее, что я могу для тебя сделать, малыш.

— Хех… — он медленно кивнул, уведя взгляд к школе, у стен которой Чирили помогала Большому Маку укладывать в поленницу дрова. — Думаю, мне это нравится.

— Эй, парень! Иди сюда!

Снипс тут же вздрогнул всем телом. Я видела, как стиснулись его зубы. Дрожа, он развернулся, кратко выпалив:

— Надо идти!

Я проводила его взглядом, смотря, как он несется через двор, вверх по травянистому холмику и прямо в жуткую тень жеребца у тропинки. Мое дыхание сорвалось, и я прекратила играть.

— Ты глухой, сопляк? — рыкнул опирающиеся на костыли Стрейт Едж у края тропинки. — Я сказал, двигай свой круп сюда, быстро!

Снипс застыл на месте. На мгновенье я не могла понять, почему, пока не увидела, как он дрожит под пробежавшей по его телу волной мороза.

— Ээээээ… А? Папа? Как ты?..

— Чего ты ждешь?

— Я… я не знаю. Я просто… Что я делал?

— Иди ко мне, когда я тебя зову! Слышишь?

— Мммм… — Снипс опустил рог к земле. — Да, папа.

— Не надо мне твоих «да папа», — проворчал Стрейт Едж, и махнул забинтованной шеей. — Заткнись и двигай за мной. Мы идем домой.

Снипс наморщил в растерянности нос.

— Эээээ… Д-домой?

— Да. Ты меня слышал. Домой.

— Но… но… — он обернулся через плечо на игровую площадку и ярко-красное здание за ней. — Сейчас же учебный день! Мне правда надо идти домой?

Стрейт Едж развернулся на месте, сверкая глазами, как раскаленными углями.

— Я тебе говорил не дерзить мне на публике?! — его рог засветился и крепкое телекинетическое поле дернуло Снипса за переднюю ногу, потащив его по земле. — Меня вчера по пути домой побило Богиня-ведает-что! Я и так уже достаю докторам деньги буквально из ушей, так еще мой начальник запретил мне работать, пока не залечатся ноги! А это значит, что тебе придется сидеть дома, чтобы помогать своему любимому старому папочке!

— Но… но…

— Собираешься мне перечить?! И это после всех тех лет, когда я убирал за тобой дерьмо и покупал еду? Ты мне задолжал, парень. Не беспокойся о школе. Уверен, у мамы найдутся книги для обучения дома. Селестия ведает, она и так целый день только и делает, что сидит на крупе и их читает.

— Ладно… — тупо пробормотал Снипс, повесив голову.

— Тьфу… — Стрейт Едж похромал в сторону центра городка, морщась при каждом повороте костыля на его правой передней ноге. — И давай не будем тащиться, слышишь?! Мне и так уже за тебя стыдно. Впрочем, я и не надеюсь даже, что ты поймешь вообще…

Я видела, как они начали уходить прочь. Я повернулась и поглядела в противоположную сторону. Чирили и Большой Мак в полном неведении заканчивали укладку дров. Я могла что-нибудь сказать. Я могла подбежать и сказать им, что Стрейт Едж утаскивает Снипса. Я могла сделать столько всяких храбрых и красивых действий…

Я выбрала нечто иное. Спокойно вдохнув, я подняла лиру передо мной и громко, но ровно, заиграла октябрьским ветрам очень дорогую мне мелодию.

Стрейт Едж и Снипс шли дальше по тропинке. Мне уже тяжело было разглядеть Метку жеребенка. Проклятья, которые бормотал его отец, уже слились в далекий неразборчивый шум.

Терпеливо, настойчиво, я проиграла композицию до конца, давая мелодичным нотам свободно взлетать и опадать. Я наблюдала за ними без капли влаги в глазах. Мои легкие застыли в призрачном морозном дыхании проклятья.

И затем, с красотою момента, способной поспорить лишь только с огоньком маленькой свечки, застыло также и тело Снипса. Он замер, но его маленькие ушки вздрагивали с каждой ритмичной нотой «Эха Пенумбры». Всякая дрожь и тревога в движениях его ног мгновенно растворилась без следа. Он стоял на месте совершенно неподвижно.

Стрейт Едж, конечно же, это заметил. Может, потому, что не слышал более цокота копыт Снипса. Может, потому, что не было более рядом с ним тела, от которого бы отражались эхом его сдавленные проклятья. Он обернулся резко, моргнул на пустоту позади и, наконец, развернулся, нахмурив растерянно лоб.

— Парень?! Ты меня не слышал?! Я сказал, мы идем домой, и все тут!

Снипс не сдвинулся с места. Октябрьский ветерок обдувал его, неся с собой звуки умиротворяющей композиции Алебастра. На фоне хихикали жеребята и кобылки. Я застыла, затаив дыхание, и наклонилась вперед, выжидая, готовая сорваться с места в любой миг.

И оно свершилось.

— Нет, — сказал Снипс.

Стрейт Едж развернулся и навис угрожающе над крохотным единорогом.

— Что… ты… сказал?..

И оно свершилось вновь.

— Нет.

Я выдохнула, но тут же резко вдохнула, едва завидев, как полетел в грязь костыль Стрейт Еджа и как он склонился над маленьким жеребенком, отвратительно рыча:

— Парень, я тебе не дам играть мне на нервах…

— Ыхххх… Ты мне не дашь ничего сделать! — внезапно рявкнул на него Снипс. Дрожь вернулась в его тело, но отныне дрожь та была праведной яростью. — Ты просто наорешь на меня и швырнешь на пол, и будешь обзывать маму, а потом поставишь это все в вину мне!

— Заткни свою вонючую пасть! — Стрейт Едж поднял копыто. — Ты вообще знаешь, с кем говоришь…

— Да! — завопил Снипс; по его лицу катились слезы, но он рычал и шипел: — Я знаю, насколько ты ненавидишь меня, и маму, и Виндсонг! Я знаю, каким ты становишься ворчливым без причины! И я не хочу возвращаться в такой дом! Больше не хочу возвращаться к такому! Пони должны… д-должны быть счастливы!

Он хныкал и орал одновременно. Жеребята поворачивали головы к ним. На игровую площадку опускалась тишина, и только эхо его божественной вспышки гнева гуляло по ней.

— Все пони… з-заслуживают счастья! И мне плевать, какой ты злой, потому что я тебе не дам больше отбирать у меня счастье!

— Парень, если еще раз откроешь рот…

— Убирайся от меня! — кричал Снипс, зажмурив залитые слезами глаза и воя снова и снова: — Ты плохой отец! Ты плохой отец! Ты плохой…

— Ыыыххх… — Стрейт Едж врезал копытом по рогу Снипса. Он подхватил брызжущего слюной жеребенка сияющим телекинезом за шею. — Чтоб тебя, сопляк! Я собираюсь сделать кое-что, чего должен был в тот самый день, когда эта тупая шлюха тебя вывалила на свет!

Жеребята ахнули хором. Кобылки плакали. Я слышала раздающиеся снова и снова бесстрашные выкрики Скуталу. Я же сама не делала абсолютно ничего, кроме исполнения Эха.

Чирили подошла к ним, привлеченная адским шумом.

— Что, во имя Эквестрии, здесь творится?! — ахнула она, распахнув широко глаза. — Благие небеса! Снипс! Мистер Едж, что вы…

— Не лезьте! — прорычал Стрейт Едж. — Семейные дела!

Он вновь поднял Снипса в воздух.

— Он… он не может дышать! — завопила Чирили. Она развернулась кругом и крикнула в сторону школы: — Мак! Быстрее, он задушит Снипса!

— Эээээнеа, — рыкнул Большой Мак, стиснув зубы. Грохоча копытами, он пересек галопом школьный двор. Врезавшись на полной скорости во вскрикнувшего единорога, он опрокинул его на тропинку, подняв целую тучу пыли.

— Аааагх! — фыркнул Стрейт Едж. — Какого… Слезай с меня, ты, вшивый жлоб…

Ответом Большого Мака было железное копыто прямиком в зубы Стрейта.

— Гххх… Ааагх!

— Урааа! — подпрыгивала на месте Эпплблум, вскидывая в воздух копыто. — Покажи этому уроду, Маки!

Скуталу присоединилась к крикам поддержки. Свити Белль вдалеке дрожала, спрятав глаза в копытах, тогда как Рамбл обнимал ее, утешая и улыбаясь.

— Ыыыххх… Ты, вшивый кусок огородного дерьма! — Стрейт Едж бормотал без остановки, орал неразборчиво, сверкая жаждой убийства в глазах. Но после того, как Большой Мак придавил его ничком к земле, он мог лишь только трепыхаться и стонать.

— Гххх… Худший город! Я вырву вам всем сердца! Только держите меня… ууф! — Большой Мак налег ему на затылок всем своим весом и крики заткнула грязь, набившись единорогу в рот.

А в это время Чирили бросилась к дрожащему Снипсу. Она опустилась перед ним на задние ноги и схватила его копытами.

— Снипс! Снипс, бедняжка! Ты можешь дышать?

Снипс плевался, глотал жадно воздух. Он свернулся в клубок в объятьях Чирили и слабо кивнул.

— Д-да, — пробормотал он. — Пожалуйста, держите его от меня подальше. Он ужасен. Все это время… был просто ужасен…

— Ох, Снипс… — она наклонилась и потерлась носом, будто он был ее собственным жеребенком. — Конечно! Я тебе клянусь, он больше никогда тебя не тронет!

Ее глаза подернулись влагой, и она выдавила:

— Если бы я только узнала раньше. О благие небеса, бедняжка!

— Мама… Виндсонг… — дрожал он и цеплялся за нее в перерывах между отчаянными приступами плача. — Им… им нужно…

— Он не тронет и их тоже. Не волнуйся об этом, — она оглянулась на стройный ряд разинувших рты жеребят. Смахнув слезы, она подозвала одного из них. — Снейлз. Иди сюда…

Высокий жеребенок нехотя подошел, дрожа и не отрывая широко распахнутых глаз от рыдающего друга.

— Д-д-да, мисс Ч-Чирили?

— Со Снипсом все будет хорошо. Но я хочу, чтобы ты сбегал в город и привел полицию. Можешь для меня это сделать? И для своего друга?

— Эээээ… К-конечно!

— Хорошо. Не волнуйся. Большой Мак держит здесь все под контролем. А теперь давай, Снейлз! Беги!

Снейлз убежал в центр городка, прочь за пределы слышимости разъяренного рыка Стрейт Еджа.

Чирили качала Снипса, крепко прижав его к себе, улыбаясь и шепча:

— Шшшшш. Все хорошо, милый. Ты теперь в безопасности. Не бойся…

— Н-не боюсь… — икнул Снипс, закрывая копытами влажные глаза. — Больше не боюсь… Больше не боюсь…

— Шшшш… Это не страшно Снипс, — сказала она, сглатывая слезы. — Плакать — это не страшно. Просто дай волю… Это не страшно…

«Эхо Пенумбры» наконец замолкло, но лишь потому, что я более не могла продолжать. Я прижала лиру к груди, обнимая ее, как Чирили обнимала Снипса. Я задрала голову навстречу утреннему небу, и мое лицо не выдержало под давлением первых нескольких тяжких всхлипов. Мои губы колеблись меж улыбкой и болезненной гримасой, и я зажмурила глаза, рыдая в небеса. Одно короткое слово со стоном протискивалось сквозь сжатые зубы, снова и снова, до тех пор, пока у меня более не осталось сил, чтобы помнить, кого же я благодарила.

И, впрочем, мне было все равно. Вскоре прибыла полиция и помогла Большому Маку утихомирить беснующегося единорога. Жеребята собрались вокруг Чирили, помогая ей утешать Снипса. И один всеми забытый призрак, которого, возможно, здесь никогда и не было, внезапно исчез. Осталась лишь только музыка.

— Есть кое-какие новости о Стрейт Едже, — сказала Твайлайт Спаркл, сидя несколько дней спустя за столиком Сахарного Уголка.

— Ты имеешь в виду того гадского единорога, который избивал своих детей или чо? — нахмурилась Рейнбоу Дэш, оторвавшись от газировки. — Его еще не утащили на эшафот?

— Рейнбоу Дэш, в самом деле! — скривилась Твайлайт Спаркл. — У нас что, эра Солнечной Гражданской войны?!

Она спокойно сложила газету и перевела внимательный взгляд на Рейнбоу Дэш и Эпплджек.

— Было решено не отпускать его под залог. Он останется за решеткой до самого суда. На этого рабочего коня накопали еще кое-какую грязь, и, судя по всему, мистера Еджа ждут в Мейнхеттене по делу о страховом мошенничестве. Эквестрийское Бюро Расследований искало его по всей стране уже несколько лет. Похоже, они так и не догадались заглянуть в Понивилль.

— Другими словами, до наказания за использование жеребят вместо боксерских груш, ему еще предстоит незнамо сколько прохлаждаться за возней с горой вшивой бюрократии, — буркнула Рейнбоу Дэш. — Ну и где тут справедливость?

— Мне кажется, не на шо тут вовсе жаловаться, Рейнбоу, — сказала Эпплджек. — Главное, его поймали с поличным, и больше ничего он не сможет сделать бедным пони, с которыми жил.

— Ага, но все равно реально хреново, — сказала Рейнбоу Дэш, сложив передние ноги на груди и угрюмо насупившись. — Разве вас, ребят, не волнует, что он жил в нашем же районе и издевался над своими же родными детьми, и никто из нас даже не задумался ни о чем?! В смысле, как вообще такая фигня сохранилась до наших дней?! Если Принцесса Селестия о таком услышит, она же с ума сойдет, разве нет?

Твайлайт сделала глубокий вдох, нервно теребя копыта у края стола.

— Если Селестия не может помешать каждому злу без исключений, то с чего тогда мы можем считать, что получится у нас?

— Ну, да, но… — Рейнбоу Дэш вздохнула и опустила плечи, откинувшись на стуле. — Когда какое-нибудь дерьмо типа этого вылазит на свет, я задумываюсь, что мы и не пытаемся что-нибудь сделать как положено. В смысле, мы же Элементы Гармонии, или кто?

— О, не надо так унывать прям, сахарок, — сказала с мягкой улыбкой Эпплджек. — Небеса свидетели, ты самая храбрая и самая внимательная пони в городе. Едва заметишь шо-т нехорошее и уже спешишь геройствовать!

Она глянула на Твайлайт и подмигнула ей.

— Думаю, то ж самое верно и для всех нас здесь за столом, и для остальной банды тоже.

— Нет идеального способа построить идеальный мир, — сказала Твайлайт Спаркл. — Привнесение гармонии в жизнь… оно как находить друзей, — она мило улыбнулась. — Кочек на этой тропинке не избежать.

— И после того, как Стрейт Едж показал настоящего себя, все пони в Понивилле, скорее всего, получили прекрасный урок, — Эпплджек обернулась к Рейнбоу Дэш. — Если хочешь поиграть в дворовую дружину — лучше времени не найти.

— Хех. Ага. Ага, пожалуй, — хлопнув крыльями, Рейнбоу взлетела к потолку. — Вот что: я, конечно, таких вещей обычно не предлагаю, но что если мы соберем в библиотеке остальных девочек и устроим особое совещание какое-нибудь? Мне кажется, это неплохая идейка — основать какую-нибудь общественную штуку, чтобы типа… не знаю… достучаться до местных семей и рассказать, что случилось. Что думаете?

— Я, например, считаю, что это восхитительная идея! — подскочила с широкой улыбкой Твайлайт Спаркл. — И, думаю, честь ее организовать должна принадлежать тебе, Рейнбоу!

— Еще как! — добавила Эпплджек. Она встала из-за стола и опустила на голову шляпу. — Куда идем, капитан, мой капитан?

— Давайте сначала вытащим Рарити из Бутика! — сказала Рейнбоу, указав копытом за дверь, к которой троица уже направлялась на выход. — Ну, вы же знаете, как долго она собирается на импровизированные встречи.

— Пфф! Капризная кобылка, ага! Придет конец света, а она будет волноваться о ресницах!

— Ну, к счастью, нам в ближайшее время апокалипсис пока останавливать не надо, — сказала Твайлайт.

Три подруги захихикали, выходя из кафе. Протиснувшись мимо них, в сердце Сахарного Уголка ворвалось несколько жеребят. Не просто несколько — то был целый парад пони школьного возраста. Чирили сунула голову в дверной проем и сказала им вслед:

— Только не тратьте все карманные деньги! Берите только фрукты и сок! Нам еще ехать на поезде долго, так что я не хочу гоняться за моими маленькими пони по всему вагону!

— Даааа, мисс Чирилиииии, — хором ответила группа. Чирили хихикнула и встала в проеме, разговаривая с Большим Маком и еще одним сопровождающим.

— Оооо! Клубничное Совершенство! Клубничное Совершенство! — подпрыгивал на месте Снейлз, пока другие дети передавали биты миссис Кейк на стойку и получали взамен коробки с соком и яблочные дольки. — Давай скинемся на сок «Клубничное Совершенство»!

— Чего?! — резко ответил Снипс, бросив ему безумный взгляд. — Но это же только одна коробка! Она, конечно, большая, но как нам ее делить?

— Эээээээ… Купить две соломинки!

— Снейлз! — ахнул Снипс. — Ты гений!

— Хехехххх.

— Но… эм… чтоб тебя! — Снипс копался в седельной сумке на коренастом бедре. — Нам обоим не хватит одного бита! Так что придется обойтись коробками поменьше. Значит, никакого Клубничного Совершенства.

— Нууууууу… — Снейлз прижал уши и повесил низко нос.

И как раз в этот момент между жеребятами на пол приземлилось три монеты.

— Вот, держите. Купите себе два Клубничных Совершенства.

Увидев биты, юные единороги ахнули хором и обернулись пораженно на меня.

— Ого! Леди, вы серьезно?!

Я мягко улыбнулась и села на стул с лирой наготове.

— Я всегда серьезна, — сказала я и усмехнулась. — До неприличия.

Я махнула копытом в сторону стойки вдалеке.

— Угощайтесь.

— Круууууууууто! — воскликнул Снейлз.

— Вот, Снейлз! — Снипс сдвинул биты к нему. — Купи нам два Клубничных Совершенства и столько соломинок, сколько тебе в рот влезет!

— Не вопрос, дружище! — высокий жеребчик схватил монеты зубами и побежал к широко и приветливо улыбающейся миссис Кейк.

— Едете в какое-то особое место? — спросила я.

Снипс развернулся и поглядел на меня.

— А? О… — он улыбнулся, в восторге размахивая хвостом. — Мисс Чирили везет нас на экскурсию в Кантерлотские сады! Там будет огромный лабиринт и куча статуй и флагов и всего такого!

— Ого… — сказала я, кивнув. — Звучит жуть как скучно.

— Кххх-хахаха! — сорвался он на головокружительно счастливый смех. — Хех… Да, ну…

Он спокойно выдохнул и глянул в дальний конец заведения.

— Я никогда раньше не бывал на экскурсиях, — он сглотнул. — Мой… э… мой папа считал, что это просто пустая трата времени.

— Не слишком-то он по-доброму… или по-умному, считал.

— Ну, да, такой уж мой папа, — кратко буркнул Снипс. Жизнерадостная улыбка, впрочем, тут же вернулась на его лицо. — Но мне больше не надо о нем волноваться. Он сейчас где-то в другом месте, и семье лучше без него.

— И… извини, — сказала я мягко. — Мне не стоило совать нос…

— Нет! Нет, все нормально… просто я… — Снипс глубоко вдохнул и выдохнул, а затем поглядел на меня. — Я просто и не знал никогда, что можно чувствовать себя так… так легко, знаете? Хихи… будто у меня под кожей прятались пегасьи крылья! Потому что кажется, будто я летаю!

Я кивнула.

— Значит, ты счастлив?

— Как не был уже давно, — сказал Снипс. — И мама тоже, и сестра. Мы пока живем у семьи Снейлза и с ними очень здорово и весело. К тому же, маме пришла помогать целая толпа пони. Они сказали, что ей будет лучше, что они ей помогут выздороветь. И… и…

— Эй…

Он моргнул, не сводя с меня глаз.

Я улыбнулась.

— Вот это самое счастье, которое ты ощущаешь... Ты можешь его передать другим пони, так, как твой папа не мог никогда.

Какое-то время он стоял с приоткрытым ртом, а потом проговорил:

— Я знаю, — он сглотнул. — Какое-то время я боялся, что… что…

— Шшш… — я наклонилась вперед и улыбнулась, опустившись на один уровень с его глазами. — У нас у всех еще полно времени, чтобы стать такими, какими мы быть хотим, а не такими, какими мы стать боимся, малыш.

Снипс уставился на меня. И его улыбка, что пришла следом, несла в себе тепло, подобно улыбкам на Метке Чирили. Примерно в этот момент к нам подскочил Снейлз, неся телекинезом две коробки.

— Сооооооок! — победно пискнул он.

У входа раздался голос Чирили:

— Вооот и все, маленькие пони! Пора идти! Поезд ждать не будет!

— Пошли, Снипс!

— Да! Одну секунду только! — низкорослый единорог обернулся ко мне. — Эй, мэм, спасибо, что поговорили со мной. Кажется… — он моргнул.

Перед ним никого не было.

— Мэм?

— С кем ты говорил, Снипс?

Он внезапно покачнулся. Стуча зубами, он потер передние ноги.

— Блиин. Здесь что, кто-то морозилку не закрыл?

— Ээээ… Снипс! Нам пора! Чирили хмурится! Я ненавииижу, когда Чирили хмурится!

— Э… Точно! Вперед, на Кантерлот!

Снейлз бросился прочь из Сахарного Уголка, а следом за ним — остальные жеребята. Снипс шел последним, балансируя на макушке коробку с соком и напевая под нос одну очень расслабляющую мелодию, что звенела здесь в воздухе…

Я слышу стук в дверь комнаты, и каким-то образом я знаю, что за дверью может быть только она и больше никто. Я подхожу и открываю. Ничто на свете не способно было меня подготовить к ее жалкому, ужасно замерзшему и одинокому виду.

— Мундансер! — восклицаю я. Это подлинный шок. Я прикладываю копыто к груди, а она неловко переминается передо мной с ноги на ногу в коридоре кобыльего общежития. — Я… я… — я сглатываю и нервно улыбаюсь. — Может, зайдешь?

— Эм… — она жмется неловко на месте. — А твои… твои соседки...

— Мы одни. Девочки убежали на вечеринку у Квартала Теней.

— Хммфф… — она, наконец, забредает внутрь, уныло таща за собой седельную сумку. — Тебе стоило пойти с ними.

— Мне здесь, на самом деле, больше нравится, — говорю я тихо. Я медленно закрываю за ней дверь. — К тому же эти… ээ… ночные пони в том районе меня вымораживают.

— Лгунья, — бурчит она, ходя из угла в угол темной комнаты. — Ты совсем как Твайлайт. У всего, чего ты боишься, есть академический буфер.

Она с отвращением оглядывает разбросанные по комнате кучи мусора.

— Благая Луна, твои соседки — те еще неряхи!

— Мундансер…

— Или один известный мятно-зеленый единорог растерял с последнего нашего разговора все свое благородное девичье воспитание?

— Мундансер, я знаю, зачем ты вернулась в Кантерлот, — говорю я, подходя к ней. Я поднимаю копыто к ее плечу, но сомневаюсь, стоит ли мне ее касаться. Закусив губу, я медлю, а затем говорю: — Когда я услышала, я… э… я зашла к твоей маме.

Она сглатывает. Она опускает голову.

— Я знаю.

Я моргаю удивленно.

— Ты… ты с ней говорила?

— Ммммхмммм, — медленно кивает она. — Буквально только что.

В комнате какое-то время стоит тишина. Шаркая копытами, я кружу по серым теням и встаю в итоге перед нею. В ее фиолетовой с красным гриве не осталось ни одной кудряшки. В ее фиолетовых глазах — мука и усталость. Передо мной моя добрая подруга, но при этом вроде и нет. Я пытаюсь удержать свой голос от дрожи:

— Мундансер, я… ты знаешь, когда я пытаюсь сказать что-нибудь важное, я только начинаю нести ерунду без остановки. Ты была права обо мне во всем. И всегда была. Мне никогда не доводилось пройти через те ужасные вещи, которые пережила ты. Как я вообще могу знать? И более того…

— А чего знать-то? — бормочет она. — Все очень просто, Лира.

Она поднимает голову и глядит пустым взглядом на меня.

— Он мертв. Он откинул копыта, сыграл в ящик, постучался смерти в дверь. Короче, ты же поэт, Лира…

— Музыкант.

— Пофигу. Описывай, как хочешь, — она глубоко вздыхает и уходит к окну. Она смотрит в него, но даже не думает сдвинуть шторы. — Он ушел. Ушел и… и…

— И что, Мундансер?

— Я поговорила с мамой. Я даже заглянула к предкам Твайлайт. И все равно… И все равно никто из них не может мне помочь… Как можешь ты… — она трет переднюю ногу другим копытом и со всхлипом выговаривает: — Как всегда помогала…

— Как… — заикаюсь я в искреннем недоумении, ошеломлении даже. — В самом деле, Мундансер? — я горько усмехаюсь. — Разве я вообще тебе когда-либо помогала? Я только…

— Ты была рядом, Лира. Ты всегда была рядом, всякий раз, когда была мне нужна, и даже когда не нужна была… или я просто прикидывалась, что не нужна. И я тебя держала за грязь под ногами безо всякой причины.

— Хех… Мундансер… — я качаю головой и смотрю на ковер. — Ты не держала меня за…

— Я держала тебя за грязь! — рычит она; ее голос начинает дрожать. — Я сломала тебя и выкинула вон, потому что… потому что была так зла и так… — она содрогается, сутуля спину. — Так боялась, что этот день однажды придет и мне придется сказать тебе… с-сказать тебе…

Я поднимаю встревоженный взгляд:

— Что сказать, Мундансер?

Она оборачивается; ее глаза сверкают от слез.

— Что… что я чувствую себя так ужасно… — она резко вдыхает, с гримасой боли на лице. — Он мертв, и теперь я чувствую себя т-так ужасно, Лира, и я… я-я не могу понять, почему!

— Ну… эм… он был твоим отцом, Мундансер…

— Он был сволочью! — вопит она, кривя лицо еще сильнее. — Он был садистом, он был агрессивным гадом, и грязным, грязным уродом, и теперь, когда он мертв, я ведь должна радоваться, но… но я-я не могу, Лира! Ты говоришь, что не можешь знать, что я чувствую?! Я была его долбаной д-дочерью, но я тоже не могу! Г-где здесь вообще логика?

— Мундансер, мне кажется, ты себя недооцениваешь! — восклицаю я. — Я знаю, ты, должно быть, думаешь, что ты с ним всегда была две подковы пара, но…

— Что но?! — рыдает Мундансер. Она слегка пошатывается, проводя копытом по лицу. — Лира, он… он — воплощение всего х-худшего во всей моей жизни! Он б-был… для меня эталоном л-любой мерзости! — она икает и обнимает себя копытами. — М-мне кажется, истинная причина, по которой я… я не съехалась с каким-нибудь жеребцом, или вообще не нашла себе любовь только в том, что… что я боюсь, Лира. Ты знаешь, я всегда хотела родить однажды собственных детей. Но как… — она зажмуривает глаза и содрогается. — К-как такая пони, как я-я, может сделать что-нибудь, ничего не испортив?

— О, Мундансер… — улыбаюсь я и наконец пересекаю разделяющее нас расстояние, оборачивая вокруг нее передние ноги. — У тебя будут самые лучшие, самые здоровые и счастливые жеребята на свете…

— Я боялась так д-долго, Лира… — она цепляется за меня, зарывает лицо мне в плечо. — Я не хочу, ч-чтобы такое когда-нибудь повторилось. Помоги мне, Селестия, я-я не хочу п-превратиться однажды в него…

— Шшшш… Ты не превратишься в него, Мундансер, — говорю я, прижимая ее крепче. — Я тебе не дам. Слышишь? Я не дам тебе превратиться в него…

Она шмыгает носом, плачет и смеется одновременно, окончательно отдаваясь моим объятьям.

— Спасибо тебе, Лира. Мне только… мне только лишь нужно, чтобы ты была рядом… Т-только этого мне всегда и надо было. Только чтобы ты была рядом…

— Шшшш… — я трусь о Мундансер носом, нежно качая ее, как младенца, и шепча ей на ухо: — И я всегда буду рядом, — я улыбаюсь. — Всегда…

Реквием играл в полную мощь, и я стояла посреди Царства Неспетых: единственная искорка тепла в этом месте. Я медленно подняла голову вверх. Закованные пони по обе стороны от меня даже не шелохнулись. Гром гремел тихо.

Над головой нависли сферы внутри сфер, как и всякий раз до того: жуткий аккомпанемент к изменчивым бурным потокам воды и ветра.

— Я знаю, что ты здесь, — спокойно сказала я, держа крепко в копытах Вестник Ночи. — Но я не знаю, и никогда не узнаю, сколь долго ты здесь пробыла.

Я сглотнула и прошептала:

— Так же как никто не узнает, сколь долго я блуждаю по землям, к которым твое проклятье приковало меня.

Сферы висели на месте. Не звучала песнь. Не сверкали молнии. Все было неподвижно.

Я храбро продолжила:

— Я — раньше была счастливой, удачливой пони. Каждое утро я просыпаюсь с мыслями об этом. Именно это знание придает проклятью такую сокрушительную мощь. Но… — я помедлила немного, затем хрипло заговорила: — Я также знаю, что я была очень слепой пони и невежественной, к тому же. Я оглядываюсь на свою жизнь до того, как все началось, и думаю, нет, знаю, что я стала лучше от всего произошедшего со мной. Я стала мудрее, сильнее…

Я зажмурила крепко глаза и увидела перед собой испуганное лицо Стрейт Еджа в полуночной тьме.

— … но я далека от совершенства.

Несколько пони лязгнули своей длинной цепью. Облако воды обдало холодом платформу и воссоединилось вновь с хаотичной бездной.

— Я хочу стать лучше. Я хочу быть хорошей пони, хочу достучаться до тех, кто меня окружает. Я… — я закусила губу. Я открыла глаза, и из них хлынули слезы, — содрогаясь, я подняла взгляд на ее трон и простонала: — Я хочу нести радость другим, кто живет в этом мире. Я хочу оставить свой след, хотя бы только ради того, чтобы вести других по пути праведности и гармонии. И теперь… теперь, после всего того, что случилось в моей жизни, после того, что я узнала, я… — я икнула, проглотив очередной всхлип и пропищала: — Я не способна ни на что. Ни на что, без помощи чуда или чистой случайности.

Я крепче вцепилась в Вестник Ночи, упав на колени и глядя сквозь слезы на сферы над головой.

— Неужто моя просьба об еще одном чуде столь эгоистична, столь нечиста? — сглотнула я и попыталась удержать ровное дыхание. — Пожалуйста… Пожалуйста, говори со мной. Пой мне. Я прошу тебя… Я молю тебя… Спустись и сыграй Дуэт со мной. Помоги мне вырваться из этого проклятья. И, может быть, только лишь может быть, я смогу найти способ помочь и тебе.

Я сглотнула и выдавила:

— Потому что никто, смертный будь то или бессмертный, не станет жить в подобном месте по доброй воле, а не как в тюрьме. И хотя я, может быть, никогда не захочу стать тобой, это вовсе не значит… — я слабо улыбнулась сквозь слезы. — Это вовсе не значит, что я не смогу попытаться тебя понять.

Сферы холодно висели над головой. Вдали, подсвечивая бескрайние просторы Небесных Твердей, виднелись яркие и беспорядочные вспышки света.

— Пожалуйста… — пропищала я вновь. — Я могу лишь только сидеть здесь. Поможешь ли ты мне? Освободишь ли ты меня?

Мои ноги онемели и я чуть не выронила Вестник Ночи прямо там, прямо тогда.

— Что тебя удерживает от хотя бы беседы со мной? Обязаны ли мы играть в прятки до конца вечности? Обязана ли ты меня игнорировать? Я молю тебя, ответь, что же удерживает нас от завершения Ноктюрна?

И в этот момент молнии вдалеке удвоились, утроились. Я услышала лязг цепей. Он становился громче с каждой секундой, сплетаясь в какофонию страсти и хаоса, пока из каждого уголка Царства Неспетых не зазвучал хор из каждого закованного пони, стонущего одну и ту же омерзительную фразу снова и снова:

— Ее возлюбленный просыпается! Ее возлюбленный просыпается! Ее возлюбленный просыпается!

Я ахнула и уставилась широко распахнутыми глазами на сотрясающиеся, бьющиеся в агонии тела пони, каждое из которых выло:

— Ее возлюбленный! Ее возлюбленный! Ее возлюбленный!

Все они окружали меня, тянулись ко мне и друг к другу, корчась в агонии, страхе и радости одновременно. Ошеломленная этим зрелищем, я наморщила нос, опустив голову к железной платформе и начала спешно играть «Эхо Пенумбры». Прежде чем их пение и их цепи успели меня затопить, Царство Неспетых унеслось прочь, смазавшись в размытое пятно, и я вновь оказалась на озаренном лампадой полу погреба, окруженная пылью и гуляющим эхом моего тяжелого дыхания.

Я села, проведя дрожащим копытом по гриве, пока высыхали мои слезы, а голос пробивал себе путь сквозь мою глотку:

— Ее… «Е-ее возлюбленный просыпается»? — я нахмурила лоб. — Но… но… чего?..

Воздух был неподвижен. Казалось, земля перестала вращаться.

И в то же время, ничего путешествие в чистилище мне не дало.

Вздохнув, я запаковала Вестник Ночи, погасила лампу и пошла к поверхности.

— Что-то… что-то не складывается. На этот раз она не пыталась меня смести с платформы молниями. Неужели я все-таки достучалась до нее? — я вновь вздохнула. — Алебастр, как же ты продержался в том месте хотя бы день, не говоря уж о тысяче лет? Не удивительно, что ты сошел с ума…

Я открыла дверь во двор. Но вместо солнечного света меня там встретил пирог в лицо.

— Ааах! — спотыкаясь, я отшатнулась назад. Ошметки вишен, крема и взбитых сливок залепили мне глаза и нос, облепили целиком рог. Морщась, я подняла копыта и вытерла с лица съедобную материю.

— Ради любви Селестии, — зарычала я. — Пинки Пай! Если ты опять кидаешь во все стороны выпечку…

Я пораженно застыла, едва открылись глаза.

Пирог был не один — еще четыре штуки… зависли стройным рядком над лужайкой за хижиной. Вдали я заметила еще несколько висящих в воздухе предметов. Сощурившись, я безо всяких сомнений опознала среди них стаю крылатых свиней. К моему ужасу, в небе также висели круглые куски земли, усеянные деревьями и перевернутыми вверх тормашками домами. Над всем этим хаотичным бардаком нависали розовые косматые облака, время от времени проливая отвратительные на вид потоки бурого дождя на Понивилль, разбитый на кусочки и собранный в виде лабиринта, который лишь отдаленно напоминал стоявший здесь какие-то несколько часов назад городок.

Все вокруг казалось слишком глупым, чтобы быть правдой, но при этом слишком пугающим и странным, чтобы воспринимать происходящее как-то иначе, кроме как с полной серьезностью. В некотором роде, все это идеально напоминало собой…

— Конец света…

Я оглядела беспорядок над головой и со всех сторон. Я медленно обернулась и поглядела на ступени, ведущие в погреб. Я моргнула, услышав, как повторяются в моем сознании несколько жутко звучащих слов. Не теряя ни секунды, я вскочила и бросилась к хижине, на бегу стряхивая с лица последние ошметки пирога.

Даже целый год изучения новых вещей не в состоянии был меня подготовить к грядущему…

## XVI — Возлюбленный

Дорогой дневник,

В чем же заключаются мои поиски, если не в великом путешествии к постоянству в чужой памяти? Чего я жажду больше, чем права разделять с другими пони воспоминания обо всем, что я совершила, чем я являюсь, и чему я научилась, живя бок о бок с ними? В чем же тогда смысл существования, если я не смогу благополучно поймать шанс и возвести монумент этому достижению, пусть даже монументом этим буду являться лишь я сама?

Эта цель все это время была для меня священной. С того самого момента, как началось мое проклятье, я хотела не много, но и не мало: оставить след в этом мире. И даже когда я пишу эти строки, когда я выстраиваю их в эту дневниковую запись, я делаю это с надеждой, что однажды кто-то другой прочтет их и поймет, что видела и что сделала я.

Но сейчас, я начинаю задумываться. Ища способ разбить это проклятье, не бросаюсь ли я слепо навстречу куда более страшному несчастью? Не была ли я всю свою жизнь запятнана великой тенью, что извечно наслаивает один на другой позабытые покровы страданий, которые она несет на своей спине? Не рискую ли я, ища свободы, наткнуться на нечто куда более жуткое, что мой смертный разум не в состоянии будет даже осознать?

Кое-кто, очевидно, тоже предавался этим сомнениям, и именно из-за него я здесь, из-за него я все еще существую, из-за него я задаю себе вопрос...

А стоят ли вообще того эти поиски?

Я держала фляжку за открытым окном, ловя коричневые капли, что падали из висящих в небе розовых облаков. Едва морось закончилась, я втащила левитацией флягу внутрь и закрыла окно. Подняв сосуд к носу, я осторожно принюхалась, а затем храбро залила один маленький глоток себе в рот. Покатав жидкость на языке, я сглотнула и кивнула.

— Мммхммм. Никаких сомнений, — я медленно развернулась и уставилась на койку, стараясь оставаться настолько спокойной и неподвижной, насколько это возможно. — Это шоколадный дождь.

Ал, стоя на задних лапах и размахивая из стороны в сторону хвостом, неотрывно глядел в окно напротив. Маленький котик явно был возбужден: он подрагивал усами, следя за разными странными предметами, летающими над северной окраиной города. Какие только кошмарно глупые вещи ни населяли отныне небеса: и крылатые свиньи, и левитирующие пироги, и минотавры в шлюпках… И плюс ко всему, из центра Понивилля гулким эхом доносились далекие взрывы, грохот копыт панически скачущих стад и чей-то маниакальный хохот. С одной стороны, я очень хотела пойти туда и разузнать, что же там творится, но с другой, я еще больше хотела забиться куда-нибудь в страхе за свою жизнь, не говоря уж о страхе за разум.

— Это все как… как какая-то идиотская шутка! — воскликнула я. Я услышала, как надломился мой голос, когда я опустилась на койку рядом с Алом. — Спору нет, на город было наложено какое-то ужасное, могущественное заклинание, но я даже представить себе не могу, какому магу вообще может прийти в голову такое безумие!

Прошел почти час с тех пор, как я вышла из погреба после моей последней вылазки в Царство Неспетых. И большую часть этого времени я провела, ища подтверждения тому, что весь этот ужас мне не снится. Я в последнее время повидала немало сумасшедших, странных вещей. Я видела собственными глазами ужасы мира меж Небесных Твердей, включая и забытых жертв проклятого наследия немертвого аликорна. Но, по крайней мере, в ее царстве кошмаров была какая-то логика и целостность. Но это?

Это чистый, незамутненный хаос. Всякий попадавшийся мне на глаза феномен, будь то левитирующая выпечка, облака из сахарной ваты или комично изуродованная домашняя птица, представлял собой по-детски дурацкий бред и абсурд, и оттого происходящее только еще сильнее леденило ужасом душу. Казалось, будто какому-то несмышленому жеребенку кто-то подарил ключи от сил Творения, и теперь он строит из себя властную над законами реальности богиню. Среди прочего, я также боялась, что стоит мне сделать хоть шаг наружу из хижины, как неведомые силы тут же вздернут меня в воздух и обратят в мешок картошки или чего похуже.

— Поверить не могу, насколько совпало время, Ал, — пробормотала я, теребя рукава толстовки. — Только что в Царстве Неспетых произошло что-то странное. Закованные пони вопили что-то про «ее возлюбленного». Они пели, что он «просыпается». Но… почему именно сейчас?

Я сглотнула и уставилась на деревянный стол, на котором во всем своем сияющем золотом великолепии покоился Вестник Ночи.

— А… а что, если это все взаимосвязано? Может, законы природы по эту сторону Небесных Твердей изменились, и потому пробудился ее возлюбленный?

Я опустила взгляд себе под бок. Ала там не было.

Сию же секунду перепугавшись, я оглянулась кругом, а затем, наконец, опустила взгляд на пол. Ал ходил кругами вокруг пустой миски. Увидев мое лицо, он поджал под себя лапы и мяукнул.

Закатив глаза, я выдавила бледную улыбку и подтянула левитацией мешок с кормом.

— Посмотри на себя. Кругом творится подлинный Рагнейрок, а ужин у тебя по расписанию, — насыпав ему немного еды, я помедлила, застыв в неподвижности. Я вновь глянула в окно и тут же ахнула. — Ну конечно! Твайлайт! Уж если кто способен исправить этот дурдом, так это только она!

Я положила мешок и вновь посмотрела на Вестник Ночи. Кругом творится бессмыслица, но хотя бы одна вещь обрела для меня смысл. Я сделала глубокий вдох, принуждая дрожь покинуть тело.

— А еще в этом городе есть одна пони, которая может подарить ей вдоволь чистого могущества, сколько бы ей ни потребовалось.

Спрыгнув с кровати, я бросилась к седельной сумке и перекинула ее через спину. Ал оторвался от миски, наблюдая за мной. Я опустила Вестник Ночи в сумку и, следом за парой книг заклинаний, разложила по карманам кучку звуковых камней.

— Помоги мне Селестия, Ал, — сказала я, одарив его бледной тенью улыбки. — Я влюбилась в этот городок. И я не дам ему провалиться в Тартар только лишь потому, что боюсь высунуться наружу и попасть под шоколадный дождик, или встретиться с летающей свиньей, или богиня ведает с чем еще.

Я опустилась перед ним на колени и потерлась носом о его пушистую голову.

— Пообещай мне, что не будешь открывать двери незнакомым яблочным пирогам, прикидывающимся коммивояжерами?

Ал в ответ только замурлыкал и потерся о копыто.

— Ммм… ты мой хороший мальчик, — я почесала ему за ухом, встала и открыла дверь настежь. — Пожелай мне удачи…

И едва я произнесла эти слова, как меня накрыл ужасающий залп шума ссоры, доносившегося с тропинки перед домом. Казалось, будто там развернулась битва, но поначалу я не могла поверить своим ушам: один из голосов выделялся на общем фоне, отвратительнейшим тоном крича и сыпля угрозами.

— Мисс Чирили? — ахнула я, изменившись лицом. Суетливо захлопнув дверь за собой, я спрыгнула с крыльца и бросилась галопом на юг по тропинке в город. Я не успела уйти далеко, когда наткнулась на трех пони, старательно пытающихся сдернуть беснующуюся учительницу с обочины дорожки, на которой та с яростным воодушевлением топтала и рвала в клочья разноцветную растительность.

— Мисс Чирили! Прошу вас! — кричала кремового цвета кобыла.

— Вы должны пойти с нами! — добавил зависший в воздухе пегас-жеребец. — Здесь небезопасно!

— Пони, нам надо спешить! — воскликнула Кенди Мейн — единственная пони, которую я знала по имени, не считая учительницы. Она глянула, тревожно расправляя крылья, в сторону сердца Понивилля. — Стю, помоги мне ее тащить!

Жеребец кивнул и ответил:

— Я возьму за эту переднюю ногу, а ты за ту!

— Я постараюсь!

Оба пегаса попытались поднять Чирили, но та зарычала, и, яростно взбрыкнув, отбросила их прочь задними ногами и кинулась к клумбе с ромашками.

— Ррррргх! — шипела она сквозь сжатые зубы, дико вращая глазами и топча, топча и еще раз топча размолотые в кашу желтые лепестки. — Ненавижу цветы! Ненавижу! Хочу, чтобы они все сдохли во сне!

— Мисс Чирили! Вы не в себе! Прошу вас! Вам нужна помощь! Какое-то ужасное проклятье обрушилось на Понивилль и…

— О, я понимаю! — Чирили резко развернулась и уставилась нос к носу в лицо кремовой земной пони. — Ты с ними заодно, ведь так?! А?! Хризантемоносец! Лавандовый лжец! Гипсофильный варвар!

Она сомкнула зубы на ближайшем древесном корне и, вырвав его из земли с небывалой силой, сжала гневно в челюстях, как дубину.

— Мммф!.. Защищайся!

— Аааай! — кобыла отскочила от нее.

Прежде, чем Чирили успела ударить, ее спеленал кокон зеленой магии.

— Что?! Ыыых… Я знала! — она выплюнула дубину, отчаянно трепыхаясь в воздухе. — Хлорофилл обрел разум! Вы меня живой не возьмете, пыльцовые пираты! Я сражу вас всех в самый стебель! Рааааагх!

— Океееееей, — пробормотала я, шагая вперед и без усилий удерживая ее над землей в телекинетическом поле. — Какой вопрос мне задать первым?

Остальные трое перевели на меня взгляды и дружно выдохнули с облегчением.

— О! Единорог!

— Слава Селестии!

— Мы с ней уже так долго боролись! Она кидается на каждый цветок, какой только попадется ей на глаза!

— Ага, — пробормотала я. — Может кто-нибудь объяснить, почему?

— Нет времени! — выдавила Кенди Мейн. — Нам надо бежать отсюда!

— Ага! — жеребец завис у меня над головой, сверкая глазами с подрагивающими в нервном тике веками. — Понивиллю конец!

Я скривилась, будто попыталась проглотить ананас.

— Конец? В каком смысле, «конец»?

— С ним случилось что-то ужасное! — воскликнула, задыхаясь, кремового цвета кобыла. — Повсюду в небе висят куски земли! Дома взрываются! И там… в-всякое летает по воздуху…

— Мой рабочий фургон превратился в колоду карт! — воскликнул жеребец.

— Да всем плевать на твой дурацкий фургон, Стю Ливс, — пробормотала Кенди Мейн.

— А мне нет! — рявкнул он в ответ. — Я не могу впрячься в гигантского трефового валета!

— Судя по тому, во что превращается эта деревня, ты и не такое сможешь, — сказала Кенди Мейн, содрогнувшись, как от ледяного ветра. — Последнее, что я увидела, когда бежала на северную окраину — это как волосы у Мэра порозовели и начали кидаться на прохожих!

— Ээээ… — вот и все, что я смогла выдать, тупо уставившись на компанию пони.

— Цветки лотосов! — вопила Чирили, вися вниз головой в моем магическом захвате. — Я что, чую цветки лотосов?! — в ее глазах запульсировали вены. — Смерть ароматным нечестивцам!

— Мэм… — земная пони подошла ко мне, умоляюще заглядывая своими голубыми глазами прямиком в мои. — ...вы, должно быть, не отсюда. Но поверьте нам, Понивилль — зона бедствия. Мы думаем, что нам безопаснее всего будет поспешить в место под названием Ферма Сладкое Яблоко, что недалеко к северу отсюда, и встретиться там с другими пони. Там мы перегруппируемся и решим, что делать дальше.

— Ага! — кивнул Стю Ливс и сказал: — Мы можем набрать добровольцев и послать за помощью в Троттингем или Кантерлот!

У нас над головой пролетел, стремительно падая, перевернутый воздушный шар, с набитой нетрезвыми пингвинами корзиной. Он врезался за деревьями в землю и взорвался фонтаном ванильных кексиков, которые выпали затем на нас градом.

Я сжалась, укрываясь от них, а потом встала прямо и оглядела компанию пони.

— Я… сомневаюсь, что кому-нибудь из нас получится добраться до Сладкого Яблока без потерь. Нам лучше укрыться в моем доме. Он недалеко.

— Вы… вы хотите сказать, что живете здесь, леди?

— Ээээ… — я неловко улыбнулась. — …я имела в виду, что здесь буквально в двух шагах есть хижина.

— Хижина? — Стю Ливс наморщил нос. — С каких это пор?

Мимо верхом на истошно вопящих страусах пронеслись две перестреливающиеся из арбалетов со взрывающимися стрелами игуаны.

Я пригнулась под дождем из поднятых взрывами камней и земли и буркнула:

— Слушайте, просто идите за мной, хорошо?!

Троица нервно кивнула.

— Долой розовые бутоны империализма! — вопила Чирили.

Я вздохнула и потянула учительницу за собой, ведя пони назад, к хижине. Я быстро открыла дверь и впустила троицу внутрь, следом занеся левитацией Чирили.

— Ал! У нас гости! Не бойся! Им просто нужно укрыться от происходящего снаружи!

— Этот… — земная пони восхищенно оглядывала в изобилии развешенные по стенам инструменты. — Этот дом просто поразителен…

— Он уютен, — сказала Кенди Мейн, о чью ногу терся головой Ал.

— Он тесен, — добавил Стю Ливс.

— Стю!

— Чего?!

— Раааааагх! — вопила Чирили, слыша только себя. Она, вися вниз головой, вытянула копыта к желтым тюльпанам в горшке над камином, явно собираясь свернуть им стебли. — Я найду ваших детей и выдерну их из земли!

— Ох, ради святой овсянки… — закатила я глаза, подняла левитацией горшок и ударом задних ног выкинула цветы за дверь, которую тут же захлопнула, отрезав хижину от хаоса снаружи. — Вот! — я бросила Чирили ровно по центру кровати. — Довольна?!

— Ммммф… — она сложила передние ноги на груди, хмурясь и зловеще ухмыляясь то одному углу хижины, то другому. — Я знаю, в бревнах хижины прячется гвоздика. Знаю и все.

— Мисс Чирили, пожалуйста… — начала говорить Кенди Мейн.

— Я разгадала твою игру!

Я покачала головой, не веря своим ушам.

— Я не понимаю! Что, вода отравлена, или чего? Почему она ведет себя так… — я остановилась на полуслове и сощурилась. — Погодите-ка минуточку…

Я обратила внимание, что с тех пор, как я видела ее в последний раз в Сахарном Уголке, ее рубинового цвета шкурка успела весьма ощутимо побледнеть. И, плюс ко всему, розовые тона ее гривы и вовсе пропали бесследно, будто цвет попросту смыло.

— Почему она такая… серая?

— Вы знаете эту кобылу? — удивленно спросил Стю Ливс.

— Конечно, почему нет, — буркнула я, посмотрев на него. — Может все-таки ответите на вопрос?

Он сглотнул и бросил тревожный взгляд на учительницу.

— Чирили вернулась с экскурсии в Кантерлот уже такого цвета. Мы спросили, куда делись дети, а она нас попросту проигнорировала и побежала к магазинам и садам, разнося в клочья каждую клумбу по пути, какую найдет!

— Она будто стала совершенно другой пони! — воскликнула кремового цвета кобыла. — Нам с Кенди Мейн пришлось ее обездвижить, чтобы она не растоптала экзотические цветы вокруг статуи Принцессы Селестии! И тут вдруг облака порозовели и кругом разверзся сущий Тартар!

— И мне правда страшно, потому что здесь явно есть какая-то связь, — сказала мрачно Кенди Мейн. Сглотнув, она пробормотала: — Думаю, ее коснулись.

Я поглядела с любопытством на пегаску.

— Коснулись?

Она зашипела сквозь зубы, а по ее телу пробежала горькая дрожь.

— Д-да. Помимо всех этих безумных вещей… в городе бушует монстр.

— Монстр? — переспросила я.

Стю Ливс кивнул.

— Огромная тварь. Отчасти змей, отчасти пони, отчасти… да что угодно!

Кенди Мейн продолжила:

— Как только этот монстр приближается к пони, они теряют цвет шкур и начинают вести себя, как антисоциальные психи. Мне пришлось убегать от своего домовладельца, потому что он теперь одержим желанием сбрить электробритвой любую гриву, до которой дотянется, — она содрогнулась. — Причем эта бритва даже не подключена ни к чему…

— Это… — с озадаченным видом сказала я. — Это чушь какая-то.

Стю Ливс ткнул копытом в сторону окна, за которым пролетала стая крылатых свиней:

— Да что ты говоришь?!

— Успокойтесь, — замахала я передними ногами, стараясь дышать ровно, в надежде, что другие пони последуют моему примеру. — Я просто пытаюсь разобраться в происходящем.

— Если бы мы сами понимали, мы бы вам сказали, — мягко ответила земная пони. Она пригладила дрожащим копытом синие и розовые локоны гривы. — Просто это в самом деле уже чересчур. Два моих б-близких друга посерели. И оба как сами не свои. Все, что тут творится… это просто ужасно…

Она повесила голову и шмыгнула носом, прикрыв залитое слезами лицо трясущимся копытом.

— Эй… — я наклонилась к ней и положила передние копыта ей на плечи. — Вам хватило храбрости добраться досюда с ясной головой. Мало того, вам даже хватило храбрости, чтобы так самоотверженно попытаться помочь мисс Чирили, — я заглянула в ее голубые глаза и улыбнулась. — И что бы ни было причиной этого безобразия, все можно исправить, я в этом уверена.

— Вы… правда так считаете? — спросила она, совладав с дрожащими губами.

— Я знаю, — улыбнулась я и кивнула. — На самом деле, я как раз собиралась в центр Понивилля, чтобы найти там Твайлайт Спаркл. Никто во всем мире не обратит этот хаос вспять лучше нее!

— Вы знаете мисс Спаркл? — спросил Стю Ливс.

— Ну, скажем так, у нас много общей истории, — сказала я. — Наша дружба… эм… чересчур эпична для исторических книг.

Я обернулась к Кенди Мейн:

— Думаю, вы в этой хижине будете в безопасности, если не будете высовываться.

— А хозяева не разозлятся и не вышвырнут нас вон?

Я открыла рот, помедлила, а потом помотала головой.

— Нет. Я уверена, что они только порадуются, что их дом спас жизни других пони в такие беспокойные времена. И все же, думаю, вы проявите вежливость, если позаботитесь об их коте, пока они не вернутся.

Кенди Мейн улыбнулась и кивнула.

— Да. Да, думаю, это мы можем…

— Хорошо, — сказала я, затем сделала глубокий вдох, подготавливая себя к тому, что мне предстоит сделать. — Я пошла.

— Пошла?! — Стю Ливс пораженно скривился. — В смысле, вы опять идете туда?!

— Твайлайт Спаркл сама себя не найдет! — воскликнула я. Я закусила губу. Я знала, что буквально через считанные секунды после того, как я покину свой дом, эти четверо вдруг окажутся в совершенно незнакомой хижине, без понятия о том, как они сюда попали. И все же, кошмарная ситуация снаружи, пожалуй, должна убедить их остаться здесь, в безопасности. К тому же, за ними в этом доме будет приглядывать самый лучший кот-хозяин, которого только можно представить. В итоге я сказала:

— Поверьте мне на слово. В моем распоряжении есть источник огромного могущества, и если я не попытаюсь им воспользоваться или не дам им воспользоваться другому единорогу, это будет натуральное преступление. Вопрос стоит не в том, чего я хочу. Мне нужно попасть в центр Понивилля.

— Хех… — отсалютовал мне Стю Ливс. — Благослови вас Богиня, леди!

— Будьте осторожны, ладно? — попросила с беспокойством на лице кремовая кобыла.

— Не волнуйтесь. Я… э… сольюсь с фоном, — я обернулась к койке. — Мисс Чирили, всего вам наилучшего… — мне в лицо влетел табурет и разлетелся дождем из щепок. — Ааахх!

— Оооой… — сочувственно поморщился Стю Ливс, опустив крылья к земле.

— Мисс Чирили! — ахнула Кенди Мейн.

— Вы видели! Вы все видели! — надо мной, кипя от злости, возвышалась Чирили, но недолго — другая земная пони тут же сдернула ее в сторону. — Ее глаза — замаскированные желтые тюльпаны!

— Ооххх… — зашипела я, сжав лоб в передних копытах. — Никогда мне еще так не хотелось сжечь школу…

— Не злитесь на нее! Пожалуйста! — воскликнула земная пони, прижимая Чирили к полу. — Она не в себе! Честно!

— Не могу не согласиться, — пробормотала я, вставая на ноги и растирая свежий синяк на голове. — Пони с настолько очаровательным голосом просто не способна на зло.

— Оспу на твой жасмин! — выплюнула Чирили.

— Ненадолго, по крайней мере, — сказала я, и подошла к двери. — Оставайтесь внутри. Берегите себя. И, самое главное, — держитесь вместе.

Они согласно кивнули, и тогда я навсегда исчезла для них, ибо закрыла дверь за собой. Пробежав полпути по дорожке к городу, я уже почувствовала волну проклятого мороза, но она меня остановить не смогла. По обеим сторонам тропинки все подряд непредсказуемо взрывалось. Я сжималась, чувствуя, будто вступила на какое-то нелепое поле боя. Несмотря на творящийся хаос, я не слышала ни криков, ни каких других признаков чьих-либо страданий. Мало того, воздух странным образом приятно пах. Я чувствовала себя маленькой кобылкой в кондитерском магазине, только вот в животе у меня ворочался не голод, а леденящее дурное предчувствие. Буквально за поворотом тропинки, за деревьями, стояли ряды печей, заполненных сладостями и тягучими ирисками.

В языке просто не существует слов, которыми можно было бы описать чудовищные масштабы абсурда, который я наблюдала, пока торопливо пробиралась прямиком в самый глаз этого урагана хаоса. Мой быстрый галоп сопровождало огромное разнообразие аномалий: буйволы в балетных пачках, делающие сальто белые медведи, одноколесные велосипеды без наездников, стремительно семенящая телефонная книга-многоножка…

И при этом, все эти случайные вещи начали постепенно казаться мне… все менее случайными. Трудно описать, но я начала различать разумную силу, скрепляющую весь этот ансамбль несуразностей воедино. Думаю, благодарить надо творческое начало в моей душе, но я без ошибки узнавала мазки кисти творческой души, пусть и души злокозненной. Несмотря на необъяснимую природу аномальных элементов этой единой хаотической конструкции, я не могла не обратить внимания на то, что всех их отмечает общий дух, казалось бы, безобидной легкомысленности и нелепости.

Все это, безусловно, всего лишь фасад, и нельзя сказать с точностью, какое же подлинное зло может рыскать под этими покровами непредсказуемой клоунады. Я ни на секунду не расслаблялась и не замедляла свой быстрый бег к центру города. Я ощущала вес Вестника Ночи в седельной сумке. У меня была миссия, и Твайлайт, которая по-прежнему была моей подругой, несмотря на ледяную завесу проклятья, являлась целью моего забега. Все будет хорошо, говорила я себе, едва я доберусь до нее. Вместе мы, вооружившись частицей песни Вселенского Матриарха, без сомнений, сможем обратить все эти ужасные события вспять. Может, я пока что не в силах была снять проклятье со своей души, но это вовсе не значит, что я не могу воспользоваться Вестником Ночи ради высшего блага, пока он в моем владении. Находясь всего в двух шагах от самого могущественного мага во всей Эквестрии, я определенно найду способ применить магические свойства инструмента наилучшим образом.

Эти героические мечты и размышления подошли к концу, едва я завернула за последний поворот дороги. Я ахнула, чувствуя, как подрагивают в нервном тике мои веки, ибо Понивилль отныне… перестал быть Понивиллем. Точнее, это по-прежнему был Понивилль, только Понивилль был… повсюду. Центр города исказило, переплело вокруг самого себя, как в какой-то гигантской оптической иллюзии. Слева, справа и над головой висели в воздухе куски земли. За перевернутые куски ландшафта, подобных брюхам гигантских зверей, цеплялись дома, тем самым дважды пренебрегая законами гравитации. Отели, жилые дома, магазины и другие здания потеряли свой внешний облик, исказились ужаснейшим образом, причем некоторые из них — до неузнаваемости, тогда как другие стали подобием картин Пикассовса. Изумрудные равнины, что окружали поселение, потеряли свой девственно чистый лоск, став поражающими своей строгой геометрией сетками чередующихся тонов. Казалось, будто я бегу к гигантской шахматной доске, покореженной внезапным наводнением, а затем засыпанной сверху обломками игрушечных домиков. Выглянув из-за гребня ближайшего холма, я увидела далекие башни Кантерлота, висящие вверх тормашками в дымчатой тени вращающегося, как гигантский волчок, Клаудсдейла.

— Благие небеса… — проговорила я, затаив дыхание, ощущая, как грохочет сердце в груди. — Не только Понивилль… — я сглотнула. — Весь богиней забытый мир…

И как раз в этот момент тропинка у меня под ногами необъяснимым образом стала скользкой, как лед.

— Ааай! — вскрикнула я, поскользнулась и покатилась вперед. Мои ноздри заполнил неожиданный запах; я осознала, что улица прямо под копытами ни с того ни с сего обратилась в пенную смесь воды и мыла. — Ой-ей-ей-ей-ей!..

Мимо пролетели вопящие крокодилы на реактивных ранцах, за которыми гнались кролики на длинных ногах. Пока я скользила мимо них, кусок земли, отделяющий меня от Понивилля, вдруг оторвался и взмыл, как воздушный шар, в воздух. Под вырванным с корнем холмом лежала абсолютная тьма, и я скользила прямиком ей навстречу, как зеленые санки по льду.

— О, моя Селестия! — я стиснула зубы, задержала дыхание и прыгнула вперед. — Ыыых!

Я призвала импульс телекинеза прямо под собой. Магического толчка оказалось достаточно, чтобы отправить меня в полет, подобно живому снаряду. Я пронеслась над ничто, устремившись вытянутыми ногами к висящему в воздухе куску дерна и почвы. Чудом я ухватилась копытами за свисающий пучок бурых корней и повисла на краю левитирующего плато, которое продолжало подниматься ввысь среди облаков из сахарной ваты.

Напрягаясь изо всех сил, хватая ртом воздух, я втащила себя на каменистую платформу. За последний год я стала сильнее магически, но не физически. Я по-прежнему та же хрупкая кобылка, что в свое время продефилировала беззаботно по курсам Школы для Одаренных Единорогов, не выходя толком на свежий воздух. Мне потребовалось несколько минут, чтобы подняться к краю и оградить себя от смертоносного падения. Едва я вскарабкалась по свисающим корням и ухватилась за травянистый край платформы, как я услышала сверху резкий голос:

— Тебе, навьеное, не помьешает отрастить пегасас крылия, йес?[1]

Мои мышцы дрожали каждой клеточкой, пока я изо всех сил пыталась удержаться на бурых прядях корней. Я задрала голову вверх, щурясь и морщась:

— Что еще за сено?!

Белка-летяга с зелеными защитными очками широко улыбнулась и тряхнула тлеющим кончиком сигары.

— Конешна, рас у лайм-зеленой пони их нет, может подоидьет крокодиловый джет пак! — она сверкнула в улыбке пожелтевшими резцами. — Назовьи свою тсену! Небо жэ бесконьешно, йес? Хотел бы йа тожэ самоэ сказат про бьездну сме`ти и ужаса, что ожидает пони внизу! Ха!

И как раз в этот момент на белку обрушился тостер с крыльями птеродактиля. Он зашипел, сдернул ее острыми когтями с поднимающейся к облакам платформы и полетел к заваленному горизонту.

— Ноу! Ноу! — вопила белка, трепыхаясь в хватке тостера. — Йа соби`ался заклучить сдьелку! Отпусти май секси шэрсть!

Их перехватил вылетевший из центра города армадилл на ракетном ходу, и они вместе взорвались, опав на землю дождем цветных искр и кукурузных хлопьев.

Морщась от напряжения, я, наконец, втащила себя на вершину.

— Что ж, ну ладно…

Едва я забралась наверх, как вдруг у меня над головой пропало небо. Резко вдохнув, я принялась суетливо оглядываться из стороны в сторону, пока не поняла, что мир за одно мгновенье накрыла пелена ночи. Разинув рот, я смотрела на луну, ползущую по небу задом наперед. Затем, едва уже замерцали звезды, луна рухнула с орбиты, сменившись пылающим пятном солнца. Я прищурилась, оказавшись в тени знаменитой понивилльской мельницы… с одной особенностью: мы с ней висели в сотнях футов над крышами центра города. Но беспокоило меня конкретно в тот момент вовсе не это.

— Солнце и луна… — проговорила я, наблюдая в леденящем, бледном страхе, как небесное светило вновь упало за горизонт, погрузив мир в невозможную, необъяснимую ночь. — День и Ночь никто не контролирует…

С моих губ сорвался резкий вздох, и я рухнула на задние ноги, сбитая с копыт шокирующим откровением.

— Принцесса Селестия… Принцесса Луна… — я сухо сглотнула и содрогнулась. — Они… они больше не контролируют свои элементы…

Не существовало меры и предела тому ужасу, что пробил насквозь, как молния, мою душу в тот самый миг. Простой и одновременно умопомрачительной мысли, что солнце и луна свихнулись, хватило, чтобы перевернуть мое мировоззрение вверх ногами, причем вполне буквально. Если нечто способно отобрать каким-то ужасным заклинанием силу, которой Селестию и Луну наделила песнь Вселенского Матриарха, то я просто теряюсь в догадках, с какой же мощью я здесь столкнулась. Даже про нее, при всем ее устрашающем величии и таинственности, я вспомнила лишь задним числом после этого ужасающего откровения.

Какая-то часть моей души увяла бессильно, задаваясь вопросом, способна ли Твайлайт Спаркл хоть мгновенье продержаться против этой мощи, пусть даже с помощью такого одаренного единорога, как я, владеющего, к тому же, Вестником Ночи. Но мне всего-то потребовалось напомнить себе, что Твайлайт Спаркл бросила вызов самой Найтмэр Мун, ни много ни мало — той, что наслала на меня мое проклятье. И моя старая подруга выжила и вернулась с победой. И по сей день нет ничего более воодушевляющего, чем мысль о сильном и надежном друге.

Сделав для храбрости глубокий вдох, я прошла мимо мельницы вперед. Как раз вовремя вновь взошло солнце. Я не могла определить закономерность за темными и светлыми частями «дня», но я даже и не пыталась, впрочем. Передо мной стояла новая непростая задача: спуститься с этой высоко висящей платформы.

Прищурившись, я прикинула расстояние, разделявшее кусок земли, на котором сидела я, и неподвижный ландшафт внизу. Я взяла на заметку все, что висело вокруг, и мне вдруг пришла в голову до смешного безумная идея. Дотянувшись магией глубоко в переплетения своих лейлиний, я провела телекинезом по струнам лежащего в сумке Вестника Ночи. Почувствовав натиск потекшей по моему телу магии, я направила рог на летающую скалу и выстрелила в нее разрядом изумрудной энергии. От нее оторвался кусок почвы, но вместо того, чтобы рухнуть прямиком вниз, камни и комочки земли остались в воздухе, медленно опускаясь, как дождь перьев из разорванной подушки.

— Была ни была…

Стиснув зубы, я решительно отбросила осторожность и прыгнула через край. Устремившись вперед, я приземлилась на один висящий кусок почвы, затем на другой пониже, а затем еще на полдюжины кусков, цепочкой опускающихся к земле. Скача и прыгая, я спускалась по магически левитирующим обломкам, пока не оказалась на безопасной высоте от шахматной равнины.

— Ха! — в последний раз скакнула я и широко улыбнулась в полете навстречу мягкой земле. — Торт!

Мой спуск прервал огромный шмат заварного крема, врезавшийся мне в щеку. Я перевернулась в воздухе по меньшей мере трижды и рухнула как камень головой прямо в лужу грязи.

— Ууф! — выдохнула я, обнаружив, что оказалась в крайне странном положении: вверх ногами и воткнутая в землю рогом, как эдаким колышком от палатки. Отплевываясь от ошметков десерта, я выкрикнула: — Какого сена?!..

— Не торт! — захохотала кобыла в нескольких футах от меня, вступив в мое перевернутое поле зрения. — Пирог! Хаахаахаа!

Она захихикала, заметив, как мимо нее проползли крабы с моноклями и усатые змеи.

— Ыыхх! — я зарычала, извернулась и выдернула, наконец, рог из земли. Перекатившись, я встала на ноги и встряхнулась, чтобы избавиться от остатков грязи и крема. — Ох… Милки Вайт?!

Я нахмурилась, удивленно глядя на кобылу.

— Что на тебя нашло… Ааай! — я увернулась от горящей формы для пирога, пролетевшей у меня над головой.

— Я больше не Милки Вайт! — воскликнула земная пони, безумно улыбаясь. Она натянула на голову бумажный пакет с дырками для горящих сумасшедшим огнем глаз и принялась жонглировать еще несколькими подносами с десертами, швыряя их в случайных прохожих. Разглядывая ее, я обратила внимание, сколь заметно посерела ее шкура. — Я Милки — Пирогатель! Я несу пони хрустящую корочку и справедливость!

— Мисс Вайт, как «справедливость» связана с метанием съедобной дряни в лица прохожим?!

— Ради чего же мы на этой земле, если не для того, чтоб нести миру заварной крем и алюминиевую фольгу?! — Милки Вайт приглушенно вскрикнула и швырнула очередной снаряд в бредущего мимо пегаса. — Вдохни свободы, добрый гражданин!

Тандерлейну грязная «бомба» прилетела прямиком в лицо. Он лишь только стряхнул сладкую кашицу с серой гривы и носа и продолжил тащить дальше три сложенных стопкой пианино, прикованных цепями к его задним ногам. Ножки нижнего инструмента скребли по земле, оставляя за его подрагивающим хвостом распаханный след.

— Надо… доставить их… в бинго-клуб!.. — он безумно ухмыльнулся. — И тогда я буду по самые кончики крыльев в эстрогене!

— Помедленнее! — рявкнула сверху Блоссомфорс. Я подняла взгляд на серую пегаску, сидящую на верхнем пианино. Она шлепала Тандерлейна по бокам дюжиной связанных в одну цепочку резиновых цыплят, пока тот медленно тащил всю эту конструкцию по улицам Понивилля. — Медленнее! Медленнее! Тпру! Я хочу добраться до туда только ко вчера!

— Как скажешь, моя госпожа! — прошипел Тандерлейн, краснея монохромными щеками. — Стегай меня цыплятами сильнее! Пожалуйста! Я плохой жеребец!

— Ты получишь курятины и попросишь еще! — рычала Блоссомфорс, закатив за лоб серые глаза.

По иронии, я услышала тонкий голосок маленькой кобылки неподалеку:

— Эй, анти-мама! Ну как, я выгляжу мило?

Я глянула на звук… и яростно помотала головой в удивлении.

Моим глазам открылся разграбленный и пробитый в нескольких местах Бутик Карусель. У разбитого окна, окруженная горами разноцветных трофеев, Скуталу деловито примеряла до смешного напыщенные платья. В нескольких футах валялась открытая косметичка, а губы и ресницы кобылки покрывало столько разноцветной косметики, сколько я не видела никогда во всем бальном зале кантерлотского дворца.

— Оно не полнит мое пустое бедро? — Скуталу позировала перед потрескавшимся зеркалом, вытащенным из бутика среди прочих вещей. Она затрепетала ресницами будто в эпилептическом припадке, изучая свое разломанное пополам отражение со всех сторон. — Фу! Недостаточно дурацкое! Немама, ты вообще смотришь?

— Я сейчас не могу, мелкая вредина! — Милки Вайт кралась следом за Клаудчейзер и Флиттер, колесящих задом наперед на велосипеде. — Пирогатель должен избавить мир от отбросов и перьев! Ха! — она разом зашвырнула сразу пять пирогов хвостом, как катапультой. — Занимайте полосу лучше в Тартаре, мизантропы в шлемах!

В этот момент, через тропинку перебежала Динки, таща за собой самокат Скуталу. Что интересно, маленькая кобылка не казалась такой серой, как безумные бесцветные пони вокруг.

— Динки! — крикнула я, протянув к ней копыто. — Погоди! Ты не должна его брать! Он принадлежит Скуталу…

— Э, да кому он нужен? — элегантно отмахнулась копытом Скуталу и провела инкрустированным бриллиантами гребешком по гриве, надув губы перед своим отражением в разбитом зеркале. — Я оставила в прошлом свою жеребчиковатость. Здраааааавствуй, мой Принц! О, конечно, у меня есть королевская кровь. А теперь, блин, поцелуй меня уже!

Я застонала и бросилась следом за крохотной единорожкой.

— Динки! Подожди! — я пробежала два квартала, миновав отбивающих чечетку строителей и свешивающихся вниз головой с витринных тентов фламинго. — Здесь небезопасно! Спрячься куда-нибудь под крышу, там ты будешь целее!

— Извините, мэм! — крикнула в ответ Динки, разгоняя самокат еще быстрее. — Мамочка говорит, что ей надо!

Я сощурилась удивленно.

— Мисс Хувз?..

И как раз в этот момент я увидела, как Динки затормозила перед пегаской со шкурой гораздо серее обычного.

— Вот, Мамочка! Как ты и просила!

Развернувшись на месте, Дерпи улыбнулась, глядя на свою дочку на удивление прямым взглядом.

— Прекрасно! — она схватила руль самоката одним копытом и взяла бейсбольную биту в другое. — Я долго, долго ждала этого момента!

— Мисс Хувз! Вы не… вы не в себе! — воскликнула я, пытаясь достучаться до ее разума. Я не знала, впрочем, есть ли на это хоть какой-то шанс. Я даже не знала, заразны ли мои знакомые, пораженные этим недугом. Я стояла как набитая дура посреди улицы, нервно теребя рукава толстовки и заикаясь: — Постарайтесь сосредоточиться и вспомнить, кто вы такая на самом деле! Вы сейчас нужны вашей дочери!

— Ей в первую очередь нужен пример! Всему Понивиллю нужен! — Дерпи опустила зад на самокат и захлопала крыльями. Разогнавшись по улице, она вытянула биту вправо и принялась жестоко колошматить каждый почтовый ящик на своем пути, один за другим. — Вот так! Лягануться! Открывай, почтальон пришел, арбузное жулье и трепло!

Она развернулась и понеслась по противоположной стороне улицы, разбивая каждый ящик, какой только попадется ей на глаза.

— Сами лижите теперь свои марки! Ха!

— Йееей! — невинно радовалась Динки. Она прыгала на месте и стучала копытами по земле. — Покажи этим злым ящикам! Мамочка самая лучшая!

— Еще как! — расхохоталась Дерпи и проломилась сквозь телегу, которая при этом взорвалась и засыпала улицу оглушенными лягушками во фраках. — Ой! Чтоб тебя! Ах!

Я медленно, медленно попятилась от этой сцены, дрожа всем телом. И в этот самый момент я наткнулась на пони.

— Ааах! — я резко развернулась и вздохнула с облегчением, увидев того, кто был черно-белым с самого рождения. — О! Зекора! Слава богине!

Я вытерла свой зеленый лоб и обвела копытом все это неописуемое сумасшествие, разносящее город в щепки, куда ни глянь.

— Можете поверить, что за бред тут творится?! Вы должны мне помочь!

Ее лицо, как у покрытой изморозью куклы, медленно повернулось в мою сторону.

— Мне нужно найти Твайлайт! У нее должно быть заклинание, которое обратит все это вспять! Она ведь дома, как думаете? В библиотеке?

Зекора наконец повернула окончательно лицо ко мне. С леденяще-холодным металлическим жужжанием она открыла рот.

Я застыла, прищурившись на нее.

— Эм… Зекора? С вами все нормально?..

В ее глотке разгорелось сияние. Воздух заискрился от статического электричества. А затем, с оглушительным и немелодичным ударом грома, у нее изо рта вырвался толстый голубой луч лазера.

Я пригнулась, широко распахнув от страха глаза. Обжигающий энергетический луч всколыхнул мне гриву, пронесся по городу и, достигнув отеля, разнес здание в пылающие щепки. Я же осталась сидеть, оглушенно моргая, на месте.

Зекора медленно закрыла с металлическим гулом челюсти. Раздув ноздри, она расхохоталась через них, как гиена, и, сверкая остекленевшими глазами, покатилась колесом следом за стадом скачущих верхом на дельфинах энциклопедий.

Я снова встала на ноги, растерянно тряся головой. Поморщившись, я произнесла:

— Ээээээ…. Мм-даааа. Пора уже добраться до библиотеки.

Не теряя ни секунды, я развернулась и побежала по улицам Понивилля. И это было непростое дело: каждое мгновенье мой путь пересекали самые разнообразные и очень глупо выглядящие вещи. И в те моменты, когда я не старалась изо всех сил увернуться от клубящегося опасного роя хаоса, я старательно сопротивлялась желанию остановиться и уставиться на творящееся безумие с разинутым ртом. Я всегда казалась себе парией в этом месте, занозой в теплой и уютной шкуре городка, которого мне так и не довелось узнать близко. Но теперь моя беспомощность обрела новое значение. Странным образом мне казалось, будто сама судьба насильно организовала для меня зрительское место в этой роскошной пьесе абсурда. Часть моей души почти что даже хотела рассмеяться, но она же при этом тихо рыдала на задворках моего разума. Я задавалась вопросами о судьбах Скуталу, Милки Вайт, Зекоры и Чирили. Есть ли какая-нибудь возможность обратить это? И, что важнее, не бросила ли я только что Динки в участи худшей, чем сама смерть? Не должна ли я была схватить ее и утащить с собой, вместо того, чтобы дать серости поглотить и ее?

Мне нужно двигаться вперед. Я убедила себя, что поиски Твайлайт — это самое важное. С ее помощью останется еще пусть жалкая, но все-таки горящая маяком надежда не только спасти положение, но и истребить эту беду на корню. Если, конечно, считать, что я сама не стану серой. Как бы эгоистично это ни звучало, но я должна приглядывать за своим здоровьем.

А это значит, что мне нужно тормозить и уклоняться, прятаться и уворачиваться от всякой странной вещи, что летит в мою сторону. Я уже потеряла счет встреченным мною знакомым, каждый из которых поддался бесцветному безумию, насланному какой-то злонамеренной силой. К моей радости, смешанной со страхом, Твайлайт среди проклятых не оказалось. Но в то же время, не было среди них и ее близких друзей. Это загадочное откровение не давало мне покоя, пока передо мной не предстал долгожданный вид: впереди уже возвышалось дерево с библиотекой Твайлайт внутри.

— Наконец-то! — хихикнула я как школьница и ускорила свой галоп навстречу входной двери и спасению, что лежало за ней. — Вот теперь мы возьмемся за этот беспорядок…

Мне по лицу ударил огромный локон спутанных волос.

— Уфф! — я отлетела назад и врезалась в ствол дуба. На мое неловко распластанное тело упало несколько зеленых бананов. Но вместо того, чтобы разглядывать удивленно фрукты, упавшие оттуда, где их быть не должно, я подняла взгляд на нападавшего. Видимо, что-то у меня в мозгу переломилось.

Посреди дороги стояла Мэр с глазами, превратившимися в черно-белые спирали. Ее грива обратилась в гигантское гнездо щупалец из волос, хватающих и расшвыривающих в разные стороны вопящих и паникующих пони.

— Я избавлю тебя от грехов твоих! — громогласно кричала Мэр, тряся головой, пока ее волосы-щупальца вырывали из земли фонарные столбы и швыряли их в пролетающих мимо альбатросов. — Уведу тебя в монастырь!

Пони в ее волосах вопили и молили о помощи.

— Ээээ… — я встала, панически переводя взгляд между кошмарным волосяным демоном и лежащим за ним домом-деревом. — Спасти пони. Встретиться с Твайлайт. Спасти пони. Встретиться с Твайлайт.

Я зажмурила глаза и зашипела сквозь зубы. На какой-то кратчайший и чернейший момент я не видела ничего, кроме усатой мордочки Ала. Я поняла, что меня ждет мой дом. Открыв глаза, я вновь устремилась прямиком к дому-дереву.

— Сначала самое главное…

И как раз в этот момент в меня врезался дилижанс, запряженный в стаю бурундуков. Крякнув от неожиданности в очередной раз, я вновь оказалась сброшена с пути. На этот раз я влетела прямиком в сад, превратившийся в пенную ванну.

— Ух! Ыыых! — стиснув гневно зубы, я выбралась из бассейна, отряхнула толстовку и сумку от пены и капель воды и вновь бросилась к библиотеке. — Клянусь Селестией, если меня снова прервут…

Передо мной вдруг выскочило из-под земли несколько зеленых стеблей, тут же расцветших сияющими кухонными раковинами. В одну из них я врезалась так, что посыпались искры из глаз. Спотыкаясь и пятясь, я столкнулась боком с Дерпи на самокате. А затем меня поймало одно из гривовых щупалец Мэра, хорошенько встряхнуло и швырнуло об стену Сахарного Уголка.

— Уууф! — я съежилась, ощущая боль от копыт до кончиков ушей. Пока я с трудом вставала на ноги, мимо меня прошел Тандерлейн, таща за собой свои пианино, с которых на мою спину вдруг со щелчком опустилась цепь из резиновых куриц. — Ой!

— Хороша лениться! — рыкнула сверху Блоссомфорс, чуть не скатившись с дребезжащих инструментов. — Петух не забудет, не простит!

— Гррр… Ну все, хватит! — выкрикнула я. Мои веки дрожали в нервном тике. — Так или иначе, я все равно иду в библиотеку!

Я яростно крутанулась на месте и уперлась носом в стену Сахарного Уголка. Следуя темному, подсознательному капризу, я подняла ближайший мусорный бачок и зашвырнула его в витрину. Я запрыгнула следом через разбитое стекло и бросилась галопом вглубь заведения.

Мне пришлось уклоняться по пути от шторма пейнтбольных шариков, летающих туда-сюда по измазанному краской помещению: вооружившись пейнтбольными винтовками, мистер и миссис Кейк яростно перестреливались друг с другом из-за баррикад.

— У твоих яблочных оладий нету вкуса! — воскликнула серая миссис Кейк, выстрелив из пейнтбольного ружья.

Еще более серый мистер Кейк уклонился от очереди шариков и ответил тем же:

— Твоему фруктовому пирогу не хватает воображения и обсыпки!

Миссис Кейк опрокинула стул, скользнула за него и выстрелила еще несколько зарядов.

— Твои пончики скучны и безвкусны!

Мистер Кейк храбро высунул голову из-за баррикады и глянул сердито на свою жену посеревшими глазами:

— Твои кексики на вкус как лакрица!

Миссис Кейк ахнула, побелев от ужаса. Впав в оглушительную истерику, она швырнула ружье на пол, и то мгновенно вспыхнуло пламенем.

— Ты возьмешь свои слова назад!

— А ты возьмешь назад нашу женитьбу!

— А ты возьмешь назад банкет в Филлидельфии, на котором мы встретились!

— А ты возьмешь назад дом твоих родителей в Филлидельфии, где ты пекла для банкета, на котором мы встретились!

Тем временем, я пронеслась мимо них и принялась рыться в обширных запасах Сахарного Уголка. После напряженной борьбы с горами продуктов и вещей я вытащила из тайника Пинки Пай запасную вечериночную пушку. Я развернула ее и, натужно кряхтя, покатила через залепленный грязью и заваленный хламом ресторан.

— Извините, надо пройти…

Они вытянули шеи и продолжили ругаться поверх меня.

— А ты возьмешь назад свое детство, в котором ты вообще заинтересовался пекарством! — миссис Кейк топнула копытом, и ее пейнтбольное ружье снова загорелось.

— А ты возьмешь назад сперму своего отца, которая оплодотворила яйцеклетку, которая превратилась в тебя, в чье пекарское искусство я влюбился на банкете в Филлидельфии, где мы встретились и поженились!

Едва оказавшись снова снаружи, я, отдуваясь, шлепнула копытом по кнопке.

— Все в стороны! — я вжалась всем телом в пушку, и та выстрелила.

С хлопком праздничного салюта в Мэра устремилось сжатое облако серпантина, которое тут же отправило ее прямиком в розовый куст. Ее волосы-щупальца ослабли и освобожденные пони сразу же разбежались в панике в разные стороны.

— Я серьезно! — выкрикнула я, толкая пушку по улице напрямик к библиотеке. — Всякий, кто встанет на моем пути, получит в лицо конфетти… и сотрясение мозга!

— Ой, развела сопли! — прошипела Дерпи Хувз, несясь ко мне на самокате и размахивая битой, наметившись ударить мне по голове. — Сунь их в конверт, запечатай и напиши «без возвращения»!

— Сама сунь! — я выстрелила из пушки ей в нос.

— Ууф! — удар вышел весьма крепким, с учетом, что он пришелся ей прямиком по лицу. Она опрокинулась на спину и упала на рыночный лоток со взрывающимся виноградом.

— Это для твоей же пользы! — я развернулась и открыла огонь из пушки по бегущему стаду буйволов в балетных пачках, зайцам-мутантам на жирафьих ногах, минотавру с цветочной корзинкой и прочим небывалым аномалиям, встающим на моем пути к цели. — Мне нужно добраться до Твайлайт! Мне нужно победить этот хаос! Ради… р-ради гармонии!

В мое поле зрения скользнуло волосатое змееподобное тело с косой ехидной ухмылкой на лице.

— Ого, вот это маленькая злючка! — он поднял желтый палец. Веки его красных глаз дергались в нервном тике. — Если позволите мне дать совет…

Я зарядила из вечериночной пушки прямо ему в козлобородую морду, отправив его в полет сквозь здание на другой стороне улицы, которое от удара развалилось.

— Никаких больше отвлечений! Мы найдем способ все вернуть как было! — у вечериночной пушки закончились боеприпасы пастельных цветов. Тяжело отдуваясь, я выкинула свое оружие и пробежала оставшееся расстояние до двери Твайлайт. — Пожалуйста, будь дома. Пожалуйста, будь дома. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Я обхватила копытами дверную ручку входа в дом-дерево.

И в этот момент меня сзади обхватил чешуйчатый коричневый хвост и обернулся вокруг моего тела три раза.

— А-а? — я растерянно моргнула. — Аааааа!

Поймавший меня хвост резко оторвал меня от библиотеки и протащил по воздуху несколько сотен футов.

— Нет! — закричала я, тщетно пытаясь дотянуться до дома-дерева, которое с расстоянием становилось все меньше и меньше. — Я т-только что там была! Что… как?..

— Кхм… А теперь давай попробуем еще раз, — прогрохотал позади меня красиво звучащий голос.

Мои внутренности сковал лед. Я извернулась в змеиной хватке и оказалась вновь лицом к лицу с парой неравных красных зрачков. Глаза эти сидели посреди серой пониобразной головы, покоящейся на буром туловище, к которому крепился, как у клоунского костюма, целый ассортимент конечностей рептилий, млекопитающих и птиц. Передо мной, на двух крыльях, одном пегасском, другом сарозийском, висела подлинная сюрреалистическая головоломка, увенчанная на голове асимметричной парой ветвистых рогов. Чудовище, нахмурив слегка лоб, глядело в самую мою душу и ухмылялось, сверкая на солнце торчащим изо рта клыком.

— Добрый день, мадам, — сказала звероподобная тварь. — Как погодка, хм?

Он махнул лапой льва, а его правый глаз при этом дрогнул и стал шире левого.

— Средняя хаотичность и двадцатипроцентный шанс пушечных выстрелов?

— Аа? — разинула я рот на него.

— Ну, знаешь, ты довольно грубо поступила в прошлый раз.

— Мне нужно к Твайлайт Спаркл! — воскликнула я.

— О, конечно же! Наша блестательняшная главная Мери Сью этого часа! — он, размахивая крыльями и продолжая держать меня, медленно крутанулся в воздухе, одновременно почесывая козлиную бородку когтями. — Она в последнее время, похоже, стала ужасно популярной, только вот с одним исключением… ну… сущая мелочь — ее окончательно бросили любимые друзья; как мешок грязи в канаву. Надо сказать, самую малость мелодраматичная вышла история. Но скажи… — он указал когтем на меня. — эта твоя куртка — копытная работа?

— Что?! Твайлайт в беде?! — ахнула я.

— Потому что определенно выглядит так, будто ее сшили на лимонной ферме, — он наклонился и понюхал мою гриву. Его нос тут же скривился будто от кислого запаха. — Фу! Похоже, именно там и ты сама вылезла из-под земли! Скажи, лаймчик, ты веришь в души, или всегда купаешься только в притворстве?

— Ыыыых! — я зарычала и заколотила копытами по обернутому вокруг моей талии хвосту. — Отпусти меня!

Он оценил одним взглядом расстояние, отделявшее нас от крыш Понивилля внизу. Он снова прищурился на меня:

— Для этого, мне кажется, сейчас не самый подходящий момент.

— Пожалуйста! Отпусти! — воскликнула я, сложив вместе копыта почти что в мольбе. — Мне нужно найти Твайлайт!

Он медленно опустился на землю.

— Куда так спешишь? Сегодня прекрасный день!

— Это, по-твоему, прекрасно?! — мой голос надломился, когда я обвела копытами сахарно-ватное безумие и изломанный городской ландшафт. — Я должна добраться до Твайлайт, чтобы помочь ей все это исправить! Это… это ведь полный хаос!

— Хах хах хах хаааах! — победно рассмеялся он, откинув назад длинную шею и хохоча в небо. Упало солнце, и на его место выскочила луна, бросив нагоняющий жуть блеск на его рога, венчающие шкодливо улыбающееся мне лицо. — А ведь действительно, а? И несмотря на всю дикость и непредсказуемость, ничто из происходящего так не радует меня, как встреча с пони типа тебя!

— Что… что ты имеешь в виду?

— Ну, потому что… эм… ну… — он огляделся кругом и почесал подбородок. — Хмммм… Полагаю, на это потребуется весьма многословное объяснение, хотя что-то мне подсказывает, ты к ним вполне привыкла.

— Боюсь, я не понимаю…

— Давай это исправим тогда, как думаешь? — чудовище развернуло хвост и брякнуло меня на залитую лунным светом обочину. — Вот, присядь.

Он прищелкнул пальцами.

Я поглядела на него недоуменно, но тут же почувствовала, как мои ноги дрожат от могучего гула из-под земли. Как по волшебству, из-под обочины прямо подо мной вырвалась скамья.

— Ааа! — я оказалась на скамье, затылком на спинке и задними ногами, повисшими над землей.

Он принялся ходить передо мной на задних ногах: на лапе ящера и копыте буйвола. Вращая указательными пальцами, он бормотал звездам:

— Вот, понимаете ли, создаю я тут свое последнее произведение искусства, сея всюду по земле хаос и панику, и что же я вдруг вижу? Единственный единорог, незапятнанный, кстати говоря, достает из ближайшего дома оружие, сделанное из украшений для вечеринки, и в одиночку устраивает в два раза больше разрушений! И ради чего? Чтобы пробраться через город к давно потерянной «подруге»?

— Я… ыых… — я ерзала и извивалась в неудобной позе. — Я пыталась… ох… добраться до Твайлайт, чтобы мы смогли… слушай, можешь постоять на месте хоть немного?

Встряхнув все тело разом, я скорчилась, напряглась и наконец расположилась на скамейке по-нормальному, на сложенных под собой ногах.

— Фух. Так-то лучше, — я подняла взгляд со скамьи. — Твайлайт — самый одаренный маг в Эквестрии! Мне нужно помочь ей найти способ…

—… вернуть миру гармонию! Конечно же! — он согнулся пополам и захихикал, шлепая колени. — И ради… хехех… ради такой, казалось бы, благородной цели, ты сотворила только еще больше хаоса! Хах хах хах! Видишь ли… хех… такие вещи как раз подтверждают мое мнение!

Я, мелко дрожа, осторожно отползала от него по скамейке.

— Я не понимаю. Какое мнение?

— То же самое мнение, которое, похоже, Принцесса Селестия никак не может понять! Или ее сестра с биполярным расстройством! Или, если на то пошло, все кошмарные ужасы Тартара! — он пригладил на затылок полуночно-черную гриву и усмехнулся. — Фух! Кстати, вот Тротторос, Пожиратель Жеребят: вот он реально знал толк в вечеринках в те славные времена.

— Я… я… — я наклонилась вперед, щуря глаза на разоряющееся чудище. — Кто ты такой? Как ты вообще можешь?..

Луна упала за горизонт, и ее сменило солнце, чуть при этом меня не ослепив. Хоть и морщась, я все равно непоколебимо удерживала на нем свой сердитый взгляд.

— Как ты вообще можешь говорить о Принцессах таким тоном?

Он зевнул.

— Охххх… все просто, на самом деле, — он вытащил левый рог и покрутил его меж желтых пальцев. — Скука.

— Скука?

— О, не обычная скука, конечно. Но древняя, ядовитая, забродившая в бездне времен скука, которая подобна мстительному демону, извечно возвращающемуся из глубин, ну или типа протухших яиц воскресным утром.

Как раз в этот момент из укрытия выскочило четыре жеребца в голубой форме. Размахивая дубинками и стараясь изо всех сил напустить на себя суровый вид, команда понивилльских стражей порядка кинулась на змееподобного незнакомца.

— Вот он, ребята! Эй! Ты! Драконеквус! Ты ответишь за свои преступления перед городом, колдун!

— Драконеквус?.. — повторила я встревоженным шепотом. С моих губ сорвался тихий возглас и я впервые за это время хорошенько оглядела абсурдно сложенное существо, что выдернуло меня из сердца проклятого хаосом города. Эту фигуру я прежде видела лишь только в виде каменной статуи, рисунков на гобеленах или антикварных витражах. — Но… в Эквестрии не было ни одного драконеквуса уже тысячи лет…

— Ооо! — в глазах болтливого существа блеснул огонек, и оно воткнуло обратно себе в голову рог, завинтив, чтобы закрепить на месте. — Кстати, о скуке!

Он повернулся к офицерам и размял со щелчком свои ассиметричные пальцы.

— Куда это вы собрались, джентельпони?! Уничтожаете пончики ради безопасности близких? — он вытащил из ниоткуда кружку, оторвал свой торчащий клык и нацедил из него, как из трубки кофе-машины, исходящую паром черную жидкость. — У меня как раз хватит кофе для этого дела! И обсыпки!

— Я заставлю тебя заплатить за то, что превратил мою жену в буй! — прорычал пожилой жеребец-полицейский.

Другой офицер рядом с ним недоуменно моргнул.

— Что такое буй?

— Заткнись, сержант!

— Ну вот, сломал все настроение, — буркнуло существо, воткнуло обратно клык и сделало глоток из кружки. Полицейские, выстроившись в ряд, приближались к нам. Чудовище уныло глянуло на меня и махнуло рукой.

— Давай, лаймчик. Выбери хорошее место для отдыха: пустыню, джунгли или океан.

— Ч-чего? — выдохнула растерянно я.

— Поспеши! — он указал на себя. — Я лично не собираюсь здесь еще больше древнеть!

— Эээээ… — я сглотнула, скривилась и пропищала: — Океан… на-наверное?..

— А! Конечно же! — драконеквус выбросил кружку за плечо и она взорвалась у него за спиной. Он стукнул себя по лбу и криво улыбнулся. — Пустыня в этом тысячелетии уже не в моде! Слишком много песка в бороде. Сама догадайся, с какой стороны.

Жеребцы закричали и бросились в атаку.

Существо только лишь моргнуло и прищелкнуло когтем в их сторону.

— Алоха!

Четыре вспышки света. Я моргнула… а затем в шоке потерла глаза копытом, увидев, что осталось от полицейских. Их униформа упала на землю, и в ней бились и метались четыре морских пони. Они разевали рот, сотрясались и хрипели от нехватки воздуха.

— Кхм… — змееподобная тварь, подлетев поближе, зависла над ними вниз головой и ткнула пальцем в сторону реки неподалеку. — Вода там. А теперь будьте хорошими умненькими пони и попробуйте поэволюционировать немного.

Четыре водных пони, посинев лицом, со стоном барахтались на земле, как тюлени. Дюйм за дюймом, они доползли до берега и погрузились в ярко-розовый поток.

— Хехехех… — Драконеквус сделал в воздухе сальто и приземлился на задние ноги рядом со скамейкой. Он прислонился к ней, гордо глядя на реку, в которой скрылись морские пони. — Сироп от кашля. Думаю, как раз подходящая штука для этих копов, вместо вечернего отдыха в баре.

— Как… к-как ты мог?! — выдавила я в ужасе.

— Чего?! — он с невинным видом пожал плечами. — По крайней мере у них теперь вдоволь лекарства от простуды!

— Кто тебе дал право… — я спрыгнула со скамьи, яростно рыча и скаля на него зубы. Копыта мои приземлились прямиком на мыльную дорогу, но я постаралась удержаться на ногах, хотя бы чтобы успеть выкрикнуть: — Насиловать и уничтожать жизни других?! Верни их назад сию же секунду!

— Зачем? — он холодно пожал плечами и принялся выписывать вокруг меня круги в изящных пируэтах. — Это же хаос! Это моя натура! Ты еще спроси, почему листья падают на землю, почему панды толстые, и почему ты пахнешь, будто выросла на лимонном дереве!

— Хаос… — затаив дыхание, прошептала я, отстраненно глядя на то, как дальние пределы Эквестрии заливает бурым шоколадным дождем. В небе пролетели крылатые свиньи, которых вскоре перехватили лучники верхом вниз головой на перевернутых дирижаблях. Я содрогнулась, переведя взгляд на реку с розовой жидкостью, текущей вместо воды. — То, как ты преобразовал этих полицейских одним щелчком пальцев. Кофе. Скамейка… — нечасто мне приходится говорить очевидное; для такого меня нужно лишить всякой связи с реальностью и здравым смыслом. Я только лишь отчасти стыжусь признаться, что таковым было мое душевное состояние в тот самый момент. Я подняла взгляд на него и проговорила: — Ты не просто какой-то случайный драконеквус.

— А ты, моя дорогая, не родилась вчера, — он затормозил в развороте и уселся на землю, свернув свое длинное тело так, чтобы оказаться со мной на одном уровне, лицом к лицу, глаза в глаза. — Это до смешного предсказуемая особенность у вас, единорогов, знаешь ли.

— Какая особенность?

— Узость мышления, конечно же, — он опять встал прямо и стряхнул пару пылинок с шерстистой груди. — Жесткое, негибкое, неподатливое стремление следовать лишь только одной благородной цели: будь то «магия», или «гармония», или «просветление», Нейвана и так далее. Это все одно и тоже: все это слова; все это многочисленный мусор эквестрийского языка; все это способы спрятать одну простую истину.

— И что же это?..

— Что создавать порядок — это абсолютно то же самое, что создавать беспорядок, — сказал он, цинично ухмыляясь. — Только… — он согнулся, широко мне улыбнулся, и перевернул голову на сто восемьдесят градусов: — …задом наперед!

Я нахмурила лоб.

— Вот это самое большое чрезмерное обобщение, которое я только слышала.

— О, но признай же! — его тело развернулось следом за головой. Когда он повернулся снова ко мне лицом, один из его рогов переполз ровно по центру лба. — Твои драгоценные принцессы-аликорны пошли еще дальше!

— Разве?

— Только у них есть власть, — он отсоединил рог, вытянул его, превратив в дубинку, и выплюнул шарик для гольфа. Положив шарик себе на чешуйчатую ногу ящера, он прицелился костяной клюшкой. — А смешивать власть с самоуверенностью — это прекрасный рецепт для беспредела. О, поначалу все очень мягко и незаметно, как мерзкая грязь, которую обычно счищают с окна.

Он взмахнул битой, промахнулся мимо мяча, ругнулся себе под нос и вновь выровнял дубинку.

— Но со временем эта грязь накапливается и вот, вскоре, богиня гармонии, которой ты поклонялась безо всяких сомнений, начинает делать… сомнительные дела, — его волосатые серые ноздри тут же энергично раздулись. — Типа превращения гостей из далеких измерений в камень.

Сказав это, он крепко ударил по шарику для гольфа. Не отрывая взгляда, он проследил за тем, как тот пролетел по широкой параболе и стукнулся о стоящее вдалеке здание, отчего оно опрокинулось и столкнулось с соседним жилым домом. Вскоре все дома начали падать, как домино, заполняя воздух грохотом и клубами пыли.

Когда шум постепенно утих, я обнаружила, что гляжу на него, пораженно разинув рот.

— Превращения… в камень? — я сглотнула, чувствуя поднимающуюся из глубин моего тела дрожь. — Аликорны… Элементы Гармонии…

— Они определенно закончили начатое, а? — он оперся о свою рогоклюшку и меланхолично глянул на меня. — Вот такую крутую цену требует «мир». И он, кстати, делает всю работу за меня. Вот, скажи мне… Эквестрия порадовалась тысячелетиям межвидовой борьбы? Гражданских войн? Болезней? Монстров из Вечносвободного леса? Прорывов Тартара? Травяных войн Зебрахары? Хммм? — он крутанул дубину и, вернув ее в изначальную форму, воткнул в голову на место. — Мне кажется, я уже заждался своей дани, как думаешь?

Я уставилась на него, разинув рот, чувствуя совершенно буквально, как зрачки моих глаз сжимаются в точки, когда я сглотнула и выдавила тихим голосом:

— Дискорд?

Я сжалась всем телом, ибо в качестве ответа на меня обрушился перезвон колокольчиков и яркие вспышки света. Драконеквус, внезапно оказавшийся одетым в сверкающий красный смокинг и солнечные очки, выпрыгнул передо мной и цветисто закричал в ни к чему не подключенный микрофон:

— Да! Похоже, мы нашли победителя! — он вытянул вправо лапу на невозможно большое расстояние и притянул знакомую маленькую кобылку в толстых очках. — Дорогая! Скажи нам, что она выиграла?

Скаля зубы как на фотографию для рекламного плаката, решительно серогривая Твист беззаботно прощебетала:

— Мифф Лаймчик награждаетфа ффанием Капитана Очефиднофт! В качефте прифа, кобыла получает тур «ффе фклюфено» ф Долину «Да неужто!», Экфефтрия!

— Спасибо большое, милая, — Дискорд опустил на нос очки и ухмыльнулся. — Помни, ты никчемный, скучный персонаж, и никто тебя не любит.

— Я никчемный, фкучный перфонаж и никто меня не любит! — восторженно сияя, сказала Твист.

— Вот, теперь у тебя получается! — Дискорд показал ей большой палец и щелчком отправил бывшую рыжегривую кобылку за ближайшие холмы. — Эх, молодежь!

Он пожал плечами и скатал сверкающий смокинг в ничто, как подъемную занавеску.

— Без нее никуда, даже гола не забьешь! — его глаза дернулись при далеком звуке удара детского тела, донесшегося из-за городской окраины.

— Я… что… ты… — я была вне себя от шока.

— Ой, да ладно тебе. Разве миф про «память, как у золотой рыбки» не разлягали в Лягателях Мифов? — он свернулся вокруг меня и заглянул мне в глаза. В его дыхании я учуяла запах, что древнее самого времени. — Зовут меня «Дискорд», дорогая. Довольно простое имя. А как тебя зовут?

Я лишилась дара речи. Всякая храбрость и сила, что я накопила в моих многочисленных путешествиях в Царство Неспетых, улетучилась из души за одно мгновенье. Я по-прежнему не могла принять в полной мере пугающую информацию, что я веду личный разговор с силой, принесшей неизмеримую агонию и зло всей древней Эквестрии. Эту сущность невозможно охватить разумом смертного. Это обретшее плоть зло, демон в шкуре из мертвых существ, животных, чьи части тел он впитал в себя когда в первый раз ступил в этот мир, и из чьих шкур он сшил себе свое нечестивое тело. Сохранилось не много исторических источников, проливающих свет на внешний вид Великого Обманщика, но, пожалуй, драконеквус действительно подходил под описание идеально. Я и представить себе не могу воплощение всего противного эквестрийским ценностям в более ироничной, отвратительной и вводящей в замешательство форме. Я была вне себя от ужаса, ибо я достаточно прочитала о прошлых деяниях этого деспота, чтобы понимать, сколь безнадежно мое положение. В конце концов, всего за несколько десятилетий Дискорд единолично поставил это измерение на край бездны забвения и чуть было не убил хладнокровно сестер-аликорнов. Что я вообще могу противопоставить такой мощи? Что я вообще могу сказать ему?

Но базовые инстинкты возобладали надо мной. Всхлипнув, как маленький жеребенок, я произнесла слабым голосом:

— Лира. Лира Хартстрингс, — я сжалась ожидая, что он обрушит мне на лоб межзвездную комету.

Но вместо этого он оплевал мне лицо в приступе хохота:

— Хахахахах! Столько формальности! Ты что, шпион Кантерлота? — он подмигнул и прищелкнул пальцами.

— Пожалуйста… — я подняла в мольбе копыта, и тут же получила в них бокал мартини. — Я не знала. Я… — я замолчала, поерзала и отбросила мартини прочь. — Я не знала, кто ты такой.

— И это определенно не остановливало тебя, когда ты лаяла на меня как самоуверенная собака! В самом деле, мисс Хартстрингс, откуда такое злостное неприятие моего творчества? — Дискорд закатил свои глаза разного размера и покрутил в воздухе пальцем. — Да, да, я дал кучке полицейских жабры. И я типа превратил нелетающую кобылку в неженку и разорвал связь между ней и ее героической приемной матерью. Ииииии я может быть превратил гриву вашего возлюбленного Мэра в сексуально агрессивного осьминога.

— А-а как насчет Твист, которой придется теперь лечиться год?

— Кого?

— Это все ради мести Принцессе Селестии и Луне? — храбро спросила я, стараясь, не дрожать, как осиновый лист. Я оглядела его длинное тело, обхватившее кольцами мою крохотную фигуру. — И ты переворачиваешь их королевство вверх дном просто в отместку за превращение тебя в камень?

— Ой, прошу тебя, не изображай из меня какого-нибудь жалкого мстителя, — отмахнулся Дискорд, положив лапу на лохматую грудь. — К тому же, они меня превратили в камень только потому, что я им разрешил.

— Ты… им разрешил?

— Да, так точно! — он сверкающе улыбнулся. — Рано или поздно наступает момент, когда поиск лекарства от скуки начинает наскучивать сам! Секрет успеха в том, чтобы знать, когда взять отпуск и вздремнуть, если улавливаешь мой сомнабулический намек, Арфо.

— Арфо?! — скривилась я, затем нахмурилась сердито. — Меня зовут Лира!

— Хех. Ага, конечно. Пошли… — он поднял меня хвостом и подвесил вниз головой за заднее копыто, не обращая внимания на мои панические возгласы и трепыхание. — Повисим-ка вместе.

— Э-эй! — только и смогла выплюнуть я, уставившись, разинув рот, на перевернутый горизонт.

Дискорд играючи поскакал на четырех ногах в глубь Понивилля, ловко находя дорогу в плотном хаотичном движении.

— Но быть камнем тоже скучно, и вот потому я так рад возвращению в мир цивилизованных способов передвижения. Что означает — у меня снова в распоряжении огромный холст, на котором можно творить, нарушая все правила! Не знаю точно, что именно меня вернуло назад, но я определенно не собираюсь жаловаться!

Он резко обернулся и помахал лапой:

— Не так ли, мисс Хувз?

— Как тебе такой подарочек?! — крикнула Дерпи верхом на самокате и врезала бейсбольной битой Дискорду по щеке.

Голова Дискорда прокрутилась пять оборотов и, широко улыбаясь, со скрипом затормозила.

— Ахххх, обожаю кобыл, метящих в самые зубы. А ты?

— Ты ведь знаешь… — просипела я. Моя голова налилась кровью, а на нервно подрагивающие уши упал капюшон. — …что правящие сестры не забыли тебя ни на секунду! Они тебе не дадут спуску за это злодейство! У них есть…

— Тьфу. Не грузи меня лекциями по Элементам Гармонии. Я прочитал инструкцию к нашему сабантуйчику, который мы зовем «возвращение злодея», Арфо. К тому же, сейчас вообще чей экспозиционный монолог, а?

Он поднял меня к погнутому фонарному столбу и подвесил на нем за толстовку.

— И, если хочешь знать, Элементы Гармонии против меня бесполезны.

Я нахмурилась.

— С чего ты в этом так уверен? Элементы сотворены из устойчивой к хаосу силы!

— Ну, тогда Селестия сделала глупость, дав Элементам распасться на шесть раздельных личностей! — сказал Дискорд, давя смешок. Следом он выдернул из ближайшей витрины розовый куст и трансформировал его в трон, на который тут же сел лицом ко мне. — Полагаю, Селестия сама соскучилась в мое отсутствие! Иначе, как ей вообще могла прийти в голову такая забавная идея доверить самую главную в Эквестрии путеводную звезду пафосной показушности шести взбалмошным стереотипическим символам товарищества? — он выставил вперед птичью лапу и подвигал бровью. В его ладони возникло два массажных шара, которые он тут же принялся крутить, широко зевая. — Умммфф… няп… Да, я подмочил малость этот их праздник жизни. Как муссон праведных шоколадных бомб! Няяяяяяяяяягхх…Пдыщ!

— Что… — вися на столбе, выдавила я сквозь дрожащие губы. — Что ты сделал с Твайлайт и ее друзьями?

— Ах! Только послушай нас! Вещаем в прошедшем времени! — он еще раз провернул в когтях массажные шары. — Суть-то в том, что это происходит как раз в этот самый момент! Кхм… — он поднял шары и положил их себе поверх глазниц, где они превратились в фиолетовые глаза. В его гриве появилась фиолетовая полоска, и он, сложив лапы у подбородка, заговорил голосом Твайлайт: — Девочки! Почему вы себя так ведете? Мы должны держаться вместе!

Я ахнула:

— Ты… — я глянула вниз, на посеревшую деревню, где подо мной творились непредсказуемые, безумные вещи. — Ты возводишь стену между Твайлайт и ее друзьями! — я заскрипела зубами. — Вот как ты борешься с магией, которая может превратить тебя снова в камень!

— А еще, я типа реально показывала молочные железы на том последнем пони-конвенте!

Вися беспомощно в воздухе, я отчаянно размахивала ногами, жаждя броситься на него в атаку.

— Как ты смеешь! Твайлайт не заслуживает такого! Элементы Гармонии сильнее, чем ты меня пытаешься убедить! Еще увидишь!

— Ой, в самом деле, вся эта суета вокруг гармонии! — Дискорд тряхнул головой вперед и фиолетовые глаза срикошетили прямиком от моей головы. Его грива вновь разлохматилась и стала нормального цвета, а голос вновь стал прежним. — Видишь? Я именно об этом тебе и толкую, Арфо. Я провел в современной Эквестрии меньше дня, а меня уже от нее тошнит. За какие-то десять тысяч лет это место стало еще скучнее, чем было, когда я его покинул! И подумать только, сколько пони целуют землю, по которой ваши принцессы ходят! Положительно тошнотворное зрелище.

— В этом королевстве есть порядок!

— Это королевство — тюрьма… — он встал, ударом ноги разломал трон в щепки и защекотал мне подбородок когтем. —…и пришла пора сместить ее надзирателя, как думаешь?

Я сверлила его яростным взглядом.

— Чем, хаосом?

— Ты зовешь это хаосом, но я предпочитаю слово «свобода».

— Правда?

— Все еще сомневаешься? — он сдернул меня с фонарного столба и зажал под мышкой. — Вот, позволь мне наглядно продемонстрировать.

— Куда ты… ааа!

Я закричала и крепко вцепилась в него, когда он вдруг сорвался с места и покатился, как на коньках, по деревне в направлении отдаленно знакомого мне жилого дома. Пробив насквозь стену, он остановился в гостиной, от стены до стены заваленной свежими обломками. Едва отойдя от шока, два пони в комнате, сжавшись и задыхаясь от ужаса, поползли к противоположной стене.

— Конфетограмма! — радостно прощебетал Дискорд, размахивая зажатой в лапах мной. — Кто-нибудь заказывал фоновую пони?!

— Драконеквус! Он вернулся! — закричала Винд Вистлер в облаке оседающей пыли. — К-Карамель!

— О-оставайся за мной, дорогая! — заявил Карамель. Нервно сглатывая, он, тем не менее, храбро встал перед своей половинкой, лицом к держащему меня в лапах всемогущему монстру. — Ты! Назад! Нам не нужно здесь твое колдовство, понял?!

— Не отказывайся, пока не попробовал, красавчик! — подмигнул Дискорд и глянул на меня. — Твои друзья?

— Я… я… — я сжалась. То, что мы только что вломились сквозь стену дома Винд Вистлер и Карамеля не беспокоило меня в той степени, в какой меня взволновали все еще яркие цвета их шкур. Я внезапно осознала, что здесь вот-вот произойдет и потому захотела забиться в угол и рыдать отчаянно. — Пожалуйста. Пожалуйста, Дискорд. Прости, что я сказала до того! Тебе не нужно мне ничего демонстрировать…

— Тьфу… — он закрыл в раздражении лицо лапой, а затем нахмурился на меня. — Что, только о тебе речь идет, а? Просто расслабься, Арфо, и смотри, как работает мастер.

Он посадил меня в мягкое кресло и прищелкнул пальцами. Ручки кресла превратились в накопытники, приковавшие меня к месту. Пока я безнадежно пыталась вырваться из хватки этого сиденья, он прошел прогулочным шагом мимо меня и приблизился к дрожащей паре.

— Я собираюсь дать этим несчастным душам такую свободу, о которой они никогда и не мечтали.

— Нам… нам ничего от тебя не надо! — выкрикнул вновь Карамель, скребя копытом по паркету. Позади него, Винд Вистлер развернула крылья и закрыла ими зарытое в копыта лицо, чтобы скрыть свои слезы. — Мы просто хотим назад наших соседей!

— Соседи, соседи, соседи… — Дискорд покачал головой и склонился над парой, сочувственно ее оглядывая. — Ай-яй-яй… Неужели вы вдвоем настолько мелкодушные, что обязаны жить с оглядкой на то, что общество считает приемлимым?

— Ч-чего?! — выдавил Карамель. Он отшатнулся, когда Дискорд опустился перед ним и заглянул ему прямо в глаза.

— Ты! Так боишься потерять деньги! В таком смертном ужасе при мыслях об умирающих посевах! Так трясешься над тем, что у тебя не хватит о-хо-хо, чтобы подарить сладкое о-ля-ля своей бедной милой ми-ми-ми! — Дискорд опрокинул Карамеля на спину и схватил Винд Вистлер, подняв ее так, чтобы та смотрела полными ужаса глазами в его ухмыляющееся лицо. — А ты! Так волнуешься о подготовке к свадьбе! Так беспокоишься о красоте и чистой шкурке перед подругами! Так жаждешь убедить соседей в вашей взаимной романтичной искренности!

— О-отстань от нее! — рявкнул Карамель, пытаясь перекатиться обратно на копыта. — Ыыхх… Зачем вообще все это?

— Главный вопрос этого часа! — радостно заявил Дискорд. — И правда, зачем же все это? Все эти любовно-морковные, романтичные, вывернутые наизнанку попытки изобразить отношения в этом доме?! Маленькая птичка напела мне на шесть с лишним тысяч слов текста, что вы вступили в эту связь для того, чтобы избавиться от всех волнений и страхов. И вот, посмотрите-ка, все те же, все там же, одеревенели от страха потерять все. И вот, вы, значит, ночь за ночью варитесь в паранойе! И где же тут романтика, скажите?! Разве вам вас двоих друг для друга недостаточно?

Дискорд уронил Винд Вистлер рядом с земным пони. Они, дрожа от страха, тут же вцепились друг в друга, переглянулись и вновь подняли взгляд на Дискорда.

— Что… Что вы х-хотите нам с-сказать? — смогла выговорить, наконец, Винд Вистлер.

— Я лишь хочу сказать вот что… — заговорил Дискорд внезапно гораздо более глубоким голосом. Я беспомощно наблюдала за тем, как его тень сгущалась над дрожащей парой раза в два. — Зачем так старательно делать свои отношения правильными, когда их можно сделать случайными? — он наклонился над ними, а его желто-красные глаза внезапно превратились в радужные спирали. — Какой смысл любить, если вы по-прежнему чего-то боитесь?

Сказав это, он легко коснулся пальцем лбов Винд Вистлер и Карамеля. Они моргнули, и их глаза тоже превратились в такие же гипнотические спирали, как у Дискорда. Пораженно разинув рот, я наблюдала за тем, как с их шкур и грив сходит цвет. Омытые серой дымкой, они встали прямо и безумно улыбнулись. По-жеребячьи подпрыгнув, они переглянулись.

— Эй! — выдохнул Карамель. — Думаешь о том же, о чем и я?

— В пень гравитацию! — ответила Винд Вистлер клоунским голосом. — Мне вообще никогда мои кости не нравились!

Карамель оторвал абажур от ближайшей лампы, нацепил себе на макушку как шлем и поднял на безумно сильных ногах Винд Вистлер над головой. — Три… Два… Один…

— Контакт! — вскрикнула Винд Вистлер и принялась дуть сквозь губы: — Блблблблблблблбл!

Карамель разбежался на одних только задних ногах и, выпрыгнув сквозь дыру в стене квартиры, устремился вниз. В последнюю секунду Винд Вистлер расправила крылья и подняла обоих в воздух, заскользив, как дельтаплан, над крышами Понивилля.

— Уиииииииии!

Я проследила их полет, разинув рот, а потом перевела ошалелый взгляд на Дискорда.

— Хаах хаах хаах хаах! — он захлопал лапами и горделиво встал на краю дыры в стене рассыпающейся гостиной. — Видела, а?! Видела, что я сделал?!

— Ты вторгся в их жизнь и перекроил их личности! — я сжалась на мгновенье, услышав далекий дребезг разбитого стекла и последовавший за ним истошный хохот Карамеля и Винд Вистлер. — Им повезет, если они себя не убьют!

— Арфо, мы всего лишь дождь, что никогда не сгибается в весеннюю пору… эм… Нет… — он потеребил губу, оглядывая задумчиво небо в розовых облаках. — Оно так звучит? Эх, забыл. Слишком долго проторчал в камне.

— Эм…

— Но главное… — он изогнулся и широко улыбнулся мне в лицо. —…я их освободил!

— От чего?! — воскликнула я.

— От их привязанности к лицемерному фасаду порядка! — он принялся ходить туда-сюда вдоль стены гостиной, показывая жестом лапы на пролетавших мимо нас крылатых свиней и лемуров с хвостами-вертолетами. — Вселенная, в конце концов, в основе своей хаотична. Эквестрия — это аномалия. Эквестрия — это крохотный пузырек глупых ритуалов, болтающийся в гигантской джакузи такой прекрасной, такой пенной чистейшей непредсказуемости. Невозможно поддерживать идеальную структуру вечно, Арфо. Мне плевать, сколько в мире аликорнов, гордо несущих на спинах абсурдную идею предназначения. В конце концов всякая стена в итоге распадется в прах; даже крепчайшие из небесных твердей. И когда этот момент придет…

Он затормозил на одной ноге, той, что когда-то принадлежала ящерице, и серьезно поглядел на меня.

— Веселье закончится.

Я сделала глубокий вдох сквозь стиснутые зубы.

— Жизнь — это не одно веселье…

— О, и я думаю, сейчас ты мне начнешь рассказывать, что жизнь — это растянутое во времени самопожертвование и выживание супротив воли непостижимых сил, — Дискорд уселся на корточки напротив моего кресла, воодушевленно тыкая лапой в сторону неожиданных взрывов в случайных местах, шоколадного дождя и кобыл-почтальонш, разбивающих почтовые ящики битами. — Посмотри на всех этих своих друзей! Да, быть может, их жизни коротки, суровы и жестоки, но… им это нравится! Благодаря мне, они свободны от всех пут и связей! Они освобождены от оков рутины! В чем смысл держать все старательно в целостности, если оно все равно развалится, причем скорее рано, чем поздно?

— Мы все живем ради того, чтобы стать лучше, чем сдерживающие нас вселенские силы! — огрызнулась я. — Даже Селестия и Луна, бессмертные до конца времен, даже они идут по этому пути взаимного поиска себя вместе со всеми нами! И тот день, когда мы сдадимся и перейдем к существованию, потакающему банальным импульсам, будет днем, когда будет утрачена последняя надежда на преодоление сущности наших страхов!

— Фух! Только посмотри на себя! — он вновь встал прямо и, захлопав за спиной ассиметричными крыльями, сложил руки на груди. — Ты как заводная игрушка, приделанная к мегафону!

— Есть всего лишь одна вещь, которую я не могу понять…

— Ну так просвети меня, только в трех предложениях, или даже меньше, — произнес он, лениво шлифуя один из когтей.

— Если ты так твердо уверен в своей роли в жизни Эквестрии… — я озадаченно прищурилась, подняв на него глаза. — Если ты так настойчиво желаешь распространять по земле хаос от каждого отдельного пони к другому, то зачем вообще отнимать столько времени от своего плотного расписания только ради того, чтобы отойти в сторонку и поведать мне… всю… эту… — мой голос затих и я моргнула, почувствовав внезапную волну холодного пота у себя на лбу. — Философию… — я сглотнула и задрожала, ибо все вдруг обрело ясность, и мне показалось, будто меня вдавливают в кресло железные гири. — Все это время мы только и делали, что философствовали.

— Ммммм… — он наклонился вперед, злобно ухмыляясь. — А вот этим делом ты привыкла заниматься уже чересчур давно, моя дорогая.

Я уставилась на него беспомощно, подергиваясь в панике.

— Размышлять над одним и тем же по кругу — ужасно скучное занятие, — его глаза превратились в гипнотизирующие спирали. С леденящей точностью Великий Обманщик родом из древних веков поднял всемогущий палец к моему рогу. — Давайте посмотрим, каково будет мыслить, когда твой разум превратится в кашу.

— Мммм! — застонала я и зажмурила крепко глаза. Я думала о Твайлайт. Я думала о маме и папе. Я думала об Але. И вот, спустя несколько судорожных вдохов, я поняла, что по-прежнему способна думать. Отчаянно потея, я открыла один глаз, затем другой.

Дискорд нависал надо мной. Дискорд держал палец на моем лбу. Но, тем не менее, ничего не менялось.

— Я сказал… «Когда твой разум превратится в кашу», — он вновь ткнул пальцем в рог.

Ничего.

— Превращайся в кашу! — ткнул он вновь.

И по-прежнему ничего.

— Хммм… — он нахмурил серый лоб. — Довольно необычно, не так ли? — облизав губы, он завис надо мной и сотворил четыре, восемь, десять, двенадцать дополнительных пар конечностей и принялся тыкать меня повсюду целым лесом пальцев. — Превращайся в кашу! В кашу! В кашу! В кашу!

— Оххх! — шипела я и металась в кресле. — Хватит… меня тыкать!

Где-то в глубине моей седельной сумки загудела пара ониксовых струн, и все у меня перед глазами озарилось изумрудным светом. Не успела я оглянуться, как из моего тела вырос зеленый купол магической энергии, а Дискорд разлегся навзничь, оглушенный, на полу.

— Ай, карамба! — он невозможным образом изогнулся назад и высунул голову из-под собственного хвоста, моргая на меня и вскинув бровь. — Провалиться мне в небо! Вот это поворот!

— Я… я… — я сглотнула и глянула вниз, на себя. — Ч-что произошло?

— Ни малейшего понятия, но в одном я уверен точно! — он широко улыбнулся и перевернул свой зад. Он подполз ко мне как таракан и, безумно ухмыляясь, поднял кресло над полом. — Мне больше не скучно!

Я почувствовала, как у меня за ухом скапливается самая настоящая здоровенная капля пота.

— Ой-ей…

— Эй! Посмотрим, что ты еще можешь, Арфо! — он развернул меня и крепко пнул кресло. — Полетела!

— Ааааа! — завопила я, когда мягкое кресло целиком развалилось подо мной в щепки. Но самым ужасным был все-таки полет через половину Понивилля. Я пронеслась сквозь эскадрилью крылатых свиней, мимо розовой пони в шапочке с пропеллером, мимо статуи акулы и еще целой кучи прочих комичных летающих элементов декораций, прежде чем начала падать со свистом, как у снаряда мортиры, на школу Чирили далеко внизу. — О моя Селестия, спаси!..

Мой голос заглушил громоподобный грохот, с которым мое тело пробило насквозь красную черепицу и врезалось в целое море парт под ней. Перекатившись по полу, я затормозила у стены однокомнатной школы, сипя и откашливаясь в оседающем облаке пыли. К моему шоку, я по-прежнему была в целости. Ни одна нога даже не сломалась.

— Что? Как… Как я…

— Прифет! — прошепелявил голос неподалеку. Я оглянулась на звук и увидела плотно покрытую синяками Твист, свисающую за хвост с вешалки. — Я фупер бефполефная!

— Да. Ага… — я вновь перевела взгляд на свои передние ноги и внимательно их оглядела. — Почему ни одна кость не сломана?

Ответ на мой вопрос пришел в виде зеленого сияния, которое, как я чувствовала, колеблось вокруг моего тела. Дрогнув ушами, я услышала звон струн Вестника Ночи, вновь разносящийся из седельной сумки. И в это мгновенье мне пришло озарение.

— Я… я никогда раньше не выходила на публику с Вестником Ночи, как сейчас! Всякий раз, когда священный инструмент вставал на мою защиту, это было в Царстве Неспетых, каждый раз против ее гнева, — я сглотнула и выдавила: — Но что, если он может защитить меня не только от нее?..

Стремительно оглядев засыпанную обломками классную комнату Чирили, я начала осознавать истину.

— Вестник Ночи — это частица песни Матриарха. Так же, как и Селестия, Луна и она. Они все части единого духа Творения. Чистая гармония неуязвима для хаоса, так же, как и шесть элементов, объединенных вместе, или как Небесные Тверди, что защищают этот мир от бурных глубин по другую сторону!

Воодушевленная этим откровением и расстоянием, которым оградилась от моего угнетателя, я твердо и гордо встала на ноги.

— Если Вестник Ночи способен защитить меня от посерения, значит он, возможно, сможет помочь Твайлайт спасти ее друзей и восстановить Гармонию! — широко улыбнулась я и бросилась галопом к выходу. — О Богиня, как хорошо, что он зашвырнул меня так далеко! Теперь, когда я вновь забыта, у меня, может быть, есть преимущество перед всем этим безумием!..

— О, только поглядите! — перед моим лицом внезапно возникла ухмыляющаяся морда Дискорда, одетого в магистерскую шапку и робу. — Интересно, сможет ли любой обычный лайм очухаться от такого пинка?

— Гааайаай! — я упала на круп и поползла прочь от него, пока не забилась в угол. Обхватив себя передними копытами, я задрожала, глядя на него глазами, раскрытыми так широко, что еще чуть-чуть — и они вывалятся из орбит. — Ты… ты… ты м-меня п-помнишь?!

— Ну, конечно же, я не забуду единственную пони, не поддавшуюся моему очищающему касанию! — он распрямился перед учительской доской и потеребил кисточку шапки. — Единственные два пони во всей Эквестрии, способные так дерзко сопротивляться моей энергии хаоса — это Селестия и ее биполярная маленькая сестренка! Но теперь все изменилось! Я очень рад познакомиться с тобой и твоим магическим зеленым пузырьком с искорками, Арфо! Воистину, ты очень непростая пони…

— Да! — захихикала Твист на вешалке, захлопав свешивающимися вниз копытами. — Фупер непрофтая!

Дискорд сузил глаза в жесткие тонкие линии желтого цвета. Он вздохнул, сдернул робу и накинул ее на посеревшую кобылку как погребальный саван.

— Вот. Гораздо лучше. Так о чем мы говорили? Ах да! — он стянул с головы шапочку и водрузил ее мне на рог. — Я просто обязан разгадать ваши секреты, мисс Хартстрингс. Вы как алмаз в навозной куче, с учетом, что навозная куча — это разрушенный класс, а алмаз привык одеваться, как техник у Кольтплея.

— Как… Как… — я сухо сглотнула. — Как ты до сих пор меня помнишь? Ты зашвырнул меня через весь Понивилль! Это же невозможно!

— Неа, едва ли невозможно, мой маленький лаймчик! — он поднял левую ногу, которая внезапно оказалась обута в ярко окрашенный кед с измазанной травой подошвой. — Я очень даже неплохо забивал голы тогда, еще до начала всякого Творения. Ясное дело, это непросто — играть командную игру, когда ты — единственная сущность, обитающая в глухих недрах туманности в закоулках космоса. Но в самом деле! Никто все равно не вел счет… то есть, пока Гармония не пришла отравлять уютное палеомиазмическое равновесие, — он встал прямо и почесал подбородок. — А теперь давай найдем ответ на твою пузыристую изумрудную загадку…

Я закусила губу, быстро бросив взгляд на седельную сумку на боку. Настолько обыденным образом, насколько я смогла изобразить, я передвинула ее так, чтобы ощутить на своей спине несущий успокоение вес укрытого от его взгляда Вестника Ночи.

— Может… — выдавила я. — Я просто непредсказуемая переменная в твоем уравнении. Ты же… э… любишь непредсказуемость, разве нет?

— Мадам, я режиссер этого бального танца хаоса, а не его участник. И как всякий истинный художник, я очень люблю держать цвета моей палитры под строгим контролем, пусть даже все они — лишь оттенки серого, — он протянул лапу и потрепал пальцем локоны моей гривы. — Погоди-ка. Это, случаем, не серый у тебя? Фу, нет, это голубой…

Я отбила прочь его лапу и прорычала:

— Довольно! Что ж, ладно, теперь ты знаешь, что не можешь преобразовать меня, как остальных пони! Так почему бы меня не оставить в покое?! Можешь пойти поразвлекаться куда-нибудь в другое место!

— Хааах! Если бы! — Дискорд склонился на уровень моих глаз и с по-детски легкомысленным выражением лица игриво подвигал бровями. — Ты вообще представляешь, сколько тысячелетий я ждал возможности пообщаться с психологически равным?!

— Если ты это считаешь за комплимент, боюсь, эффект вышел противоположный.

— Значит, так и будем, да? — он покачал головой. — Нет, нет, моя дорогая, ты по-прежнему часть того великого представления, которое я просто обязан разыграть! Хоть ты, быть может, и способна противиться моему… кхм… очарованию, это вовсе не значит, что ты не сможешь оживить немного величайший момент в истории этого унылого королевства по имени Эквестрия! Ибо я по-прежнему Дискорд, Владыка Хаоса, а ты… — он направил на меня коготь как пистолет и нажал невидимый крючок. —…ты марионетка. Даже у шевелящейся самостоятельно марионетки все равно есть веревочки.

В яркой вспышке света магистерская шапочка у меня на голове превратилась в колпак арлекина, а толстовка преобразилась в кричаще расцвеченный клоунский костюм, натянувшийся на меня поверх седельной сумки. Оглядевшись я резко выдохнула:

— Какого сена?!..

Он прищелкнул пальцами. Мир вокруг озарился ярким светом, и мы внезапно переместились в центральный зал понивилльской ратуши, которая, впрочем, перестала быть ратушей. Все здание целиком преобразилось в гигантский тронный зал, заполненный под завязку каждым жителем городка, имя которого я только могла вспомнить. Они все приветственно закричали, замахали копытами и принялись кланяться высокому трону из красного дерева, на котором по-королевски величественно расселся Дискорд в черно-красной мантии. А я…

Я сидела на ступенях перед ним, и бубенчики на колпаке звякали каждый раз, когда я поворачивала голову, пораженно оглядывая заляпанные шоколадными осадками идиотские флаги с абстрактными картинами на них.

— Как… что?!.. — я выглянула за окно, за которым мне открылся эквестрийский горизонт, перевернутый вверх тормашками. Солнце пропало и тут же сменилось луной… которая тут же получила похожий на вырезанный кусок пирога рот и начала бегать по небу, поедая выстроившиеся в линии звезды. Я почувствовала тошноту. — Ох, ради святого овса…

— Добро пожаловать на Хаотический Прием! — громогласно объявил Дискорд, обведя лапой табун низко кланяющихся, возвеличивающих его в своей серой эйфории пони. — Это ведь, в конце концов, столица Новой Хаотичной Эквестрии! Как думаете, может не помешает чуточку больше радости?

Я нахмурилась, скривив рот при виде счастливых, истекающих слюной лиц загипнотизированной публики.

— Мне кажется, они и так уже достаточно радостные…

— Цыц, болтливая! Я не согласен. Шут… — он пнул меня по крупу. — …музыку, пожалуйста!

В яркой вспышке у меня в ногах возникла арфа, и я почувствовала, как мои копыта принялись на ней играть. Удивленно уставившись на это, я нахмурилась и отбросила инструмент прочь от трона.

— Нет! Я не буду играть для твоего развлечения!

— Пффф! Конечно, не будешь! — издевательски усмехнулся Дискорд. — Ты будешь играть ради их развлечения! Прием довольно скучен, в конце концов.

Он снова прищелкнул пальцами.

Меж моих копыт материализовался аккордеон, магическим образом играющий самостоятельно. Морщась в отвращении, я попыталась выкинуть и его, но обнаружила, что его ручки привязаны веревками к моим передним ногам. Чем старательнее я трясла копытами и вырывалась, тем больше звенели на одежде бубенчики, делая мелодию еще более режущей уши и диссонирующей.

— Охххх…

— Пой от души, Арфо, — Дискорд выхватил из воздуха пролетающую мимо свинью, оторвал ей подлокотником голову, как пробку у бутылки, и принялся пить сладкий лимонад из пустой глотки животного. Отрыгнув, он махнул в направлении тесной толпы пони. — Пожалуйста, пусть первые пони в отчаянной нужде сделают шаг вперед! Ваш владыка и повелитель неразберихи сим образом да вам подчинится!

Народные массы зашумели, закачались в драке и спорах, мечась то вперед, то назад, пока, наконец, из переднего ряда не вылетели, как пробка из бутылки, два немолодых пони, вставших вызывающе перед своим слепленным из частей животных повелителем и господином.

— Всевышний Дискорд! — воскликнул мистер Кейк и ткнул в свою жену серым копытом. — Прикажи этой самовлюбленной истеричной неряхе взять обратно ту искру, что разделила первый атом, который придал энергию первому духу-аликорну, породившему Вселенского Матриарха, которая сотворила космос и совершила исход в этот мир, где сотворила Эквестрию песней, что дала концепцию размножения, которая породила ее отца, который осеменил ее мать, которая родила ее, чтобы она приехала на пекарские соревнования в Филлидельфию, где повстречала меня и вышла за меня замуж!

— Ну уж нет! — миссис Кейк ударила его по голове пылающим пейнтбольным ружьем и обратилась к по-королевски восседающему драконеквусу. — Прикажи этому женоненавистническому мешку жалкого непрофессионализма взять обратно дихотомический фактор вселенской невероятности, что породила искру, разделившую первый атом, который придал энергию первому духу-аликорну…

— Да, да, да, — пробормотал Дискорд, отмахнувшись львиной лапой. — Думаю, абсолютно все пони и их родственники до десятого колена уже поняли, куда все это движется. В самом деле, разве вам, двоим, недостаточно было кидаться красящими снарядами, чтобы оживить свою маленькую революционную ссору? — ехидно ухмыльнувшись, он наклонился вперед на троне. — Зачем было выносить сор из дома и тащить его на мой высочайший прием?

— Я всего лишь хотела добавить немного остроты в свою жизнь! — воскликнула миссис Кейк.

Мистер Кейк отпихнул ее в сторону и прорычал:

— Она меня постоянно поливает безвкусными комплиментами и слюнявыми прозвищами!

Миссис Кейк отпихнула его в ответ и гаркнула на злокозненного хаосита:

— А он постоянно этого добивается милыми обещаниями и докучливой преданностью!

— Только посмотри на этих двух дураков! — указал на них Дискорд, глядя сверху вниз на меня. — Даже после того, как я им дал дозу дисгармонии, их несчастные души все равно прикованы и привязаны к этому бессмысленному стремлению к структуре! Будто они отчасти по-прежнему верят в ту ложь, что они были привязаны к ней всю свою жалкую слепую жизнь! — он сунул лапу себе в грудь и выдернул оттуда бьющееся, капающее кровью черное сердце. — Просто трогает прям это место, а? — он подмигнул.

Я стиснула зубы, неуклюже дергаясь и вырываясь, стараясь отодрать копыта от заливающего все вокруг какофонией аккордеона, который прирос к моим ногам.

— Ох держите меня кто-нибудь! Я никогда еще за всю свою жизнь так не хотела кому-нибудь врезать…

— Ой, выше нос, Арфо, — он подбросил сердце в воздух, поймал его ртом и проглотил. Сердце скользнуло по его длинной глотке и встало на место. — Ты такая сердитая становишься, когда музыка тебе не дается.

Он улыбнулся и ткнул в меня пальцем.

— Хочешь руку помощи?

Я подняла на него взгляд в недоумении.

— А?

— Хммм… — Дискорд почесал свою козлиную бородку. — Забавно, мне почему-то казалось, что это тебя должно было задеть. Ну что ж.

Он пожал плечами, развернулся обратно, вновь усевшись величественно на своем троне, и, прокашлявшись, громогласно заявил женатой паре:

— Мистер и миссис Кейк! Я распустил немного шелковые нити, что держат в целости вашу поразительно сопливую любовь, так что теперь вы сможете в полной мере ощутить остроту приключений в беспокойные времена и добавить своим жизням немного азарта! Вы ведь этого изначально и хотели, разве нет?

— Да, но нам нужно еще! — воскликнула, сияя серыми глазами, миссис Кейк.

— О, прошу вас, ваше высочайшее высочество! — мистер Кейк рухнул на колени в мольбе. — Я чувствую, как отвратительные волны радости и спокойствия омывают мой разум! Сделайте нас еще более жалкими и растерянными!

Напирающая, шумящая толпа пони согласно забормотала и загудела.

— Хммм… — Дискорд откинулся на спинку трона и застучал указательными пальцами по подлокотникам. — Есть только одно лекарство от чуточку разжиженного хаоса.

Я подняла на него взгляд и выдавила:

— Гармония?

— Неа! — от замахал лапой высоко над головой. — Насыщенный переизбыток хаоса!

Подняв лапу еще выше к потолку, он прищелкнул пальцами.

По толпе пробежала гигантская мерцающая волна света. В одно мгновенье «Хаотический Прием» превратился в высокую спортивную трибуну вокруг ринга для борьбы, окруженного веревками, мягкими угловыми столбами и смазанными гербами и флагами. Все пони разом превратились в ревущую кровожадную толпу зрителей с белыми флагами и полосатыми черно-белыми футболками.

— Ну, теперь посмотрим, насколько вы серьезно настроены! — проворчал Дискорд, одетый в ужасно дорогой костюм и сидящий рядом со мной за столом. Взмахнув хвостом, он ударил молотком по большому колоколу.

Я, оставшаяся в том же арлекинском костюме, сидела и глядела, разинув рот, на мистера и миссис Кейк в обтягивающих гимнастических трико, занявших стойки друг против друга.

— Рааааа! — значительно посеревшая за прошедшие несколько секунд миссис Кейк бросилась вперед и зажала своего мужа в крепком шейно-копытном захвате. — Приготовься к жуткой боли, душечка моя!

— Ыыыххх! — выдавил мистер Кейк и идевательски огрызнулся: — Посеяла гром, пожми бурю, моя милашечка! Хаааааыых! — он яростно швырнул ее с прогибом на мат и с силой зажал ее в четырехкратном ножном замке.

— Аааа! — закричала миссис Кейк и рыкнула поверх громких восторженных криков толпы: — Чем ты ответишь нападающему на тебя кексикомейстеру, сахарный?!

Она вырвалась из зажима и, взбрыкнув, отбросила мужа в дальний угол ринга. Затем, она пришпилила его к мату, вступив в яростный обмен ударами локтей и лбов.

В нескольких футах от них тучный жеребец в черной ковбойской шляпе орал в микрофон:

— О баагиииня! Никогда не видал ничего подобного за всю свою жизнь! Видит Селестия, его переломило по полам! Оооох! — он сжался сочувственно. — Чтоб ее! По-моему, она — самый могучий отбойный молоток, какой мне только доводилось видеть. А ты что думаешь, Зекора?

Он глянул в сторону сидящей рядом зебры. Та механически ровно повернула голову, открыла рот и выстрелила гигантским лазером сапфирового цвета ему в лицо.

Я пригнулась, сжавшись под опускающимися на нас с Дискордом хлопьями пепла и обрывками шляпы.

— И это ты называешь развлечением?!

— Э, было весело, пожалуй, пока не пришла всем заправлять Лоренейтис, — драконеквус зевнул. — К тому же, развлекать это все-таки должно не нас.

Он откинулся на стуле и обвел рукой громко беснующуюся толпу серых пони.

— Насладись видом понивилльской вселенной! Разве их беспокоит теперь работа и карьера? Разве их волнует теперь обязанность писать Принцессе каждую неделю или наличие магической татуировки на заднице, изображающей их особый талант? Разве они беспокоятся по поводу украшения деревни к незапланированному королевскому визиту или неминуемому вторжению перевертышей?

— Перевертыши? Причем здесь вообще перевертыши?!

— А, точно, это я рановато, — он прокашлялся и вновь наклонился вперед. — И все же, ты разве не видишь, Арфо? Счастье вовсе не обязательно должно зависеть от мира. Абсолютно всего, что ты только могла желать всю свою жизнь можно с легкостью получить здесь и сейчас. Всего-то нужно отложить в сторону перо и чернила философа, запихать пергамент себе в рот и танцевать!

Я нахмурилась, глядя на него.

— Меня интересует не одна только философия!

— Точно. Тебя еще беспокоит магия, Мери Сью и музыка. Кстати говоря, я тебе не разрешал прекращать, — он взмахнул пальцем в сторону моих копыт, запустив в них магическую молнию.

В моих ногах возникла гитара, автоматически играющая панковатую мелодию, едва-едва пробивающуюся сквозь рев окружающей нас толпы. Я вздохнула, закатила глаза и, просто сжав ногами вибрирующий инструмент, сердито уставилась на Дискорда снизу вверх.

— У тебя, очевидно, есть способность различать врожденные таланты пони, но ты по-прежнему не знаешь обо мне вообще ничего, Дискорд.

— Неужто? — спросил он и вытянул шею, чтобы глянуть на мордобой Кейков. — Может, просветишь меня? Потому что я жуть как хочу узнать, что же это за подлая такая сила тобой овладела и подарила тебе способность сопротивляться мазкам моих серых красок.

— Для чего?

— Тебе ни к чему прятать истину за своим псевдо-интеллектуальным видом, мадам Лаймчик. В глубине твоей души кроется одно качество, что столь же распространено, сколь оно и убого.

Один красный зрачок-бусинка повернулся в мою сторону и оглядел меня сверху вниз.

— Ты одинока.

Я закусила губу.

— Ах, одиночество. Столь изысканный элемент этой вселенной… как водород! И такой же широко распространенный, надо сказать. И такой же вонючий, особенно субботним вечером, — он поморщился, увидев, как миссис Кейк могучим ударом отправила своего мужа в угловой столб, от которого он отскочил и пролетел сквозь развалившийся от удара судейский стол перед ревущей толпой. — Оооооохохо! До чего эффектно! — он захлопал своими непохожими друг на друга лапами и ухмыльнулся мне. — Забавно, мексикольтские бойцы как всегда выбывают первыми, а?

— С чего ты решил, что я одинока? — спросила я, не задумываясь. Я поерзала на месте, задаваясь вопросом, что Дискорду известно о моем проклятье. Не было никаких признаков того, что он подозревал о присутствии Вестника Ночи, так что можно было спокойно считать, что каким бы всемогущим бы ни был владыка хаоса, едва ли он был всеведающим.

— В смысле… — продолжила я, осторожно подбирая слова. — Мы ведь все одиноки, в глубине души. Именно потому жизнь в гармонии так хороша для нас. Когда мы вместе, мы едины. А этот неконтролируемый хаос способен только лишь разделять нас и изолировать. Ты правда ли, честно ли считаешь, что подобное полезно для обитателей смертного царства?

— Забавно, что ты особенно подчеркнула смертный мир, — сказал Дискорд, не отрывая взгляда от Кейков, мутузящих друг друга у самой ограды трибун. — Пони, в конце концов, такая же аномалия во вселенной, как и гармония. И до того, как какая-то вселенская девица-выскочка решила посадить семя жизни в этом закоулке меж созвездий, все было блаженно пусто и спокойно. Было нечто прекрасное в вечной простоте абсолютного забвения, до того, как делимое сознание не решило здесь укорениться навроде гнойного пучка вонючих сорняков.

— Ты хочешь сказать, что ты был когда-то духом пустоты, до того, как в Эквестрии началась жизнь? — спросила я, прижимая к груди бренчащую гитару.

— Я всего лишь хочу сказать, Арфо, что там блаженной пустоты больше не осталось, она ушла навсегда, — он изогнул длинную шею, уклонившись от металлической ступеньки ринга, которая пролетела мимо него в дальний угол зала. — И из-за любительской мазни одной известной лошадиной богини, хаос навечно обречен иметь дело с большим объемом самовольной энергии, неумолимо распадающейся по капризу безжалостной энтропии. Гармония, несмотря на всю эту банальщину, что ты мне несешь, это очень ветреная госпожа. Видишь ли, конец жизни в том виде, в котором она тебе известна, был бы не столь горек, если бы эта жизнь не начиналась вообще.

— Представить себе не могу, как некто с таким могуществом, способный делать столько удивительных вещей, может покориться такой нигилистической идее.

— Дорогая, ты себе ничего не можешь представить, потому что ты ничего не знаешь! — он улыбнулся, демонстрируя мне клыки и безумно подрагивая веками. — Но я могу тебе объяснить!

— Что объяснить?..

— Ммм… да. Хаотическое вмешательство для чайников, так сказать, — он склонился над моим ухом и зашептал, заслонившись задней стороной лапы. — Слушай сюда… Благодаря моему всемогуществу и твоей неуязвимости мы можем вырваться за пределы Небесных Твердей и принести хаос в другие миры!

Я моргнула, изо всех сил стараясь, чтобы мой мозг не расплавился от перегрузки.

— Другие… миры?..

— Ты что, правда думаешь, что твой любимый Вселенский Матриарх больше нигде, кроме этого места, не останавливалась, правда? — он усмехнулся. — О, надо сказать, она оставила за собой просто очаровательную дорожку из звездных хлебных крошек через всю вселенную! Всего-то надо разбежаться, оттолкнуться, перепрыгнуть… и вот, мы можем ломать очередной эгоистично негибкий ландшафт, который она там сколотила. И вот, мир за миром вся жизнь во вселенной сможет выучить стремительное танго хаоса! Ну, что скажешь?! Даже Стоун Кольт Стив Оутсен не сможет отказаться от такого предложения!

— Ты сумасшедший…

— Нет, — кратко нахмурился он. — Я щедрый, а ты должна уметь узнавать сделку всей жизни, когда тебе ее суют прямо под нос. Ну, так как? — он протянул мне когтистую птичью лапу. — Тебе всего-то терять — только твою ветхую пожизненную привязанность к таким смехотворным вещам как «дружба», «преданность» и «спокойствие». Неужели это настолько безумное предложение, что ты не можешь его осознать? Я уверяю тебя, Арфо, заключались сделки и похуже. Вот, этот бесконечный матч, например, — он повернулся к дерущимся пони и нахмурился. — В самом деле! Кто заказывал эту чушь?! Увольняйте Руссоутса!

Я содрогнулась, выглянув за окно, где вновь взошло вверх тормашками солнце.

— Это все пустая трата времени. Мне нужно найти Твайлайт, — я не сомневалась ни на секунду, что у Дискорда нет надо мной той власти, в которой он пытался меня убедить. В конце концов, при мне был Вестник Ночи, и я начала ощущать себя праведно гневающейся богиней, той самой, которую он так презирает. Почему нет? В моем распоряжении ведь находится частица ее пречистого голоса, не так ли? — Эй… эм… тут, конечно, не на что смотреть, но этот завершающий прием, который выбрал мистер Кейк, случаем, не Сладкая Музыка Ржания?

— Что?! — вскинулся Дискорд, еще внимательнее прищурившись на дерущихся пони. — Но он ведь не пользовался им с тех самых пор, как подвернул копыто в Мейнреале!

Выдавшийся момент был моим шансом. Заставив телекинезом вибрировать струны Вестника Ночи в сумке, я направила вневременную энергию в рог и ударила по гитаре в передних ногах простым метаморфическим заклинанием. Во вспышке света инструмент превратился в складной металлический стул.

— Хммфф… Сойдет, — задержав дыхание, я изо всех сил размахнулась и врезала металлическим сиденьем Дискорду по рогам.

— Фаппо! — крякнул он. В воздухе разлился мерзкий звук треснувших алюминиевых трубок и Дискорд полетел как кегля в толпу. Пони весело завопили, подняли суматоху и, яростно крича, навалились на него.

Меня озарила вспышка света. Глянув вниз, я увидела, что моя толстовка вернулась в норму. Улыбаясь, я спрыгнула с сиденья и побежала через арену. Не теряя ни мгновения, я прорвалась сквозь толпу и подбежала прямиком к одному из высоких окон ратуши.

— Пожалуйста, не переходи в ночь! Пожалуйста, не переходи в ночь! — я открыла окно и выпрыгнула в яркий солнечный свет. — Да! Я вырвалась!

И примерно в этот момент я вспомнила, что городская ратуша висела вверх тормашками где-то над крышами Понивилля. Полсекунды спустя об этом вспомнила и гравитация, и я понеслась, как камень, прямиком к изорванному шахматному ландшафту.

— Ааааааа!

Я пролетела, как тяжелая наковальня, мимо стаи левитирующих пирогов, мимо фехтующих дельфинов и одноглазых алмазных псов на винтовой летающей машине. Летя где-то посреди этого стремительно кружащегося безумия, я молилась, чтобы магические возможности Вестника Ночи каким-то образом смягчили то, что вот-вот должно произойти. То ли к счастью, то ли нет, мое тело пробило несколько слоев мокрых от шоколадного дождя облаков сахарной ваты. Мой свободный полет замедлился, и я мягко приземлилась, пробив насквозь крышу гигантского карточного дома. Огромные белые листы картона опадали на меня сверху, плавно паря. Я встала, оглушенно покачиваясь, радуясь зеленому сиянию энергетического щита, который колебался вокруг моего тела. Рядом приземлился гигантский трефовый валет и оперся о мой рог, но я тут же сдула его на землю, буркнув:

— Тебе того же, Стю Ливс.

Не теряя ни минуты, я резво побежала через пораженный хаосом город, стараясь избегать тени висящего высоко над головой здания ратуши. Я поняла, что скорость и неправильное направление — это мои козыри. Если я найду хорошее убежище, укрытое от глаз летающего по небу драконеквуса, то, быть может, он не сможет меня отыскать, даже если он в состоянии помнить о моем существовании.

Прошло уже очень, очень много времени с тех пор, как передо мной вставала необходимость скрываться от кого-нибудь. События последних нескольких часов были столь неожиданны, столь странны, что едва ли я могла найти хотя бы секунду, чтобы в полной мере осознать весь ужас ситуации. Не могу даже сосчитать, сколько раз я просила, молила, требовала у звезд, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь вспомнил обо мне, хотя бы раз. И поистине, кажется, будто это какая-то жестокая усмешка судьбы: первая сущность, обратившая внимание на мое существование, — это последнее же существо, к которому я за таким пожелала бы обратиться.

Пока я бежала по улицам и переулкам, отчаянно пытаясь найти место, где бы можно было спрятаться, мой разум старался найти смысл в бессмысленном. Равно как и древние тексты, самохвальные речи драконеквуса подтверждали бесспорно одно: Дискорд родом не из этого мира. Он пришел в Эквестрию из плана, что существовал за пределами порожденного песней Вселенского Матриарха измерения Гармонии. Его прибытие сюда подобно чужеродному объекту в здоровом теле, занозе, оставившей воспаленную рану. Объединенными усилиями Селестии и Луны, обратившихся, к тому же, к самой материи песни их матери, удалось его одолеть, но у них при этом не нашлось силы, чтобы его уничтожить. Дискорд не был вычеркнут из существования; он был заключен и изолирован. Больше всего, это знание говорило мне, что хоть чистая гармония способна сдержать владыку хаоса, она, тем не менее, определенно не способна его устранить. В некотором роде, Элементы Гармонии и Дискорд — как масло и вода.

Быть может, всего лишь быть может, это означает, что Дискорд неуязвим и для эффектов моего проклятья. Все пони забывают меня, потому что мой недуг произрастает из Ноктюрна Небесных Твердей, который, несмотря на всю свою таинственную и жуткую силу, не более чем ответвление песни Вселенского Матриарха. Каким бы ужасным ни было мое проклятье, его сущность соткана из той же материи, что и Элементы Гармонии. Забытая симфония была создана, чтобы изолировать богиню-аликорна в Царстве Неспетых, в месте, что подвешено, обнаженное, в хаотическом ничто, накопившемся, как осадочные породы, в скрытых от смертных глаз полостях Небесных Твердей.

Все пони в Эквестрии привязаны неразрывно к структуре Творения, как известной, так и скрытой. Но какую же власть мое проклятье может иметь над силой, что, возможно, существовала задолго до начала Творения, равно как и совершенно от него независимо?

Этому нет предела: каждый белый день я открываю новую шокирующую причину считать себя самой невезучей пони, которую только знает свет. Хотя, быть может, все-таки «вторая по невезучести» будет более подходящим званием, ибо теперь в моей власти вечно помнить о жизни Алебастра.

Я не могла дать себе воли затеряться в размышлениях с головой, ибо я могла потерять хватку на самой главной, самой первоочередной цели: найти укрытие. Но даже этот мысленный приказ утратил свою силу в тот момент, когда я завернула за угол очередной улицы и увидела всего в нескольких шагах от себя восхитительный вид библиотеки-дерева Твайлайт.

Широко улыбаясь, я ринулась к зданию, как маленький возбужденный жеребенок. Когда я достигла двери, я уже не беспокоилась об этикете. Я прорвалась сквозь эту неподатливую, адскую преграду и вторглась в деревянное прибежище подобно воину-демону, вырвавшемуся прямиком из глубин Тартара.

Едва завидев меня, маленький детеныш-дракон вскрикнул и спрятался за резной конской головой на центральном столе.

— Аааааа! Пожалуйста! Не трогайте меня! Я не хочу шоколадного дождя себе на голову, или есть через силу пироги, или получить резиновой курицей по спине, и я не собираюсь оценивать очередное платье!

— Спайк! — прошипела я и крепко захлопнула за собой дверь. — Все нормально! Я не собираюсь тебе вредить или заставлять тебя посереть; я пришла за другим!

— Вы… в-вы т-точно не будете? — его глаза с вертикальными зрачками показались из-за края стола. Он моргнул. — Даже никаких резиновых куриц?

— Шшш! — я быстро задернула шторы на окнах, погрузив комнату в темноту, а затем, отдуваясь, подошла к нему. — У меня не так уж много времени, и мне слишком много надо объяснить! Из многотысячелетнего заточения вернулся Дискорд — всемогущий драконеквус из далекого прошлого. Он превратил Понивилль в хаотическую столицу Эквестрии, и я боюсь, что он наложил на друзей Твайлайт ужасное заклятие! Мне нужно узнать, где она!

— Кто она?!

— Твайлайт!

— Зачем?

— Охххх… — я нахмурилась раздраженно. — Меня зовут Лира Хартстрингс, и ты никогда не вспомнишь обо мне. Ты даже не вспомнишь этот разговор. Так и с любым другим пони… — я остановилась на полуслове, скрестила глаза и стукнула копытом по лбу. — Охх… Слушай, просто… просто поверь мне, что я старая, старая подруга Твайлайт и мне нужно поговорить с ней прямо сейчас!

— Это будет типа непросто…

— Почему это?

Он нервно потеребил когти, ковыряя пол ногой.

— Она… не здесь…

Я побледнела.

— Чего?!

— Она с остальными девочками в Кантерлоте — их призвала туда Принцесса Селестия! — он подковылял к окну и, раздвинув занавески, печально уставился на розовые облака и странные летающие предметы. — Я решил, это чтобы помочь сестрам-принцессам разобраться с этим дурдомом!

Я ударила ему по запястью и быстро закрыла занавески обратно.

— Как давно она уехала?!

— Примерно… этим утром! — воскликнул Спайк и вновь тревожно поерзал. — По крайней мере, я совершенно точно уверен, что до полудня. Когда солнце и луна встают и падают как сумасшедшие — определить время та еще задача!

Разинув рот, я уставилась в темные тени.

— Это было… еще до того, как я вышла из хижины, — я проглотила комок в горле. — Даже прежде, чем я вошла в Царство Неспетых.

— Царство Неспетых? — детеныш глянул на меня краем глаза. — Вы о чем?

Я принялась ходить из угла в угол комнаты, теребя тесемки толстовки и бормоча себе под нос:

— Дискорд каким-то образом вырвался на свободу. Хаос накрыл всю Эквестрию. Твайлайт вызвали в Кантерлот… — я застыла на месте, изменившись лицом. — Элементы Гармонии! Должно быть, Селестия приказала Твайлайт и ее друзьям загнать Дискорда назад в камень! Но потом… Но потом он добрался до друзей Твайлайт и теперь Элементы Гармонии бессильны помешать ему превратить Понивилль в хаотическую столицу мира, а затем распространить хаос на всю Эквестрию! — я вновь болезненно сжалась, чувствуя вину, которая, как молния, пробила мне сердце. — А потом он вообще хочет распространить хаос на всю Вселенную…

— Так, просто, чтоб разобраться… — взмахнул руками Спайк. — Мы говорим о Дискорде — том чуваке, которого Селестия и Луна изгнали много веков тому назад?

— Хотелось бы, чтобы они его хотя бы изгнали, — пробормотала я, помотав головой. — Даже Тартар не в состоянии удержать такую мощь на цепи. Если Твайлайт не сможет расколдовать своих друзей, то ни она, ни Принцессы не смогут превратить его вновь в камень и спасти Эквестрию.

— Погоди-ка секунду… откуда ты знаешь, что Твайлайт и ее друзья в беде?

Я обернулась к дракончику.

— Мне сказал Дискорд.

Спайк ахнул.

— Ты что, правда говорила с этим, как его… драконеквусом?!

— Это долгая история, и у меня нет времени на объяснение всего, — я сделала глубокий вдох, обводя взглядом книжные полки. — Раз Твайлайт не здесь, мне придется довольствоваться, чем есть, и ждать, пока она не примет умное решение и не вернется в Понивилль, — я бросилась к первому шкафу и крикнула на бегу через плечо: — Спайк! Собери, пожалуйста, все свитки, книги заклинаний, документы и фолианты, какие есть, которые имеют отношение к гармонии, божественной силе и Вселенскому Матриарху!

— Что?! — он разинул рот в полном недоумении. — Зачем?

— Раз Твайлайт здесь нет, нам надо попытаться вернуть гармонию Понивиллю самостоятельно.

— А?! — Спайк нахмурился и упер руки в бока. — Мисс Хартстрингс, я не знаю, что вам стукнуло в голову, но ни у кого в Эквестрии нет даже намека на ту магическую силу, которой обладает Твайлайт! С чего это вы решили, что вообще сможете найти хоть какую-то слабину в броне этого вашего Дискорда?!

— Я должна попытаться, Спайк! — воскликнула я, судорожно роясь на полках. — Пока это в моих силах!

— И вот опять, хочу спросить… — Спайк подковылял ко мне и дернул меня за хвост. — …с чего вы вообще решили, что у вас для этого есть силы?

Я оглянулась на него и моргнула. Я вздохнула. Он был прав — ему нужно было объяснить. Пришло время перестать прятаться.

— Что ж, хорошо. Я поначалу не хотела делиться этой информацией, но если на то пошло, тебе не помешает об этом узнать, раз уж я прямо здесь и сейчас требую от тебя хоть какой помощи. Впрочем, в далекой перспективе это все равно значения не имеет: ты об этом забудешь в итоге.

— Забуду? — он наклонился вперед. — Что забуду?

Я сделала глубокий вдох, открыла седельную сумку и вытащила бархатный мешочек с Вестником Ночи. Я вынула на свет музыкальный инструмент во всем его сверкающем величии. Интерьер библиотеки положительно засиял в золотом божественном сверкании инструмента.

— Вот это, Спайк, — сказала я. — Вот это дает мне больше чистой магической силы, чем у любого среднего единорога. Я, быть может, не смогу соревноваться с Твайлайт, но я обещаю тебе всем сердцем, что действую ради ее блага. Я только лишь прошу, чтобы ты помог мне исполнить одно или два заклинания из ее репертуара, чтобы я смогла отвоевать у проклятой серости несколько пони, ну или хоть как-то сдержать силы Дискорда под контролем, пока не вернется сама Твайлайт. Как думаешь, я могу ожидать от тебя веры и поддержки хотя бы в этом? А?

У него отвисла челюсть. Очень медленно, он поднял руку.

— У тебя… у тебя есть Вестник Ночи?

— Да, не спрашивай как, но я смогла… — я внезапно застыла, окаменев каждой мышцей. Я прищурилась на него. — Погоди… Откуда ты знаешь, как он зовется?..

— Кхххх-хехехехехех… — Спайк схватился за бока и согнулся пополам, затрясся от злобного хохота всем телом.

Я не отрывала от него глаз, дрожа обреченно.

Когда он поднял голову, в его глазницах сидели красные на желтом глаза. Сквозь его губы пробился один клык и следом загремел глубокий голос:

— Ты… хах хах хах хах… Ты действительно считаешь, что Вестник Ночи способен сопротивляться волнам хаоса?! Хаах хаах хаах! — он вновь откинулся назад в хохоте, удлиняя по ходу дела хвост и выращивая ветвистые рога на лбу.

Я моргнула. Следом за треском, заполнившим мои уши, в комнату проникли лучи солнечного света. Я подняла взгляд и увидела со смесью страха и удивления, как стены «библиотеки» упали в разные стороны, как гигантские куски картона. Мы с Дискордом оказались посреди Понивилля, а настоящее дом-дерево стояло под моросящим шоколадным дождем в нескольких кварталах от нас.

Я зажмурила глаза и сделала глубокий, долгий вдох. Медленно и печально я развернулась к несказанно довольному драконеквусу и пригвоздила его ледяным взглядом. Я должна была догадаться: его не проперла моя крутая толстовка.

— Что ж… хорошо сыграно.

— Хаах хаах хаах! — он обхватил бока лапами и широко улыбнулся мне. — Вот уж нет ничего для меня лучше, чем старая добрая игра!

Он подмигнул и ушел в землю.

С другой стороны от меня из земли выскочил побег кукурузы и тут же зацвел. Но вместо початка, из цветка выскочил миниатюрный Дискорд с глазной повязкой, и приземлился мне на плечо.

— Яррр, хоррошей ты добычей разжилась! Кажись, Арфо сунула копыта в сундуки в личном шкафчике Вселенского Матриарха!

— Даже не думай…

— Суши весла, красавица-бренчалка! — замахнувшись зазубренным крюком, мини-Дискорд жадно кинулся на ониксовые струны. Прежде, чем я вообще успела среагировать, не говоря уж о том, чтобы хотя бы ахнуть, он уже их коснулся.

И в этот момент вспыхнул ослепительный зеленый свет. Маленький драконеквус загорелся, как флагшток, в который попала молния. Он исчез в маленьком взрыве, разбросавшим повсюду целую кучу попкорна, которая, рассыпавшись по полу, собралась затем вместе, расплавилась и обернулась в полноразмерного сеятеля Хаоса.

— Ну, однако же, обожгло, — он прищурился и задумчиво потер подбородок. — Давай-ка попробуем тогда без перчаток, а?

Сказав это, он содрал правую лапу и потянулся костяной кистью.

— Стой… — прошипела я, отшатнувшись от него.

И вновь — вспышка света. Даже не пытаясь, мне опять удалось успешно отразить его посягательство еще до того, как он успел коснуться священного инструмента. Дымящееся тело Дискорда влетело в отель, а я осталась стоять в кратере, выбитом из земли магическим разрядом. Я чувствовала всем телом, как зловеще гудят глухим басом струны Вестника Ночи.

— Он… он… — я моргнула, разглядывая золотой инструмент в моих копытах. — Он сопротивляется ему…

— Хммм, да. Похоже на то, — со второго этажа отеля выплеснулась река горячей воды. Дискорд скатился оттуда, как с порога, в ванне и с веслом. Он почесал голову сквозь душевую шапочку и прищурился на священную лиру, которую я крепко сжимала в копытах. — И все же, видал вещи куда омерзительнее занудные. По крайней мере, теперь я знаю, почему ты так аликорнишься моему очарованию.

Он надулся сердито, жонглируя резиновой уточкой.

— А я-то думал, между нами было что-то особенное, Арфо.

— Между нами не было ничего! — буркнула я, держа Вестник Ночи перед собой как щит. — А теперь отойди от меня!

— О, au contraire, mon petit cheval![2] — он выпрыгнул из ванны и отпихнул ее ногой вбок, в сторону взрывающегося цветочного сада. — Ты внезапно стала гораздо неотразимее! Думаю, так оно и будет, пока эта твоя маленькая бренчалка не окажется у меня, и тогда я сам стану неотразимым.

На меня внезапно обрушилось полное осознание значения его слов. Единственной причиной, благодаря которой я не превратилась в серую аномалию, являлся Вестник Ночи. И пока он при мне, пока он един с моими лейлиниями, я столь же неуязвима для Дискорда, как Селестия или Луна. Но если же владыка хаоса наложит лапы на саму песню Матриарха…

— Если ты думаешь, что я хотя бы на секунду даже задумаюсь о том, чтобы отдать его тебе…

— О, у вас будет довольно возможностей об этом подумать, мадам Лайми! — злобно усмехнулся он. — Например, если я правильно понял, пока ты обнимаешь эту штуку как теплое одеяло, мы можем вот так сидеть целую вечность!

Я закусила губу. Я вспомнила об Алебастре и о том, сколько времени понадобилось ему, чтобы научить меня «Эху Пенумбры».

— Ну так что, чем займемся? — Дискорд щелкнул пальцами на руках, на задних лапах, а также шеей и языком. — Фехтование философией? Моральный кулачный бой? Онтологические дебаты на двадцати шагах?

— Даже ты не можешь быть настолько настойчивым! — нахмурилась я. — Я только лишь отвлекаю тебя…

Я блефовала, но все равно продемонстрировала самую самодовольную и ехидную ухмылку, какая только нашлась в запасе.

— А когда ударят Твайлайт и Принцессы, ты даже не успеешь понять!

— Ты забыла, что говоришь с экстраординарным божеством, знакомым с высоким искусством вездесущности, — он схватил меня за рог и развернул кругом, как шахматную фигуру. — Гляди…

Я ахнула, ибо смотрела прямиком на дом-дерево Твайлайт Спаркл… и там был Дискорд. Не только он, но и Твайлайт и четверо ее серых друзей, а также Спайк — настоящий Спайк.

— Ой, ой, ой… — скорбно прохромал перед фалангой монохромных кобыл другой Дискорд. — Я гляжу, вы нашли Элементы Гармонии. Боюсь-боюсь!

— Дискорд, я разгадала твою убогую загадку! — воскликнула Твайлайт — единственная цветная пони в компании. Я не могла припомнить ни одного момента, когда бы видела ее настолько разозленной. — На этот раз ты не уйдешь!

— О, определенно! Ты явно меня заборола… — в идеально отработанном мелодраматичном жесте драконеквус водрузил на нос темные очки и торжественно нарисовал на груди мишень. — А теперь пришла пора мне встретить свою судьбу! Я готов к поражению, леди. Стреляйте по готовности!

— В строй, живо! — воскликнула Твайлайт. Какая-то часть моей души подпрыгнула от радости, ибо я поняла, что вот-вот увижу Элементы Гармонии в действии: событие, что редко чья смертная душа имела счастье наблюдать. Но затем, столь же стремительно мое сердце рухнуло в копыта, ибо то, что последовало за этим, можно было бы смело назвать самой разочаровывающей демонстрацией божественной силы, какую только можно представить. Где-то в тот момент, когда серые друзья Твайлайт рухнули на землю и разбежались затем сердито в разные стороны, я осознала, что для гармонии не хватило по рецепту одного ингредиента.

— Рейнбоу Дэш?.. — выдавила я.

— Пока самая лучшая пони не в кадре — их пушка не стреляет! — сказал Дискорд позади меня. Я обернулась и вновь увидела драконеквуса. Так же, как и на его двойнике, на нем были темные очки и мишень, которые он вскоре выкинул в текущую неподалеку реку сиропа от кашля и, горделиво рисуясь, пригладил лапой гриву назад. — И даже если Твайлайт каким-то образом отойдет от этого поражения и сможет согнать обратно в табун своих «очень-очень близких друзей», я просто отвлеку чем-нибудь другую подругу! А потом другую, и другую, и другую, и так, пока ей не надоест. Серьезно, твоя любимая лавандовая единорожка не сможет вообще ничего с этим поделать. Элементы Гармонии сами себя побороли еще в тот момент, когда какому-то вселенскому умнику вообще пришла идея разделить их на части! Так что, Арфо, как ты прекрасно видишь…

Он скользнул по другую сторону от меня, и, широко улыбаясь, потеребил мой подбородок.

— Это наше рандеву может и будет длиться вечность. И даже если ты не планируешь целоваться на первом свидании, я знаю кучу местечек для романтичных ночных прогулок! — он махнул рукой в сторону неба, и солнце тут же упало по его приказу за горизонт. Он засмеялся в лучах внезапно возникшего лунного света. — Хаах хаах хаах! Эквестрия принадлежит вашему покорному, так что пора бы тебе просто смириться с этой истиной… — он потянулся лапой и указал птичьим когтем на инструмент. —…и позволить мне снять эту тяжкую ношу с твоих копыт.

Я отбила его руку и зашипела:

— Через мой труп!

— Ой, ой! Такая упрямая! — проворковал он. — Какая же ты настойчивая рыбешка, все плывешь и плывешь против своего маленького экзистенциального теченьица.

— А?

— Неужели мне нужно сказать все за тебя, хотя ты, очевидно, и так сама все себе уже сказала, а, многословная? — он водрузил перед дергающимся глазом монокль и улыбнулся. — Я тут заглянул в твои лейлинии, мадам Лаймчик. И я знаю кое-что о твоей маленькой безнадежной проблемке.

— Я… без понятия, о чем ты говоришь, — заявила я, нервно сглотнув.

— Ой, прошу тебя, Арфо, не юли. Давай-ка посмотрим на твое прошлое, а? — он выставил коготь указательного пальца и разорвал ткань реальности. Сунув в дыру руку, он схватил горсть сияющих лейлиний и перебрал их, как струны, от чего они зазвенели, как колокольчики. — Все на поезд времени! Пункт назначения: Печаль, главный вокзал! Ту-ту!

Я успела только ахнуть, когда между нами закрутилась плоская панель звездного света. Мы оба упали в магическую крутящуюся дверь и приземлились на серый двойник очень знакомого мне балкона. Я опустила взгляд на свои копыта и увидела, что они стали ярко-белыми и полупрозрачными. Не успела я разобраться в природе этого видения, как рядом возник такой же полупрозрачный драконеквус в темно-серой толстовке и принялся стирать изморозь с окна квартиры в призрачном Кантерлоте, на крыши которого тихо падал снег.

— Ну-ка, ну-ка, что у нас тут? — он ухмыльнулся и ткнул пальцем в протертый им просвет в затуманенном окне, за которым лежало уютное жилище.

Я заглянула туда и не смогла сдержать резкого выдоха, сорвавшегося с моих губ:

— Мама?! П-Папа?!

Это был Вечер Теплого Очага, почти что двенадцать лет тому назад. Родители-единороги сидели, нежно обнимаясь на диване и смотрели с гордостью, как их маленький лаймово-зеленый жеребенок с восторгом на лице разорвал обертку подарка и прижал к груди раскрашенный в радугу ксилофон. Маленькая кобылка, восторженно хихикая, тут же принялась звякать по клавишам маленьким молоточком.

— Лира Хартстрингс, одна штука: музыкально одаренная кобылка, родившаяся у пары богатых единорогов в верхнем элитном квартале Алебастровой улицы, — Дискорд прищурился на меня под призрачным снегопадом и усмехнулся. — Хи, да уж, определенно ироничная ситуация. Интересно, что же творится в подростковом периоде?

Он щелкнул полупрозрачным пальцем по стеклу, и оно развернулось кругом. Внезапно мы оказались у окна, выходящего на университетский двор, где сидела я-студентка и болтала, счастливо хихикая в компании Мундансер.

— Вот оно! Ух ты, Арфо, ты за все это время так ничего вообще и не изменила в стиле своей прически, а? Ай-яй-яй… Какая консервативность…

— Дискорд… — я сглотнула и печально поглядела на него снизу вверх. — Чего ты хочешь этим…

— И только посмотри на это… — он снова толкнул стекло пальцем, и я увидела свое дрожащее тело в зловещей тени Найтмэр Мун посреди Понивилля. — Ну и дела!

Он прихлопнул своими неодинаковыми лапами и потер их в предвкушении.

— Положительно Фланкспировские страсти начинают вылезать! Лира приезжает навестить свою дорогую, любимую подругу Твайлайт… и вляпывается в историю! И что же это за история, спросишь ты?

Он подышал на стекло и стер возникшую дымку, за которой показалась я, стоящая на карнизе понивилльской ратуши, а Карамель внизу пытался убедить меня не делать нечто поистине ужасное.

— О, однако же, самая трагичная история! — продолжил Дискорд. — Такая вот история, в которой она становится забываемой, невидимой и непримечательной. О, как же низко пали великие! Эй! — он крикнул прошлой мне, стоящей на карнизе. — Сделай сальто!

Он провернул стекло, на этот раз вертикально и разинул рот на сцену, в которой я утешала Дерпи Хувз.

— А это еще что? — он вновь крутанул стекло, снова и снова, стремительно проматывая кадры с пони, разговорами, слезами и хижиной на разных стадиях постройки. — Ооооо! Сенсация! Она живет! — он обернулся и горько подмигнул мне. — Если это можно назвать «жизнью»…

Я закусила губу, в трепете наблюдая за тем, как картинки становятся все более и более болезненно знакомыми.

— До чего же это, должно быть, было восхитительно мучительное существование для нашей самохвальной маленькой героини! Чувствовать объятья, но не чувствовать чужой любви! Спасать жеребяток и отдавать всю славу кобылам-пацанкам! Только давать… но что насчет брать?

Он в последний раз развернул окно и в нескольких оконных рамах я увидела одновременно кричащих друг на друга Твайлайт и Мундансер, могилу забытого солдата, Скуталу в копытах Рейнбоу Дэш и голубогривого жеребца, трущегося носом о лицо залитой слезами строительницы. Заслонив все эти картины своим ухмыляющимся лицом, Дискорд прошипел:

— Должно быть, больно было знать только одного любящего тебя пони и понимать, что этот пони — только ты сама.

Он дрогнул глазом и врезал кулаком по стеклу.

Видение распалось прозрачными осколками и засыпало землю вокруг, вновь вернув нас на залитую солнцем площадь хаотичного Понивилля. Только на свету я осознала, сколь затуманенным стало мое зрение. Я шмыгнула носом, прочистила горло и крепко прижала Вестник Ночи к груди, как подушку.

— Возникает вопрос, как же пони с таким удивительным проклятьицем умудрилась удержать так много, и при этом так мало… — он пошел вокруг меня кругами, изучая свои когти. — Хммм… Но, думаю, я могу понять, почему ты так инстинктивно тянешься, как магнит, к Вестнику Ночи. В смысле, что еще ты вообще себе когда-нибудь позволяла, мисс Хартстрингс? — он остановился и глянул на меня сверху вниз. — Может, до этого самого момента тебе просто не выдавалось возможности что-нибудь получить взамен.

Я сглотнула комок в горле, подняла на него лицо и проговорила дрожащими губами:

— Что ты имеешь в виду?

— Подумай-ка об этом, дорогая, — он опустился на высоту моих глаз и мягко вздохнул, с глазами, полными тепла и сочувствия. — Твое прошлое играет правдивую нежную песню, подобную скорбной фортепьянной балладе. Тебе не с кем поделиться своей болью, своим одиночеством и раздражением. Но все изменилось. Я, сущность хаоса, заскочил в твою жизнь, — он протянул мне птичью лапу. — И потому я протягиваю тебе руку милосердия…

— Ты… серьезно?

— О, безусловно, Лира. Я-я и не представлял! — он всплеснул руками. — Неудивительно, что ты такая упорная и недоверчивая! Ты ведь все это время отвечала только перед собой! Никто не имеет права ставить тебе в вину такое страстное желание защитить магию твоей богини-аликорна! В смысле, ты ведь долгое время полагалась только на нее! Это благородно! Это больше, чем благородно, это достойно легенд! И, может быть… просто может быть… я могу сделать так, что твое изнурительное положение окажется записано в учебниках истории, как оно того поистине заслуживает.

Мои глаза задрожали от подступающих слез.

— Как?..

— Я — бог, и все остальные по сравнению со мной — насекомые, моя дорогая, а ты слишком долго уже просидела на самом дне муравейника, — он встал прямо. — Всего-то позволь мне воспользоваться моими неизмеримыми силами, и я вытащу тебя на поверхность, и ты снова воссоединишься со своими близкими, а все пони, чью жизнь ты изменила, будут тронуты, сколь особенной, очаровательной и самоотверженной пони ты была все эти долгие и печальные месяцы, — он сверкнул алыми глазами и протянул руки к моей передней ноге. — От тебя всего-то нужно немного веры и знак доверия. Если ты просто передашь мне Вестник Ночи, я обещаю, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы смыть это ужасное проклятье, запятнавшее твою душу.

Я сглотнула. Я посмотрела на его улыбку, на его ладони, а затем на блистательный источник золотого сияния, который отражал в себе все происходящее. Я представила Вестник Ночи в его руках, музыку, которую он заставит нести хаос и разрушение всему космосу. Сотни миллионов пони, все столь же драгоценные, как и Твайлайт и ее друзья, закричат в панике и боли, прежде чем окажутся переписаны так же, как и многие мои омытые слезами слова. Сделав глубокий вдох, я нахмурилась и крепче прижала инструмент.

— Не пойдет, Дискорд, — буркнула я.

— Ох, ну в самом деле! — гаркнул он, дернувшись раздраженно всем телом. — Ты — самый плотно набитый мешок напыщенного самообмана и слепого упрямства, который я вообще только видел!

— А ты… — я рывком отвернула от него божественную лиру и издала высунутым языком неприличный звук. —…уродливый козел!

— Я заберу у тебя этот поганый Вестник Ночи!

— Нет, не заберешь!

— Aй gevalt![3] — он схватил меня за круп, оторвал от Главной улицы Понивилля и яростно затряс в воздухе. — Дай! Дай! Дай! Дай!

— Ыыыыхххх! — я сжала лиру еще крепче и зашипела сквозь непроницаемый барьер изумрудной магии. — Никогда!

— Тьфу! — он раздраженно швырнул меня на землю и затопал неодинаковыми ногами. — Серьезно! Эквестрия такая же унылая, как и десять тысяч лет назад, когда я сюда в

последний раз заходил! Никто не хочет со мной играть!

— Жизнь, по-твоему — это сплошная глупая игра, так, что ли?! — огрызнулась я.

— Нет, конечно же, она не только это!

— Неужто?! Ну так просвети меня! — хмуро заявила я. — Покажи мне, что в этом демоническом теле можно найти хоть жалкий ошметок уважения к другим!

— Я бы показал… эм… если бы мог вспомнить.

Я скривила недоуменно лицо.

— А?

— Жизнь в камне делает с телом удивительные вещи. Она его омолаживает и регенерирует. Но она при этом и внушительно гадит в мозги, если улавливаешь мой вонючий намек, — он наклонился вперед со злой и издевательской ухмылкой. — Кстати говоря, ты не сможешь вечно держать оба передних копыта на Вестнике Ночи. Та или иная особенность смертного тела обязательно заставит тебя его отпустить.

— Ты… — я скривила лицо. — Ты урод!

— Каждому свое, Арфо. Тебе пора бы уже задуматься о том, что ты отпустишь первым: эту золотую лиру или собственное достоинство.

— Я готова абсолютно на все ради сохранения безопасности Эквестрии…

Пока я говорила эти слова, Дискорд уже превратил кисть лапы в мегафон и закричал в него на всю деревню:

— Эй, Понивилль! Слышали это?!

— Дискорд!..

— Мадам Лаймчик собирается завонять вам весь город!

— Дискорд, хватит!

— Суньте результат в мягкую игрушку и скурите!

— Я серьезно!

— Хаах хаах хаах! — Дискорд согнулся и хлопнул ладонями по коленям. — Самое смешное, что я уже заранее знаю, что выиграю в этой дуэли, Арфо! А теперь, почему бы тебе не сдаться, пока ты еще не опозорилась?

— Только подожди, и ты увидишь. Я объединю силы с Твайлайт. И тогда мы воспользуемся Вестником Ночи, чтобы вернуть ее друзей и…

И в этот момент в мое боковое зрение попал дурацки жизнерадостный вид: я увидела, как по улице весело скачет Скуталу в розовом пышном платье и тиаре.

— Хиииии! Я милая принцессочка!.. — серая кобылка скакала, закрыв глаза, и не замечала, что на нее стадо мышей с лосиными рогами катит гигантский круг сыра.

Я ахнула:

— Ох, блин! — в единой зеленой вспышке, я метнулась к ней на волне магического разряда Вестника Ночи.

Дискорд, должно быть, следил за этим, ибо я услышала, как он произнес:

— Хммм? Что это там?

Я практически не обращала на него внимания. Я неслась к Скуталу на всех парах. И прежде, чем причудливо одетую кобылку переехала очередная хаотическая аномалия, я успела отпихнуть ее в сторону мягкого цветочного куста.

— Оххх… — я села, помотав головой и глядя на прокатившийся мимо сырный круг и кровожадных мышей. — Чуть не пропала. Скуталу, мне плевать, в каком сейчас состоянии твоя голова, но тебе надо быть осторожнее…

Ее ответом был шлепок серого копыта по моей щеке.

— Ты, неуклюжая верзила! Посмотри на меня! Мое платье испорчено! — она пошла прочь, хромая на сломанных каблуках. — Как же мне теперь сразить моего принца?

Я поглядела ей вслед, а затем опустилась со стоном на землю. Медленно, подобно тающему льду, ко мне скользнул Дискорд. Он поглядел на Скуталу, затем на меня, затем снова на Скуталу.

— Хмммм… Мда, вот уж интересное зрелище.

Я раздраженно уставилась на него.

— Чего еще?

— Действительно, чего? — он широко улыбнулся и прищелкнул пальцами. Он пропал во вспышке света, а на его месте появилась Скуталу.

— Ээээ… Скуталу? — промычала я.

Она моргнула на меня, глядя из-под погнутой тиары, и вдруг ее глаза исказились. Затем они резко дернулись на место и покраснели. Изо рта вылез клык и она улыбнулась, заговорив голосом Дискорда:

— Кажется, я понял, что тебя действительно заставляет побегать, Арфо. Ты местная «кобыла добрых дел», призрачный фантом провидения. Могу ли я сказать даже… — Скуталу склонила голову на бок. — …невидимый ангел-хранитель?

— К чему… к чему ты ведешь?

— Все ведь так проо-ооо-ооосто! — протянул с усмешкой голос Дискорда. Левая передняя нога Скуталу преобразилась в птичью лапу, залезла под розовое платье и вытащила наружу сковороду. — Вот таким стал твой мозг, — Скуталу ударила себя по серому лбу с весьма звучным звоном. — Вот таким стал твой мозг из-за твоего доброжелательства!

— Э-эй! — испуганно ахнув, запротестовала я.

Скуталу врезала себе по лбу еще раз. Бам.

— И вот что он делает с твоими друзьями!

— Хватит!

Бам.

— И соседями! — Бам. — И подругами детства! — Бам. — И наставниками!

Рыкнув, я схватила сковороду телекинезом.

— Хватит издеваться над Скуталу!

Она склонила свой избитый лоб ко мне, сверля меня глазами Дискорда.

— Но что он… делает с твоим сердцем?

Я молча глядела на нее, побледнев и обливаясь холодным потом.

Она скривила кровоточащие губы в ухмылке и откинула назад голову.

— Выдача почты!

Вспыхнул свет, и мы вдвоем с Дискордом оказались на самокате позади Дерпи. Стремительно летящая по улицам Понивилля серая почтальонша оглянулась на нас.

— А?! Эй! Это мой маршрут!

— Тебя списали! — Дискорд лягнул Дерпи по крупу. Вскрикнув, пегаска с прямыми глазами влетела в ближайшую тележку с фруктами, захватив с собой бейсбольную биту и все остальное. Перехватив руль самоката, Дискорд вписался в поворот, проехал квартал и затормозил перед тяжело дышащей маленькой единорожкой.

— Ты не моя мамочка! — воскликнула цветная Динки.

— Нет, дорогая, мы не она, — Дискорд схватил меня и слез с самоката. — Но мы хорошенько поговорили с твоей любимой косоглазой мамочкой и сошлись на том, что занятия музыкой тебе не подходят.

Динки ахнула, широко распахнув увлажнившиеся глаза.

— Но… но… Я так старательно училась играть на флейте! Мама мне ее подарила!

— Дискорд… — выдавила я, вновь задрожав всем телом.

Он склонился над маленьким жеребенком и презрительно ухмыльнулся ей в лицо:

— Ты не заслуживаешь флейты, мелкая алчная личинка! — он сверкнул клыками и прошипел: — Так же, как никогда не заслуживала отца!

Динки ахнула и отшатнулась. По краям ее широко раскрытых глаз начали скапливаться слезы.

— Но… но… мамочка сказала, что у меня есть папочка, но он редко бывает дома…

— Потому что твой папочка далеко: он стареет и зарабатывает деньги, — Дискорд провел лапой по гриве Динки и постучал ей по носу, от чего в ее глазах возникли спирали. — Пьет каждый вечер, чтобы забыть эту маленькую катастрофу, которую родила его жена.

Динки рухнула на землю, шмыгая носом. И когда последний волосок ее шкуры окрасился серым, она залилась тихими рыданиями.

— Дискорд! — зашипела я на него. — Возьми эти слова назад!

— Сама возьми! — зевая, легкомысленно отмахнулся Дискорд. — Ты ведь этим только и занимаешься, а? Вытягиваешь боль и страдания у настолько забывчивых пони, что они даже не могут тебя поблагодарить в ответ? О, погоди, я только что вспомнил… — он широко ухмыльнулся и поглядел на меня уголком желтого глаза. —…ты же слишком занята Вестником Ночи и «защитой безопасности Эквестрии», чтобы отвлекаться на те дела, в которых ты хороша. Хмммм?

— Я… я…

— Интересно, кто там еще у нас на очереди… — Дискорд крепко схватил меня и раскрутился, как смерч. Хаотическая деревня закружилась вокруг нас, и мы вдруг материализовались посреди деревянного клубного домика. В его углу прятались три жеребенка.

— Это он! — завопила Эпплблум, широко распахнув янтарные глаза. — Тот злой монстр, который творит в Понивилле гадости!

— Прогони его! — пискнула Свити Белль, прячась под простыней в углу комнаты. — Я хочу, чтобы все это просто кончилось! — она начала рыдать. — Я хочу мою старшую сестру! Я хочу Рэрити!

— Ыыыхх! — среди жеребят был и Рамбл, и, несмотря на дрожь в ногах, он храбро бросился вперед. — Оставь их в покое! Я… я-я тебя не боюсь!

— Нет! — крикнула я, выглядывая из-за спины Дискорда, в панике отчаянно махая жеребятам ногами. — Бегите! Я его смогу задержать! Только не дайте ему коснуться себя, или… — кончик хвоста Дискорда влетел мне рот. — Ммммффф!

Он склонил верхнюю половину тела вперед, по-клоунски улыбаясь двум кобылкам за спиной Рамбла.

— Отойди-ка в сторону, Ромеовес, — он взмахнул слегка запястьем и поднял облаком хаотической магии двух маленьких жеребят. — Мои маленькие пони, откуда столько страха? Теперь ведь у вас столько дел, раз ваши таланты нашлись!

— Наши… — Эпплблум прищурилась на него. — …таланты?

Он только лишь усмехнулся и прищелкнул пальцами. Бедра кобылок озарились лучами яркого света, и Дискорд плавно опустил их на пол.

— Постарайтесь не пропустить ничего, чего захотите взорвать…

Едва обе пони приземлились, они синхронно обернулись на свои бедра и увидели там изображения ярко-красных динамитных шашек. Вскрикнув от гипнотического восторга, они потеряли цвет с остальной части своих шкур.

— Наши особые таланты!

— Ууураа!

— Меткоискатели-Специалисты-по-Сносу! — они нацепили шлемы, вытащили, казалось бы, из ниоткуда черные круглые бомбы и принялись бросаться ими во все стороны. Огромные сполохи огня и шрапнели пробили в деревянных стенах домика на дереве дыры, а маленькие кобылки принялись в восторге носиться кругом, невинно хихикая посреди производимых ими разрушений.

— Дискорд! Прекрати! — крикнула я. Я в ужасе разглядывала абсурдную сцену, молясь, чтобы случайным взрывом жеребятам не оторвало ноги. — Они же кого-нибудь поранят! Или даже хуже!

— А что, умирание — это самый простой для освоения талант! — пожал плечами Дискорд.

— Свити Белль! — выдавил Рамбл, следя широко раскрытыми глазами за своей любимой. Над его длинной гривой пролетел обломок крыши и он сжался в ужасе. — Что на тебя нашло?! Этот… э-этот монстр, что-о с тобой сделал!

— И почему же тебя это так ужасно волнует? — Дискорд заглянул ему прямо в глаза и сунул коготь львиной лапы в ухо жеребенка. — Ты слишком молод для любви и всякого такого.

На бедре Рамбла возникла Метка: кровоточащее сердце, пронзенное кинжалом. Его лицо окрасилось более светлым тоном серого, а черты лица исказилось в устрашающе хмуром выражении. Он развернулся, прошагал через весь клубный домик и сделал Свити Белль подножку.

— Ваа! — Свити упала на дощатый пол и выронила пару бомб, которые откатились к столу и скамье и взорвали их. Сквозь душ из щепок она увидела нависшего над ней Рамбла со злым лицом.

— Ты эгоистичная, жирная и тупая, как грязь! — выплюнул Рамбл. — На самом деле, единственная пони, которая тебя любит — это твоя сестра! Только потому, что ты для нее помойка, куда она сливает лишнюю еду, если наготовит ее слишком много! Хмф!

Он пнул ей в лицо грязи и пыли и пошел быстрым шагом прочь из домика.

— Попробуй соблазнить другого парня, если у тебя, конечно, хватит мозгов отличить жеребца от пожарного гидранта!

Свити Белль моргнула ему вслед. У нее в глазах постепенно начали скапливаться слезы, и вскоре из ее серого рта полились жалобные стоны. Это, конечно же, прервал большой взрыв динамитной шашки, которую Эпплблум зашвырнула через весь клубный домик.

Вся конструкция не выдержала и рухнула. Я пролетела несколько футов к земле под деревом, отчаянно цепляясь за божественный инструмент. Когда я встала, все кругом уже превратилось в кучу дымящихся обломков и щепок. Хватая ртом воздух, я начала раскидывать телекинезом доски, одну за другой.

— Свити Белль! Эпплблум! — я обыскивала, обшаривала, перекапывала каждый дюйм этой кучи обломков. — Ответьте кто-нибудь, чтобы я вас вытащила! — наконец я увидела рог и потянула за него магией. — Свити Белль…

Но рог оказался одним из ответвлений оленьего рога Дискорда, и следом из обломков показалась и его ухмыляющаяся голова.

— Я могу им помочь. Я могу вернуть все как было здесь и вообще везде, — он прищурил глаза. — И ты знаешь, что ты должна мне отдать ради этого…

— Забудь! — рыкнула я, стараясь стоять на ногах твердо: я готова была задохнуться от волнения. — Эти жеребята ничего тебе не сделали…

— Они живы, — протянул Дискорд, прищурившись. — Они гармоничны. Они поклоняются Селестии. Они всю жизнь делали абсолютно все, что я презираю. И от того, чтобы сделать с ними то, что ненавидишь ты, меня удерживает только твое упрямство. Так что будь, пожалуйста, ответственной фоновой пони и дай этот свой музыкальный реквизит кому-нибудь, кто поближе к центральной сцене, предпочтительно moi.

— Я… я…

— Ну?

Я закусила губу и задрожала, держась трясущимися копытами за золотой инструмент.

— Хммм… Я так погляжу, мне нужно немного поднять ставки, — его глаза внезапно озарились, и от этого зрелища у меня похолодело в груди. — Охохохо… — он протянул лапы и схватил меня за плечи. — Ты от этого будешь просто в восторге.

В слепящей краткой вспышке мы переместились прочь. Я дернулась, зажмурив крепко глаза. Когда мы снова оказались на земле, я услышала знакомый голос, эхом отразившийся от стен крохотной комнатки.

— Благие небеса! — выдавил ужасающе знакомый голос. Я почуяла запах лаванды и мускуса. Я почувствовала слезы в глазах. — Что тебе здесь надо?

Я открыла глаза, глаза уже затуманенные от слез. У дальней стены своей гостиной стояли Морнинг Дью и Амброзия, разинув рот на нависшего над ними драконеквуса, чья темная тень сулила им жестокую судьбу.

— Д-Дискорд… — услышала я свой стон. У меня едва хватало сил, чтобы стоять, не говоря уж о том, чтобы крепко держаться за столь желаемый им предмет. — П-пожалуйста…

— Кто, провалиться мне прямо здесь, заказал стервятника-индюшку из Тартара?! — спросила Амброзия, но тут же получила крепкий удар львиной лапой, отправивший ее в полет по комнате. — Уууф!

— Да, да, мы с тобой разберемся чуть попозже, моя маленькая потаскушечка. Но вот ты… — он схватил Морнинг Дью за подбородок и растянул ему губы в неловкой улыбке. — О, среди всех капризно нечаянных символов безнадежной любви!..

— Эй! — крикнула Амброзия, пытаясь встать на ноги. — Пошел от него, слышь…

Дискорд пригвоздил ее хвостом к полу. Она забилась под его весом, пытаясь выбраться.

Дискорд не закончил. Он поднял Морнинг Дью вместе с собой в воздух, бормоча:

— Честно говоря, я не понимаю! В смысле, ну посмотри на себя! Ты же хрупкий! Слабый! Ты практически женоподобный! — он развернул голову прямиком мне, как вентиль у крана, и улыбнулся. — Интересно, кто лучше под чью резьбу подходит, а?

— Дискорд, только не его! — я уже не сдерживала крик. Я не могла ничем помешать ему, но не могла я помешать и слезам, катящимся по щекам. — Пожалуйста! Я умоляю! Не его!

— Чего… чего тебе от м-меня надо? — едва-едва просипел Морнинг Дью.

— Мне? О нет нет нет нет нет, унитазоголовый, не мне! — Дискорд провел птичьей лапой по океански-голубым волосам жеребца и указал ему за спину. — Это все из-за нее! Именно из-за нее мы устроили вам наш сердечный визит!

— К-кто?! — глаза Морнинг Дью метались между мной и Дискордом. — Я…я не понимаю!

— О, ни к чему так скромничать! Пришло твое время встать под лучи прожекторов! — Дискорд с рыком зашвырнул жеребца, как тряпичную куклу, в центр комнаты. Приземлившись прямо перед моими копытами, его тело перевернуло стол и разбило вдребезги лампу.

— Дискорд! — завопила я.

— Ты ведь знаешь, что делать в центре внимания, так? — Дискорд подошел быстрым шагом к нему. — Я могу подсказать. Требуется сосредоточение.

Он прищелкнул пальцами.

Морнинг Дью мгновенно посерел. И в тот же миг его глаза закатились и он рухнул на пол в приступе летаргии. Он лежал на дощатом полу, бессознательно вздрагивая и сотрясаясь.

— Йууухуууу! Земля вызывает Казанейвуууу! — Дискорд ходил вокруг него как раз на таком расстоянии, чтобы не отпускать прижатую хвостом Амброзию. — Ай-яй-яй… До чего ужасное неуважение к публике! Тебе стоит взять себя в копыта, не паниковать и не отвлекаться!

Он вновь прищелкнул пальцами.

На шкуру Морнинг Дью вернулся желтый цвет. Пробудившись, он распахнул глаза и вяло уставился на нас.

— Где… что?..

— Ой, ой, ой… до чего же ужасная у тебя болячка! Берешь и засыпаешь вдруг за один момент! Должно быть сложновато держать голову ясной.

Он снова прищелкнул пальцами.

Морнинг Дью посерел, похолодел и опал на пол, не закрыв неподвижные глаза.

— Если на то пошло, должно быть сложновато вообще что-нибудь в своей жизни удерживать! — он поймал сердитый взгляд Амброзии и прищелкнул пальцами. — Что же ты можешь дать своим близким?

Морнинг Дью резко вдохнул и закашлялся, будто вынырнул на поверхность из глубокого, глубокого озера.

Дискорд склонился над ним.

— На самом деле, откровенно говоря, я бы предположил, что те единственные, кто любили тебя… — он развернулся в экстравагантной позе и обвел взглядом обеих кобыл в этой комнате. — …это кобылы настолько убогие, что спутали близость с жалостью.

— Просто… просто… с-скажи, что т-тебе от нас надо… — выдавил Морнинг Дью, заикаясь, сипя и хватая ртом воздух в попытке восстановить дыхание.

— О, я-то знаю, чего я хочу! — Дискорд сделал еще пару кругов, прищелкивая нетерпеливо пальцами. В результате на сотрясающегося всем телом Морнинг Дью напал припадок отключения сознания и мгновенного пробуждения раз за разом. — Но конкретно одна самоуверенная душа мне желаемого не отдает! И если я не могу получить заслуженное, почему тогда могут другие? Хмммм?

— Отстань от него! — рыкнула Амброзия. — Будь ты проклят! Просто оставь нас в покое!

— Забавная штука — покой, — Дискорд не прекратил. От непрерывных щелчков его всемогущих пальцев Морнинг Дью начал захлебываться, давиться собственным языком в луже слюны на полу. — Вы ведь должны находить покой во снах, так?

Он щелкал и щелкал и щелкал пальцами.

— Знаешь, там, откуда я родом, нет ничего, кроме хаоса. Нет ни солнца, ни луны. Сон, как вы, наверное, догадались — очень странная штука для такого существа, как я, — Морнинг Дью вздрогнул, растянулся на полу, сжался в спазме и вновь растянулся. — Представляю, что это, наверно, очень, очень жуткое для таких, как вы, ощущение: оказаться подвешенным во тьме, где даже надежда на рассвет — не более чем крохотная искорка света на безжизненном, пустом горизонте. В некотором роде, именно так пони готовятся к смерти. Рано или поздно должно прийти время, когда ты задашь себе вопрос… — его глаза засияли жгуче-алым цветом, а в блеске его клыка отразились прищелкивающие пальцы. —…когда же придет такой момент, когда ты заснешь и никогда не проснешься?

Хрип и кашель Морнинг Дью разносился эхом по комнате. Он свернулся калачиком, беспомощно всхлипывая. Амброзия к этому моменту уже бормотала что-то совершенно потерявшее смысл. За окном вспыхивал и гас свет то солнца, то луны.

Сквозь застилавшую глаза пелену слез и истерики, застилавшей разум, я переводила взгляд с Морнинг Дью на Вестник Ночи и на кривящиеся в ухмылке губы Дискорда. Драконеквус был грозен, злобен и жесток. Но несмотря на все это, логичная часть моей души напомнила мне: он просто играл. Наш ужас — это его развлечение. Наша пытка — его удовольствие, и пока что он успешно набирал очки в этой игре. С моих губ сорвался резкий вздох.

Дискорд искоса глянул сверху вниз на пробуждающегося Морнинг Дью. Он приготовился, чтобы прищелкнуть пальцами в последний раз.

— Игра! — выкрикнула я.

Драконеквус остановил когти птичьей лапы на полпути. Он обернулся ко мне со скучающим выражением лица.

— Прости, что?

— Игра. Я… я вызываю тебя на игру! — тяжко задыхаясь, воскликнула я. Я сглотнула и вытянула над головой ноги с зажатым в них Вестником Ночи. — И он… о-он — моя ставка!

Он прищурился, часто-часто заморгав.

— О, неужели? — довольно ухнул он и встал прямо. Он ослабил давление хвоста и Амброзия бросилась к задыхающемуся Морнинг Дью. Она тут же обняла его, качая в копытах, любяще лаская носом.

Я сглотнула.

— Давай сыграем в игру. Если… если выиграю я, ты отпустишь меня и перестанешь играть с жизнями всех этих пони!

— Интересно. Несколько предсказуемо, но интересно, — он уселся передо мной на невидимый стул и, разглядывая меня с любопытством, сложил на груди руки. — И что же, скажи на милость, получу я, если выиграю это импровизированное соревнование?

— Ты получишь… — я сглотнула огромный ком в горле, и задрожала всем телом, силой выдавливая из себя слова: — Ты сможешь п-превратить мои мозги в кашу… и похваляться перед всей Эквестрией, что наконец-то победил этого маленького философа.

— Ммммхмммм… — его глаза плавно скользнули к источнику золотого сияния. — Ииииии?

Я сделала глубокий вдох.

— И Вестник Ночи станет твоим.

— Воооот теперь совсем другое дело! — он захлопал птичьей и львиной лапой. — И в чем же состоит эта игра?

— Игра… — я запнулась.

— Игра… — пробормотала еще раз я, еще слабее.

Я судорожно отвела взгляд в сторону, чувствуя, как мои мысли режут меня заживо за то, что я не продумала свои действия настолько вперед. Я размышляла обо всех тех ужасных вещах, которые творил Дискорд. Я думала обо всех этих абсурдных, циничных и комедийно мрачных штрихах, в коих он зарисовал свой художественный кошмар. Заглянув за завесу его грозного вида и пафоса, я осознала, что в глубине своей души он всего лишь хулиган, рожденный с богоподобными силами. Единственный способ удержать этого изобретательного беса от скуки — это представить ему равную степень изобретательности с моей стороны.

Нельзя сказать, что это озарение было действительно гениальным, но в тот момент оно мне показалось вполне логичным.

— Древнейшая игра! — храбро воскликнула я, ухмыляясь ему в лицо. На поддержание этой улыбки уходили титанические усилия, ибо мои щеки все еще покрывала влага после свидетельства мучений Морнинг Дью. — Самая классическая и творческая игра! Игра весов, средин и констант и контрастов! Игра, что требует логики, изобретательности и рисковости!

— Да, да, твои экивоки — это искусство само по себе, — отмахнулся он скрюченной лапой. — Детали, Арфо. Детали!

Я твердо посмотрела на него.

— Я говорю то, чем являюсь я, а ты в ответ говоришь, что являешься чем-то, что может победить, уничтожить, обратить в небытие то, чем я являюсь. Следом я говорю, что являюсь чем-то другим, способным растоптать выбранное тобой. Мы продолжаем эти наши гипотетические трансформации, пока каждый соперник в состоянии побороть другого в этих воображаемых сценариях. Первый, кто окажется не в состоянии придумать логичную сущность, которая побьет предыдущую, или слишком запутается и не сможет адекватно ответить сопернику, становится проигравшим. Победитель получает свои призы. Ну, что думаешь?

Он поглядел на меня, вскинув бровь.

— Мне кажется, кто-то малость увлекся Песочной Кобылой Нейла Геймейна.

— Что, так и будешь целый день прятаться за остроумными комментариями? — рявкнула наконец я и угрожающе прищурила на него глаза. — Или ты такой трус, что боишься даже принять хороший вызов, когда кто-то осмелится его тебе все-таки бросить?

— Охохохо… Надо же, какая ты зубастая, мадам Лаймчик! — он встал прямо и размял со щелчком пальцы. — На самом деле, я очень даже не прочь сразиться с тобой в этой безынтересной маленькой пробежке с препятствиями и вокальной баллистикой. Даже не могу представить себе способа быстрее вытянуть Вестник Ночи из твоих загребущих копыт! Но кстати! Когда твои мозги превратятся в кашу, тебе ведь нечем будет чувствовать, как припекло твое эго, а? Хаахааахааах!

— Ну?! — я оглянулась, содрогаясь, на влюбленную пару в нескольких футах от меня. Они были потрясены, ошеломлены, но, по крайней мере, они были в безопасности. Я глянула на Дискорда. — Ну, так ты согласен на игру или нет?

— Если бы ты повнимательнее следила за мной, Арфо, ты бы поняла, что я прирожденный игрок для подобной игры, мой маленький игролюб, — он сделал мне приглашающий жест. — Ну так играй.

— А?

— Пфф. Это ведь ты предложила. Значит, как мне кажется, ты первой и должна развернуть паруса у этого роскошного судна излишеств и пустой траты времени! Ну? Не стесняйся! — он щелкнул пальцем по клыку, издав звон колокола. — Первый раунд, арфобедрая!

— Точно… эм… точно… — я сделала глубокий вдох, бросив взгляд на двух пони. — Но сначала давай сменим обстановку. Мы им и так уже достаточно жизни попортили…

— Ыыыххх! — Дискорд провел львиной лапой по стене и закрутил комнату, как бутылочную крышку.

— Хватит оттягивать! — рыкнул он. — Я хочу этот проклятый Вестник Ночи!

Комната медленно замедлила вращение и остановилась, вполне уместно обратившись в интерьер Бутика Карусель. Зал освещался солнечным светом, лучи которого затекали внутрь как через широкие окна, так и через две большие дыры, которые оставило что-то вроде огромного камня. И в этом свете Дискорд навис надо мной, нетерпеливо и угрожающе глядя сверху вниз.

— А теперь давай уже начнем!

— Хорошо, — я сделала глубокий вдох и уселась на задние ноги, чувствуя, как грохочет мое сердце под темно-серой толстовкой. Я крепко сжала Вестник Ночи, споткнулась о мысленный плетень и, наконец, произнесла: — Я — Мантикора, дикая и могучая. Я рыскаю по темным чащам Вечносвободного Леса, претендуя по праву на трон на вершине пищевой цепочки. Я не отступаю ни от одной твари, ибо нет в мире живого существа, что могло бы заглянуть в мои глаза и уйти с не разорванным моими челюстями горлом.

— Хааах! Ох, нуууу в саааааамом дееееееле! — Дискорд откинул назад в хохоте голову, чуть не упав на швейный стол Рэрити. — Если так оно и пойдет, то я выиграю твой драгоценный Вестник Ночи даже не почесавшись! Кхм…

Он вновь распрямился, но лицо его теперь было украшено кривым клювом и парой птичьих глаз.

— Я грифон — король неба, — он поднял перед собой пару птичьих лап с острыми, как бритва, когтями и взмахнул львиным хвостом. — Я в своем развитии давно переступил необходимость жить в дикой природе, а также извечную привычку гадить с облаков лысым пони на головы.

Взмахнув крыльями, он полетел кругом по комнате, даже не замедлившись ни разу, чтобы бросить на меня презрительный взгляд.

— Но это по-прежнему не отменяет самого главного: глубоко в душе я по-прежнему хищник, и я знаю, как обратить самого свирепого зверя в жалкую дичь, — он ухватился за портьеру и повис на ней, изображая, будто оглядывает орлиным взглядом воображаемые лесные просторы. — Я вижу сильную мантикору, и мой живот урчит. И я кидаюсь вниз…

Он с громоподобным грохотом приземлился передо мной, вернувшись в форму драконеквуса во всем ее великолепии, и безумно ухмыльнулся:

— …и я выцарапываю у бедняги глаза! И потом я жду, пока могучая мантикора не истечет кровью. Потом я отрезаю мясистые ноги и уношу их в свое высокогорное гнездо, — он вышел из образа и расслабленно провел лапой по мохнатой груди. — Этот ход — бесплатно. Твой черед.

Я горделиво встала и сказала:

— Я дракон, древнее самих континентов. В своей мудрости я понимаю, что грифон ведет себя как варвар-убийца. В своей силе я имею право вмешаться. Мои железные челюсти с легкостью проходят сквозь перья и полые кости небесного существа. Я заглатываю его плоть одним глотком, а его металлические безделушки становятся моими, и я уношу их домой, в свою кучу сокровищ.

— Хммм… До чего мрачно. Мне нравится! — Дискорд лишь ухмыльнулся слегка, сделал сальто назад и приземлился верхом на пони-манекен бутика. Прищелкнув пальцем, он сотворил на своем теле полный комплект доспехов. Он крутанул в львиной лапе крепкое копье. — Я — рыцарь, поклявшийся верности Эквестрийскому Двору! Многие годы я и другие солдаты тренировались, чтобы избавить земли от грабительских набегов драконов. Ловкостью я избегаю зловонного пламенного дыхания ящера! Мои великолепные навыки боя спасают меня от железных челюстей змея. Бессчетные века записанных знаний Эквестрийской цивилизации дают мне шанс обхитрить любой трюк дракона. Его мудрость ничто рядом со мной, ибо я обрубил источник этой самой древней мудрости… буквально, с его собственной шеи! Своим могучим клинком! Я возвращаюсь с его черепом назад во дворец и выставляю на пике на стенах, чтобы каждый пони видел мою победу. И я кричу им: «Здесь быть может водятся драконы, но неподалеку всегда найдутся и их убийцы!»

Он поднял забрало шлема и подмигнул мне:

— Твой черед.

Я опустила взгляд на пол бутика, ища в тревоге ответ. Мое сердце билось чаще и чаще с каждой медленно перетекающей одна в другую секундой. И тогда, в одно мгновенье я ахнула радостно и, подняв на него взгляд, сказала:

— Я эпидемия! Ужасная, неистовая и заразная болезнь! Драконья голова — одна из тех многих вещей, что способна принести в твой замок заразу! Броня, боевые навыки и твердость воли не значат ничего, когда я просачиваюсь в твое тело и разбираю твои органы на части по их жилистым швам. Твое королевство, при всем его величии, не способно сдержать чуму. Твоя возлюбленная культура не может укрыться щитом от чего-то столь малого и невидимого! И прежде, чем ты поймешь, что произошло, я уже успею поглотить половину населения, и твоя блистательная победа быстро угаснет.

— Au contraire, ma petite equine, — Дискорд прищелкнул пальцами и на его плечах возник белый халат и стетоскоп. — Я — доктора, медсестры, хирурги… да что там… медицина в целом! Меня сотворили цивилизации, которые чуть было не оказались сметены с лица земли твоими предшественниками, но которые устояли и не вымерли. Почему? Потому что у них хватило в мозгах извилин, подсказавших им, что нет ничего по-настоящему невидимого, и что с должным тщанием и усердием в изучении, даже, казалось бы, такие неуловимые причины страданий могут быть побеждены! Не мечами и булавами, учти, но стерилизацией всего и тщательно разработанными лекарствами. Я выхаживаю свой народ и, помимо прочего, поддерживаю его здоровье и благополучие. Я осознаю, какой мощью обладает твоя эпидемия, и потому я учусь у нее; я эволюционирую, — он дьявольски ухмыльнулся и сверкнул клыком. — Я выживаю.

— Я… — мое дыхание сорвалось на краткие, нервные глотки. Я начала терять сосредоточение. Я встала против существа, чья сила не имеет границ, что прожило в этом мире столько лет, сколько я не надеюсь даже за свою жизнь сосчитать. Каким же образом мне перехитрить его, не говоря уж о том, чтобы одолеть? Мне нужна дерзость. Я должна воспользоваться шансом и перестроить правила игры. — Я — экономика!

Он с недоуменным выражением лица направил на меня металлический диск стетоскопа и навострил уши.

— Чего?

— Я… деньги. Конечные ресурсы. Средства, на которые все пони… даже доктора… особенно врачи кормятся и прокармливают своих близки, — я сглотнула и склонилась над Вестником Ночи в копытах. — Я предмет необходимости, морковка на удочке. Область медицинских знаний не ведает границ в возможностях, но из-за меня преграды воздвигаются перед учеными все равно. Не существовало в мире цивилизации, способной дать все всем и каждому. Общества зарождались и вымирали, меняясь и преобразуясь, век за веком. Я же оставалась прежней: необходимая иллюзия, следуя которой, всякая разумная и цивилизованная сущность обязана жить. И пока все пони не станут столь же бессмертными и неуязвимыми, как аликорны, а это абсолютно невозможно, вечно будет потребность в крепком здоровье и в сферах жизни, в которые специалисты в своем деле направляют свои таланты. Доктора, медсестры и хирурги стремятся помочь другим пони, но они также должны помогать и самим себе. И пока они осознают мое существование, симптомы можно излечить, но болезни из этого мира не исчезнут никогда. Я принуждаю индустрию заботы о других строго отмерять степень благодеяния, и тем самым ослабляю ее. Самоотверженность, безусловно, благородна, но все в этом мире так или иначе имеет свою цену.

— Так, ладно, просто отдай уже… — Дискорд протянул к священному инструменту птичью лапу.

Я отдернула Вестник прочь, сердито хмурясь.

— Ты его еще не заработал!

— Экономика?! Серьезно, что ли?! — его чуть ли не тошнило. — Если бы я чуть не заснул от скуки, я бы сказал, что ты уже малость натягиваешь!

— О, будто бы «медицина в целом» не была вполне абстрактна!

— Сама виновата, мадам Лаймчик. В начале игры ты так и не дала определения категориям.

— Ну так почему бы тебе тогда не прекратить колупаться и не придумать чего получше моего?! — я задрала подбородок и ехидно улыбнулась. — Или у тебя просто не так все хорошо с воображением, как у меня?

— Оооххх… оххх охохо… — он размялся, прищелкнув пальцами, коленями, а потом и шеей, крутанув пару раз голову, все это время не переставая ухмыляться мне в лицо. — Хочешь абстракционизма, Арфо? Ну что ж, тогда давай займемся блаженной любовью с расплывчатыми основами реальности, и сделаем это со вкусом!

Он наклонился в бок и щелкнул пальцами.

Во вспышке света перед нами возник голубой единорог в расшитой звездами темно-синей колдовской шляпе и плаще.

— Великая и Могучая Трикси требует объяснения этому непрошенному…

Дискорд жестко пнул ее в бок.

— Ууф! — она улетела в рубиновый сундук у дальней стены бутика, оставив за собой облако сшибленных с вешалок и медленно оседающих на пол платьев.

— Вот! Ты хотела камео, получай! — горько сплюнул Дискорд.

Нацепив ее остроконечную шляпу себе на голову и накинув на плечо плащ, он провозгласил, встав на фоне возникшего из ниоткуда дыма и ярких искр фейерверка:

— Я — воплощение мистицизма, искра любопытства, что толкает горячие сердца нырять в ночную тьму, — он выглянул из-за плаща, зловеще ухмыляясь и сверкая глазами в радужных вспышках салютов, сотрясающих интерьер бутика. — Я — то, чего боятся и чего желают больше всего на свете и, даже больше: я и то и другое одновременно!

Он вскинул обе лапы. В одной покоился язычок пламени. Над другой зависло льдистое облачко.

— Я марионеточник, на чьих нитях пляшут элементы, я нарушитель правил для всего зримого и вещественного, и заклинатель всего, что незримо, — он указал жестом на стекла окна и украсил их желтыми искрами звезд, что заскользили по его приказу меж рам. — Небеса подчиняются моему капризу, и земля расступается по моей прихоти.

Он метнул дождь искр в мою сторону и заговорил угрожающе в облаке оседающих потрескивающих угольков:

— Чего я только ни пожелаю — я могу это сотворить. Мне нет нужды в деньгах, ибо алхимия способна преобразить бумагу в золотую монету. Нет нужды в экономике, когда я могу пробить преграды нехватки ресурсов и явить пред взором пони чудеса бескрайних возможностей.

Он встал в величественную позу, а его плащ взметнулся за спиной на мистическом ветру. Он улыбнулся, озаренный лучами сотворенной им сверкающей магической ауры:

— Ибо я есть… магия.

Я даже сама удивилась скорости своего ответа:

— Я — наука! — сказала я с задорной улыбкой. — Благодаря тщательным наблюдениям и экспериментам, пони пользуются мной, чтобы докопаться до истины, понять, как работает мир, включая любую магию в нем!

— Эй, нечестно… — он угрюмо посмотрел на меня, а все дешевые спецэффекты посыпались на пол у него за спиной, как битые кирпичи. Ткнув в меня птичьим когтем, он сказал: — Я же уже выбрал медицину.

— Я не говорю про практику! — воскликнула я и улыбнулась. — Я говорю об абсолютах, я говорю о фундаментальных правилах вселенной, которым мы все обязаны следовать. Может ли магия призвать то, чего никогда раньше не было? Безусловно, но она это делает не за просто так. Может ли магия дать пони то, что ранее было недоступно? Конечно, но даже та энергия, что пронизана мистическими силами, обязана следовать определенным путям. Эти законы невозможно обойти, нарушить или как-то изменить. Даже твое существование, при всех твоих всемогущих талантах и абсурдно огромной мощи, возможно объяснить. Я существую для того, чтобы пони понимали вселенную, даже если они не в состоянии понять самих себя. Ибо хоть разумные существа и не знают всякой истины, которую можно открыть, они, по крайней мере, знают, что впереди их все еще ждет нечто, что можно изучить, познать и понять. Моя позиция в умах разумных существ абсолютна и нерушима, ибо я диктую несгибаемую истину: абсолютно все, что существует, имеет причину своего существования!

— Хммм… — Дискорд откинулся назад, потирая подбородок; шляпа и плащ при этом медленно сползли с него на пол.

— И что, это все? — нахмурилась я. — Ну?! Мы достигли уже дна?

Он молчал еще несколько секунд.

Я крепче вцепилась в Вестник Ночи и буркнула:

— Так или нет?!

Он моргнул. Затем... он улыбнулся.

— Едва ли… — он прищелкнул пальцами.

Все мое тело мгновенно онемело. Я хотела закричать, но из моего рта вырывались лишь клубы пара. Я упала на землю, которая обернулась брусчаткой и цементом вместо знакомого пола Бутика. Каждый дюйм моего тела содрогнулся в конвульсии от чудовищной боли, с которой мороз обрушился на меня со всех сторон. Отчаянно дрожа, я подняла взгляд в страхе, что мои глаза замерзнут прямо в глазницах. Я увидела огромный собор, украшенный Селестийским гербом. Я тут же узнала его, но мое сердце уже слишком замерзло, чтобы можно было вообще заметить его испуганный прыжок.

— М-мы… м-м-мы н-не в П-понивилле… — проговорила, стуча зубами, я.

— Я не слишком-то верующий пони, — заявил Дискорд, ходя вокруг меня, сгорбившейся в лунном свете перед Селестийским Храмом в центре Кантерлота. Между звезд проплывали розовые облака, а его голос блуждал эхом по пустым улицам перед величественным культовым зданием. — А что насчет тебя, Арфо? Что-то мне подсказывает, что тебе сейчас не помешала бы молитва.

— Ты… т-ты ж-жульнич-чаешь… — прошипела я и свернулась клубком вокруг Вестника Ночи. Я должна была бы уже быть мертва. Только магическое благословение священного инструмента поддерживало во мне жизнь, ну или, по крайней мере, так мне казалось. И все же, я не знала, сколько бы могла еще продержаться. Я потеряла чувствительность ушей, копыт и носа, и мое лицо исказила конвульсия. — Уж т-ты-т-то д-должен з-знть, ч-что со мной д-делает п-п-проклятье т-так далеко от г-города…

— Если тебя так беспокоят такие мелочи, то тебе, возможно, следовало бы поточнее раскрыть мне правила этой маленькой дуэли, мастер! — сказал он угрюмо.

— В-верни н-нас н-н-назад… — просипела я, чувствуя, как во рту замерзает слюна. Я сплюнула и прохрипела: — П-пожалуйста…

— Шшшшш… Не отвлекайся, Арфо, — он прошел передо мной и приблизился к большим деревянным дверям храма. — Ты же не хочешь потерять концентрацию и проиграть после того, как вырвалась вперед, не так ли?

Я вяло пошевелилась и подняла на него взгляд, роняя из слезных протоков голубые ледяные кристаллы.

Он развернулся ко мне, величественным жестом указав на широкий фасад здания.

— Наука?! Ха! Я смеюсь над наукой! О, как мало в вас веры… — он сделал шаг назад ко мне и ехидно ухмыльнулся. — Не говоря уж о тепле.

Я всхлипнула и свернулась плотным клубком, пытаясь растереть передние ноги. Толстовка казалась мне грубым похоронным саваном из брезента.

— Неужели ты не знаешь, кто я? Неужели ты не знаешь, как давно я существую? Я старее космоса, больше вселенной! — он обвел лапой выглядывающие из-за розовых сахарных облаков звезды. — Небесные тела, что сплетаются в созвездия?! Я пребывал в горькой черноте еще задолго до того, как в них впервые вспыхнуло пламя жизни! Да что там, я бы запросто мог быть… хехех… тем, кто их в свое время рассеял по своим местам! Может ли твоя наука объяснить, как такое случилось? Я осмелюсь сказать: «Нет!» Твоя возлюбленная наука не в состоянии объяснить, почему твое сердце продолжает биться несмотря ни на что, и почему чудеса случаются, и почему все живет и умирает. Вселенский Матриарх, в конце концов, старше науки, ибо она старше самой мысли.

Он зашипел и ткнул в меня пальцем птичьей лапы, выставив ее так далеко от своей головы, как только смог:

— Как ты смеешь задаваться вопросом существования источника всех вопросов?! Ты думаешь, ты знаешь все, маленький ученый? Крохотный философишка?! — он, шаркая, подошел и встал надо мной. — Да, есть законы… но есть также и законодатель. И ты говоришь — наука? — он опустился передо мной на колени и поднял мое замерзающее лицо, чтобы я глядела прямиком в его улыбающиеся глаза. — Я же говорю — божественность.

Мое поле зрения тряслось столь сильно, что я не смогла даже воспринять непомерную ширину его кривой улыбки.

— Ну так что же, Мадам Лаймчик, вы такое?

Я зашипела, пытаясь сдвинуть язык в онемевшем рту. Отплевываясь, я произнесла:

— Я — честь.

Лоб под его ветвистыми рогами прочертила морщина.

Вновь захрипев, я продолжила:

— Я — честь. Не т-т-только перед с-смертными, но и п-перед собой. Твоя б-божественность м-может быть властна над законами м-мира, но у т-тебя есть ответственность с-сдерживать самого себя, — я сглотнула, зарыв лицо в копыта и пробормотала, стараясь превозмочь свою боль: — Т-твоя жестокость возможна потому, что ты с-способен на милосердие. Твоя с-сила существует, п-п-потому, что ты не т-только породил слабость, но и п-потому, что тебе нужен предмет т-твоей любви. Бог или б-богиня не может быть абсолютной р-разрушительной силой, ибо тогда божество будет вечно одиноким. Б-божественная сущность не м-может б-б-быть абсолютно неизменной в общем полотне Творения, ибо иначе его в-всемогущество р-растворится в п-природе. Чтобы существовать, т-ты должен б-быть сбалансирован, ибо все мы сбалансированы, все мы п-п-привязаны, раз и навсегда, к чести. В-вот почему мы с-строим храмы и почему мы возводим вокруг них города. Честь — это источник жизни и первооснова, на к-которой стоят все законы.

— Хммм… действительно, — Дискорд встал и вновь прищелкнул пальцами. — Но ради чего?

Я вскрикнула и мое дыхание выпало кристалликами льда на траву. Я перекатилась и подняла пустой взгляд на мрачное пасмурное небо. Передо мной раскинулись хвойные леса Северной Эквестрии, на фоне которых возвышались ряды мраморных надгробных камней, маячащих за краем моего затуманенного зрения. Мы возникли посреди кладбища и я мгновенно распознала силуэты домов Вайнпега вдали. Внезапно в поле зрения выскочил Дискорд, перепрыгивая в танце с одной могилы грандиозного кладбища на другую.

— Посмотри на след, который я оставил на этом мире! Аккуратные, ровные шрамы! Я вырезал в земле геометрически правильные ямы, чтобы скинуть в каждую столько пепла, мусора и гнили! — он закрутил пируэт на прямоугольном надгробии и остановился, обернувшись ко мне: — Но всегда ли я был столь аккуратен? Нет, нет, едва ли! — он спрыгнул и прислонился к длинному обелиску: монументу павшим солдатам, что сражались за эту землю тысячелетие тому назад, когда против сил Селестийской Монархии дерзко выступила Найтмэр Мун. — Я бросал кости и проливал кровь на землю, не считаясь ни с кем! Я превращал жен во вдов, а детей — в сирот! Я даже повесил пару дурачков, обозвав их еретиками! Ха!

Я зажмурила глаза и свернулась клубком, еще крепче прижимая священный инструмент к груди, в надежде, что таким образом смогу прожить еще хотя бы пару секунд. Я больше не чувствовала ног. Моя кожа посинела. Каждый раз, когда я пыталась всхлипнуть или простонать в плаче, в мои легкие вонзалась острая боль, становясь с каждым разом все тупее и тупее, по мере того, как проклятье забирало мое тело, высасывая соки жизни так стремительно, что даже Вестник Ночи не в состоянии был меня защитить.

— Но могу ли я все это делать ради справедливости? Убивал ли я дворян и простых деревенских жителей ради благородной цели? Конечно, в те времена я, должно быть, находил подобным кошмарным и безжалостным деяниям оправдание, но факт остается фактом… — он спрыгнул с могилы и, скользнув ко мне, как змей, схватил меня за онемевшее ухо и прошептал в него: — Я делал все потому, что мне так было удобно.

Я прищурилась, глядя на него снизу вверх и содрогаясь всем телом.

— И, правда… хаахаах! Когда же все в мире делалось как-то иначе?! — он встал прямо. — Даже божественные существа, чьи границы очерчены честью, пришли к этому потому, что им тоже было удобно! Почему бы и нет? У них были свои дела; вполне логично, что сначала нужно создать нужды, чтобы эти дела имело смысл делать! В конце концов, то, чем и кем я являюсь, пробилось сквозь трещины всех этих фасадов! Оно проявилось, когда твою возлюбленную Эквестрию тысячелетия тому назад покинул Вселенский Матриарх. Это случилось, когда царственные сестры разорвали ландшафт в клочья в своей жалкой, никчемной гражданской войне. И то же самое происходит и прямо сейчас, на микроскопическом уровне, на котором копошитесь вы, смертные! О, воистину так!

Он взлетел в воздух и, приземлившись на могилу, подпер подбородок переплетенными пальцами и высокомерно ухмыльнулся на меня.

— Это же происходит, когда ты так старательно нащупываешь способы отложить получение мной Вестника Ночи. Это случается, когда ты борешься за выживание, особенно если для этого ты делаешь что-то, чего ты стыдишься. И это определенно случалось ранее… хааххах… когда ты прокладывала вечериночной пушкой дорогу в дом Твайлайт Спаркл в своем маленьком священном походе против Хаоса. Видишь ли, Арфо, когда нас загоняют в угол, мы действительно способны на что угодно, и делаем все, чтобы достичь желаемого. С честью или бесчестием, вселенная богата на отговорки и бедна на совесть. Ты хочешь узнать, почему существует жестокость? Исключительно потому, что существую я.

Он ткнул себе в грудь пальцем, блеснув красными глазами в свете звезд.

— Я — эгоизм.

Я обхватила себя копытами и, задыхаясь, свернулась в маленький шарик лаймового цвета. Я бы не удивилась, если бы смерть пришла ко мне в промежутке между этими судорожными мелкими вдохами. Жизнь в моем теле поддерживала исключительно только мысль о тепле как таковом, что цвела, как одинокий цветок, в глубинах моей души: мысль жалкая и полная надежды одновременно. Каким-то образом я понимала, что она как раз достаточно хрупка, слаба и отчаянна, чтобы ей можно было воспользоваться.

И я воспользовалась.

— Я — т-теплые объятия м-матери холодной ночью, н-нежный г-голос отца, — я подняла взгляд на него, выговаривая посиневшими на грани черноты губами: — Я — улыбка, к-которую ты никогда не ожидал п-получить п-после того, как умерла т-твоя п-последняя мечта. Я — п-пони, что п-пересекает всю страну, чтобы встретиться с тобой всего на один д-день; я — р-рабочий, что уходит с р-работы, чтоб-бы п-поддержать т-тебя дома; генерал, что сдается п-перед огромной армией, чтобы спасти жизни верных ему солдат. Я — то, что заставляет сердце биться, даже к-когда к-кругом лишь холод и т-тьма. Я — то, что п-придает жестокости жестокость, а милосердию — милосердие. Я — п-причина мира и добра, причина удовольствий, источник п-печали и стимул для с-смеха. Я — то, что вдохновляет на т-терпение, жертву и п-преданность, даже если это означает п-предательство самого себя, п-потому что эгоизм может служить мне, но никогда не сможет стать мне спасением…

Дискорд склонил голову набок, прищурившись с любопытством.

Я шмыгнула носом, когда первая живая слеза пробилась сквозь наслоения инея.

— Я — любовь, — выдавила я, закашлялась и прошептала: — Нечто… ч-чего, как мне кажется, т-тебе к-крайне не хватало уже долгое время…

Я с самого начала понимала, что имею дело с чудовищем, но у Дискорда есть талант добавлять даже в самую мрачную ситуацию искру легкомысленнейшей капризной фантазии и идеи. Тем не менее, едва он заслышал последнюю мою фразу, всякий след веселья стерся с черт его лица, и я поняла по горькому дыханию смерти, что столкнулась с истинной, проверенной временем и бесконечно холодной злобой.

— Пришла пора с этим покончить, — сказал он глухим металлическим голосом. Он прищелкнул пальцами на обеих лапах одновременно.

Могилы ушли под землю. Силуэт Вайнпега рассеялся на горизонте. Небо почернело, ибо все звезды стекли с него, как капли крови. Солнце растворилось; луна разбилась вдребезги. Землю покрыл поблескивающий иней, замороженный в камень, лишенный всякой влаги, почти что напоминающий ржавую металлическую пластину, отражающую тусклый мертвенно-бледный свет, заливающий все вокруг. Вдали вихрились Небесные Тверди, завивались чудовищными циклонами безо всякого смысла и цели. Я услышала гром, но поняла, что это лишь звук моего хриплого дыхания в мертвых ушах.

Дискорд стоял передо мной посреди запустения, ловя ладонями хлопья снега и капли ледяного дождя, что падали на его внезапно помрачневшую фигуру. Стоя спиной ко мне, он обвел лапой великий безжизненный горизонт и заговорил голосом, что разносился меж бушующих ветров; голосом скучным и лишенным всякой мелодичности, подобным голосу юриста, зачитывающего завещание покойного:

— Океаны высыхают и умирают леса, ибо я здесь, — его когтистая лапа и копыто зарылись в окаменевшие останки планеты. — Жизнь увядает, равно как и закон и честь, что с ней связаны, ибо она обязана преклониться перед моей властью.

Я лежала за ним, дрожала, смотрела и слушала. Даже пока он говорил, я никак не могла отделаться от мысли о том, сколь резко изменился его характер. Моя последняя фраза как-то особенно сильно кольнула его чувства? Неужели я каким-то образом докопалась до сердца Великого Обманщика и провернула нож в нем не в том направлении? Почему он вдруг начал поднимать ставки?

А он их поднял, абсолютно бесстрастно, не отрывая глаз от лежащего перед нами мертвого пейзажа.

— Я существую за пределами рассветов, за пределами стремительных движений небесных тел. Когда угаснет солнце — я буду здесь. Когда луна развалится на части, я останусь непоколебимым. Энтропия поглотит все то разнообразие энергий, о которых наука делает вид, что хранит знания, а магия осмеливается подчинить себе, но все это тщетно. Нет ничего бессмысленнее попытки избежать меня, кроме, разве что, жалкого в своей бесполезности полного игнорирования моего существования…

Я оглянула ландшафт, который Дискорд призвал перед нами, и из глубин моей души сквозь неконтролируемую дрожь моего тела пробился пораженный возглас. Все здесь выглядело ужасающе знакомо. Я внезапно осознала, что во вселенной есть еще одно существо, кроме меня и Алебастра, способное узнать его и, более того, жить здесь.

— Любовь — лишь слово, — без обиняков сказал Дискорд. — Сущность столь же условная и капризная, как и божественность, ибо любовь, как и всякий абсолют, не может существовать вечно. По вине смерти ли, желания или по воле случая, любовь угаснет, как и всякая другая абстрактная эмоция. Ибо ближайшее к чему-то постоянному, что есть во вселенной — это не свет, не гравитация и не материя, но скука. Все попросту наскучивает самому себе до смерти, и разве можно ли кого-то за это винить? Звезды, вечность жгущие водород? Темная материя, растягивающая вселенную до бескрайних размеров? Энергия, рассеивающаяся по пути наименьшего сопротивления? В чем тут веселье, хотя бы на один миг, не говоря уж о бесконечной череде тысячелетий бессмертия? Каждая вечеринка должна когда-нибудь кончиться, Арфо, даже самая величайшая из всех. Никакие чувства, уважение или надежда не способны изменить тот факт, что когда-то давно, до начала всего, был заключен договор, что поныне гарантирует конечность всякого времени и пространства.

Я подняла взгляд на него, найдя в себе новую силу, ибо внезапно я осознала кое-что; кое-что, известное мне уже долгое время, но, до самого последнего момента, от понимания чего меня удерживал гнев на его дешевые трюки и ужас от его жесткости.

— Ты — это он… — выдавила я. — Ты ее возлюбленный…

— Я — последняя точка на пути всякого тепла и всякого движения, — продолжил невозмутимо Дискорд. — Я — поглотитель последнего кванта света, я — последняя преграда, за которой всякая материя и энергия теряет свое определение. Я — прекращение мысли, конец жизни, конец всего сущего и всего того, что стремится познать наука, вера и прогресс. Любовь не может пробиться сквозь меня, ибо после меня нечего любить. Надежда не способна сопротивляться мне, ибо по ту сторону нет абсолютно ничего. Мир, радость и спокойствие — лишь оправдания моего существования, потому что не существует другого определения для моего имени, нечем меня назвать, кроме одного-единственного слова.

Он обернулся и поглядел на меня долгим взглядом, и, наконец, на его лицо вернулась улыбка — глубокомысленная и очень горькая.

— Я — будущее, — развернувшись всем телом, Дискорд спокойно прошел ко мне, медленно переставляя одну несимметричную ногу за другой. — И против будущего тебе не выиграть, мисс Хартстрингс, как бы ты ни старалась, как бы ты ни лгала себе, как бы ты не притворялась, что опыт делает себя сильнее и мудрее, ибо стремиться, на самом деле, абсолютно не к чему.

Он опустился передо мной на колено и осторожно протянул лапу к золотому инструменту.

— Все-таки весело провели время, пока все не кончилось, хмм? — на мгновенье мне показалось, что он вот-вот рассмеется, но хмурое выражение его лица по-прежнему было столь же ледяным, что и прежде. — Пока что-нибудь еще не кончилось — это всегда весело. Но только до того момента. А теперь отдай мне…

И так я поняла, что владыка хаоса был не всеведущим, ибо он должен был вспомнить кое о чем. Я непоколебимо уставилась в багровые глаза существа, что видело рождение и смерть самих Небесных Твердей. И не моргнув, я сказала:

— Мой черед.

Дискорд вскинул бровь, услышав мои слова.

— Я не просто материя всего, но я ее суть. Я — ритм, породивший вселенную, и я — мелодичный переход, что приведет ее к смерти.

Я дышала все тяжелее и тяжелее, чувствуя, как кровь бурным потоком наливается в мои замороженные ноги.

— Я — скорбный вопль отчаяния, что объявляет конец всего, и при этом я — неумолимые октавы, что смеются над ним. Я — стихи, что пишут себя сами, ради творчества как такового, потому что жизнь в этой вселенной — это не только созидание и разрушение. Это искусство.

Лицо Дискорда исказило недоумение и отвращение. Я увидела это, потому что его черты озарил яркий зеленый свет. Я к этому моменту уже сидела у его ног и мой рог сиял, направляя поток магии на Вестник Ночи, оживляя его ониксовые струны так, как мои онемевшие от мороза копыта не смогли бы никогда.

— То, что мы создаем — это не просто расширение материи вселенной, но это гобелен снов и фантазий, что в своем развитии пересек абстрактные барьеры, которые раньше их ослепляли! Фантазия становится поэзией, которая обращается в звук, что становится теплом, чувством и духом!

Я зашипела и сплюнула; мой жалобный голос окреп и превратился в рык праведного гнева. Я перебирала струны Вестника Ночи одну за другой, и мне казалось, будто вокруг меня крошатся в труху континенты.

— И где-то в самой гуще этих метаморфоз рождается нечто, нечто, чего никогда прежде не существовало, но что было призвано силой более могущественной, чем любая магия; силой более скрепляющей, чем честь; силой, которой движет в равной степени и самоотверженность, и праведность, и божественность!

— Прекрати… — прошипел Дискорд. — Игра окончена, сумасшедшая!

Он потянулся к инструменту, но тут же отлетел в зеленой вспышке и зашипел на меня гневно:

— У нас был договор!

— И я ставлю в нем точку! — рыкнула я в ответ, содрогаясь всем телом. — Я ставлю точку в твоей жизни! Или, по крайней мере, я заканчиваю ту жизнь, которую ты считаешь своей! За фасадом сшитого из разных частей чудовища кроется нечто большее, Дискорд! В тебе отсутствует кое-что: огромный кусок твоей сущности оказался безжалостно вырван из тебя, и эта рана не ведает заживления во веки веков; она вечность источает гнев, жестокость и злобу вместо радости спокойствия и комфорта, как было когда-то!

— Что ты делаешь? — он выпучил глаза, ибо до этого самого момента он не осознавал, какую именно магию я плету музыкой струн Вестника Ночи. Его лицо исказилось, как у роженицы, роженицы, рожающей саму себя и умирающей одновременно в грандиозном коллапсе всемогущей стихийной силы, что до самого последнего мгновенья не осознавала, что потеряла свою целостность.

— Прекрати!

Он схватил свои ветвистые рога и согнулся, свернулся кольцами, как мучимый болью змей.

— Нет! Я не хочу ее слышать! — закричал он, сотрясая кладбище Небесных Твердей громом и молниями. — Хватит!

— В твоей головоломке не хватает всего лишь одного кусочка, Дискорд, единственного звена в цепи твоей боли и отчаяния! — мне к этому моменту уже приходилось кричать. Звучали уже последние такты «Реквиема по Сумраку», и умирающая вселенная вокруг нас прогибалась и мялась, заполняя наши уши какофонией, которую может издавать лишь грандиозная смерть в агонии самого времени. — Это та же самая частичка, что присутствует внутри всех нас, частичка, которая, на самом деле, не может по-настоящему отсутствовать, которая звучит в ритме нашего сердцебиения и просит, чтобы мы услышали ее, просит нас поделиться ею с другими, просит нас жить, быть частью уравнения, даже если это уравнение не может объяснить ничего за пределами голых границ наших душ, кои мы должны открыть и сложить воедино!

— Я не хочу ее слышать! — кричал он, вопил, умолял и менялся. — Я не хочу помнить!

— Что я, Дискорд?! — крикнула я по волнам мелодии, что текла реками по берегам запустения. — Что начинает и заканчивает мир?! Что заставляет нас жить, даже когда у наших представлений нет зрителя?!

Он сжал голову лапами и закричал.

— Я — песня! — взревела я и ритм захлестнул его. Все стало хаосом, красотой и рождением. — Я — ее песня! И тебе нужно петь ее!

Дискорд открыл глаза и рот, и я вновь увидела солнце. Закрывшись Вестником Ночи, как щитом, я сжалась, прячась от сияющего горизонта событий коллапсирующего хаоса. Но сияние не прекращалось. Я чувствовала бурлящую волну энергии, исходящую от того, что когда-то было им, и стремительно расширяющуюся взрывную волну ярости, скорби и злобы. Рухнули стены отчуждения и невежества, что стояли уже десять тысяч лет, и наружу вырвался бестелесный, пылающий хаотическим пламенем дух, разрастаясь, поглощая все и грозясь разом заполнить собой каждый уголок Вселенной. Примерно в этот момент я почувствовала, как священный инструмент в моих копытах начал трещать и прогибаться; так я поняла, какую же чудовищную мощь я только что воспламенила.

— О благая Селестия, — всхлипнула я, задыхаясь в обжигающем жаре аннигилирующей вселенной. Я представила себе, как параспрайты уничтожали Понивилль. Я вспомнила, что Алебастр писал про сарозийскую бомбу, взорвавшуюся во дворце в Кантерлоте. Я свела эти две вещи воедино и умножила их в своем воображении в сотни миллиардов раз, и все равно результат не казался столь же ужасным. — Моя Богиня, что я наделала?

Она изгнала своего возлюбленного не просто так.

— Нет… — выдавила, задыхаясь, я, когда меня окружила тьма, тьма окружила всю вселенную, тьма окружила все. Я уткнулась лицом в ониксовые струны Вестника Ночи и крепко зажмурила глаза. — Н-нет!

Я выкрикивала имена; я бормотала их вслух, заливаясь слезами, без стыда, как маленький жеребенок. И так же, как жеребенок, я задыхалась, хватала судорожно ртом воздух, когда умолкли раскаты чудовищного грома титанического извержения, и опустилась внезапная звенящая тишина.

Я открыла глаза и увидела, что вселенский взрыв сжался до крохотного шарика белого света. Он спокойно висел над желтой лапой Дискорда, а тот стоял передо мной посреди тускло освещенного Бутика Карусель в такой тишине, что не могла незамеченной упасть даже иголка.

Но вместо ее звона пришел другой звук — его голос; и говорил он прочувствованным шепотом:

— Ария, — проговорил он, катая на кончике языка это имя, как при сладчайшем поцелуе любимой. — Моя милая, милая песня.

Он перевел спокойный взгляд на шарик света в своей всемогущей лапе. Он прищурился и заговорил твердо и уверенно:

— Каким же ты была милым ребенком, жеребенком-ангелом, который беззаботно прискакал во владения демона. Кругом был лишь только хаос, растерянность и одиночество… пока я не встретил тебя.

Я сделала глубокий вдох, подняв на него взгляд и разинув рот. Сладкое тепло Понивилля вновь втекало в мои члены, но я все равно не могла отмахнуться от лютого мороза, прокатившегося по всему моему телу, когда я выговорила чуть слышно:

— Ария?

— Слова не имеют значения, — мягко сказал Дискорд, вращая сияющую сферу в когтях. — Как и время. И при этом, и то и другое обрело плоть в тот день, да-да, в тот самый день, когда я увидел ее.

Он обернулся и с ловкостью и изяществом метнул сферу в одно из окон. По витражной поверхности разлился золотистый свет, который затем затвердел, раздвинув в стороны хаотичные узоры цветного стекла, чтобы освободить место в центре для хрупкой фигуры богини-аликорна, в которую он обратился.

— Она была для меня восхитительным примером единичности. Никогда прежде я не представлял и не понимал, что такое быть одной отдельной сущностью. Я мог понимать лишь непонимаемое — зловеще маячащие вдали миазмы случая, неспособные иметь ни формы, ни структуры. Не было ни начала, ни конца, но пришла она, и вместе с ней, вокруг нее, были воздвигнуты Небесные Тверди. То место всегда было моим домом, но оно же при этом стало и ее тюрьмой. Ожидала ли она встретить меня там? Ожидал ли кто-нибудь, что она окажется неодинокой в своем изгнании, в которое ее так подло отправили?

На наших глазах на витраже закрутились спирали. Текучее облако материи и энергии сгустилось вокруг аликорна. Она подняла голову; она заплакала. Реагируя на ее движения дрожащими лентами света, облако изгибалось, двигалось и меняло форму, старательно пытаясь подражать ей, но не слишком успешно. Она, казалось, расслабилась и позволила разумным формам ближе приблизиться к себе.

— Я жаждал нового, и она была моим знанием. Я хотел чувствовать, как чувствовала она, и она подарила мне свое сердце. Меня волновали ее страхи, очаровывали ее улыбки и ужасали ее скорби. Она была всего лишь жеребенком — богиня-младенец. Это я должен был учить ее, но такому случиться было не суждено. Мы общались, мы держались друг за друга, всегда были рядом, там, в пустом пространстве между мирами. Она утоляла мое одиночество, а я заботился о ее нуждах в ответ. Там, где космос был холоден, я согревал ее. Где созвездия светили тускло, я создавал для нее новые звезды. Мы выстроили вместе новый мир и он был прекрасен, ибо был он нашим.

В витражах забрезжили горизонты, наливаясь цветами и деталями. Меж сфер скакали две четвероногие фигуры, одна сияющая, другая тусклая. Они пересекались и тогда взметались искры, создавая новые сферы, новые детали. Вскоре все окно сияло от планетоидов, лун и комет.

— Она не знала языка, по крайней мере, поначалу. Нам пришлось построить и его. И едва он возник, он открыл наши умы, равно как и наши сердца. Она сказала мне, что была песней, ибо она была рождена ею. Но по какой-то причине она оказалась сломана. Сломана кем? Как же столь прекрасное, столь утонченное и столь нежное существо может родиться случайно? Ее звали Принцесса Ария и она должна была стать Богиней Сумрака. Но теперь это не так. Те, кто были созданы из той же песни, изгнали ее в это место и при всей моей силе и могуществе и уме, я никак не мог понять, почему. Но я не спрашивал. В конце концов, она теперь стала моей прекрасной песней, мелодией моей души, ибо она показала мне, что душа у меня действительно есть. В ответ, я дал Арии холст, на котором она могла бы писать своим даром Сумрака. Мы создали себе величественный концертный зал, в котором мы исполняли новые симфонии ради ее счастья, и мне более ничего не было нужно.

Космос потускнел. Яркая, цветная фигура аликорна опустила голову к горизонту. Ее укрыли фиолетовые тени, а на равнинах цвета космических туманностей материализовались крохотные пони. Тусклая тень пыталась утешить ее, но между ними постепенно росла стена холода.

— Но она не могла оставаться вечно счастливой. Я являюсь сущностью хаоса, но это же извечно служит преградой между мною и Арией. В конце концов, она была рождена. Богиня она, или нет, начало предполагает конец, и смерть способна плести свои ядовитые сети с разной скоростью для каждой своей жертвы. Разрыв, через который она вошла в мое царство, не мог быть запечатан окончательно, каким бы могуществом мы ни обладали. Песня, священная мелодия веков, господствовала над Небесными Твердями, и вскоре она перестала быть единственной жертвой этой тюрьмы. Приходили новые души — смертные, столь же сломанные и забытые, как и она. Я хотел с радостью принять их в наш табун, показать им красоту того, что мы сотворили, но Ария решила иначе. Нечто изменилось в ней. Она начала… вспоминать.

Планетоиды раскололись вдребезги. Все цвета стали чернотой и серостью, жуткая ржавчина поползла по витражам. Фигура аликорна расправила крылья, с которых попадали перья. Из ее тела теперь торчали вместо крыльев кости, и они сплетали цепи, которые приковывали каждого пони к ней, как марионеток. Массивные султаны бурлящей энергии слились вместе и стали мокрой мрачной бездной Царства Неспетых.

— Она всю свою жизнь была лишь несчастным случаем. В сердце своем она поддалась этому знанию, что обратило ее в Королеву Забытых и Надзирательницу Страданий и Лимбо. Пони приходили к ней неспроста: каждый из них был отвергнут, брошен и изгнан в забвение песней. Печать божественной сущности, что была святее нее, обозначила их как нечистых, и Ария потянулась к ним, как к давно забытым братьям и сестрам, окутывая их покровами мучений вместо радости, ибо таковым она считала окончание существования всех вещей, включая и невещи. Как мне было ее разубедить? Я не способен отведать ядовитой горечи смерти, безжалостной силы, что заставляет все во вселенной распадаться со временем по какому-то божественному указу, который превосходит собой понимание, ритм или смысл. Хаос, как я вскоре понял, — это блаженство, которое я могу сформировать в некое подобие структуры, но я не смогу никогда изведать страданий от последствий ее поддержания, как изведала она. Ибо для этого и была рождена Ария, по случаю или нет. У моей возлюбленной была цель, и эта цель состояла в угасании, в предоставлении убежища тем, кто слишком невезуч, кто уже слишком потерян и слишком безнадежен, чтобы просто уснуть. По ее милосердию им только лишь нужно было петь ее песню и становиться… ничем.

Дискорд подошел к окну и с нежностью погладил образ немертвой пони, любяще проводя пальцами по жестким линиям ее костяных крыльев. Его глаза подернулись мечтательной дымкой, и на мгновенье я увидела в них нечто могущественнее всех магических взрывов, которые Сеятель Хаоса когда-либо обрушивал на окружающий мир.

— Но эту песню я не желал слышать и не хотел, чтобы ее пела она. Я умолял ее, просил, чтобы она прекратила. Эти души заслуживали куда больше, чем то, что было им уготовано. Мы ведь уже смогли превратить тюрьму в райский сад. Так что же мешало ей передать то же благословение и им? Но было уже слишком поздно. Она больше не слышала моих увещеваний. Она уже выросла, перестала быть той невинной душой, что пала в мое царство многие тысячелетия тому назад. Пленник стал надсмотрщиком и мои слова стали лишь эхом в стенах великого колодца предназначения, со дна которого она решила смотреть на вечность, привязанная путами преданности к тем же сущностям, что ее изначально изгнали.

Он убрал палец, и тут же всякий цвет стек с силуэта аликорна, оставив лишь только пару пылающих фиолетовых глаз. Тусклая тень разбилась под их взглядом, ошеломленная мощью ее скованной цепями армии душ. Витраж затрясся в своей раме, сминаясь и прогибаясь.

— Ее мотивация не вызывала сомнений, но я был поражен, разъярен и неутешим. Ту же самую возлюбленную, для которой я когда-то давно сотворил слова любви, теперь я поливал бесконечными проповедями и моралистическими лекциями. Это длилось… веками, и даже повелитель забытых душ имеет предел своему терпению. Она любила меня и она знала, что я обожал ее, но она не желала более моих вмешательств в то, что целиком и полностью стало ее владениями. Я был ее возлюбленным, но ее душа, равно как и ее сердце были преданы другому: Матриарху, сущности, что была неспособна любить Арию в ответ. Ради своего долга, ради праведной чести, с которой она этот долг должна исполнять, она изгнала меня из своего царства. Она вытеснила меня из нашего бывшего рая, который она превратила вновь в темницу, и отрезала мне дорогу назад. Это место стало неспетым, и у меня не было ни сил, ни знаний, чтобы вернуться и проплыть по тем же мелодичным течениям, что столь естественно давались ей и ее священным плоти и крови.

Он прищелкнул пальцами, и тусклая тень рассеялась перед ней. Мрачная картина рухнула к нижним стеклянным панелям, подобно камню, падающему на дно стеклянного океана. По ту сторону Небесных Твердей эта темная тень обрела плоть, одалживая отрезанные конечности мертвых существ и сшивая их в асимметричную живую тушу хаоса и агонии. Так, вскинув голову в немом крике к стеклянным небесам, родился Дискорд, лишенный всякого ее цвета и красоты.

— И так я оказался в мире под названием Эквестрия, и принял физическую форму в столь безумной манере, какую только мог себе позволить. И так получилось, что на смертном плане я наткнулся на родных Арии. Я умолял Селестию и Луну вернуть меня назад, ибо я знал, что они были рождены из той же самой песни, что и она. Представь себе мой шок, отвращение и гнев, от которых более совершенно невозможно избавиться, когда я обнаружил, что они не имели понятия, о ком я говорил. Они ничего не знали об их собственной средней сестре, о пропавшей Принцессе Сумрака. Когда бы я ни приближался к тому, чтобы поведать им истину, они реагировали столь непредсказуемо и агрессивно, что это потрясло меня, властелина хаоса, до глубины души. И тогда я узнал, что сущность, изначально спевшая эту песню, сама Вселенский Матриарх, ответственна за то, что святейшая, прекраснейшая из существ — это секрет для всей вселенной, и не существует способа, по которому остальной мир мог бы узнать о том, что говорил им я, услышать о тех знаниях, которыми был я проклят.

Образ драконеквуса возвысился над зеленой Эквестрией, озарив ее пламенем яростных красных и оранжевых цветов. Пони на витраже вокруг него обратились в кошмарных стеклянных уродов. Океаны испарились и разверзлась земля. Образы Луны и Селестии летали кругами над хаоситом, поливая его радужными лучами гармонической силы.

— И тогда я сорвался. Весь мой гнев, всю свою ярость и всю свою боль я обрушил на эти мирные земли. Жизнь, в конце концов, — это шутка, жестокий и абсурдный розыгрыш надо мной, ибо я никогда более не смогу вернуться к моей возлюбленной, но при этом всегда буду помнить о ней. Никто более не знал абсолютно ничего об Арии, даже ее собственные сестры. Я оказался единственной сущностью во вселенной, что могла бы нести в себе ее наследие. Я вооружился этим знанием как обоюдоострым мечом и смеялся без передышки, потому что хоть я и сеял всюду разрушение, я прекрасно понимал, какой же жалкой детской истерикой все это выглядело со стороны. И более того, я знал, что ни Селестия, ни Луна ничего не могли с этим поделать; они ничего не могли поделать со мной. На что они были вообще способны? Их владения, мир Эквестрии — фальшивка, искусственная безделушка, вставленная в самое сердце хаоса, как хрупкий мыльный пузырек. Не в их власти было поддержание заточения их сестры, но во власти песни, песни, которая была мне неизвестна. Я бы мог превратить их царство в длящийся вечность безумный спектакль. На самом деле, я так и собирался. Но была одна проблема.

Образ драконеквуса осел на бурую горящую землю. Сидя в глубокой тени, он хирел и сворачивался в клубок, вспоминая тусклые лучи фиолетового света, льющиеся из его бьющегося сердца.

— Даже превратив весь мир в свое подобие, даже стерев все до пустого листа и чистого разума, даже возделав хаос в каждом уголке реальности, я все равно останусь жить. И более того, я по-прежнему буду помнить о ней.

Селестия и Луна приближались. Стеклянная фигура драконеквуса встала перед ними открыто и гордо. И когда они швырнули в него последние лучи радужной магии, он лишь только рассмеялся им в лицо, откинув голову назад и дерзко крича небесам оскорбления, пока его тело постепенно белело, твердея в каменной форме.

— И потому я дал им победить. Я позволил им пленить меня Элементами Гармонии. Я подарил им эту маленькую победу, ибо в том была и моя победа, знали ли они об этом или нет. Я неспособен умереть, неспособен угаснуть и раствориться в континууме. В конце концов, хаос порождает хаос, и единственное, на что он не способен, единственное, о чем он вечность мечтает, — это сон. И закованный в камень, замороженный на тысячелетия, я достиг желаемого. Я заснул. И пока я спал, я видел сны, пока они не растворились в бездне времен, пока блаженная тьма и бездумье не опустились на равнины моего спящего разума. Где-то в темной глубине, в каком-то закутке моего уныло подвешенного в пустоте сознания, я отыскал своим мыслям забвение, а своим воспоминаниям — смерть. Я обрел то, чего никогда не смогла бы отыскать она. Я обрел покой.

Он прищелкнул пальцами, и стекло залил яркий белый свет, окантованный зелеными пейзажами Понивилля, лежащими за окном. Дискорд сделал глубокий вдох и закрыл глаза, стоя в тенях бутика.

— Всю мою боль, все мои страдания и горечь моего наследия… я все это окончательно, блаженно позабыл…

Он медленно и холодно повернул голову ко мне и открыл глаза, пригвоздив меня взглядом.

— Пока я не встретил тебя.

Я неотрывно глядела на него, и мои губы дрожали в тусклом свете из окна. Сглотнув, я проговорила слабым голосом:

— Ты потерял все воспоминания об Арии, когда освободился из камня. Но… Твой гнев, твоя горечь, твое презрение остались на месте. Они спрятались под маской шутовства и остроумия, но они никуда не исчезли и воспалялись, будили в тебе необъяснимую даже для тебя жестокость. Я… я прошу прощения, что по моей вине ты помнишь все, чего ты помнить не хотел, но у меня не было никакого выбора! Хаос и разрушения? О-они должны прекратиться, Дискорд. Просто… должны!

— Забавно, что как раз именно то, что неспособно прекратить свое существование, «должно прекратиться», — заметил он с раздраженной улыбкой. — Из тебя бы вышел восхитительный владыка хаоса, Арфо. Твой дух определенно напоминает оный у любого бессмертного. Пожалуй, я даже скажу, что у тебя вполне может хватить сил, чтобы выдержать ту боль, которую несет с собою вечность. Так что, мне кажется, я обязан выразить тебе мое почтение, — он низко поклонился, взмахнув рукой от своих рогов к моему. — Поздравляю, мисс Хартстрингс, вы победили в игре.

Я моргнула. Я поглядела на Вестник Ночи в моих копытах и чуть не бросила его на пол, как грязную, заразную тряпку. И в тот момент я вдруг засомневалась, что даже если я отпущу его, Дискорд действительно тут же метнется и поймает его. Вся его фигура сгорбилась побежденно, и всякая жизнь и цвет будто бы вытекли из него, как вода.

Я выдавила в отчаянии:

— Я не желаю праздновать пустую победу; не больше тебя, Дискорд. Я тоже хочу мира, блаженства и свободы.

— Съезди на выходные в Диснээй Ворлд, — пробормотал он, неподвижно сидя в густых тенях бутика. — Я слышал, они принимают на работу молодых музыкантов не глядя.

— Нет, я серьезно! — прошипела я, чуть ли не умоляя его. — Что произошло… в-вот только что?! Чудо! Вот, ты — богоподобное существо, которому открылась частица проклятого «Ноктюрна Небесных Твердей», по вине которого я уже так долго страдаю. И в отличие от Принцессы Селестии и Луны, ты не позволил миру перезаписаться! Ты остановил могучий взрыв, на что не способны были богини-аликорны всякий раз, когда слышали песню, обрекшую на заточение их сестру!

— Они родственники не только от плоти и крови друг друга, — печально сказал Дискорд, сливаясь с затененными стенами Бутика. — Есть еще и мелодия, что соединяет их друг с другом и больше ни с кем: гармоничный переход, для которого Небесные Тверди не являются преградой. Я всегда подозревал, что именно так неисправимая Вуна уловила след своей сестры и превратилась в Найтмэр Вуну.

— Да! — воскликнула я, воодушевленно выставив копыто вперед. — У них есть связь! Я это понимаю! Но ты?! Ты другой! Ты существо хаоса! У тебя есть фора! Может быть, ты и не можешь сам вернуться к своей возлюбленной в Царство Неспетых, но зато могу я! Я почти целиком освоила симфонию, которая удерживает ее там! Я могу даже поговорить с ней…

— Тебе ни к чему объясняться, Арфо. Я вполне в курсе о твоих вылазках по выходным, — он внимательно поглядел на меня сквозь прищуренные веки. — Я этого не видел ранее, потому что не позволял себе, но теперь я понимаю. Я понимаю все.

Я сглотнула и пробормотала:

— Тогда ты должен понять, через что я прохожу и чего я пытаюсь добиться. Пожалуйста… Пожалуйста, Дискорд, — я вытянулась вперед и сказала надломившимся голосом: — Может быть, ты мне поможешь?

— Помогу тебе? — он прищурился. — Помогу тебе похоронить память о моей возлюбленной, как делал каждый смертный в Эквестрии во всей ее многотысячелетней фальшивой истории?

Я глядела на него в тихом шоке.

— Ты понимаешь, к чему это все в итоге приведет? — он пошел ко мне, ступая медленно, как дрейфующий айсберг. — Не смерть. Не разрушение. Но воспоминание. Наша жизнь прекращается не тогда, когда распадается последний атом, или когда гаснет последняя вспышка света. Мы прекращаем существовать, когда исчезает воспоминание о нас. Это, быть может, нормально сработает для тебя или для твоих так называемых друзей и близких. Но для меня? Для бессмертной сущности?

Дискорд указал на себя пальцем и в его глазах вспыхнул алый огонек мрачной решимости.

— Чтобы помочь тебе, мне необходимо украсть песнь жизни богинь-аликорнов. Мне придется сопроводить тебя в землю, что когда-то была раем, который когда-то был тюрьмой и которая когда-то была сгустком хаоса. И что потом? Уже десять тысяч лет назад Ария давно была лишена своей целостности, стала бездушной мелодией. Я сомневаюсь, что она сможет изгнать меня во второй раз. Я навечно застряну в царстве наедине с ней или, по крайней мере, с оставшимися от нее тенями, тогда как ты очнешься в невежественном блаженстве в какой-нибудь там радужной стране, которая тебе снилась по ночам в мокрой от слез постели. Каким же тогда будет мое предназначение, Лира? Какой будет цель моего существования? Думаю, я бы мог взывать к моей возлюбленной, опускаться перед ней на колени каждый бессолнечный день и признаваться ей в вечно неувядаемой любви, любви, которую я не в состоянии позабыть, но которую она сама обратила в пыль и запустение, потому что в этом ее врожденный смысл существования и ее цель: быть самим забвением, быть позабытым духом до последнего выдоха времен.

— Дискорд, я молю тебя… — захлебываясь, сказала я, чувствуя, как в глазах скапливаются слезы. — У тебя так много силы, так много могущества, так много талантов… Как же кто-то со столь поразительными дарами может поддаться подобной мрачности? Ты должен помочь мне. Ты можешь. Я знаю, ты можешь помочь мне в избавлении от этого проклятья…

— Моя маленькая пони, — проговорил он, внезапно опустившись передо мной на корточки и проведя лапой по волосам в моей гриве. Его губы закаменели в холодной улыбке. — Мы все были рождены проклятыми. И по какой-то жестокой насмешке судьбы, единственная поистине счастливая душа — это она, ибо она обрела покой в своем забытом всеми предназначении. Но я не могу разделить с Арией эту мелодию победы и умиротворения, ибо моя возлюбленная стала неспетой. Радуйся, что ты не такая, как я, мисс Хартстрингс. Твоя свобода найдет тебя, как она находит каждого пони, и все благодаря ей.

Он погладил меня под подбородком и встал прямо.

— Тогда, когда ты наконец-то начнешь все забывать…

— Дискорд…

— Пришла пора и мне обрести такую свободу…

— Дискорд, прости! — разрыдалась я, начиная в панике задыхаться. — Прости, что заставила тебя вспомнить, но я прошу тебя! Мало кто способен разделить с тобой твое отчаяние и бессмертную боль!

— И я благодарен миру за это больше всего.

— Чем тебе повредит, если ты просто доверишься чувствам и с-сделаешь что-нибудь для единственной с-смертной, которая так нуждается в этом?!

— То, Арфо, что ты, честно говоря, не слишком-то представляешь, что тебе нужно. По крайней мере, пока. Пока ты не поговоришь с Арией лично, ты не поймешь, какова цена у того, что сегодня случилось. И поверь мне, когда ты, наконец, поймешь, если сможешь… — он угрожающе прищурился на меня сверху вниз. — Ты только пожелаешь пойти той же дорогой, по которой собираюсь отправиться я.

Я моргнула.

— Я… я не понимаю…

— Все довольно просто, — он почесал птичьей лапой грудь и поглядел на когти. — Пока мы с тобой говорили, Твайлайт Спаркл уже спасла своих друзей от моей хаотической серой порчи. Через считанные минуты они освободят Рейнбоу Дэш от ее состояния измененного сознания и все шесть носителей Элементов Гармонии выступят против меня здесь, в Понивилле. У меня были планы возвести у них на пути еще один лабиринт, или, может быть, сделать некоторых снова серыми и начать игру сначала… скорее всего — ту, розовую, она довольно забавная, до отвращения, — он обернулся и в унылой задумчивости оглядел меня. — Но я не собираюсь с этим теперь заморачиваться. Я устал, Арфо.

— Дискорд…

— Я готов к долгому, долгому сну. И ради блага Эквестрии, мы оба знаем, что лучше бы мне больше никогда не просыпаться.

— Дискорд, не надо! — истерически закричала я. — Ты хочешь Вестник Ночи?! Забирай его! Каждая мелодия в проклятом Ноктюрне твоя! Только не сдавайся! Еще не все потеряно!

— Вовсе нет, все уже очень, очень даже найдено, увы, — он спокойно улыбнулся, расплываясь в моих слезах, заглушаемый моей икотой. — Но запомни, Лира. Нет худшей судьбы, чем быть единственной душой во всей вселенной, способной помнить то, что должно быть забыто. Я рекомендую тебе бросить занятия музыкой, моя дорогая. Она давно уже бросила тебя, — он помахал мне рукой. — Арриведерчи.

Я закричала ему, но мой голос уже был в милях от него. Бутик пропал во вспышке света, и я материализовалась в ледяных зарослях Вечносвободного Леса. Мучительно вдохнув, я задрожала всем телом, но не только по вине холода моего проклятья, но и из-за ужасающего откровения: я внезапно оказалась на противоположном конце Понивилля от Бутика. Если у меня еще была надежда вернуться назад в город вовремя…

— О, благие небеса… О, прошу вас… — я опустила в седельную сумку Вестник Ночи и, освободив копыта, я понеслась галопом по лесу, по зарослям травы и сорняков. Я прорывалась сквозь кусты и заросли и свисающий с веток мох. Над головой висели розовые облака, поливая мои черты шоколадным дождем, будто издеваясь надо мной. Несмотря на мою предельную скорость и судорожное дыхание, несмотря на слезы, я все равно будто стояла на месте. Край леса бесконечно маячил где-то совсем уже совсем рядом, в считанных рядах источающих мороз деревьев. Я прорвалась через них напрямик, вырывая куски древесины вспышками зеленой магии, что сияли на грани одного заживо режущего сердце всхлипа за другим.

Едва я достигла окраины города, я уже знала, что надежды не осталось. Из центра Понивилля взвился яркий свет. Я не затормозила ни на секунду. Я скользила по шахматным газонам, перепрыгивала через ограды, уворачивалась от каждого хаотического существа, вызванного жестоким колдовством на моем пути. Мои мышцы дрожали от усталости, а силы утекали, как вода. Наконец, я достигла окраины того места, где развернулся эпический бой, но даже она сама будто ускользала прочь быстрее, чем я к ней приближалась.

Я увидела Твайлайт. Я увидела ее друзей. Я увидела медальоны на их шеях и яркие серебристые лучи, что излучал собой их божественный союз. И затем я увидела Дискорда на троне, хохочущего в своей мастерски сфабрикованной гордости и самоуверенности. Актер вышел на подмостки, и вот-вот готов был упасть занавес в последний раз. Я скатилась к ним по переулкам, вопя, деря глотку, умоляя, но оставаясь все той же призрачной парией, к чьим словам глухи смертные уши.

— Ладно, приступайте! — произнес Дискорд собравшимся друзьям. — Попробуйте эти свои элементики. «Задружите» меня уже, только побыстрее, — он гордо выпрямился, восседая на троне. Их праведная ярость метила в него идеально, без преград и шанса на промах, и он ответил на нее наигранными самодовольными словами, разнесшимися меж зыбких пределов измененного мира: — Меня еще ждет здешний восхитительный хаос!

— Так, леди! — героически воскликнула Твайлайт и, сверкнув величественной короной, встала перед подругами в построение. — Покажем ему, на что способна дружба!

К тому моменту, когда божественный луч начал поглощать владыку хаоса, я уже падала, ослабев. Мои крики были его криками: две души воссоединились под знаменем запретной памяти. Во вспышке света Понивилль восстановил свой нормальный облик, и Дискорд упал с каменным стуком на землю, вновь отыскав свое утерянное блаженство.

И тогда упала и я, но в рыданиях. И сквозь облако онемения я лишь отдаленно осознавала радостные голоса, льющиеся отовсюду. Пони вылезали из укрытий, без следа серости и безумия. Любимые воссоединились. Семьи и друзья обнимались в слезах. Я слышала, как Милки Вайт повторяет в плаче имя Скуталу: она нашла свою приемную дочь и оторвала от земли в любвеобильных объятьях. Карамель и Винд Вистлер вбежали в город, покрытые синяками, но без каких-либо других повреждений. Даже Эпплблум и Свити Белль были живы и здоровы и утешали печального Рамбла, который провел весь этот вечер, вымаливая прощение за грехи, в которых не было никакой его вины. Мелодия флейты радостно разлилась в воздухе и на звук ее тут же бросилась смущенная почтальонша, подбирая на ходу разбросанные письма и обломки разбитых почтовых ящиков. Я услышала голос здорового Морнинг Дью, которому вторил радостный смех Амброзии. Город затопил оглушительный рев восторженных криков толпы и рокот возбужденных разговоров о том, что только что произошло, о перемене, которую все пережили, и о шести спасительницах, освободивших всех от ужасной судьбы. К тому моменту, когда я услышала похвальбу Тандерлейна и мечтательные вздохи Блоссомфорс, я уже больше не могла всего этого выдержать и поплелась домой, бледная, как мертвец и тихая, как тень.

Я уже не могла плакать, не могла злиться, не могла чувствовать вообще ничего. Из моей головы исчезло все, кроме мелодии: того же самого напева, что я разделила с Дискордом, того же самого напева, что чуть не уничтожил Эквестрию без остатка и при этом удивительным образом всех разом спас. Всех, кроме меня.

— Песнь святых сестер… — пробормотала я себе под нос, пытаясь обдумать пережитое, пытаясь подвести под это философскую мысль, пытаясь делать что угодно, только лишь бы ничего не чувствовать. — Слушали ли когда-нибудь Селестия или Луна Реквием целенаправленно? Слышали ли они когда-нибудь вообще имя Арии?

Мой разум вяло проковылял к тому промораживающему сердце моменту среди теней Бутика Карусель, когда я увидела, как всякая жизнь покинула глаза Дискорда, когда я услышала, как вся его любовь и вся ненависть стекает с его губ и клыка.

— Чтобы изгнать ее возлюбленного в Эквестрию, нужна была песня, — пробормотала я. — Чтобы помочь мне, ему бы пришлось украсть песнь аликорнов и отнести меня прямиком к Арии.

Я сглотнула и встала в грязи у крыльца моей хижины на краю леса. Звуки веселья доносились из Понивилля приглушенным ревом прибоя.

— Может, в этом-то и дело. Может, именно это мне необходимо отыскать, чтобы достичь ее, чтобы заставить ее играть со мной «Дуэт Запустения». Мне для этого нужно сделать с ее сестрами то же самое, что я сделала с Дискордом, но как? Как мне это сделать, не разрушив город, мир или саму материю песни?

Я провела копытом по лицу и вздохнула.

— Помоги тебе небеса, Дискорд. Чего ты знал, что тебя заставило сдаться? Почему ты просто не рассказал мне об этом?

Я оказалась там же, откуда я начала — одинокая дрожащая душа. Дверь в мою хижину была приоткрыта, но у меня не было сил об этом волноваться. Я пошла вперед, погруженная в хмурое облако печали, будто серое касание Дискорда все-таки заразило меня и осталось неизлечимым. Мне нужно было какое-то время, чтобы отойти от того шока, что я испытала за этот день. Только вот роскошь стоять беззаботно каменной статуей была мне недоступна.

Но едва я вступила на дощатое крыльцо, как услышала позади себя голос с крепким акцентом:

— Приветики вам! С вами все хорошо?

Я обернулась, с любопытством моргнув:

— Хммм? Простите?

На тропинке стояла оранжевая кобыла с красивой гривой соломенного цвета. На голове у нее лежала бурая ковбойская шляпа, а на бедрах красовалась Метка в виде трех красных яблок. Она разглядывала меня изумрудными глазами и кивала головой, чтоб восстановить дыхание после бега.

— Вы там не серые, не? Магия хаоса из вас тож ушла, да?

— Эм… На…наверное, — ответила я, напряженно переминаясь с ноги на ногу, застигнутая врасплох. — Я чувствую себя нормально. А что?

— Фух! Слава небесам! — она утерла потный лоб и устало улыбнулась. — Думаю, вас и правд ни во шо жуткое не превратило. Я шла домой и подумала, типа, надо б проверить, как там народ поживает, раз дискордова магия ушла уже наконец! Ох, эт реально страшный денек выдался, а?

— О. О-определенно, — сказала я. — И это очень любезно с вашей стороны, что решили меня проведать, мисс…

— Эпплджек, — сказала она, приподняв шляпу и сияюще улыбаясь. — А вас как?

— Лира. Лира Хартстрингс.

— Ну, я реальн рада, шо с вами все пучком и торчком, мисс Хартстрингс. Но прям щас мне б лучш вернуться к семье. Места себе не найду, пока не узнаю, шо с ними все хорошо! — она бросилась галопом прочь и помахала мне на прощанье. Ее дружелюбный голос разнесся в танце по волнам осеннего ветра: — Вам стоит как-нить заглянуть на Ферму Сладкое Яблоко! Я собираюсь порадовать весь понивилльский народ ранним сезоном сидра, шоб отметить окончание этой жути!

— Эээ… конечно! — помахала я вежливой кобыле вслед. — Приятно было с вами встретиться, Эпплджек!

Она уже убежала. Глубоко вздохнув, я отвернулась и вошла в свою одинокую хижину.

— Что ж, приятно было, — сказала я вслух и, закрыв за собой дверь, стащила со спины седельную сумку. Я скинула ее на койку и вяло поплелась к гардеробу у дальней стены комнаты. — Похоже, у меня самый вежливый в Эквестрии сосед. Сидр, хмм? Кажется, я никогда его раньше не пробовала.

Я открыла гардероб и собралась уже вылезти из толстовки, как вдруг мне в глаза бросилось нечто ярко алое. — Ха… Забавно…

Я протянула копыто и потрогала толстую вязаную ткань.

— И с каких это пор у меня есть красный свитер? Но связан он просто прекрасно, это верно…

И в этот момент моей задней ноги коснулось что-то пушистое.

Ахнув от ужаса и чуть не завизжав, я вскочила на койку. Я глянула вниз и увидела на полу рыжего полосатого кота, который тут же умиротворенно мяукнул.

— Да что это такое! — воскликнула я, утихомиривая испуганное дыхание. — С какого стога ты ко мне сюда свалился?

Я глянула в окна хижины.

— Здесь что, стая бродячих котов в округе?

Я застыла. Я увидела большой мешок кошачьей еды у двери и полупустую миску. Постельное белье покрывал плотный слой рыжей шерсти. А рядом с седельной сумкой лежал лиловый мешок, явно выпавший из нее. Изнутри выглядывало нечто золотое и сияющее пречистым светом.

Мое сердце забилось быстрее. Я оглядела стены хижины. На них в тусклом вечернем свете посверкивали десятки незнакомых музыкальных инструментов, приковавших мой взгляд своим восхитительным видом.

— Что-то… что-то здесь не так…

Я медленно села на задние ноги, и ко мне тут же подошел кот. Я поняла, что уже какое-то время бездумно чешу ему за ухом, но все равно могла только лишь тупо глядеть в пустоту перед собой. По передней ноге побежали мурашки и мир вдруг по непонятной причине показался очень, очень холодным.

Странно. О чем я только что что-то писала?

* * *

[1] Английский акцент, йес. Он такой. Глотание р везде, кроме первых слогов, и непонимание звуков е, ё, я, ю. В оригинале, там был русский акцент и «твоя-моя непонимай». Да, я знаю, что это белка из «Лося Бульвинкля». Нет, я не смотрел его.

[2] «Наоборот, моя маленькая лошадка». В мужском роде, да. Очень жаль, что эту фразу Джон Де Ланси не сказал в самой серии.

[3] Междометие на идише, означает сюрприз/неожиданность.

## XVII — «Все, что ушло от тебя»

Дорогой дневник,

Что у нас остается, когда мы лишаемся всего, что было нам дорого? В чем же заключается сущность пони, лишенной всех средств, бывших когда-то в ее распоряжении? Находим ли мы блаженство в этой сбивающей с толку тьме или же лишь бесконечную скорбь?

Я прожила уже достаточно долго, чтобы это узнать на своем же примере, но истина по-прежнему ускользает от моего понимания. С другой стороны, там, под наслоениями мудрости и притворства, кроется нечто важное — сущность пони. Могут ли подобные мне вырваться из темной бездны, чтобы рассказать миру о сделанных ими кошмарных открытиях?

Может и нет, но ответ, как я считаю, в том, чтобы не усердствовать слишком упорно. Когда мы сосредотачиваемся на том, что ушло от нас, когда мы размышляем в медитации над тем, чего в наших жизнях не хватает, очень бывает легко прийти к мысли, что никакой жизни более не осталось и вовсе.

Я не могу поверить, что не осталось ничего. Я отказываюсь верить, что не осталось ничего. Я побывала у самых основ забвения, у глубоких, темных и мучимых одиночеством корней моей души, и я вернулась назад с единственным словом, что придает смысл моим записям в этом дневнике, моему сопротивлению всепоглощающей пустоте, моей борьбе с обрекающей на страдания песней Принцессы Арии:

Судьба.

Под веселую музыку со сцены в большом зале, где выступала группа, Карамель и Винд Вистлер отрезали первый кусок свадебного торта. Они улыбнулись под мелькающими вспышками фотоаппаратов. Они покраснели под аккомпанемент радостных криков поддержки. Под звук аплодисментов пони, собравшихся вокруг молодоженов, они одновременно отломали по кусочку покрытого белой глазурью торта и поднесли их друг другу, скрестив передние ноги. Винд Вистлер аккуратно куснула протянутый ей женихом кусочек, а Карамель заглотил ее угощение с куда меньшей грацией, засыпав при этом черный фрак дождем желтых крошек. Зал затопил смех и свист, к чему Винд Вистлер добавила и собственное мелодичное хихиканье. Смущенно улыбаясь, Карамель потерся носом со своей невестой, пока та отряхивала его дорогой костюм. Они поцеловались еще раз, наслаждаясь теплотой этого вечного в своей красоте момента.

Стремительно и беззаботно, пока несколько пони-фотографов перезаряжало пленку, вступил в свои права второй час веселого празднества. После торта и многих прочувствованных тостов, пара отправилась на огромную танцевальную площадку в центре зала целиком отведенной под празднество Ратуши. Пони всех местных профессий и образа жизни сидели за столами, покрытыми белоснежными скатертями и витиеватыми цветочными украшениями. Среди них были Эпплджек с Большим Маком, Бабулей Смит и Эппл Фриттер, Голден Делишес и множество других членов гигантской семьи Карамеля. Они улыбались и, не сдерживая чувств, радовались, кричали и гикали. Рэрити сидела в углу рядом с Флаттершай, обе — в скромных платьях подруг невесты, подчеркивающих их красоту. Модистка, упиваясь красотой момента, оторвалась от любования невестой, а точнее — украшенным белым рюшем продуктом своего труда на ней. На глазах у нее проступила влага, а губы сложились в хрупкую улыбку, и, увидев в этом подсказку, улыбающаяся кобыла рядом с ней утешительно обняла свою близкую подругу. На другом конце Ратуши собрались хорошо одетые пегасы: Тандерлейн, Блоссомфорс, Клаудчейзер и Флиттер радостно кричали и, подбадривая, подмигивали танцующей паре.

Винд Вистлер сдержала рвущийся наружу по-детски счастливый смех. Она закрыла глаза и опустила голову на шею Карамеля, нежно ласкаясь к нему в ответ на его прикосновения. Сквозь высокие окна у них над головой прокрался лучик лунного света, придав чарующий блеск полированным копытным браслетам на их передних ногах. Музыка окружала их, как мягкое облако; они плавали в ней, будто с них вдруг спали кандалы самого времени.

В стороне за парой наблюдала Пинки Пай. Она прыгала, и прыгала, и прыгала на месте, в восторге сверкая голубыми глазами. Она сдерживалась изо всех сил, какие только есть, чтобы не сорваться и не запеть громкую и веселую песню. Вместо этого, она склонилась в сторону и ткнула запястьем[1] Рейнбоу Дэш. Рейнбоу раздраженно застонала, неловко топчась в своем прискорбно простеньком платье, не отрываяв при этом взгляда от часов на южной стене зала. Позади них, вокруг очаровательно маленьких столиков с кусочками торта на тарелках, бегала кругами кучка маленьких кобылок и жеребчиков: Эпплблум, Скуталу и Снипс играли в догонялки с Динки, хихикая и прячась за пологами белых скатертей. Сбоку от них переговаривались с улыбками и умилением на лицах Дерпи Хувз, Милки Вайт и Чирили, разделяя свое внимание между молодоженами и еще одной танцующей парой справа.

Там, в нескольких футах от них, Свити Белль и Рамбл неловко старались подражать тому особому действу, что происходило в центре зала. Этому маленькому спектаклю прекрасно подыгрывало то, что на Свити Белль было платье цветочной кобылки невесты,[2] а на Рамбле — маленький костюм невероятно прямого покроя. За стол-другой от них еще несколько кобыл обменивались смешками и умилительными замечаниями, отчего нервные движения Рамбла становились только резче. Свити Белль же, просто приняв внимание взрослых к сведенью, нежно опустила голову ему на плечо, чему юный будущий жеребец тут же храбро ответил взаимностью.

За столом, стоящем передом к самому центру зала, сидели бок о бок Мэр и Доктор Хувз и обсуждали последние новости, не отрывая прикованного к танцующей паре взгляда. Мэр улыбнулась и проговорила что-то сидящей рядом молодой красногривой кобыле, на что та усмехнулась и ответила спокойным кивком. За несколько стульев от них сидела Зекора, которая в честь этого события вычурным образом заплела себе гриву. Она внимательно слушала, как Бон-Бон и Кэррот Топ обсуждают планы на приближающееся следом другое празднество. У дальнего края стола, где царили тишина и спокойствие, сидели Амброзия и Морнинг Дью. Они внимательно смотрели на танцующую пару, с полным умиротворением и покоем в глазах. Соединив копыта, они прижались друг к другу и тепло вздохнули.

Отзвенела последняя струнная нота мелодии. Музыканты на дальнем краю зала закончили игру, и вся Ратуша тут же взорвалась аплодисментами. Мэр встала и сказала несколько слов собравшимся гостям, приглашая их на танцевальную площадку. Приняв ее настойчивое приглашение, многие пони поднялись со своих мест за столами и, встав в пары, потекли рекой к центру зала. Вновь заиграла музыка и танец продолжился. На этот раз молодожены были уже не одни: Амброзия и Морнинг Дью танцевали в нескольких шагах от них; Тандерлейн и Блоссомфорс тепло обнимались, неторопливо переставляя копыта по полу.

Чирили по-прежнему болтала с Дерпи и Милки Вайт, когда вдруг почувствовала прикосновение копыта к плечу. Обернувшись, она увидела перед собой Большого Мака. Получив молчаливое приглашение, она переминалась с ноги на ногу и отчаянно краснела, пока две другие кобылы чуть ли не вытолкнули ее навстречу жеребцу. Нервно улыбаясь, Чирили отправилась на площадку с Большим Макинтошем, уступив Эпплджек место рядом с Дерпи и Милки Вайт, которые обменялись с ней искренними и дружественными смешками. Пинки Пай, вне себя от эйфории от происходящего, металась взглядом из стороны в сторону, пока не остановила в итоге глаза на Рейнбоу Дэш. Вскрикнувшую от неожиданности пегаску вдруг потащили на площадку, где заставили плясать пони-поки под веселый смех половины города. Она застонала, но ради счастливо хихикающей Пинки согласилась перенести это испытание.

Примерно в этот момент мимо стола с напитками проковылял Спайк, неся по стакану пунша в руках. Он бросил на Пинки Пай один взгляд, на Рейнбоу Дэш — другой, а потом поглядел перед собой.

— Мдаа. Я погляжу, Понивиллю не помешает дофига как больше жеребцов. Не так неловко будет ходить на танцы, как думаешь?

— Ой, да что ты, Спайк, — голос Твайлайт Спаркл сопровождал тихий звон ее лавандового облака телекинеза, которым она взяла стакан из когтистой руки. Удовлетворенно оглядывая общинное празднество, она сделала маленький глоток. Улыбка на ее лице была мягкой, как и нежное и счастливое дыхание, с которым она плыла по мелодичным волнам этого приятного вечера.

— Не порти настроение. Уже давно здесь не было так хорошо и спокойно.

— Спокойно? — скривился Спайк, неуютно ерзая в маленьком фраке и шляпе-цилиндре. Он заглотил свой пунш одним глотком, сдержал огненную отрыжку и пробормотал: — Это самая сумасшедшая, самая скоропалительная, самая неожиданная свадьба, на которой я вообще бывал!

— Спайк, это единственная свадьба, на который ты вообще бывал!

— Не-а! — ткнул он пальцем с ухмылкой. — А что насчет мистера и миссис Пушистик?

— Питомцы Флаттершай не считаются.

— Ага, ну… — Спайк опустив взгляд вниз, разглядывал, как сжимаются и разжимаются пальцы на ногах. — Вечеринка после нее мне понравилась куда больше этой.

— Ну, не глупи! Этот вечер очень, очень особенный.

— Для них, ага…

— Для всех нас, Спайк! — Твайлайт вновь оглянулась с улыбкой на скользящую в кругу других пони пару в центре танцевальной площадки. — Еще всего-то три недели назад чуть было не наступил конец света. Возвращение Дискорда застало всех врасплох, даже Принцесс. От потери всякой надежды и мучительного существования в вечном хаосе нас отделали считанные секунды.

— Но потом ты с Элементами Гармонии всех спасла и бла-бла-бла… — пожал плечами Спайк. — Слышал уже, Твайлайт. Я знаю.

— Знаешь ли? — взглянула на него Твайлайт, вскинув бровь. — В День Дискорда пострадали все; ни один не избежал потери себя, Спайк. Всякое живое существо в Эквестрии увидело, как перед глазами проносится вся жизнь. Лично я не могу винить Карамель и Винд Вистлер за то, что они решили пожениться пораньше! Если чему недавние события нас точно научили, так это тому, что жизнь — это подлинная драгоценность!

— Да, ну, Эпплджек говорит, что жизнь у ее двоюродного брата будет нелегкой, — сказал Спайк. — Я подслушал их с Бабулей Смит разговор: они говорили, что им надо разрешить стать извозчиками.

— Стать издольщиками, Спайк, — поправила Твайлайт. — И ничего плохого в том, что они переедут на ферму Сладкое Яблоко, нет! Для того семьи и существуют, в конце концов. Когда я была еще очень маленькой, мои родители одолжили денег Сатин, матери Мундансер, чтобы помочь ей пережить тяжелые времена.

— Но Мундансер — твоя подруга, а не семья!

— Ты не понял! — Твайлайт вновь перевела взгляд к центру празднества. — В Гармонии есть красота, сила, что простирается шире, чем дружба, семья, отношения с соседями или обществом. У меня ушли многие месяцы и настоящие горы писем Принцессе на то, чтобы это вообще начать понимать.

— Что понимать?

— Что гармония не создает саму себя. Мир не устанавливается вдруг ни с чего. Нужны храбрые поступки таких пони, как мы, для того, чтобы гармония стала… ну, гармоничной! — она усмехнулась тихо, но в глазах у нее начали скапливаться слезы. — Все и правда очень просто, Спайк. Хотела бы я понять это раньше, но, думаю, в таком случае этот момент не стал бы уже таким особенным. Сколько лет я провела взаперти, думая, будто все в своем будущем я получу по одним только книгам?

— Достаточно лет, чтобы написать собственную книгу о жизни по книгам?

— Ага, ну… — она шмыгнула носом и храбро улыбнулась. — Каждый день я узнаю истины новее и удивительнее предыдущих. Однажды, я надеюсь, я стану такой же, как Винд Вистлер и Карамель.

— Имеешь в виду, собираешься за кого-нибудь выскочить?

— Хех… насчет этого не знаю, — сказала с веселым удивлением Твайлайт, но потом выдохнула гораздо спокойнее: — Я имею в виду, что однажды я надеюсь оказаться в ситуации, в которой я буду твердо знать, что передо мной лежит возможность, к которой надо только протянуть копыто и взять, без страха за свое положение в жизни, потому что как раз в тот самый момент я и буду созидать свою собственную жизнь.

— Не знаю, Твайлайт, — пожал плечами Спайк и внезапно оглянулся за спину. — Мне кажется, твоя жизнь и так уже вполне «создана».

— Хех, может быть, но никто не может знать наверняка, что чего-то не хватает, пока не станут заметны дыры, — сказала Твайлайт. Внезапно ей по спине похлопало очень холодное копыто. Она буквально подпрыгнула на месте. Резко развернувшись, она застыла, щурясь. — Эээ... Да? Вы чего-то хотели, мисс?..

Я стояла перед ней и дрожала. Моя серая толстовка на фоне всех этих восхитительных костюмов и платьев казалась перешитым бездомной кобылой похоронным саваном. Грива с перепутанными и торчащими волосами безвольно свисала с шеи. Я глядела на нее нервно вздрагивающими глазами и пыталась заговорить трясущимися губами в перерывах меж судорожных вдохов:

— Я тебя знаю, — выдавила я.

Твайлайт Спаркл закусила губу. Спайк тревожно переминался с ноги на ногу, мечась взглядом между нами.

— Мэм?.. — переспросила Твайлайт.

— Я… тебя знаю, — сказала я, шаря взглядом по ней, внутри нее, сквозь нее. Я сухо сглотнула и провела копытом по взлохмаченным волосам. — Тон твоего голоса, высота как… как у ребенка, вечно открывающего новое, вечно беспокойного, вечно невинного.

Я стиснула зубы, пережидая, пока волна холода не перестанет заваливать меня невидимым снегом. Комната крутилась перед глазами, а эта единорожка служила мне единственным якорем.

— Ты хочешь чего-то больше всего. Я тоже хочу. Этого все пони хотят, но не все об этом осмеливаются сказать. Кто-то… да… я думаю, кто-то плакал, — я содрогнулась и подняла взгляд к сбивающему с толку звездному свету. — Книги. Книги и столько пыли, да… похоже, мы обе там побывали, и каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить, мне хочется упасть и не вставать…

Твайлайт, с лицом, застывшим в гримасе растерянности, попятилась на шаг-другой.

Спайк уже бросал взгляды в сторону Мэра, по обе стороны от которой стояли по стойке смирно крепкие жеребцы-охранники и переговаривались между собой.

Прежде чем детеныш-дракон успел сделать хотя бы шаг, Твайлайт положила ему на плечо копыто. Она привлекла мое внимание, склонившись и сказав:

— Только успокойтесь, мисс. Мне кажется… мне кажется вы, похоже, потерялись…

Я глядела на нее. Я ощущала, как бьется мое сердце. Когда я заговорила, звук моего голоса показался мне угасающей где-то на краю зрения звездой:

— Да. Да, так и есть. Потерялась.

— Я могу чем-нибудь вам помочь?

Только в этот момент я ощутила на спине тяжесть седельных сумок. Они почти что напоминали ком в моем горле.

— Есть… есть мелодия, — выдавила я, пытаясь изо всех сил дышать ровнее и не глотать воздух, как рыба. Передо мной, казалось, разверзся овраг с крутыми склонами и острыми камнями на дне, и я чудовищно боялась заглянуть через край. Тем не менее, я разбежалась и прыгнула. — Я помню что-то из нее, но несколько тактов отсутствует.

Не глядя, я открыла седельную сумку и вытащила что-то на свет. Я поглядела на этот предмет и лишь отчасти удивилась виду маленького золотого инструмента с тончайшими платиновыми струнами.

— Мне кажется, я должна знать ее целиком, — я сделала глубокий вдох, мучительно нахмурив лоб. — Мне надо узнать ее целиком.

— Твайлайт… — Спайк осторожно пододвинулся и потянул единорожку за плечо. — Эта леди начинает меня пугать…

— Шш! — шикнула на него Твайлайт, не отрывая глаз от меня. Она храбро сказала: — Мэм, я не музыкант. Я думаю, вам надо поискать помощи у другого пони. Если вы пройдете со мной, я вам покажу, где находится понивилльская больница…

— Нет! — рявкнула я, от чего в мою сторону повернулось несколько голов. Заметив, как дернулся Спайк, я постаралась успокоиться и наклонилась вперед. — Мне нужно узнать эту мелодию. Все тогда встанет на свои места. Я не знаю как и почему, но мне просто надо узнать ее… и тебе тоже!

— Но ведь я же сказала, я не…

— Ты — единственная пони, которая мне может помочь!

Твайлайт закусила губу. В итоге, она кивнула и махнула мне копытом.

— Что ж, хорошо, мэм. Сыграйте известную вам часть и я посмотрю, чем смогу вам помочь.

Я поглядела внимательно на нее. Усевшись на пол, я закрыла глаза и сосредоточилась. С напряжением на лице я коснулась первой струны, затем другой, третьей. Медленно переходя от одной известной мне ноты композиции к другой, я сыграла их все, наполнив воздух спокойной, но печальной мелодией, такой же сломанной и разбитой, как и я сама. И когда я закончила, я открыла налитые кровью глаза и уставилась ей неотрывно в лицо.

— Она… она мне знакома, — заметила она тихим голосом себе под нос. — Будто… будто что-то из королевских архивов…

— Ты знаешь остальное?!

— Ну, я слышала ее всего несколько раз, так что моя память о ней уже поизносилась…

— Напой ее! — хрипло воскликнула я.

Она моргнула, затем кивнула.

— Что ж, хорошо. Эм… Попробуем, — экстраординарно глубоко вдохнув, она поступила, как я просила, и запела, попадая в каждую ноту с не большим изяществом, чем ученая пони могла бы танцевать в цветочных садах. Напеваемые ей ноты звучали коротко и оборванно, но все равно прекрасно, ибо они во всей своей искренности шли от самого сердца. Когда напев прекратился, и подобие мелодии стихло под сводами Ратуши, она поглядела на меня с тревожной улыбкой на лице. — Эм… Это вам как-то помогло? Клянусь, я не слышала ее с того самого дня, как меня взяла под крыло Принцесса Селестия…

Я перебила ее воодушевленным перебором струн лиры. Мелодия повторилась, звуча медленно, но притом резонируя твердо. Я почувствовала, как перехватывает мое дыхание, будто я летела в глубокий, глубокий овраг. И затем, едва напев отзвучал в моем магическом исполнении, навстречу мне из темной бездны прорвался нестерпимо яркий белый свет. Я знала название мелодии: «Реквием по Сумраку», но лишь только потому, что у меня вновь появилась способность ее узнавать. Мне казалось, будто мое тело поглотило пламя, и я оглушенно спотыкалась по полу Ратуши под горящими зловонными испарениями. Цвета в комнате обрели объем, и они ранили мои глаза, вызывая из потустороннего мира слезы. Судорожно сделав глубокий вдох, я развернулась и пораженно разинула рот на присутствующих.

Скуталу пробиралась к Милки Вайт, чтобы ее обнять. Рамбл танцевал со Свити Белль. Пинки Пай хихикала и счастливо прыгала вокруг страдающей от смертной скуки Рейнбоу Дэш. Эпплджек смеялась с Бон-Бон и Дерпи над анекдотом. Рэрити с Флаттершай зачарованно разглядывали экзотичные одеяния Зекоры. Карамель и Винд Вистлер целовались в самом сердце тепла и музыки, а Абмрозия и Морнинг Дью терлись носами, шепча друг другу на ухо милые глупости.

Мои уши заполнились вдруг громким лязгом — это лира упала на пол, и я рухнула следом за ней на задние ноги, зажимая копытами рот. Я более не могла видеть этот праздник: кругом стоял лишь туман и бесконечная боль. Первый всхлип прозвучал как выстрел, а второй — как падение всех деревьев в лесу. Я зарыла лицо в дрожащие передние ноги.

И на фоне всех этих чувств, я ощутила прикосновение — объятья передних ног Твайлайт.

— Благие небеса! Мэм, что случилось? — воскликнула она; ее голос звучал так близко и при этом — так далеко… И тот простой факт, что теперь у этого восхитительного голоса вновь было имя, лишь только удвоил мои слезы. — В чем дело? Я не понимаю! Почему вы так расстроены?

Я подавилась, икнула и зашипела, пытаясь восстановить дыхание. Я моргнула, и мир вновь обрел свой зловещий объем и резкость, неся с собой все блаженно реальные знаки того, что я по-прежнему жива. Я упала в ее объятья и поморщилась болезненно за ее плечами от собственного жеребячьего писка:

— Он б-был прав, — простонала сквозь рыдания я. — Он был прав. Он был прав. Он был п-прав. Хотела бы я… — я резко вдохнула и уставилась в проклятые ледяные провалы пустоты между звезд. — Хотела бы я тоже превратиться в камень…

— А?! — лицо Твайлайт, насколько я могла его разглядеть, застыло в гадливой гримасе. Жалость в ее глазах жалила сильнее волны мороза, что парализовала меня в тот момент. — Кто был прав? Я не понимаю…

— Пожалуйста. Скажите мне, — я схватила Твайлайт за плечи и уставилась ей вглаза сквозь пелену слез. — Какой сейчас день?

— А?

— Какой день?! — я не обращала внимания на танцы, музыку, смех и прочие радости свадьбы. — Мне надо знать!

— Сейчас… сейчас двадцать девятое октября! — сказала, задрожав губами, Твайлайт. — Разве вы не знали?

Я хрипло ахнула, прижав копыто ко рту.

— Благая Селестия, — выдавила я. — Месяц почти закончился. Я готова была поклясться… я думала…

— Мэм, я думаю вам надо повидать Сестру Редхарт…

— Нет… — я стиснула зубы и помотала головой, пока слезы не потекли из глаз еще обильнее. Шипя сквозь зубы, я произнесла: — Нет, нет, нет, нет… Она не сможет мне помочь. Ты не сможешь мне помочь. Никто не сможет мне помочь. Даже Принцессы…

Я ахнула вновь.

— О, небеса! Селестия, Луна… я должна их найти. Я должна поговорить с ними. Они часть ее, они частица Арии, забытого Сумрака…

Твайлайт побледнела. Она оглянулась на Спайка, но тот лишь пожал плечами.

— Сможет ли Реквием сработать и с ними? — думала я вслух, готовая потерять сознание от судорожных вдохов. — Сможет ли он достучаться до них, как до Дискорда? Их могущество простирается за пределы Небесных Твердей. Может сработать. Должно сработать…

— Дискорд? — переспросила Твайлайт. Ее лицо тут же смягчивось. — Ох, беда. Где вы были, когда он вернулся, мисс? Я… — она протянула копыто к моему плечу. — Если вы все еще не выздоровели, я тогда понимаю…

— Выздоровела?! — я крепко схватила ее копыто, заглядывая глубоко ей в глаза сквозь пелену панических слез. — Ничто не выздоровело! Все похоронено! Все мертво! — я скривилась в гримасе боли, пробираясь сквозь накатывающие новые всхлипы: — Кроме меня… — я резко выдохнула. — Нет н-ничего хуже, Твайлайт, чем быть единственным существом, которое помнит.

— Что помнит?

Я сглотнула и произнесла чуть слышно:

— Все.

— Я… я совсем запуталась. Что вы имеете в виду?..

— Ты была Селестией, — прошептала я, на короткий момент восстановив дыхание. — Мундансер была Луной, а я была Старсвирлом. Наша жизнь в Кантерлоте была полна смеха, и музыки, и обсыпки для пончиков. Мундансер подарила тебе на твою меткосеньеру розовое седло, а я купила тебе книгу по астрологии грифонов. Ты смеялась так радостно, будто звенели маленькие колокольчики в звездном сиянии ночи. Я была счастлива, я гордилась, что я подруга столь одаренной, столь умной…

Болезненно улыбнувшись, я добавила:

—… и столь невероятно отзывчивой и доброй пони.

Твайлайт глядела на меня мягко, но смущенно:

— У… у меня есть книга по астрологии грифонов. Но… но я не могу вспомнить, откуда я… откуда я…

— Я помню, — сказала я. Мое лицо скривилось в очередном приступе плача, и я провела копытом по перепутанным волосам. — Пока что. Так же, как я помню об Арии.

Я сглотнула и жалобно выдавила:

— Так же, как я помню его, — я шмыгнула носом и зажмурила крепко глаза. — Я помню его, но это лишь вопрос времени, прежде чем все уйдет в небытие: одновременно и боль, и покой. В мире так много дыр, и я падаю в каждую яму в нем, теряя себя по пути. Слои моего разума и души срываются с меня, как… как гобелен, распускаемый нитка за ниткой. Вскоре от меня не останется ничего, кроме мелодии, как таковой, и песне все равно не достанет сил спасти меня…

— Спасти вас? — переспросила Твайлайт. — Песня? Но я думала…

— Реквием сделал все, что мог, — сказала я, нежно гладя ее копыто, которое держала на своем. Я шмыгнула носом и улыбнулась: — Но ты способна на большее.

— Способна? На что же?

— Послушай меня, — сказала я, и мой голос зазвучал спокойнее, а рыдания замедлились. — Кто-нибудь должен это услышать. Кто-нибудь должен знать, что знаю я, даже если это знание исчезнет при следующем же вдохе, следующем же всхлипе. Мне нужно рассказать об этом, поделиться этим, ибо все, что раньше было целым, теперь распадается, все уходит от меня, и мне нечего больше дать.

Она медленно кивнула, глядя на меня со смесью сочувствия и страха.

— Хорошо, — сказала, сглотнув, она. — Я слушаю.

Улыбка сошла с моего лица, и я уставилась в пространство позади Твайлайт.

— В первый раз в Понивилле я увидела его тринадцать дней тому назад…

Подернутая сединой грива пожилого жеребца сияла на вечернем солнце. Его янтарная шкура вторила своим цветом опадающим листьям. Осень оседала вокруг него на землю, осыпая его, как на праздничном параде, своим конфетти, пока он спускался по ступеням железнодорожного вокзала.

Он был не один, его сопровождала кобыла — юный подросток. У этой земной пони была кроваво-красная грива и яркие голубые глаза, а лицо ее застыло в неизменной хмурой гримасе, будто меньше всего на свете ей сейчас хотелось находиться именно здесь, в Понивилле. На шее у нее висела камера, а сама она непрерывно ерзала под болтающейся на спине седельной сумкой и поглядывала на часы на передней ноге.

Впрочем, на наблюдение за юной кобылой я потратила не больше десяти секунд. Вот кто действительно зацепил мой взгляд, так это жеребец: его изможденный вид, тяжелая челюсть, немолодые мускулы, стягивающиеся и растягивающиеся под шкурой утомленных оранжевых ног. Он нес с собой большую бархатную сумку с чистыми холстами. Он, казалось, готов был в любой момент приступить к написанию пейзажа, но никак не мог отыскать в должной мере жизнерадостный вид, достойный его кисти.

Эта пара явно была приезжей. В этом не было ничего такого уж особенного: каждый день на этой неделе на станцию прибывали сотни пони. Понивилль стал центром своеобразного паломничества, и его население возросло за пару выходных дней сразу в три раза. И все же, я никак почему-то не могла оторвать взгляда именно от этой пары. Они медленно шли мимо меня в поисках деревенского отеля, и пока я провожала их глазами, сердце мое билось все сильнее и сильнее, грозясь и вовсе выпрыгнуть из груди. Я хотела закричать, заплакать и засмеяться одновременно.

Ничего из этого я сделать не смогла, ибо внезапно со спины меня окликнул звонкий кобылий голос:

— Мисс Хартстрингс? Что-то не так?

Я резко развернулась и, моргая, уставилась на спросившую.

Передо мной стояла кобыла, довольно близко, будто бы мы с ней только что вели увлеченный разговор. Она прищурила глаза цвета индиго за стеклами очков. На осеннем ветерке взметнулся зеленый галстук-платок у нее на шее.

— Простите, о чем был ваш последний вопрос, который вы мне хотели задать? Вы остановились на полуслове.

— Я… — я неловко прищурилась на нее, блуждая глазами по ее чертам: начиная от седой гривы и бледной шкуры, и кончая Меткой в виде свитка, перетянутого синей ленточкой. — Я… хотела… задать вам вопрос?

Она вскинула бровь.

— Да. Мне кажется, именно так.

У меня отвисла челюсть. Я уставилась на нее тупым взглядом.

Она подняла копыто ко рту, прочистила горло и напряженно улыбнулась:

— Вы собирались что-то спросить у меня про Принцессу Селестию. Вы… вы хотели внести свою лепту в возведение ей монумента в городе?

— Принцесса Селестия… — растерянно пробормотала я вслух, судорожно выдыхая слова.

— Вы желаете написать письмо в Королевский Совет? Боюсь, в последнее время Принцесса очень занята. Судя по тому, что Совет заявил представителям Понивилля, Ее Королевское Высочество в данный момент путешествует по Эквестрии для оценки ущерба, причиненного стране Дискордом.

— Дискорд… — я сглотнула и обвела взглядом деревенские просторы вокруг. Сельские дома сияли на солнце золотом соломенных крыш. Пони скакали по своим делам, обнимались, обменивались жизнерадостными словами и ликующим смехом. В центре городка возвышался дом-дерево, а рядом — цветистое кафе с печными трубами в форме кексиков. — Принцесса Ария…

— Ария? — кобыла недоуменно скривила лицо. — Вы… вы правда себя хорошо чувствуете, мисс Хартстрингс? Вы не больны? У нас в городе, всего в паре кварталов отсюда есть медицинский центр с очень компетентными специалистами...

— Принцессы… — пробормотала я, качаясь от внезапно накатившей дурноты. — Почему я должна их повидать?

Она нахмурила лоб.

— Именно это я и надеялась от вас услышать. Я так поняла, вы хотели исполнить для них какую-то особую композицию в честь триумфа Гармонии над Дискордом. Вы ведь музыкант, я права?

— Я… — опустила взгляд на себя. На мне была надета темно-серая толстовка. На спине висела седельная сумка. Внутри нее лежало что-то тяжелое и металлическое. Лейлиниями рога я нащупала струны. — Мне… надо играть музыку…

Я говорила, но в моих словах не было ни смысла, ни страсти, ни значения. И чем дольше я медлила, тем больше мой разум витал над теми двумя незнакомцами, над печальным жеребцом, его седеющей гривой…

Прошло полминуты. В конце концов, молчание разорвал вздох кобылы.

— Ну, если почувствуете себя получше, я буду не против, если вы меня найдете как-нибудь попозже. Хотя, боюсь, у меня до вечера может накопиться ужасно много дел, — сказала она, поправив воротник с платком-галстуком и переведя взгляд на высокое цилиндрическое здание по центру городка. — Мы уже почти закончили с подготовкой праздничной торжественной встречи.

— Торжественной… встречи?..

— Ну, для Элементов Гармонии, конечно же! — сияюще улыбнулась она. — Они завтра вечером возвращаются из кантерлотского дворца! Пони со всей Эквестрии стеклись сюда на триумфальный фестиваль! Полагаю, вы прибыли в наш скромный провинциальный городок с той же целью! — она кратко потерла копытом больную голову. — Оххх… А тут еще общественная фотосессия, не говоря уж о свадьбе, а потом еще и Ночь Кошмаров! Благие небеса! Ночь Кошмаров в этом году чем только не обещает быть! Говорю вам, у меня в гриве и без того хватает седины…

Я резко вдохнула. Я быстро обернулась к центру городка. Внезапно перед глазами встал образ темного аликорна с полуночного цвета шкурой и серебряным шлемом. Позади нее сияли звезды, отороченные плачем и тенями. Я вдруг осознала, как же ужасно я замерзла и тут же застучала зубами.

— Я не хочу даже пытаться представить, как нам в этом году готовиться к Вечеру Теплого Очага! Празднование его, особенно после Дня Дискорда, точно снесет всем крышу! — она обернулась ко мне. — Так что прошу меня извинить… — она неловко моргнула. — …мисс?

Я уже бежала галопом прочь. Дыхание вырывалось краткими всплесками. Магазины и отели проносились мимо меня, сливаясь в ледяном воздухе в одну линию. Каждый раз, когда я опускала веки, под ними я видела жеребца и красногривую кобылку. Я пробилась сквозь эти образы и, стеная, прикоснулась к мелодии: песне, что преследовала меня, восставая, как мятежный призрак, из самых глубин моей же души. Я не могла ни думать, ни отдыхать. Мне нужно было добраться до севера города. Я не знала, почему, но я должна была спешить туда так быстро, как только могла.

Мне махали пони, они приветствовали меня, пока я летела ракетой мимо. Они все таяли и сливались в одну дымку пастельных тонов: океан незнакомцев, звуков и непонимания. Мир становился все холоднее. Я пробиралась сквозь безумие, захлебываясь и барахтаясь, как в поднимающихся водах. Я смотрела вперед в поисках чего-то… чего угодно, лишь бы знакомого. В опустошенных залах моего разума я наконец отыскала ее. Она ранила меня, как заноза, впившаяся в самый мозг: крохотная бревенчатая хижина за поворотом лесной тропинки. Я влетела на крыльцо. Дверь поддалась без сопротивления, и я вдруг оказалась внутри странного дома с дюжинами инструментов на стенах и пушистым существом, которое тут же подбежало и принялось тереться хвостом мне о ногу.

Я захлопнула дверь и, споткнувшись, перешагнула через существо. Я уселась на краю кровати и, прижав к груди дрожащими передними ногами лиру, дотянулась до самых глубин магических лейлиний, пронизывающих мой разум. Я не думала о страхе; я не думала о боли. Я сфокусировала все оставшиеся во мне силы на песне, и песнь обрела плоть меж стен крохотной лачуги. Я теребила струны с такой же страстью, с какой турист трет палочки ради огня. На это ушло несколько минут, но вскоре Реквием был вновь перерожден, и мороз расступился в стороны, освободив место для накатывающего волнами потопа воспоминаний.

Я сжалась. Мое лицо в самом деле растянулось в неизбежной гримасе страдания от такого количества истин, что разом обрушились на меня. Я рухнула спиной на койку и свернулась клубком, закусив губу, чтобы сдержать вырывающийся наружу плач. Я в Понивилле. Я была в Понивилле уже больше года. Дискорд восстал. Я вызвала его на интеллектуальную дуэль. Я выиграла и проиграла одновременно, и Элементы Гармонии тут же набросились на него и прикончили. И теперь, многие дни спустя, мой разум покидает меня, и единственный способ удержать его, — лишь играть ту же мелодию, что придавала ясность ума Алебастру, что снимала завесу иллюзий Принцессы Арии, и что усмирила Лорда Хаоса, убедив его пощадить мир.

И вот, мелодия утихла. Гибкая материя моей души вновь поднялась к поверхности разума, и тут же оказалась изрезана, испещрена рыхлыми дырами: каждая в форме жеребца с седеющей гривой. Я зашипела от боли, будто рожала в тот миг, пропуская его образ сквозь меня. Я думала, у меня больше не осталось слез. Я думала, что этот проклятый холод уже выжег последний нерв в моем теле. Я ошибалась. Песня лишь вернула меня назад, в мир знаний и памяти, и в нем я себя ощущала как нельзя обнаженной и уязвимой.

В конце концов, мои горестные конвульсии подошли к концу. Я резко вдохнула, будто вынырнула только что из великих и бурных глубин. Я метнулась взглядом по до боли знакомым теням одиночества в моем доме. На стенах висели музыкальные инструменты: многочисленные символы многих воспоминаний и открытий прошедшего года, многочисленные детали, которых я слишком боялась касаться, ибо не хотела вдруг обнаружить, что «Реквиему по Сумраку» удалось спасти далеко не все воспоминания, что ушли от меня… опять…

— Я теряю память все быстрее, — пробормотала я. Я почувствовала, как кто-то маленький запрыгнул на кровать рядом со мной. Так я узнала, с кем же я говорю. Ал подошел ко мне и мяукнул, потерся усатой щекой по лицу. Я подняла от лиры трясущееся копыто и мягко погладила его. — Меня не было… не было…

Я оглянулась на залитое ярким солнцем окно.

— Четыре часа? Пять? Клянусь, когда я уходила, было еще утро, — по ногам пронеслась еще одна волна дрожи. Я содрогнулась всем телом и вновь крепко прижала лиру к груди. — Я думала, я смогу просто сходить в город и поговорить с Мэром, но потом… я заблудилась, да? Я вошла в Понивилль и не смогла… не смогла…

У меня дрогнули вдруг глаза, ибо стоило мне моргнуть, я вновь увидела ту проклятую картинку: жеребец и юная кобыла сходят по ступеням понивилльского вокзала, и солнце сверкает на их тусклой и яркой шкурах. Они не посмотрели на меня, или, по крайней мере, я не заметила, чтобы они хоть раз глянули в мою сторону. Может, именно потому я убежала?

— Мэр… — задумалась я вслух, возможно просто в попытке отвлечься. Ал подошел к мягкому месту на одеяле под моим боком, сделал вокруг него круг и улегся сверху, свернувшись маленьким пушистым клубком, после чего тут же принялся вылизываться. Я поглядела на него и прошептала: — Она сказала мне, что в последнее время Селестия занята. Может, она просто не проверяла своих записей. У Мэра и без того хватает трудностей. У всех пони. Я никогда еще не видала в городке так много пони и… и…

Я ахнула. Комната становилась все холоднее. Я ощутила прикосновения мороза, почувствовала, как он спускается от рога к хвосту. Запаниковав, я запалила зеленым огнем свои лейлинии и услышала ноты Реквиема со струн лиры в копытах.

— Становится только хуже, Ал, — сказала я, заглушив сдавленный всхлип призрачной музыкой. — Мне приходится постоянно играть, чтобы помнить… помнить… — я содрогнулась. — Все.

Он обернулся устало на меня. Воздух резонировал от его низкого урчания.

Я склонилась и потерлась о него носом, всеми силами сдерживая слезы.

— Я не могу больше уходить в город, не играя его на ходу. Мне плевать, сколь глупо я буду выглядеть, играя где попало на лире. Я придумаю какие-нибудь отговорки. Просто широко улыбнусь и продолжу как ни в чем ни бывало. Мне нужен постоянный доступ к «Реквиему по Сумраку» в любой момент, так что помоги мне Селестия…

На хижину опустилась гробовая тишина.

Я повторила, на этот раз дурашливым тоном:

— Так что помоги мне Селестия. Что вообще могут обе сестры Принцессы Арии? — я встала на онемевшие ноги и, спотыкаясь, потащилась к камину. — Прежде чем Дискорд изгнал меня прочь от себя, он сказал, что для того, чтобы отправить меня к Арии, ему нужно «угнать песню», которая объединяет ее и ее сестер. Что он под этим вообще имел в виду, как думаешь? — я положила несколько поленьев в очаг и разожгла огонь. В центре комнаты пробудилось уютно пощелкивающее тепло. — «Ноктюрн Небесных Твердей» отделяет Арию от царства смертных. И, при этом, может ли у нее быть какая-то связь со своими сестрами, даже несмотря на эту преграду?

Я медленно потащилась в другой конец хижины, где лежал мешок с кошачьей едой. Подняв его осторожно магией, я принялась наполнять кормушку Ала. Тот тут же спрыгнул с кровати и уселся терпеливо рядом с миской, ожидая, пока из мешка не перестанут сыпаться грохочущие по ней кусочки.

— Ноктюрн — меньшая и более поздняя часть песни Вселенского Матриарха, — сказала я вслух, завершив свое дело. Я положила мешок на пол и уставилась в пустоту. — Но она старше Элементов Гармонии и гораздо их могущественнее.

Я нахмурила лоб, пойдя кругом по хижине.

— Но она моложе Селестии и большей части Творения. Сущность дочерей-аликорнов — более старая песнь, чем Ноктюрн. Даже если Ноктюрн не дает другим аликорнам узнать о существовании Арии, он, тем не менее, не разрывает их связь без остатка. Песнь по-прежнему удерживает всех трех сестер вместе, а, значит, должен быть какой-то способ пройти по этой связи прямиком к Арии, в ее тронную комнату Царства Неспетых. Но если это так, то почему же мне не удавалось это проделать с Селестией? Я знаю, что я встретилась с ней однажды, но в результате возникли параспрайты. Ыххх… Что же в самом деле произошло в тот день? Как бы я хотела… как бы я хотела вспомнить то, что я хочу вспомнить…

Я застыла на месте, ибо комната вдруг стала темнее. Я выглянула в окно. С моих губ сорвался судорожный вздох.

За стеклом были одни только звезды.

Я дрогнула ушами. Я резко обернулась и заглянула в камин. Поленья давно сгорели: остались лишь пепел и угасающие угольки.

Я услышала мяуканье. Я глянула на кровать, с которой на меня с любопытством смотрел Ал, встав с готовностью на ноги. Я не хотела, но я все равно оглянулась на его миску на полу. В ней не лежало ни единой крошки.

Я начала в панике задыхаться. Но вместо того, чтобы рухнуть на пол, я подползла к кровати и крепко обняла Ала. Он умиротворенно устроился в моих передних ногах, мурлыча в чистейшей невинности и принимая мою ласку, которой я отгоняла прочь свою дрожь. Тишина за стенами хижины оглушала, пробуждая болезненные воспоминания о седеющем жеребце. Я отогнала прочь и их тоже.

— Я не могу, Алебастр. Я не могу вынести п-потерю разума. Он — мой с-самый лучший инструмент, который у меня когда-либо был. Только он удерживает меня на п-плаву, — я шмыгнула носом и зажмурила залитые слезами глаза, шепча обрушивающимся на меня теням: — Если бы я знала, что случившееся с тобой нагонит меня так скоро, я бы к этому пр-приготовилась. Я бы занималась изучением гораздо плотнее. Я бы разгадала симфонию гораздо р-раньше. Я… я…

Он щекотал волосками усов мое залитое слезами лицо, мурлыча нежно мне в ухо.

Я немного успокоилась, сдавшись, наконец, усталости. Я побывала в Царстве Неспетых. Я пережила пытку хаотического драконеквуса. Я зашла слишком далеко, чтобы так просто сдаться и раствориться без следа. Тысячелетие заточения не смогло разбить волю Алебастра; так почему же меньше, чем два года борьбы с проклятьем должно одолеть меня?

— Я поговорю с Мэром еще раз, — прошептала я поверх подрагивающих ушей Ала. — Я обязана узнать, когда в следующий раз Принцессы собираются посетить Понивилль. Мне все равно, что взорвется на этот раз. Если произойдет катастрофа, я смогу все исправить. Если часть песни разобьется, я склею ее вновь. Я должна встретиться с Арией, и послать меня к ней может только другая композиция Матриарха.

Я нежно поцеловала Ала в лоб и сдалась теплу складок одеяла. Я закрыла глаза, напевая Реквием под нос, со всей оставшейся силой мелко дрожащего дыхания вставляя стихи отчаяния меж его нот:

— Утром я буду помнить все. Я буду помнить свое имя, своих друзей и свою цель. Я буду помнить. Я буду помнить.

Звезды угасли. Лес рухнул, как декорация. Тени поглотили вселенную вместе со всей ее вечностью.

— Я буду помнить… я буду помнить… Я буду…

На меня смотрела одинокая растерянная пони. Я нахмурила лоб, а она прищурилась в ответ. У меня вырвался вздох, а у нее задрожали губы. Я склонила голову набок, а она поглядела на меня с вопросом в глазах.

У меня вдруг, по какой-то причине, быстро забилось сердце. Я услышала слова нараспев у себя в голове. Я задумалась о мелодии, крутящейся где-то на задворках разума. Я инстинктивно потянулась к седельной сумке и извлекла на свет самую обычную лиру. Пони странно на меня посмотрела. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди. Я поняла, что я должна сделать. Из темных закоулков моей головы вышла мелодия, и я заиграла ее с изяществом профессионального музыканта.

«Реквием по Сумраку» обрел плоть средь осенних ветров. Я глянула перед собой и увидела на лице пони испуг. Внезапно в ее глазах разгорелся яркий янтарь. Ее рог сиял мятно-зеленой энергией, а за дрожащей в страхе шеей развевалась на ветру нежно-голубая грива. Спотыкаясь, я попятилась от магазинной витрины, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Резко вскинувшись, я огляделась кругом.

Стояло утро или, может быть, день. Солнце висело прямо над головой, а потому восток и запад оставались для меня лишь туманными абстрактными понятиями. Понивилль дом за домом материализовался вокруг, наполняясь звуками, формами, цветом и смехом. Придумать место счастливее и прекраснее для своего ада я не могла. Впрочем, я вообще не могла думать.

Я вышла на публику, чтобы куда-то пойти… нет… чтобы с кем-то встретиться. Перед моим внутренним взором сформировался образ цилиндрического здания Ратуши — моей цели. Мысли же занимали собой глаза цвета индиго, серая грива и зеленый галстук-платок.

— Мэр… — произнесла я вслух и тяжко сглотнула. Я глянула на цветы под окном. Там росли тюльпаны, которые напомнили мне об океански-голубых глазах. Мои внутренности свернулись клубком, и я резко отвернулась в сторону. Там я увидела розы, что напомнили мне о красных радужках, блуждающих хаотично по желтым белкам. Я застыла, а по моему позвоночнику пробежала резкая дрожь. Я провела копытом по лицу и сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя, как укореняются в моем сознании горькие ростки воспоминаний.

— Селестия и Луна… — прошипела я, стиснув зубы, и отвернулась окончательно от витрины. — Мне надо узнать, приедут ли они в ближайшее время в Понивилль. Мне надо поговорить с ними сейчас, когда я знаю Ноктюрн уже почти до конца. На этот раз все будет по-другому. Обязано быть по-другому…

Образ жеребца, мелькая в промежутках меж вдохами, спускался по ступеням вокзала. Одно мгновенье, и он пропал, и мне пришлось идти дальше, хотя бы только ради того, чтоб не свалиться попросту с ног.

Я пробиралась по городу как ледяной призрак. Над головой ярко сияло солнце, но все равно каждый дюйм моего тела отчаянно замерзал. Я потянула за рукава толстовки, чтобы еще хоть немного утеплиться. Я всегда жила с этим холодом? Как я продержалась в ясном сознании пятнадцать месяцев, живя в подобном безумии?

Я слышала звуки слева и справа. Я подняла кратко глаза и увидела Тандерлейна, болтающего беззаботно с компанией пегасов. С другой стороны по городку ехали в красной тележке три кобылки и жеребчик. Над головой пролетела кобыла-почтальон, и у меня тут же дрогнули рефлекторно уши, уловившие льющееся из глубин памяти призрачное пение флейты. Я попыталась поскорее пробиться сквозь эти осколки мыслей, но вместо этого я только услышала отражающиеся от стен крохотного кафе крики Твайлайт Спаркл и Мундансер. Сердце екнуло в груди: вдруг оказалось, что я держу над телом Стрейт Еджа занесенную доску. Где-то вдали рыдала кобыла.

Я зашипела сквозь зубы. Замедлив шаг еще больше, я крепко зажмурилась, сделала несколько глубоких вдохов и побрела вяло вперед. Я скользила взглядом по листочкам травы под ногами, бормоча себе тихо под нос:

— Меня зовут Лира Хартстрингс. Я родилась в Кантерлоте. Я училась в Школе для Одаренных Единорогов под патронажем Селестии, изучала историю и теорию музыки…

Мимо меня прошла зебра, помахала копытом и весело заговорила с земной пони в строительном шлеме. Их имена лежали буквально на кончике языка… Я срезала их с границ разума и двинулась дальше, прямиком к цели.

— Меня з-зовут Лира Хартстрингс. Я родилась в… в К-Кантерлоте. Я училась в Школе для… в Школе для…

Над головой роились клубы темных туч. Я прищурилась и увидела там, сквозь сияние солнца, крылатую кобылу с радужной гривой, ведущую за собой стаю погодных летунов. Слева раздавалось веселое чириканье. Я оглянулась и заметила желтую пегаску, дирижирующую хором певчих птиц. Сегодня должно быть какое-то важное событие? Или эти пони так и живут свои жизни каждый белый день? Я… я знала об этом? Праздновала ли я вместе с ними? Были ли среди этих пони мои друзья, члены семьи, любовники?

Для меня существовало только одно место, куда мне надо идти, и только одна пони, с которой я должна поговорить. Мне нужно попасть в Ратушу. Мне просто необходимо поговорить с Мэром. Реквием может подождать, пока я не доберусь до туда. Я боялась играть забытую музыку и ждала, пока магия не истончится до предела. Один единорог пострадал за излишние эксперименты куда сильнее меня. Как его звали? Встречалась ли я с ним? Отыскал ли он свою… свою… свою… важную вещь, которую он потерял, которую он позабыл, которую он позабыл… позабыл…

— Меня зовут… Лира Хартстрингс, — выдавила я. — Я… я родилась… — я напряженно сипела; воздух вокруг заволакивался прозрачным паром. — Я… родилась…

Я услышала рядом хихиканье. Я обернулась. Бок о бок с элегантной кобылой, грациозно похваляющейся каким-то чудесным свадебным платьем, над которым она работала в тот момент, беззаботно прыгала розовая пони. Кобылы направлялись к вычурному зданию, выстроенному в подобии украшенной драгоценными камнями карусели, а рядом с ними по воздуху летели многочисленные пакеты с шелком цвета слоновой кости и кружевными оборками.

Я застыла на месте. Соблазн был слишком велик, но страх даже больше. Я подняла из седельной сумки лиру. На кратчайший момент я запаниковала, ужаснувшись мысли, что я могу и не вспомнить как надо играть. Спокойно выдохнув, я расслабилась и дала полную свободу глубинному инстинкту, доверилась ему без остатка. Я услышала, как по воздуху разливается мелодия, что с каждым следующим аккордом становилась все более узнаваемой.

Когда она закончилась и вес реальности обрушился сквозь пульсирующий болью рог на мой череп, я содрогнулась, будто мне по лицу ударили противнем. Зажмурившись, я увидела бегающую кругами по Сахарному Уголку Пинки Пай с беззубым аллигатором, крепко уцепившимся ртом за ее пышный хвост. Она пекла пончики и крутила их на кончике носа, изображая циркача. Она всегда была таким ребенком, таким клоуном, такой радостью для всех...

Я открыла глаза, но почти ничего не увидела, ибо лицо мое скривилось от бурного смеха. Я выронила лиру и обхватила себя за плечи, согнувшись пополам и фыркая от хохота. В тоне моего голоса я услышала смех Пинки Пай, ее пение, которым она праздновала саму жизнь. Ее танец был полон такого восхитительного, фантастического искусства, а потом индустрия раздавила ее всего лишь одной-единственной волной мороза.

Я ахнула, и веки мои задрожали в тике при виде внезапно скопившихся теней в дальнем углу Бутика Рэрити. Ее платья висели ряд за рядом, но никто не носил их, потому что всем было на них плевать. Всю свою жизнь она так старательно боролась за то, чтобы ее заметили; она мечтала стать знаменитой, внести свою лепту в массовое сознание ветреной и капризной культуры. Вся ее карьера свелась ко всего лишь одному-единственному камешку, что прошлепал по поверхности океана безразличия художественного мира, и это рвало ей душу заживо. И все равно, каждый день она прятала свои разочарования и боль, а также самоотверженное стремление к щедрости собственной души за фасадом утонченности и возвышенности. Поистине воодушевляющее зрелище, но при этом и поистине грустное. Она не плакала никогда, а потому я плакала за нее.

Я рыдала столь же неожиданно, как и смеялась: упав посреди улицы и зажав глаза дрожащими копытами. Рэрити непрерывно сражалась в бою с превосходящим противником, и она все равно не была одинока в своей войне. Рейнбоу Дэш боялась остаться одной. Твайлайт Спаркл трудилась каждый белый день, чтобы не остаться навечно забытой. Один поток мыслей питал другой, и вскоре память разлилась во мне рекой, бурля и затапливая меня с головой: неудача в карьере стражника у Морнинг Дью, финансовые трудности Карамеля, несчастные, драгоценные крылья Скуталу.

И над всем этим, как молчаливый и мрачный страж, возвышался закованный в камень Дискорд, храня неспетую песнь скорби о любви, что никогда не сможет умереть. Был ли он трусом, или же был он гением? Почему он прогнал меня прочь? Если он знал, что все будет настолько плохо, настолько болезненно, почему же он не взял меня с собой? Что мне осталось здесь сделать? Что еще мне осталось спасти? Что…

— Скарлет, я хочу, чтобы ты чего-нибудь поела, — произнес глубокий голос в нескольких шагах в стороне, проморозив меня до самых костей своим звуком.

— Как мне вообще есть? — ответил кобылий голос. — У меня и без того живот бабочками набит. Разве тебя этот город не напрягает? К чему все эти магические штучки и мальчишество?

— Я думал, ты уже к ним привыкла, Скарлет. Хех… с учетом того, что это твой родной город.

— Поправка: он был моим родным городом. Ну и что с того, что я здесь родилась? Он для меня все равно недостоин и взгляда. Ооох… Я правда очень бы хотела никогда сюда не приезжать…

Я обернулась назад, задрожав всем телом. Я тут же дернулась в сторону и спряталась за деревянным столбом, поддерживающим крышу ресторанной веранды. Буквально вплотную ко мне сидели за столом красногривая кобыла и пожилой жеребец и вели неторопливую беседу. Кобыла крутила в юных копытах фотоаппарат. Старый пони клал последние мазки на пейзаж Понивилля.

— Ты могла сказать Опроснику, что хочешь вместо этого осветить восстановление Сталлионограда, — услышала я восклицание жеребца. — Насколько я слышал, там хватает интересных для фотографа видов. Пони пережили в том городе крепкий удар: Дискорд, представь себе, превратил их знаменитую гигантскую городскую стену в огромный кусок сыра.

— Да, но мне бы тогда пришлось ехать одной.

— С этим что-то не так?

— Ты же знаешь, мне нравится путешествовать только с тобой! — воскликнула юная кобыла.

— Хех, хех… Похоже, и правда все дело в этом, раз ты все-таки решила приехать со мной сюда.

— Только… почему ты выбрал заказ в Понивилле?

— Ну, скажем так, я подумал, что путешествие в сельскую местность пойдет мне на пользу. Да и тебе тоже.

— Хммф. Сумасшедший старый жеребец, — по полу скрипнули ножки стула: юная кобыла встала из-за стола. — Раз уж я здесь, может, мне стоит навестить семью.

— Я надеюсь, ты говоришь о живых…

— Ты меня слишком хорошо знаешь. И ты прекрасно знаешь, как мной манипулировать…

— Скарлет, — тихо и с сочувствием произнес он. — Я очень люблю наши с тобой путешествия. И еще больше я буду их любить, если буду знать, что моя дорогая подруга в мире сама с собой.

— Мир — это скучно. Я фотограф, не забыл?

— Жизнь строится и на меньших отговорках, и большинство из них не менее болезненны.

— Тьфу. Можешь больше рисовать и меньше болтать?

— Что ж, я попался, пожалуй.

— Ну и ладно. Ты знаешь, где меня найти.

— Конечно. Иди с Богиней.

К тому моменту я уже приступила к отчаянной попытке скрыться со сцены, не привлекая при этом лишнего внимания. И мне это почти удалось: голоса двух пони уже стали похожи на далекий шелест листьев. Тем не менее, когда я уже собралась сорваться по улице в галоп, прямо перед моим носом выкатилась огромная, громоздкая телега, набитая доверху дребезжащий посудой. Ахнув от неожиданности, я отшатнулась и с гулким стуком упала посреди дороги. Я выронила лиру, и мои уши заполнило эхо гулких вибраций потревоженных струн. И как раз, когда только холодная дрожь моего проклятья начала возвращаться…

— Мэм? С вами все хорошо?

Открыв глаза, я подняла взгляд на склонившуюся надо мной юную кобылу. Кобылу с глазами цвета индиго, светлой шкуркой и кроваво-красной гривой.

Меня, должно быть, сотрясали конвульсии, ибо кобыла ахнула вдруг:

— О! Простите! Я не хотела вас пугать! То есть… — она неловко улыбнулась. — Вы будто увидели привидение.

Она оглядела мою растрепанную гриву и измятую толстовку.

— У вас все нормально? Вы… вы не хотите поговорить о каких-нибудь проблемах?

Я встала на ноги и подняла телекинезом лиру с земли, несколько раз взмахнув ей в воздухе, чтобы стряхнуть с рамы налипшие грязь и листочки травы. Все это время я шмыгала носом, стараясь успокоить дыхание и восстановить контроль над расшатанными нервами.

— Меня зовут Лира Хартстрингс, — сказала я, не подумав. Я глянула уголком глаз на ресторанную веранду. Жеребца там больше не было, и я задышала ровнее. — Э, то есть, я в порядке. Просто… просто я задумалась крепко — слишком много всего на уме…

— Я так и подумала, — сказала она с нежностью в голосе. На шее у нее висела камера, а мешки под глазами подсказывали мне, что в последнее время ей редко когда удавалось поспать. Никаких сомнений — эта кобыла очень занятая пони, и при этом она все равно нашла такой странный момент, чтобы остановиться и поговорить со мной, с полностью незнакомой пони… с безнадежно сумасшедшей незнакомой пони.

— Меня зовут Скарлет Бриз, — сказала она. — Я здесь родилась.

Я прокашлялась и встала прямо, пытаясь изобразить удивление от этого признания.

— Неужели?

— Ага. И, надо сказать, я ничего толком не помню о Понивилле, — сказала она со светлой грустью и сухой улыбкой, возникшей вдруг на лице. — Кроме того, что пони здесь вечно очень спокойного нрава. Так что вы, так сказать, как посторонняя нота. Хех. Если вы не против такого каламбура.

— Я… не против, — тихо сказала я, разглядывая землю меж наших копыт. Я уже почти достигла ясности мыслей, и своими словами она успокоила меня в необходимой мере, чтобы я перестала бояться позабыть в ближайшее время о Мэре. — Но вам надо быть осторожнее с воспоминаниями. Они не всегда бывают счастливыми.

Она мрачно кивнула этим словам.

— Уж мне-то не знать, — она прищурилась. — Не хотели бы вы… поговорить о ваших?

Я горько усмехнулась, а потом улыбнулась из вежливости.

— Нет. То есть, спасибо… но это ничего не изменит. Я благодарна за вашу щедрость. Вы… — я подумала о вокзале и о гримасе омерзения на лице, с которой она приехала в город. — Вы приехали сюда из ностальгии?

— Из ностальгии? — она вскинула бровь. — Хмммм… Нет, исключительно по делу.

— Какому?

Она указала копытом на камеру на шее.

— Филлидельфискому Опроснику нужен коллаж из фотографий на тему «провинциальной эстетики» городка, в котором победили Дискорда. Хех… Видели бы вы, что сейчас творится в больших городах. Все пони как с ума посходили от радости, что конец света остановили в последний момент. По всей Эквестрии гуляет волна «чудесной горячки». Жаркая сенсация для каждой газеты.

— Я… я и не знала, — сказала я, задержав взгляд на виднеющейся вдали Ратуше. — Я не слишком-то часто выхожу из дома.

— И это не преступление, — сказала она. — Если вас все устраивает.

— Точно…

Она вновь посмотрела на меня с тревогой.

— Вы уверены, что не хотите поговорить о чем-нибудь, что вас беспокоит, мисс… Хартстрингс, я права?

Я поглядела на нее. Она, похоже, достойная пони, хотя, потенциально, сложная натура. Я видела наслоения боли и печали, которые оттеняли ей лицо. Она еще слишком юна, как мне казалось, для того, чтобы иметь дело с таким количеством выворачивающих душу эмоций. В другой жизни я бы с легкостью подружилась с ней с первой же секунды, как и с Рэрити, и с Пинки Пай… как я бы хотела по-прежнему дружить с Твайлайт.

— М-мне уже гораздо лучше, спасибо, — мило улыбнулась я. — Иногда пони всего-то нужно убедиться, что мир вокруг здоров и твердо стоит на своем месте.

— Что ж, теперь у нас у всех есть такая возможность, не так ли? — заметила Скарлет. — То есть, с тех пор, как победили Дискорда. Хехех.

Я уже почти собралась ответить на эти слова, как вдруг посмотрела в центр города и вспомнила кое-что, о чем успела блаженно забыть. Дискорд сидел на троне под обстрелом Элементов Гармонии. Его поглощал радужный луч, а я могла думать только об одной-единственной пони, на которой изначально лежала ответственность за это его положение. И пока он превращался в камень, в воздухе стоял крик. Крик, принадлежавший не только ему.

— Что ж, мне пора, — сказала Скарлет. — Я в городе еще на неделю. Если решите поговорить о чем-нибудь или облегчить себе душу, просто поищите мою ярко-красную гриву, — сказала она с девичьим смешком. — Запомните, меня зовут Скарлет Бриз.

— Я… постараюсь запомнить, — проговорила я. Подняв взгляд, я поглядела, как она уходит от меня прочь к далекой, пустой окраине Понивилля. — Куда вы направляетесь?

— На кладбище, — ответила она кратко и холодно.

Я моргнула.

— Вам разрешили снимать там? Зачем?

Она сухо усмехнулась и тончайше улыбнулась мне перед тем, как уйти прочь:

— О, нет. Это? Это едва ли имеет отношение к делу…

И она ушла.

Развернувшись, я направилась к собственной цели. Я брела, напевая себе под нос мелодию, и она обволакивала меня, как теплое одеяло, пока и я сама не ушла прочь от той веранды.

Реквием прозвучал за последний час десятый раз. Я сидела на мягком плюшевом диване и перебирала струны лиры одновременно и ловкими движениями копыт, и аккуратным телекинезом. Я смутно припоминаю, каким прекрасным произведением показалась мне эта композиция в тот день, когда я впервые открыла ее. Мое любование ею длилось, впрочем, недолго. Первое, что сделал со мной «Реквием по Сумраку» — это заставил вспомнить мои путешествия в Царство Неспетых. Вторым же эффектом было открытие сознания навстречу призрачному безумию дневника Алебастра. Это прекрасная мелодия, но все же слушать ее раз за разом в отчаянной попытке спасти свой разум я бы предпочла в последнюю очередь.

Почему я вдруг стала столь зависимой от конкретно этой композиции? Я теряла воспоминания и раньше — воспоминания, для восстановления которых я нуждалась в исполнении Реквиема. Но все они так или иначе имели отношение к параспрайтам или к моим путешествиям в царство по ту сторону Небесных Твердей. Что-то изменилось, что-то сгнило, распалось буквально за одну ночь, обратив мою душу в изорванный флаг, что цепляется за Ноктюрн и полощется на бурных ветрах меняющихся реальностей.

Виноват ли во всем этом Дискорд? Оказало ли на меня негативный эффект исполнение Реквиема пред лицом Лорда Хаоса? Я думала об Алебастре и о безумии, что столь стремительно поглотило его разум. Быть может, подобному неизбежно суждено было случиться и со мной. Так же, как песня Арии украла у самой реальности способность узнавать меня, ее проклятье начало распространяться и на мою душу тоже, уничтожая мое самосознание и память о самой себе. Может, мое столкновение с Дискордом только ускорило неизбежное. Знал ли он, что будет так? Пытался ли Дискорд предупредить меня или он посчитал, что эта деменция, это полное разрушение сознания каким-то образом преобразуется в путь к свободе из этого бедственного положения?

Я услышала с другого конца комнаты вежливое покашливание. Я остановила исполнение «Реквиема по Сумраку» и перевела взгляд на звук.

Там за рабочим столом сидела слегка растрепанная секретарша, которая изо всех сил поддерживала на лице фальшивую улыбку. От моего внимания не ускользнуло раздражение, цепляющееся за хрупкую и изношенную гримасу дружелюбия у нее на лице. Я обнаружила, что сижу в роскошной приемной. В дальней стене комнаты располагались дубовые двери, с обеих сторон от которых висели фотографии серогривой кобылы, жмущей копыта первым лицам всей Эквестрии.

— Я… — задумалась я вслух, оглядывая углы идеально чистого интерьера. — Я в Ратуше, жду встречи с Мэром…

Секретарша кивнула, пластмассово улыбаясь:

— Конечно-конечно…

Она вернулась к выстукиванию копытами по большой пишущей машинке.

Я моргнула.

— Как давно я сюда пришла?

Она помедлила, а затем повернула голову ко мне и улыбнулась еще более искусственной улыбкой, подрагивая в нервном тике нижними веками.

— Примерно десять симфоний тому назад.

Я моргнула. Я глянула на лиру в копытах и, застенчиво покраснев, сунула ее в седельную сумку.

— Простите. Мне просто надо было… э… расслабиться…

— А-га…

— И я, наверное, страшно вам надоела. Кхм. Извините…

Как раз в этот момент распахнулись двери. Из них вышли задом наперед Карамель и Винд Вистлер с сияющими улыбками на лицах, кланяясь на ходу и благодаря Мэра.

— Спасибо вам, мэм! — воскликнул Карамель. — Вы даже представить себе не можете, как много это для нас значит!

— О, думаю, я могу представить! — воскликнула в ответ Мэр, выйдя за ними следом, и продолжила певуче: — У меня, к моей радости, несколько десятилетий тому назад тоже была похожая церемония прямо здесь! Мужа она так ошеломила, что он чуть не потерял сознание от радости! Хорошо, что он успел сначала надеть мне на ногу браслет, — подмигнула и счастливо рассмеялась она. — Упокой Матриарх его душу…

Винд Вистлер обняла Карамеля и улыбнулась старшей пони:

— Серьезно, госпожа Мэр. Мы невероятно польщены такой возможностью.

— У вас и без нас в последнее время много от чего голова болит, — сказал Карамель. — Если бы мы знали, что вы найдете время, чтобы уступить нам зал собраний…

— Эй! Понивилль же стоит нетронутый! — воскликнула Мэр, положив передние копыта на плечи обоих молодых пони. — Над Эквестрией сияет свет Гармонии, а не висит тень Лорда Хаоса! Пришло время веселья и празднеств! Я невероятно рада, что вы будете гулять свадьбу под этой крышей! Считайте это одним из многих символов жизни в этом новом и чудесном веке, что лежит впереди у нас... — она подмигнула. — ...и у ваших детей!

Карамель и Винд Вистлер, моргая и краснея, обменялись взглядами.

— Э хех хех… — они застенчиво теребили копытами ковер, отводя глаза в стороны. — Всему свое время, госпожа Мэр, мэм…

— Хехех… я просто дразнюсь!

Карамель глянул на нее.

— Если, конечно, вы не выделите нам на медовый месяц коттедж у озера на восточной окраине?

Винд Вистлер зашипела и стукнула его по голове.

Карамель сжался.

— Ладно! Нам пора! — он помахал и пошел на выход бок о бок с хихикающей пегаской. — Планировать свадьбу!

— Постарайтесь не слишком себя загонять! — воскликнула Мэр улыбаясь и махая им вслед. Едва они вышли за дверь, она медленно выдохнула, с несходящей с лица мягкой улыбкой. — О, как же я люблю вторые шансы, — она глянула на секретаршу. — Здравствуйте, мисс Амбервинд. Что дальше по расписанию?

Секретарша со скучающим видом ткнула в мою сторону копытом.

— Вас ждет единорог-музыкант на пару слов. Мисс…

— Хартстрингс, — я встала, настойчиво глядя на Мэра. — Лира Хартстрингс.

— Хартстрингс! До чего красивое имя! — Мэр протянула передние ноги и пожала мне копыто. С разгоревшимся в глазах огоньком, она сказала: — Мне показалось, я недавно слышала музыку. Это были вы, дорогая?

— Эм… Да, — я поморщилась. — Извините. Это ведь ваш кабинет, в самом деле, я не хотела…

— Чепуха! На мой взгляд, музыка была весьма успокаивающая, — Мэр подмигнула и глянула на секретаршу. — А как вам, мисс Амбервинд?

— У вас по-прежнему впереди встреча с Филси Ричем в четыре часа, Мэр.

— Вот беда… — Мэр скривилась в гримасе отвращения. Вспотев, она неловко мне улыбнулась:

— Есть надежда, что я к тому времени успею заразиться пони-оспой, — вновь просветлев лицом, она поманила меня за собой в кабинет. — Заходите, мисс Хартстрингс! Мои двери всегда открыты, но только до тех пор, пока вы не хотите от меня печати под проектами новых магазинов «Амбарные уценки»!

— Эм… Точно… — я вяло потащилась вслед за ней в кабинет. Помещение было обставлено шикарно: по бокам высоких антикварных шкафов с книгами располагались резные рельефы, изображающие исторически известных земных пони. Ее стол — произведение искусства с просторной столешницей: я даже испугалась, что мне придется повысить голос, чтобы меня было слышно с другой его стороны. Сев на плюшевое кресло, я прижала седельную сумку к груди и тупо уставилась, дрожа, на столешницу. — У вас… у вас очень милый кабинет.

— Клянусь, я его таким и получила, — она села и тут же окинула обеспокоенным взглядом мое дрожащее тело. — Ой-ей, вы, похоже, замерзаете! Может быть, вам дать одеяло?

— Не поможет…

— А?

— В смысле, спасибо, но... у меня просто такое заболевание, так сказать, — сказала я. — Эм, оно не заразно, если что, но поверьте мне, со мной все, в принципе, хорошо…

— А, что ж, если вы настаиваете, — Мэр откинулась на кресле. — Тогда, пожалуй, понятно, зачем на вас куртка. Итак, значит, мисс Хартстрингс, вы музыкант?

Я медленно кивнула.

— Вы выступаете в городе?

— Наверное… можно сказать и так.

— Восхитительно! — улыбнулась она и поправила очки. — Я обязательно должна послушать как-нибудь вашу игру! — она закатила глаза и усмехнулась. — За пределами кабинета, конечно. Акустика здесь просто ужасна. Я знаю — потому что я здесь как-то раз накричала на несколько налоговых деклараций. Хех хех хех…

— Ехех… — нервно улыбнулась я, блуждая взглядом по широкому столу. На нем я приметила несколько фотографий Мэра. Ее изображения молодели от одной картинки к другой. На одной из них, потертой и выцветшей от старости, она была изображена с розовой гривой, бок о бок с вороным земным пони и маленьким красногривым жеребенком. Все трое из-за прошедшего времени превратились уже в смутные улыбающиеся тени, во многом напоминая своим видом мои собственные мысли. — У меня уже давно не было выступлений…

— О?

— Но… Но я собираюсь вернуться, — сказала я, размышляя вслух. — Тем не менее, я собираюсь играть не какой-нибудь обыденный концерт. Я надеюсь порадовать величайших слушателей, какие только есть, что и привело меня сюда…

— Вы пишите собственную музыку?

Я моргнула.

— Простите?

— Вы не только песенница, но и композитор? — спросила Мэр, изящно указав на меня копытом и улыбнувшись. — Я всегда восхищалась талантами пони, которые способны сотворить мелодию из ничего. Особенно у единорогов: ваш народ всегда был хорош в вашем ремесле.

— Ну, я… эм… делала в последнее время немало перепевок, — сказала я, немного поморщившись. — Мягко говоря…

— Когда я была маленькой кобылкой, я мечтала играть на музыкальных инструментах, — сказала Мэр. — О, Небеса, как же это было давно… — она откинулась в кресле, разглядывая потолок. — Забавно, что вещи, о которых мы мечтали, держатся в памяти гораздо дольше, чем наши реальные дела. Впрочем, вы, наверное, слишком молоды, чтобы понять…

— О, нет, — я покачала головой, говоря тихо: — Я вас понимаю. Поверьте мне, — я сглотнула. — То, что мы хотим делать, о чем мы мечтаем, все это значит для нас многое, ибо это бессмертные чувства. Я уверена… — я помедлила и глянула на окно, перед которым танцевали в солнечном свете пылинки. — Я уверена только в одной вещи, только на которую мне и суждено будет положиться когда-нибудь, когда все будет настолько плохо, что надежды больше не останется и следа…

Мэр с любопытством склонила голову набок:

— И что же это такое, мисс Хартстрингс?

Я тяжко сглотнула и прижала седельную сумку к себе еще крепче, ощущая внутри контуры лиры.

— Моя любовь к музыке, — пробормотала я. — В конце концов, она определяет мою сущность. Все, чего я ни делаю — все так или иначе во имя все той же самой любви, — я глянула на нее. — Я убеждена, что меж всех ваших дел и волнений, Мэр, в вашей душе наравне с практиком живет и мечтатель.

Она спокойно улыбнулась мне:

— Столь юная кобыла, и говорит с такой мудростью… Вы определенно заинтриговали меня. На вид и не скажешь, что вы оставили позади так уж много лет своей жизни, мисс Хартстрингс.

— Годы — лишь числа, — мгновенно ответила я. — Мечты и желания — вот подлинное содержимое души пони. Я думаю, лучше всего сосредоточиться только на этом и больше ничем, что лежит по ту сторону завесы из воспоминаний, ибо в конце пути оказывается, что… только воспоминания — вот и все, что ушло от тебя.

Какое-то время она внимательно глядела на меня. Я не знала, собиралась ли она в тот момент ответить мне или же вышвырнуть из кабинета вон. Наконец, она улыбнулась и твердо кивнула.

— Очень интересный взгляд на вещи, — мягко усмехнулась она. — Что ж, с какой бы радостью я бы ни сидела сейчас и ни болтала на философские темы с творческой личностью… — она откинулась на спинку кресла и обвела копытом стол между нами. — …у меня есть основания полагать, что вы хотели обсудить со мной нечто важное.

Я тяжко сглотнула и произнесла:

— Принцессы.

Она неловко моргнула.

— Вы имеете в виду, Принцессы Эквестрии?

Я прикусила язык: сейчас не слишком подходящее время для язвительных комментариев.

— Да, — серьезно сказала я. — Принцессы Селестия и Луна. Нет ли в их… в их расписании на ближайшее время визитов в Понивилль?

Она поправила очки и наклонилась ко мне.

— Это по поводу музыкального выступления, я права?

— Нет. То есть, да! То есть… — я поморщилась и попыталась успокоиться. Вытащить прямо перед ней лиру и исполнить Реквием было бы чересчур странно. Мне нужно сохранять спокойствие средствами одной только медитации.

— Я надеялась приехать в город одновременно с кем-нибудь из них, — сказала я. — Чтобы моя музыка достигла их ушей и я бы смогла показать им настолько… э… артистично, насколько я смогу, сколь я счастлива, что гармония вновь победила злые силы хаоса.

— Вы очень поэтично это описали, — вежливо улыбнулась Мэр. — Тем не менее, дорогая, даже если бы я знала, когда они прибудут сюда в следующий раз, я все равно не имею никакой возможности организовать вашу встречу.

Проигнорировав могучий грохот моего сердца, я склонилась вперед и воскликнула:

— Абсолютно не проблема! Я… я в самом деле не собираюсь втираться в доверие и не ожидаю, что вот так, как по волшебству, будет организована встреча! Я просто надеялась, что вы хотя бы знаете, когда Принцессы планируют опять посетить Понивилль! У нас ведь впереди еще много разных праздников, не так ли?

— Ну…

— Ночь Кошмаров! — сказала я с неловкой улыбкой. — Забег Листьев! Теплый Очаг! День Подарков![3] — я откинулась назад и задышала свободнее. — Видите ли, я… эм… я опросила уже каждого пони в городе и, похоже, ни один не имеет ни малейшего понятия. И я решила, что вы, Мэр этого города, должны знать больше любого другого здешнего пони о будущем местоположении царственных сестер.

— Не хочу вас разочаровывать, мисс Хартстрингс, но по меньшей мере на следующие четыре месяца в расписании нет ничего!

Казалось, сердце мое, упав вниз, пробило насквозь грудную клетку. В комнате стало холоднее, и я захотела больше всего на свете заиграть Реквием, чтобы воспоминания о местах гораздо теплее этого кабинета затопили услышанную мной леденящую правду. — Четыре м-месяца?..

— Мммхммм… — мрачно кивнула Мэр. Она подняла брови. — И я не из тех пони, что ленятся каждое утро проверить свое расписание.

— О… — я опустила печально взгляд на стол и сгорбилась в кресле.

— Мне очень, очень жаль, дорогая. Но я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь вам сыграть на грядущих праздниках! — она живо улыбнулась. — Я только что разобралась с организацией свадьбы, которая будет проведена в этом самом здании! Многие очень уважаемые обитатели Понивилля, включая саму Твайлайт Спаркл, ученицу Принцессы Селестии, скорее всего будут на ней присутствовать! Такая перспектива должна быть для вас, по меньшей мере, многообещающей!

— Я… я подумаю об этом, мэм, — сказала я глухим, но вежливым тоном. — Я ценю вашу помощь. Правда.

— И все же, не могу не поинтересоваться… — она легко усмехнулась. — Вы, похоже, немного постеснялись исполнять свой концерт для Ее Величества Принцессы Селестии два дня тому назад?

Я моргнула; мое сердце остановилось. Я медленно подняла на нее взгляд, разинув в шоке рот.

— Два… Д-два дня назад?

— Конечно, мисс Хартстрингс. Она пробыла здесь большую часть вечера. Все были в восторге от ее визита. Это был первый раз, как она здесь появилась после восстания и падения Дискорда.

— Как… — я нахмурила лоб и вскочила с кресла. — Когда? Для чего?! Что ее сюда привело?!

Мэр отшатнулась назад, моргая в беспокойстве от моей страстной реакции.

— Вы, безусловно, шутите! Вас тогда не было в городе?

— Нет! Не было! — воскликнула я, начиная задыхаться и обливаться холодным потом. — Пожалуйста, я должна узнать, что произошло!

Мэр прищурила глаза цвета индиго.

— Она прибыла, чтобы снять заклинание…

— Какое заклинание?

— Которое вызвало огромную панику в северо-восточной части города, конечно! — Мэр слегка покраснела. — Которое превратило даже меня в обычную хулиганку, кидающуюся на собственных же горожан из-за какой-то бесполезной маленькой куклы.

Она содрогнулась, сражаясь с призрачным холодом неприятных воспоминаний, и храбро улыбнулась:

— Я было подумала, что каким-то образом опять вырвался Дискорд. Но оказалось, что это просто обычное заклинание, вышедшее вдруг из-под контроля. Ха! Я, конечно, восхищаюсь вами, единорогами, за ваши таланты к искусствам, но иногда вашей науке не помешает немного полировки! Хехехех…

— Я… я не понимаю! — воскликнула я. — Как такое может быть? Я… — у меня дрогнули в нервном тике веки. Я посмотрела на нее. — Какой сейчас день?

— Вторник, конечно же, — ответила она.

Из моей глотки вырвался жалкий жеребячий писк. Я вспомнила хижину, камин и звездный свет на рыжей шкурке дремлющего Ала. А затем, на мгновенье, я увидела двух пони, сходящих по ступеням вокзала, и видение это еще глубже ужалило меня осознанием, что то был четверг.

— Четыре дня… — я содрогнулась и провела копытами по лицу. — Прошло четыре дня. Благие аликорны… как я могла такое упустить? — я сглотнула и вновь сгорбилась в кресле, обхватив плечи копытами. — Селестия побывала здесь… — прохныкала я. — Селестия побывала здесь, а я даже и не знала…

— Эй, не надо так падать духом! — сочувственно глянула на меня Мэр. — Все обернулось к лучшему! Она и глазом не моргнув сняла заклятие, и все вернулось в норму. Мы живем в тени Кантерлота, мисс Хартстрингс. Я знаю, что на ближайшее время в расписании ничего нет, но наши возлюбленные Принцессы обязательно покажут свой нос когда-нибудь, рано или поздно…

И в этот момент вдруг распахнулись двойные двери кабинета. В проеме встала слегка подрагивающая из-за растрепанных нервов секретарша.

— Кхм. Госпожа Мэр?..

— Амбервинд! — нахмурилась Мэр. — Разве ты не видишь, что я сейчас ра…

— Мне ужасно жаль, — протянула без эмоций рецепционистка. — Но она настаивает. Честно, она, похоже, снесла бы всю Ратушу, если бы я не сказала вам, что она пришла…

И едва она это произнесла, как в комнату вошла широким шагом земная пони с кроваво-красной гривой и камерой на шее. Скарлет Бриз остановилась и сердито обвела комнату скучающими глазами цвета индиго.

Радужки такого же цвета в глазах Мэра тревожно дрогнули. Она встала, затаив напряженно дыхание. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы выдавить:

— Скарлет, дорогая…

— Госпожа Мэр… — произнесла, резко кивнув, Скарлет.

Я моргнула, переводя взгляд через пропасть, отделявшую их друг от друга. В комнате вдруг ощутимо похолодало, и виной тому было не мое проклятье. Опустив взгляд на стол, на старую фотографию, на красногривого жеребенка на коленях у молодой чиновницы с розовой гривой, я почувствовала, как гулко забилось мое сердце.

— Эм… — Мэр к этому моменту уже нервно переминалась с ноги на ногу. Она глянула на меня со сломанной улыбкой. — Мисс Хартстрингс. Думаю, вы…

— Думаю, я узнала все, что хотела, — сказала я нейтральным тоном. Я тоже встала и пошла, осторожно ступая, к дверям. — Спасибо, что потратили на меня столько времени, Мэр. Я… э… я подумаю над вашим предложением насчет свадебного приема.

Я медленно прошла мимо Скарлет. Заглянув ей в лицо, я увидела все ту же самую гримасу, что исказила ее черты в тот момент, когда она в первый раз вошла в город вчера… нет… четыре дня тому назад. Милая, отзывчивая, улыбчивая незнакомка, которая поприветствовала меня всего несколько часов тому назад, когда я упала без сил посреди Понивилля, пропала без следа. Она прошла мимо меня и встала перед столом Мэра, подобно генералу, подошедшему к краю возвышающейся над полем битвы скалы. Я не знаю, какая сила овладела мной, но ради их блага, я закрыла дверь за собой. Едва сомкнулись дубовые резные створки, я прислонилась к ним бессильно, слушая ровный пульс своего сердца. Я зажмурила глаза, и в темноте по ту сторону век запылал образ жеребца с седеющей гривой. Я хотела плакать. Я хотела…

— Бррр… — воскликнула секретарша. Я оглянулась на нее и как раз успела застать облачко пара, поднимающееся у нее над столом. Она потерла передние ноги, задрожала и вновь выпрямилась перед печатной машинкой. — Фу, я правда ненавижу эту осень…

Она не обращала на меня никакого внимания. Потому что, как я поняла, меня не существовало.

Я оглядела, моргая, закрытую дверь, затем выходящий с обеих сторон кабинета рецепционистки тускло освещенный коридор, а потом саму секретаршу. Пока ее внимание было сосредоточено на чем-то другом, я сделала шаг в сторону и прокралась, пригнувшись, в темный коридор. Я бесшумно миновала городские архивы Понивилля, еще один-другой кабинет и аккуратно пробралась к хозяйственной кладовке. Ощупав воздух прозрачными нитями изумрудной магии, я узнала, что кладовка смежна с дальней стеной кабинета Мэра.

Пока никто не смотрел, я протиснула свое невидимое тело сквозь дверь и закрылась внутри. Не чуя ничего, кроме обрушившихся на меня запахов картонных коробок и дезинфекции, я пробралась к дальней стене маленькой комнатки. От кабинета Мэра меня отделяла тонкая дверца. Она, безусловно, должна быть заперта, но открывать я ее в тот момент и не собиралась. Сидя тихо, как мышь, я наклонилась вперед и прижала ухо к двери, прислушиваясь к текущей по ту сторону бесспорно бурной беседе:

— Я знаю, что я не предупреждала о визите. Потому что он не личный, а исключительно по делу.

— Не личный?! Скарлет, прошло больше шести лет! Ты залетаешь в мой кабинет, будто мы виделись буквально вчера и ожидаешь, что я поверю, будто это не личный визит?!

— Я работаю в Филлидельфийском Опроснике, госпожа Мэр. Они ждут от меня фотографий, увековечивающих Понивилль как место победы над Дискордом. И для этого мне нужен доступ к следующим местам…

— Госпожа Мэр?!

— Кхм. К часовой башне. К понивилльской библиотеке. К статуе Селестии. К старой мельнице на краю города…

— Скарлет, я твоя мать, Селестии ради! Тебе ни к чему звать меня «Мэром», как обычной пони.

— Почему нет? Это твоя работа.

— Я — это не одна только работа…

— В этом я что-то очень сомневаюсь.

— Скарлет, зачем ты на самом деле сюда пришла? Только послушай себя! Что бы ты ни говорила — одна горечь и холод…

— Как я уже говорила, я пришла исключительно по делу.

— Тогда зачем вплетать столько личного? Зачем говорить мне такое в лицо?! Ты вообще знаешь, как это больно, слышать такой тон в твоем голосе, видеть такое дикое выражение твоего лица?! И всегда было больно…

— Я в городе ненадолго, госпожа Мэр. Я бы хотела закончить эту встречу как можно скорее, чтобы вернуться к своим делам.

— Значит, все дошло до такого? Ты просто выпихнула меня из своей жизни, приехав домой впервые за многие годы?

— Мой дом — Филлидельфия. А это место для меня не значит ничего.

— Тогда почему же ты уже не уйдешь?!

— Хотела бы. Хотела бы, чтобы Опросник меня послал куда-нибудь в другое место. Но если чему полезному вы все-таки меня научили, госпожа Мэр, так это тому, что пони — это продукт собственной тяжелой работы и профессионализма.

Тишина.

Вновь зазвучал голос Скарлет:

— Так что, я получила разрешение посетить названные места?

— Я благословляю тебя…

— Я не просила ваших «благословлений». Я просила разрешения, госпожа Мэр…

— О, просто уйди уже, наконец! Я не хочу тратить время на эту ерунду не меньше твоего!

Вновь опустилась тишина.

— Что ж, хорошо. Рада, что мы разобрались с этим вопросом, — по комнате зацокали копыта Скарлет. — Удачи на следующих выборах.

— Скарлет… — выдавил голос старшей кобылы. — Скарлет, дорогая, пожалуйста. Прости. Я не…

Двери открылись и столь же быстро захлопнулись. Все погрузилось в тишину и неподвижность, а потом по ту сторону стены раздался тихий звук. Он напоминал мне об одной пони, что четыре дня тому назад упала на свою койку.

Холод в мире удвоился. Казалось, у меня от дрожи крошились зубы; изорванный в клочья разум глодала жажда исполнять Реквием. Я не могла играть на лире здесь, в укрытии. А потому, чтобы избежать скандала, я покинула его, столь скрытно, как только могла. Пожалуй, на тот момент такая отговорка показалась мне подходящей.

Я ходила кругами в течение следующих нескольких часов. Я была за гранью отчаяния. Мало того, что ни одна из Принцесс не только не собирались в ближайшем времени посещать Понивилль, но я еще и упустила золотую возможность встретиться с Селестией. Если бы только мое проклятье не стало хуже конкретно в этот месяц, конкретно на этой неделе, то, быть может, я бы смогла испытать свое эволюционировавшее знание Ноктюрна в деле. Я бы смогла провести эксперимент и узнать, что Реквием способен сделать со священным аликорном. Я смогла бы связаться с Арией посредством песни ее сестер. А теперь — какой у меня остался шанс?

Но, на удивление, каким бы ужасающим ни было это откровение, все мои мысли занимало вовсе не оно. Я шла под кронами опушки Вечносвободного Леса, морщась от тени каждой ветки, что проплывала у меня над головой. Я пересекла просторы понивилльского парка, слушая, как бродят по кругу у меня в голове горькие воспоминания о разговоре между Мэром и ее дочерью, Скарлет. К заходу солнца я дошла до окраин городка, промораживаемая ледяными ветрами осени, но гораздо больше сотрясаемая биением собственного сердца, чем холодной дрожью.

Как же мать и дочь, которые хранят столь много чистых и прекрасных воспоминаний друг о друге, способны избрать жизнь в подобной ледяной отчужденности? Над ними не довлеет ни проклятье, ни магический недуг, ни какая-либо еще сверхъестественная причина, по которой им бы приходилось представать друг перед другом такими чужаками. Неужели ошибки в их прошлом были столь велики, что не оставили места для взаимной любви? Я видела гримасу ненависти на лице Скарлет; я слышала приглушенные рыдания Мэра. Это живые пони, что способны на чувства, способны на боль, способны на ненависть. Жизнь столь хрупка и драгоценна, и я представить себе не могу лучшего тому доказательства, чем наш маленький милый апокалипсис — недавнее столкновение с Дискордом.

Я пыталась себя убедить, что не владею ни всеведением, ни всепониманием. Одно лишь мое положение парии вовсе не давало мне права критиковать жизни этих теплых, живых пони. Призрак хорошо умеет блуждать неприкаянно, а на большее он и не способен; так почему же я столь поглощена бедами матери и дочери, когда я должна на самом деле думать о… когда я должна быть сосредоточена на… на…

Я вновь начала терять связь со своим разумом. Я остановилась, тяжело дыша, ибо мир вокруг превратился в неразборчивое мутное пятно. Я бессильно упала на круп и достала лиру. Сделав несколько ровных вдохов, я заиграла «Реквием по Сумраку», так внимательно, как только могла, сжимая трясущимися копытами золотой инструмент. И когда музыка затихла, выполнив свою миссию, я открыла затуманенные глаза и увидела перед собой несколько твердых на вид силуэтов. Я моргнула и обнаружила, что нахожусь посреди понивилльского кладбища, где золотистый закатный свет пробивался танцующими лентами сквозь ряды гранитных плит.

Над головой взметнулись листья — задул могучий октябрьский ветер и тут же стих. Опустилась полная тишина, расстелив одеяло покоя, на которое попадали вокруг меня воспоминания, столь же полные одиночества, столь же заброшенные, как и мягкие холмики повсюду. Я подняла левитацией лиру и вяло потащилась вперед, медленно плывя от одного камня к другому и размышляя: умерли ли хозяева всех этих незнакомых имен, сохранив свой разум в целости, равно как и свое сердце? Я не могла себе представить мира столь безнадежного, столь холодного, в котором было бы больше пони, таких, как я и Алебастр, духов, которых не смогла заглушить ее песня, призраков, которые обречены блуждать в извечной растерянности, пока сами не станут хрупкими и мимолетными мелодиями, цепляющимися за священную раму Вестника Ночи.

Я замедлила шаг, размышляя о священном инструменте, что покоился в маленьком тайнике в полу хижины. В мире, в котором меня некому похоронить, я все равно возвела себе монумент, монумент, на котором никогда не будет написано моего имени.

Шорох копыт вдруг прекратился, ибо нечто зацепило мое внимание. Один из могильных камней мне был в самом деле знаком. Я прищурилась и подошла легким шагом к могиле. Я встала перед плитой, перечитывая выгравированную на ней надпись снова и снова. Я, должно быть, играла Реквием недостаточно усердно, потому что хоть я и могла прочитать два слова, выбитые на верхней части камня, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это на самом деле имя.

— Очень спокойный вечер, не так ли?

Я ахнула, тут же прижав лиру к груди. От зазвучавшего за спиной голоса у меня тревожно затрепетали веки.

— В больших городах таких мест не так уж много, — продолжил он. — Жалко, на самом деле. Многие замечательные пони, вроде этих, заслуживают такого же покоя.

Я стиснула зубы и закрыла глаза. Я не оборачивалась. Я не хотела оборачиваться. Я просто ждала, и ждала, и ждала, и…

— О, я прошу прощения. Вы отдаете почтение. Я поступил грубо.

Стремительно билось сердце. Я хотела плакать, кричать, делать что угодно, лишь бы не сидеть на месте в такой же неподвижности и безмолвии, будто один из многих этих камней.

— В таком случае, я вас оставлю, мисс. Желаю вам хорошего вечера.

Его шаги начали удаляться; хруст палых листьев отдавался в моих ушах эхом, подобным лязгу ржавых цепей по другую сторону Небесных Твердей. Мне хотелось жалобно разрыдаться.

Но вместо этого я сказала:

— Подождите, — каждую частичку моей сущности пронзила боль от этого жалкого слова.

Шорох копыт прекратился. Спустя мгновенье тишины, я услышала, как он развернулся кругом.

— Хмммм?

Я глубоко, медитативно вздохнула. Я обернулась и посмотрела на него, как жеребенок на вход в пышущую пламенем пещеру.

— Вы поступили вовсе не грубо. Не… не вините себя, пожалуйста…

Он глядел на меня, держа левитацией букет цветов, примерно в футе перед сияющим рогом. Тронутая сединой грива взметнулась от дуновения ветра, и он прищурил против солнца усталые глаза.

— Я правда не хотел никого побеспокоить. Я… не отсюда. На самом деле, я пришел почтить отца моего близкого друга.

Я медленно кивнула.

— Правда? — мне потребовались все мои силы, чтобы не задрожать. — Отец вашего друга похоронен здесь?

— Да, — он не улыбался и не хмурился. Казалось, из его тела ушла всякая жизнь, но там, в глубине души, под седеющими чертами, крылся глубокий колодец мудрости. — Сомневаюсь, что она в силах это оценить, но ее семье повезло.

Он оглядел стройные ряды камней.

— Это красивое место. Спокойное, непотревоженное…

Я закусила губу. Его голос звучал столь холодно, но при этом все равно столь богато на возможные чувства…

— Это… это место почти столь же старо, как и сам город.

— Неужели?

Я кивнула, проговорив тихо:

— Здесь погребены многие важные пони, которые участвовали в заложении и строительстве Понивилля.

Он указал копытом на камень передо мной.

— И ваши родственники тоже?

Я поерзала на месте и бросила взгляд искоса на плиту, вновь споткнувшись глазами о два слова у ее верхней границы.

— Да… подозреваю, он тоже был очень важен.

— Чем он занимался при жизни?

Я сглотнула.

— Он был отцом, солдатом и бизнеспони, судя по всему.

— Понятно, — его губы слегка приподнялись в улыбке, отчего у меня перехватило дыхание. — Я не буду совать свой нос.

— Вам… вам нужна помощь в поисках родителя вашего друга?

— Я вполне уверен, что у меня все получится, если я не отступлюсь, — сказал он. Его низкий бас плыл поверх призрачных холодных ветров. Он оглядел горизонт впереди, и в его усталых глазах зажегся на мгновенье огонек. — А, конечно же.

Он прошел вперед на два ряда и приблизился к большому прямоугольному камню, который уже был украшен таким же свежим букетиком лилий.

— Она все-таки зашла сюда до меня. Мы ведем такие сложные, занятые жизни, что никак не смогли найти время прийти сюда вместе. Очень жаль, в самом деле.

Воздав почести, он возложил лилии перед могилой и вновь встал в полный рост. Мне следовало в тот же миг убежать прочь галопом. Мне нужно было закопать где-нибудь лиру и отдаться ночным теням, отдаться проклятью, заставить его стереть из моей памяти все об этом моменте. Но вместо этого я подошла и встала рядом. Он оказался на удивление высок по сравнению со мной, и янтарный тон его шкуры напоминал мне склоны гор в лучах заходящего солнца. Я пыталась изо всех сил не смотреть на него, зацепившись вместо этого взглядом за камень. На нем я обнаружила вещь не менее мрачную, чем он сам: имя.

«Солти Бриз».

— Отец Скарлет… — пробормотала я.

Он с удивлением глянул на меня.

— Вы встречались со Скарлет?

Я поморщилась.

— Эм… — я сделала глубокий вдох и кивнула. — Да. Я… я столкнулась с ней недавно. Она была… была очень добра ко мне.

Он вскинул бровь:

— Добра, говорите? — с его губ сорвалась сухая усмешка. Сам он не отрывал глаз от могилы. — Ну, это определенно приятно услышать. Я рад узнать, что деловитость и печальные вздохи — это еще не все, на что она способна.

— Я… не совсем понимаю, о чем вы.

— О, вам совершенно ни к чему об этом беспокоиться, — сказал он невыразительным тоном, скользя глазами по яростно пылающему западному горизонту за кладбищем. — Скарлет рассказывала мне много историй о Понивилле, о том, как «коварно жизнерадостны» обитающие в нем пони. И теперь, когда я прибыл сюда сам, я должен признать, она была права по поводу жизнерадостности. Честно говоря, впрочем, «коварность» я спишу на ее собственный цинизм.

— Мы соответствуем как можем, — произнесла я, тяжко сглатывая после каждого слова. С каждой секундой, что я проводила бок о бок с ним, мне все больше и больше хотелось упасть без сил. Я говорила только чтобы держаться на ногах, чтобы не потерять сознание. — Это же мировая столица Гармонии, в конце концов.

— Я наслышан… — сказал он тоном, что прозвучал столь же безжизненно, как и мой.

Я приняла это к сведенью. Я также приняла к сведенью, как были прищурены его глаза, когда я поглядела на него и спросила:

— Значит, она сюда пришла раньше вас? Чтобы почтить память своего отца?

— Да, — кивнул он. — Он умер, когда она была еще очень юна: по-видимому, произошел какой-то страшный несчастный случай. Согласно Скарлет, все пони очень не хотели об этом говорить, с учетом еще того, что он в то время был женат на Мэре. Жители явно не хотели раздувать из произошедшего ничего ужасно мелодраматичного, а потому не стали делать трагедию публичной. В те времена такое решение показалось для деревни хорошей идеей, но, мне кажется, Скарлет приняла его близко к сердцу самым болезненным образом. На этой неделе она приехала в Понивилль впервые за многие годы. В это трудно поверить, но она на самом деле очень сильная кобыла для своих лет.

Я поглядела на него. Спустя несколько секунд мягкой тишины, я заметила:

— Мисс Бриз для вас очень много значит, не так ли?

Он скривил губы в легкой улыбке, и с них сорвался смешок:

— Чрезмерно даже. Я прекрасно понимаю ее скорбь, но не слишком-то могу понять ее горечь, — он глянул на меня. — Мы оба художники, видите ли. Она — фотограф в Филлидельфийском Опроснике и ряде других газет и журналов. А я? Я живописец. Я рисовал пейзажи и портреты всю свою жизнь, сколько я себя помню. Мы встретились на Эквестрийском Медиа-Конвенте в Балтимэре, в прошлом году. Я увидел в ней юную кобылку с большим творческим потенциалом, но с серьезной нехваткой внимательности. Так что… полагаю, я взял ее себе под крыло. Не смог пройти мимо. Она мне с самого начала показалась потерянной: маленький жеребенок, заблудившийся по дороге домой.

— Но она ведь нашла теперь дом, не так ли? — спросила я.

— Хммм… Едва ли, — он вновь поглядел на камень. — Полагаю, это хорошо, что впервые за многие годы она повидала могилу отца, но едва ли такую встречу можно назвать счастливым воссоединением семьи. Когда нас двоих назначили посетить Понивилль после поражения Дискорда, она пришла в ярость. От ухода с работы в Опроснике и переезда в Лос Пегасас ее отделяло всего ничего.

— Почему же она передумала?

— Благодаря мне, — сказал он. — Я подумал… — он закусил губу. —…мне показалось, что визит в родной город ей может помочь. Я надеялся, что она воспользуется шансом вновь поговорить с матерью. Бедная Мэр прожила здесь в полном одиночестве уже очень долго, так и не получив никакого шанса повидать собственную дочь. Сомневаюсь, что Скарлет вообще понимает, какую боль она ей причинила своей отчужденностью.

— И в чем же причина их вражды, как вы думаете?

— Я никогда не задавал ей столько нужных вопросов, чтобы сделать об этом вывод, — признал он. — Но я подозреваю, что имею представление. Юные кобылы, такие, как Скарлет, легко путают горечь и боль с проявлением силы. Она еще не доросла до того, чтобы понять, что эти эмоции в итоге только ужалят ее, превратив жизнь в тюрьму. Однажды ей придется заключить со своими воспоминаниями перемирие, ведь благодаря им она такая, какая она есть, к добру ли это или к худу. Если так и будет продолжаться, я боюсь, что она упустит слишком много возможностей заполучить себе собственные воспоминания о хорошем. При условии, что эта отчужденность не разрушит окончательно то, что осталось от нее и от матери.

Я провела копытом по растрепанной ветром гриве и сказала дрожащим голосом:

— Единственное, как мне кажется, что Скарлет упускает из виду, это то, насколько же ей повезло с таким другом, как вы, — болезненно улыбнулась я. — Если бы она знала, сколь вы волнуетесь за нее, за ее благоденствие, за ее будущее…

Он сделал глубокий вдох и медленно кивнул.

— Если жизнь чему и научила меня, так это самому главному: все мы на этой земле с какой-то целью. С тех пор, как я познакомился со Скарлет, она стала гораздо раскованнее. Когда-то давно она только и делала, что откусывала чуть что всем головы. А теперь она даже улыбается и говорит окружающим теплые слова, — он кивнул мне. — Ваше маленькое признание о встрече с ней — восхитительно твердое тому доказательство.

— Все мы способны на доброту, если захотим вложить в нее душу.

— Да, и моей душе теперь гораздо легче, после того, как я узнал, что она вновь способна увидеть в собственной жизни свет, — проговорил он. — Прошло уже очень, очень много времени с тех пор, как я вложил в последний раз усилия в чье-то счастье. Не знаю, сможете ли вы понять, что это за чувство — просто быть… быть полезным…

Я поглядела на него снизу вверх. И когда я заговорила, голос мой ломался от чувств:

— Я правда могу.

Он глянул на меня, затем улыбнулся. Казалось, сердце мое готово было вот-вот треснуть, как стеклянное, особенно после того, как он сказал:

— Вам ни к чему здесь больше оставаться, дорогая. Спасибо, что послушали причитания старого жеребца.

— Мне… б-было п-приятно с вами поговорить, — сказала я, дрожа губами. Я развернулась, пока он не успел заметить выражение на моем лице, и пошла быстрым шагом прочь.

И тогда я услышала его слова:

— Меня зовут Небулус, кстати.

Я обернулась и поглядела несколько мгновений на него. Я улыбнулась и отыскала силы, чтобы ответить:

— Это очень красивое имя, сэр.

Он глянул на меня, моргнул раз-другой и только лишь кивнул в итоге.

— Приятного вам вечера, — он отвернулся обратно к плите и склонил голову.

А я ушла.

Следующий день пришел уже мгновенье спустя. Я не спала. Я не делала вообще ничего: только исполняла Реквием по кругу снова и снова и вспоминала голос жеребца, вспоминала его имя. Это была пытка, постоянное и непрекращающееся истязание собственного сердца. Но я продолжала играть композицию несмотря ни на что, сидя без движения в своей хижине и хороня мысли в священном саркофаге предназначения, пока над осенним пейзажем за окном не засиял вновь свет дня.

Покормив Ала, я бросилась за дверь. Я даже не стала тратить время на то, чтобы натянуть толстовку; моего отчаяния с лихвой хватало, чтобы растапливать иней на плечах. Я перерыла весь Понивилль, обыскала каждый переулок и каждый угол. Могилы служили мне символом драгоценных воспоминаний. Ничто иное не стоит того, чтобы за ним охотиться, чтобы наслаждаться им и держаться за него, не отпуская, — только они суть то, что невозможно описать словом, что настолько скоротечно и ускользающе, что приходится бороться за него музыкой, болью и радостью, все в едином крике праведной ярости. Жить — значит идти вперед супротив распадающегося облака сути вещей. И в течение одной разбитой на осколки и затопленной растерянностью и непониманием недели, что наступила для меня после Дня Дискорда, меня чересчур поглотила внутренняя, душевная скорбь, не оставив места мыслям о материи, к которой я прикована, которая навечно останется землей, под которой буду я погребена. И когда все цвета моей жизни уйдут от меня, когда я лишусь всего, что, как я себе воображала, было мною понято и постигнуто, от меня в итоге останется только та часть души, что способна лишь чувствовать. Тот же самый драгоценный осколок, за который цеплялся Небулус, несмотря на свой возраст и усталость; несмотря на все те жизни, которые он так долго и так старательно пытался осчастливить, но которые в итоге его подвели.

Им двигало в точности то же самое вдохновение, как когда-то и меня саму, но у него не было моих призрачных талантов. Он нашел способ спасти Скарлет еще давным-давно, но у него просто не было сосуда, в коем он смог бы принести ей спасение. Впервые за многие дни, я вновь понимала, ради каких целей я нахожусь здесь, в Понивилле. И по мере того, как солнце клонилось к закату, я не переставала с яростным напором искать. Мне даже не было нужды вновь играть Реквием.

Наконец я нашла ее. Я наткнулась на Скарлет у старой мельницы на окраинах Понивилля. Она стояла у ведущего внутрь здания каменного круглого проема и фотографировала цветочную клумбу, выросшую самовольно под днищем заброшенной деревянной телеги, доверху набитой ржавыми садовыми инструментами. Занимаясь этой одинокой работой, она выглядела очень умиротворенно — на ее лице я не уловила ни единой хмурой морщинки. И все же, даже с большого расстояния, я видела и готова была поклясться: серое уныние тянуло края ее губ вниз — выражение лица, которое я повидала и на Мэре и на Небулусе, а также замечала и в зеркале, в которое неприкаянно заглядывала сама куда чаще, чем могла бы даже сосчитать.

Спрятавшись за дровяным сараем, я наблюдала за ней и дрожала, размышляя о том, как же призраку изгнать дух горечи и обиды из сердца кобылы, которая младше меня на полдесятка лет. Я не Небулус, и я не Мэр. Я, в самом лучшем случае, — лишь вестник, чья мудрость и прочувствованные, эмоциональные слова обречены навечно остаться изорванными в клочья проклятыми льдами песни Арии.

И в тот самый миг я вдруг ахнула от пугающего осознания: я способна донести до нее нечто большее, чем всего-лишь слова. Я подумала об этом как раз в тот момент, когда увидела, как Скарлет оставила цветы и вместо них обратилась к сердцу ветряной мельницы. Она, медленно и как ни в чем ни бывало, вошла глубоко в полнящийся эхом интерьер здания. Позади нее, на разбитых петлях, свободно болтались деревянные двери.

Я моргнула. Я оглянулась в сторону деревни. Глянув в последний раз на мельницу, я развернулась и стремительно бросилась к сердцу Понивилля.

— Урожай тыкв готов и будет доставлен в ближайшие три дня! — гордо воскликнула Кэррот Топ на восточном краю городского рынка. — Мы, само собой, подарим десять процентов городу, — она хихикнула. — Они в этом году вышли толстые. Жеребята и их родители будут в восторге!

— Что ж, чудесные новости! — ответила с широкой улыбкой Мэр. — Я уже собрала волонтеров на вырезание на них отличных жутких картинок! Помимо этого, мисс Эпплджек заготовила к празднику несколько очень интересных игр!

— О, она всегда знает, что нужно!

— Все сходится просто фантастически, — сказала Мэр. — Без сомнений, эта Ночь Кошмаров будет самой лучшей.

Кэррот Топ вытянула к ней шею, заглянув в глаза с серьезным выражением лица:

— А это правда, что рассказчиком в этом году будет Зекора?

— Хммм… Да, — Мэр счастливо усмехнулась и поправила очки. — Ее версия истории Найтмэр Мун будет настоящей жемчужиной. Мне всегда казалось, что этой истории не помешает немного поэтического блеска, который наша местная Зебрахарская шаманка непременно нам продемонстрирует.

— Не могу дождаться! — Кэррот Топ помахала и пошла прочь. — Ну, мне пора бы уже вернуться на ферму, пока не зашло солнце! Если вам нужно чего-нибудь еще, Мэр, не стесняйтесь заглянуть на ранчо и позвать!

— Конечно! — Мэр кивнула и сказала со смехом. — Я могу даже свой горн захватить! Хехехех…

Она покачала головой и счастливо вдохнула свежайший осенний воздух.

— Принцесса Селестия права, спору нет. Это и правда самое лучшее время года, — она развернулась и уткнулась носом прямиком в энергично напирающую меня.

— Мэр! Скорее! — воскликнула я с паникой в голосе. — Вы должны пойти со мной!

— А? — она в явном страхе отпрыгнула назад. — Что вообще это все значит? Кто вы?..

— Нет времени! — сказала я и оглянулась, разыгрывая паранойю. — Он может нас подслушивать прямо сейчас. Он, наверное, прикинулся торговой палаткой, или прилавком, или даже розовой клумбой!

— А? Кто?!

Я сглотнула и натужно прошептала:

— Дискорд, конечно.

Глаза цвета индиго дрогнули в страхе.

— Д-Дискорд? Вы… вы хотите сказать, он вернулся?!

— Шшшш! — я кивнула и, наклонившись вперед, зашептала ей на ухо: — Твайлайт Спаркл уже собрала Элементы Гармонии, чтобы разобраться с ситуацией. Они не знают, где он прячется, но они знают, что если он вернулся так скоро, Принцесса Селестия не в силах его остановить. Потому вы меня никогда не видели — я агент, посланный из Кантерлота от лица Твайлайт, чтобы передать это сообщение непосредственно вам и избежать паники среди жителей, в случае если они узнают посыльного. Дискорд вернулся, и он начнет сеять хаос по вашим восхитительным землям уже через считанные минуты!

— Но… Н-но как это вообще возможно?! — ее уже к этому моменту била дрожь и каждый член сотрясался в панике, с которой она нервно потела и оглядывала крыши. — Он же был повержен! Всего две недели назад! Элементы Гармонии…

—…с трудом умудрились собраться вместе за час до того, как обрушили на Дискорда эту свою радужную… штуку, — сказала я и поморщилась от случайной путаницы в словах. — Кхм. Вы должны понимать, Мэр, что у них на тот момент были не столь ясные головы, как тогда, когда они с легкостью изгнали дух Найтмэр Мун. Тем не менее, они уже собрались и готовы заточить Дискорда, на этот раз с гарантией.

— Тогда… т-тогда зачем вам нужна я?

— Твайлайт и ее друзья даже близко не смогут выкурить Дискорда из укрытия без помощи пони, твердо знающего каждый закуток Понивилля, — я ткнула копытом в ее сторону. — И это вы, Мэр! А теперь я должна немедленно отвести вас к Элементам Гармонии.

— Ладно, ладно! — прошипела она, стараясь взять под контроль нервную дрожь. Она наклонилась вперед и заглянула мне в глаза с уязвимым видом на бледном лице. — Но где они? Где Твайлайт Спаркл?

Я сделала глубокий вдох, развернулась и побежала галопом.

— Следуйте за мной. Я вам покажу…

— Быстрее, Мэр! — обернувшись, крикнула я. Моя зеленая шкурка сверкала в закатном свете, в котором мы бежали вверх по склону поросшего высокой травой холма. На изумрудной вершине возвышалась ветряная мельница, чьи полупрозрачные крылья медленно вращались на ветру, скрежеща деревянными шестернями. — Времени очень мало!

— Помедленнее, хоть немного! — она хромала позади, мучаясь одышкой. От пота и усталости с нее начал сползать воротник, и она, стараясь меня догнать, на ходу поправила съехавшие набок очки. — Я уже не юная кобылка, как вы! Я хочу спасти Понивилль от Дискорда не меньше Элементов, но от меня не будет никакой пользы, если я рухну без сознания, не добежав…

— Что ж, тревогам больше нет причин, — сказала я и развернулась к ней, указывая на открытые двери мельницы. — Ибо мы прибыли на место!

Она огляделась кругом и дрогнула ушами, почувствовав дуновение ледяного ветра на вершине холма.

— Где Твайлайт? Где призванные защитники Эквестрии?

— Внутри, Мэр! Быстрее! Идите внутрь! Я пойду следом!

— Хорошо! — воскликнула она, стараясь не задыхаться от страха. Шаркая усталыми копытами, она вбежала в каменный проем и встала на деревянный дощатый пол. — Я здесь, Твайлайт! Твой посыльный сказал мне про Дискорда! Ну, так чем я могу помочь?..

Она застыла, моргая.

Скарлет моргала в ответ, замерев в процессе съемки паутины, колышущейся в лучах вечернего солнца. Она прищурила глаза цвета индиго и пробормотала:

— Какого сена ты здесь делаешь?

У Мэра отвисла челюсть.

— Ты… ты не Твайлайт Спаркл.

— Ээээ, да неужто?

Старшая кобыла моргнула. Нахмурившись, она развернулась кругом.

— Леди, что все это вообще значит?..

С громким стуком интерьер мельницы стал темнее. Я встала перед закрытыми деревянными дверьми. Заперев их на защелку, я развернулась к обеим кобылам со спокойным выражением лица.

— Что?! — выплюнула Мэр.

Скарлет встала рядом с ней, сердито сверля меня взглядом.

— Эй! Что здесь происходит? Кто вы вообще…

В их разъяренных глазах отразился золотой предмет: я достала из седельной сумки лиру. Не теряя времени, я заиграла призрачную мелодию, что зазвучала поверх царящей в здании какофонии вращающихся осей и срежещущих шестерней механизмов. Я закрыла глаза, ожидая приход потусторонней вуали темноты. Они, тем не менее, не были готовы к тому, что их ждало. Когда я закончила «Сонату Тьмы», я со спокойствием перетерпела слепоту, дыша ровно и размеренно. Они же…

— О, благая Селестия! Я… я ослепла!

— Главное, сохраняй спокойствие, Скарлет! Этому должно быть логичное объяснение…

— Агх! Я-я не вижу копыт! За каким сеном она это с нами сделала?!

— Это, должно быть, Дискорд! Он принял форму единорога, чтобы проклясть нас чарами хаоса!

— Мне это не нравится! Охх! Зачем я вообще вернулась в этот дурацкий город?!

— Может перестанешь жаловаться хоть на секунду?! Мне нужно подумать!

— И какой в этом толк?! Я ослепла!

— Не только ты, дорогая…

— Хватит звать меня «дорогая»! Я не маленькая… маленькая…

Кобылы вдруг замолчали, ошеломленные коварно накатившей морозной волной. Дрожа и ежась, они рухнули друг другу в объятья, выдыхая тонкие облачка пара. Я увидела это… потому что зрение вернулось ко мне. Пока они растерянно метались, я осторожно пробралась, нащупывая копытами дорогу, вверх по деревянной лестнице, что опоясывала цилиндрическую стену мельницы. Спрятавшись в тенях третьего этажа, я тихо наблюдала за тем, как к ним возвращается зрение, но не память.

— Оохххх… — Скарлет шевельнулась и оглушенно помотала головой. — Что случилось? Все как в тумане… Что?

Она подняла взгляд.

Мэр открывала глаза. Она моргнула при виде собственной дочери у себя в передних ногах.

Скарлет вздрогнула. Она тут же нахмурилась и вырвалась из объятий старшей кобылы.

— Что здесь происходит?! Что ты здесь делаешь?!

— Я… я… — Мэр сглотнула и оглянулась на скрежещущие механизмы мельницы над головой. — Я понятия не имею!

— Что это значит, что ты понятия не имеешь?! — буркнула Скарлет. — Ты всегда знаешь все! Ты за мной следила, или что?!

— Дорогая, я совершенно не представляю, как я здесь оказалась. Я сама только что здесь вдруг очнулась…

— Я тебе не верю! — нахмурилась Скарлет. Она гневно протопала к двери и толкнула ее всем весом. — Что это за омерзительная игра?! Я от тебя, впрочем, меньшего не ожидала!

— Сколько раз мне тебе повторять?! — рявкнула в ответ Мэр, вскинув бледные передние ноги в воздух. — Я не знаю, ни как я сюда попала, ни что нас обеих вырубило.

— Ыыых! — зашипела Скарлет, дергая защелку, пока та не снялась. И все равно, как бы старательно она не упиралась в дверь, та отказывалась даже шевельнуться. — Что за ерунда?! Тьфу! Тупая дверь! В чем дело вообще?!

Я сделала глубокий вдох и склонила голову к тонким высоким окнам мельницы. Мастерским телекинезом, отточенным за месяцы обучения у сраженной амнезией Твайлайт, я прикатила телегу с металлическим хламом к дверям мельницы. Я знала — чтобы сдвинуть с места эту повозку и открыть двери, потребуется сила шести немагических пони.

Эти двое, тем не менее, об этом не подозревали.

— Эта поганая мельница! — буркнула Скарлет Бриз, сияя щеками, которые покраснели не хуже ее же алой гривы. — Матриархом клянусь, тебе еще много лет тому назад надо было приказать снести эту уродину!

— Ты же знаешь, что я не могу такого сделать! — огрызнулась Мэр, прислонившись к каменной стене, чтобы восстановить тяжелое дыхание. — Это место — наша достопримечательность! Хотя я, конечно, не жду, то ты поймешь…

— Я понимаю только одно: какая же ты все-таки жалкая, раз влюбляешься в первую попавшуюся бессмысленную вещь, которая как-то связана с твоей работой! — она отошла от двери, спотыкаясь и хватая ртом воздух. — Поверить не могу, как я в это дерьмо вляпалась. Кто-нибудь! — крикнула Скарлет, задрав голову к гудящим от эха стропилам. — Кто-нибудь! Есть кто вообще?

— Мммфф… — Мэр раздраженно застонала, закрыв лицо копытом. — Скарлет, прошу тебя…

— Вытащите нас отсюда! Мы застряли!

— Мы слишком далеко от центра города — нас никто не услышит! — перекричала она громкий голос юной кобылы. — Ты своими адскими воплями сорвешь себе глотку!

Скарлет сердито уставилась на нее.

— Ну, хоть кто-то из нас делает что-то полезное, госпожа Мэр!

— Ради Селестии! — энергично огрызнулась старшая, сверкая глазами цвета индиго. — Может, хватит меня так называть?! Я — твоя мать, чтоб тебя! Я тебя родила! Или ты думаешь, что для этого достаточно немного планирования и бумажной работы?!

— Если бы так и было, ты бы больше гордилась моим рождением!

Мэр сердито сверлила ее взглядом.

Скарлет хмуро разглядывала ее в ответ.

Пару омыла волна тишины. Прошло несколько секунд, и под скрипящими деревянными шестернями в направлении дальней стены процокали копыта Скарлет, где она уселась на пол, рядом со своей камерой. Она сгорбилась, сидя на крупе, и обняла себя за плечи, сердито уставившись в пол.

— Отстоище, — сказала она.

Мэр раздраженно фыркнула и перевела взгляд на паутину.

— Сама не слишком в восторге.

— Хмммф, — Скарлет выдавила горькую ухмылку. — Ты никогда не была в таком уж восторге от меня.

Мэр подняла плечи в глубоком вдохе.

— Это неправда.

— Ой, прошу тебя, не вешай мне…

— Я была не в восторге от твоего поведения, а не от тебя! — сказала Мэр, бросив на нее гневный взгляд — взгляд, который растаял в следующие же секунды и опустился на пол у ног ее дочери. — Каждый раз, когда мы проходили мимо друг друга в доме, как чужие тени, мне было больно видеть на твоем лице нелюбовь и слышать в твоем голосе холод.

— Почему же? — сглотнула Скарлет, не сводя с нее яростного взгляда. — Ты же только этого и хотела, разве нет?

— Скарлет, я хотела только, чтоб ты была сильной.

— Что, как ты? — прошипела Скарлет. — Это не сила, Мэр, это трудоголизм.

— Что бы я ни делала за всю свою профессиональную карьеру… — сказала Мэр, ткнув негнущимся копытом себе в грудь. —…я сделала ради защиты Понивилля, ради защиты его жителей и ради защиты тебя.

— Но этого не хватило, чтобы защитить папу, да? — ядовито проговорила Скарлет. — Признай. Какая-то часть тебя умерла вместе с ним.

Лицо Мэра исказилось в гримасе боли и уязвимости.

— Когда я вижу, как ты на меня смотришь… прямо сейчас, и как до того, в моей памяти… мне хочется, чтобы умерла не только какая-то часть.

При этих словах злая гримаса Скарлет сломалась. Она закусила губу и отвела смягчившиеся глаза от взгляда Мэра.

Мэр вздохнула и провела по лицу копытом. Сглотнув комок в горле, она принялась ходить туда-сюда. Секунды ее беспокойных блужданий слились в минуты и сформировались в тени, что сгустились меж стен мельницы, когда заходящее солнце скрылось за краем узких окон.

Наконец старшая кобыла проговорила:

— Я проработала Мэром этого городка почти три десятилетия подряд. За это время Понивилль расцвел прямо у меня на глазах. Я была свидетельницей магических событий: возвращения Найтмэр Мун, ответа героев Гармони на ее угрозу и их победы над ней, торжества силы дружбы над чистым апокалиптическим хаосом…

— Скажи мне, чего я не знаю, — отрезала Скарлет.

Ее мать поглядела на нее, обернув левую переднюю ногу правой. С дрожью на губах, она сказала:

— Это все были удивительные, великие события. Но ничего из этого я не пожелала бы увидеть с искренней радостью во второй раз.

Скарлет раздула ноздри. Не глядя на мать, она пробормотала:

— В последний раз, когда я здесь побывала, ты мне сказала, что я лентяйка. Ты сказала, что мне нечего делать в профессии фотографа, и что у меня гораздо больше потенциала в бизнесе, и что я просто трачу свою жизнь впустую.

— Скарлет…

— Ты сказала, что если бы папа был жив, ему было бы за меня стыдно, — прорычала Скарлет.

— Пожалуйста, Скарлет…

Юная кобыла рявкнула:

— Так с чего мне вообще теперь думать, что тебя вообще когда-нибудь обеспокоит кем и чем я с тех пор стала?!

— Скарлет, прости! — вскричала Мэр; по ее щеке пробежала слеза.

Скарлет моргнула в неловкости при виде этого и растерянно подняла бровь.

Мэр шмыгнула носом и провела копытом по лицу. Содрогаясь, она заговорила:

— Прости, и… и я хочу искупить свою вину перед тобой. Но ты должна мне подсказать, как, потому что… потому что я наделала ошибок. Много ужасных, ужасных ошибок, и… и я столько всего уже потеряла… Мне кажется, будто… будто я забытая всеми тень, потому что весь свет из моей жизни ушел, но я хочу вернуть его источник назад. Я-я хочу вернуть свою любимую дочку назад…

Скарлет только щурилась, слушая мать. Гнев в ее дыхании пылал горячо, обжигающе даже, но она, тем не менее, лишь прошептала:

— С чего ты вообще решила, что я тебе поверю? Ты… — она сглотнула и прошипела: — Ты никогда ни за что не извинялась!

Мэр вздохнула и повесила седую голову.

— Я знаю…

— Ты всегда себя считала слишком сильной для такого! Ты всегда была слишком упрямой и… слишком собой, чтобы…

— Я знаю, я знаю! — прошипела сквозь зубы Мэр, стараясь сдержать слезы и глядя Скарлет прямо в глаза. — Но все это было до того, как на саму землю под моими копытами была брошена зловещая тень не единожды даже, а дважды. Эквестрия меняется, Скарлет. По этой земле ходит магия, равно как темная, так и чудесная, которой здесь не было уже на протяжении столетий. Я видела такие вещи, которые никогда бы и не подумала, что увижу за всю свою жизнь. В одной шерстинке от меня прошли все ужасы подлинного апокалипсиса. На мое… на мое тело упало заклятье, из-за которого я потеряла всякую связь с собственной личностью, и когда сознание вернулось ко мне, я поверить не могла, насколько же я… насколько… — она сжалась. — Насколько пустой я была.

Она тяжко сглотнула и сказала уже спокойнее:

— И я это осознаю, потому что именно я сама опустошила себя, ограбила, лишив всего, что поистине важно. В том числе и тебя.

Скарлет глядела на нее, разинув рот.

Мэр медленно подошла к ней, ожидая, что Скарлет вот-вот отшатнется. Но та не шевельнулась, и старшая кобыла в итоге встала над молодой.

— Скарлет, когда умер твой отец, я даже не представляла, что когда-нибудь испытаю что-нибудь столь болезненное. Я не хотела хоть раз еще почувствовать себя столь ужасно, и я не хотела такого для тебя. Я… я думала, что смогу тебя защитить. Именно потому я тебя вырастила так, как вырастила. Потому я заставляла тебя так усердно учиться, так усердно работать над каждой курсовой, и двигаться, в итоге, к карьере в бизнесе. Я… я хотела, чтобы ты выросла сильной, потому что считала, что это и есть решение всех проблем, — она содрогнулась. — Я-я была неправа. И… и это моя вина в том, что ты сегодня не можешь себя заставить называть меня «матерью». Я сама бросила это семя в твою душу и теперь скорблю, видя сорняки, что выросли на месте счастливой жизни, которая должна была сейчас цвести в полную силу.

— Я сильна, — сказала Скарлет, несмотря на дрожь в голосе. — Но только потому, что я должна была, потому что ты мне не дала другого выхода.

— Да. Да, я знаю…

— И теперь я должна поверить, что ты изменилась? — Скарлет прищурилась на нее с подозрением. — Ты вообще знаешь, кем ты изначально должна была быть?

— Я пытаюсь это узнать, дорогая. Я-я пытаюсь и… — она помедлила, остановившись на полуслове. Она подняла глаза, будто провожая взглядом льдистое туманное облачко мысли. Она тяжко сглотнула и сказала: — Сущность души пони…

Я вскинула бровь при этих словах.

Скарлет же только поглядела на нее растерянно.

— А?

Мэр посмотрела на нее.

— Моя величайшая ошибка, как мне теперь кажется — это столь тщательно стараться слепить из тебя практика… хотя ты всегда была мечтателем, причем прекрасным.

Она улыбнулась болезненно, смаргивая вновь скопившиеся слезы.

— Прямо как т-твой отец…

Скарлет глядела на нее, молча затаив дыхание.

— Кем я должна быть, Скарлет? — храбрым тоном заговорила Мэр. — Лиши меня всех воспоминаний, всей гордости и ошибок — какая же сущность останется от меня? Я — пони, которая любит свою дочь, Скарлет, которая любит тебя, и с-скучает по тебе, и хочет вернуть тебя в свою жизнь.

Она опустилась на дрожащие колени и протянула копыто к плечу юной кобылы.

— Я не хочу, чтобы ты стала еще одним осколком забытой памяти, очередной частицей всего того, что ушло от меня.

С губ Скарлет сорвался дрожащий вздох. Ее лицо исказилось от боли, и она прошептала жеребячьим голоском:

— Ты и правда изменилась.

— Нет… — Мэр покачала головой с залитой слезами улыбкой. — Я вернулась к тому, что было. И я прошу тебя, молю тебя, моя прекрасная Скарлет, тоже вернуться назад. Помоги мне спасти нас обеих, пока мы обе в одной комнате, пока у нас есть еще шанс избежать горьких теней нашего прошлого.

Скарлет неотрывно глядела на нее. Задрожав, она медленно опустила голову.

Мэр склонила голову набок, омытая вдруг волной беспокойства.

— Скарлет?..

— Я так зла… Просто так зла на тебя…

Старшая кобыла кивнула, шмыгнула носом и сказала:

— Это не страшно. Я… была для тебя плохим примером…

— Нет. Дело не в этом, — голос Скарлет ломался. Она подняла два дрожащих копыта к лицу и сказала приглушенным голосом: — Все это время ты делала жизнь такой сложной… такой, чтоб ее, сложной, а теперь ты просто мне берешь и разрешаешь?

Брови над влажными глазами Мэра на мгновенье скривились в недоумении.

— Я не понимаю. Что разрешаю?

Скарлет подняла лицо, сверкнувшее влагой в угасающем свете заката.

— Снова звать т-тебя «мамочкой».

Она улыбнулась ей в ответ и погладила лицо кобылки.

— Обещаю, я буду вести себя так, чтобы оправдать твое доверие. Но мне будет нужна твоя помощь. Ты сможешь мне ее оказать, Скарлет? Сможешь ли ты меня простить… и помочь мне? Чтобы я помогла тебе?

Скарлет схватила ее копыто и, потершись о него щекой, проговорила сквозь слезы:

— Конечно, мамочка, — она улыбнулась измученно. — Конечно…

— Ох, Скарлет… — Мэр сжала ее в передних ногах.

Она вцепилась в нее, рыдая в плечо. Она наконец-то вернулась домой.

Мэр не хотела ее отпускать.

— Мы сможем все исправить. Я знаю. У нас есть время… сколько угодно времени…

— П-прости меня, — рыдала Скарлет. — Все эти годы, все, что я делала… и чего я не делала…

— Шшш. Не надо больше извиняться. Пожалуйста, просто не отпускай меня…

И она не отпустила, оставшись сидеть рядом с матерью в золотых лучах вечернего солнца и прохладных тенях пришедшей следом ночи. Тянулись часы. Едва их слезы высохли, а плач обернулся смехом, они обнаружили, что дверь мельницы открыта настежь. Телега откатилась сама по себе. Никто из них не собирался жаловаться. Они покинули мельницу, и в их шаге чувствовалась легкость и радость. Я же прождала до полуночи, прежде чем решилась выйти на бледный свет осенней полной луны и одарить ее благодарной улыбкой.

— Пинки Пай, дорогая, стой, пожалуйста, смирно! — воскликнула на следующий день Рэрити. — Ты позируешь для фотографии, а не готовишься к вечеринке!

— О, не судите ее слишком строго, — спокойно заметила Скарлет Бриз. Здание Ратуши возвышалось над большой группой пони, озаренной полуденным солнцем. Голубые небеса без единого облачка сияли ярко, идеально освещая сцену с доброй половиной населения Понивилля, выстроившейся перед широкоугольной камерой на штативе. Позади устройства стояла Скарлет, с профессионализмом в движениях готовя идеальный снимок. — Если на то пошло, она, похоже, тренирует улыбку. Я хочу, чтобы вы все были на фотографии счастливыми, потому что я ее повезу с собой в Филлидельфию.

— А как же вы? — спросила поверх головы Спайка Твайлайт Спаркл, стоя бок о бок с Флаттершай и Рейнбоу Дэш. Она улыбнулась и добавила: — Вы ведь здесь родились, в конце концов. Разве вы не должны быть на снимке?

Многие пони закивали и поддержали с энтузиазмом.

— Хех… Это мило, конечно, — ответила Скарлет. — Но не слишком профессионально…

— И с каких это пор это кого-то останавливало? — спросил бодрый голос. К группе подошла Мэр и встала рядом с Твайлайт Спаркл и Спайком. — Я вот, например, считаю, что ее надо обессмертить вместе со всеми нами. В конце концов, она — родная душа.

Многие пони радостно ее поддержали и принялись звать Скарлет к себе. Земные пони стучали копытами, а пегасы гикали и свистели.

Скарлет покраснела и, замахав копытами, поддалась:

— Ладно, ладно! Если настаиваете.

— Йиииха! — добавила Эпплджек, подзывая ее жестами. — Давай, иди к нам, сахарок!

— Но я же не только должна настроить снимок! У камеры нет таймера, — сказала Скарлет с беспокойством на лице. — Кто-то должен за ней стоять, чтобы сделать фото!

Жители обменялись любопытными, сочувственными взглядами. Они перешептывались между собой, переминаясь с ноги на ногу.

— Я могу.

Толпа разом обернулась в одну сторону. Я, по случаю, как раз оказалась на линии их взгляда. Я улыбнулась и опустила с рога капюшон.

— Извините. Я не хотела совать нос не в свое дело. Но, похоже, вы решили сделать групповое фото?

— Ээээ… — Рейнбоу Дэш вскинула бровь. — Как ты догадалась?

— Кто эти два единорога? — спросила Дерпи из дальнего ряда.

Динки потянулась к ней:

— Она одна, мама…

Дерпи закрыла один глаз и сияюще улыбнулась:

— О! Здрасте вам! Здесь проездом?

Я сделала глубокий вдох и улыбнулась:

— Можно сказать и так. Чем я могу вам помочь?

— Ну, раз уж вы вызвались… — Скарлет указала на камеру. — Видите эту кнопку? Нажмите на нее, когда я скажу. Нам, впрочем, понадобится больше одной фотографии, так что это может занять несколько минут, — она нервно улыбнулась. — Я… я не слишком многого прошу?

— Не волнуйтесь, — отмахнулась я и подошла к камере, дрогнув плечами от холода. — Я с превеликой радостью вам помогу.

— Здорово! — воскликнула Пинки Пай. — Давай к нам, Скар-Скар!

Скарлет застонала и, опустив голову к земле, подошла к группе.

— Я правда, правда надеюсь, что меня теперь не будут так всегда называть.

— Почему нет? — улыбнулась Мэр и обняла юную кобылу копытом за шею. — Внушительное прозвище.

— Глупое и смешное…

— Хммм… Добро пожаловать обратно в Понивилль, — подмигнула она поверх очков. — Или ты хочешь до конца своих дней откликаться на Дочь Мэра?

Скарлет слегка покраснела. Она помотала головой:

— Не. Проживу как-нибудь с тем, что есть.

— Уже звучит как приключение, — Мэр подняла взгляд и глянула на меня. — Мы готовы!

— Слышали, пони? — Твайлайт встала в сильную и гордую позу, и дюжины ее друзей и соседей повторили движение. — Приготовиться!

Скарлет кивнула мне.

— Спасибо большое за вашу помощь, мисс…

— Эй… — я пожала плечами и положила копыто на кнопку. — Что в имени? Берегите свои воспоминания.

Прокашлявшись, я наклонилась и заглянула с прищуром в видоискатель, захватив в него весь Понивилль в образе небольшой толпы на пыльной сцене. — А теперь скажите «сыр»!

— Сыыыыр!

Камера ответила призрачным щелчком.

Его янтарные копыта перебирали высушенные холсты, сначала один, потом другой, потом третий. Он опускал и поднимал голову, с прищуром сравнивая каждый красочный пейзаж с реальными видами Понивилля, лежащими в вечернем сиянии за вершиной холма. К его удовлетворению, каждое движение кисти было ровным, а каждая смесь цветов — точной. Глубоко вздохнув, он сложил холсты в стопку и опустил их в бархатную сумку.

— Это очень красивые картины, — сказала я.

Небулус моргнул. Он обернулся и поглядел на меня. Октябрьские ветра трепали его тронутую сединой гриву с не меньшей силой, чем изумрудную траву. Пожилой жеребец улыбнулся этому свежему бризу и кивнул.

— Да. Что ж, это красивый город.

— Мне он очень даже нравится, надо сказать, — заявила я, цепляясь за толстовку, которая трепетала на бурных ветрах, холодных и порывистых. В его тени я казалась себе крохотной фарфоровой фигуркой. Я изо всех сил старалась не смотреть на его немолодые черты. — Хотелось бы, чтобы меня удерживало здесь именно это, но я не жалуюсь.

— Так же, как и я, но этой роскошью я не располагаю, — сказал он. — Через час мне нужно садиться на поезд.

Я сделала глубокий вдох. Каким-то образом я об этом уже знала и так. Я должна была оставить его; я должна была пойти домой сразу после съемок. Но едва я увидела Небулуса, стоящего здесь, подобно тусклому пламени костра на вершине холма, я почувствовала, что должна подняться сюда. Я должна.

— Понивиллю не хватает красоты, чтобы задержать вас подольше?

Он усмехнулся.

— Удивительно, насколько все здешние пони добры и открыты, даже к абсолютным незнакомцам.

Я лишь смотрела на него.

Небулус прокашлялся и застегнул молнию на бархатной сумке. Солнечный свет падал на его шкуру по касательной, подчеркивая мышцы черными тенями, подобно высеченным линиям на полированной поверхности гранитной плиты.

— Я сделал все, зачем приехал в Понивилль, и, если не считать странного инцидента с зачарованной куклой и необъяснимым паническим забегом, я скажу, что визит вышел весьма расслабляющим, — он глянул на меня и кивнул. — Теперь я понимаю, как этот маленький городок заработал свою репутацию.

Я слабо улыбнулась.

— Я очень надеюсь, что это хорошая репутация.

— О, вполне неплохая, это да, — он сделал глубокий вдох. — Жаль только, что мои путешествия какое-то время будут весьма одиноки.

Закусив губу, я глянула с холма вниз, на золотые крыши города.

— Одиноки? — прошептала я ветру. — Почему же?

— Когда я сюда приехал, со мной был коллега-художник. Но выяснилось, что она остается в городе. У нее здесь живет мать, в конце концов. У них было… воссоединение семьи, так сказать.

— Что ж, сожалею, что вы потеряли друга…

— Ха! Потерял? О, едва ли, — сказал с обходительной улыбкой Небулус. — Трудно скорбеть об уходе напарницы, когда она, на самом деле, отыскала себя, да еще и столь чудесным образом, — он поглядел на меня. — Она очень долго держала на мать обиду. Но теперь они вдруг решили помириться. Не могу описать, насколько восхитительный и радостный это вид — улыбка на ее лице. Как небо и земля: она стала совершенно другой пони, только… она осталась тем же другом, которого я нашел в своих путешествиях. Она просто скинула лишний тяжелый камень с плеч.

Удовлетворенно вздохнув, он добавил:

— И я тоже.

Я задышала гораздо ровнее, а по щекам разлилось тепло, когда я ему улыбнулась:

— Похоже, визит в Понивилль пошел вам на пользу.

— Только потому, что он пошел на пользу ей, — сказал он. — После многих лет одинокого блуждания по Эквестрии, она наконец-то отыскала свой дом… и свою семью. Теперь я могу спать спокойно.

— Я рада слышать.

Перенеся самый тяжкий вздох в своей жизни, я прошептала:

— А… а что насчет вашего дома?

Лицо Небулуса подернулось пеленой печали, и на желваках удвоились тени.

— Хмммм… Ну, это совершенно другой вопрос. Мой дом — это дорога.

Я вздрогнула. Я уставилась храбро ему в глаза.

— Неужели?..

— Да. Там, где раньше для нее была тюрьма — там по-прежнему пролегает мой путь, — он потряс бархатной сумкой, чтобы подчеркнуть свои слова. — Ей пришлось вернуться сюда, чтобы отыскать себя. А я? Я все еще в пути. Потому я никак не мог ей помочь, по крайней мере, не так, как помогла ей, наконец, собственная мать здесь, в этом городе, — он сухо усмехнулся. — Я, может быть, прозвучу несколько завистливо, но это потому, что так оно и есть. Незрело, я знаю, но когда доживете до моего возраста, вы тоже захотите о ком-нибудь позаботиться. Будто бы… будто бы…

— Будто бы в вашей жизни чего-то не хватает, — сказала я. — И вы хотите заполнить эту пустоту, даже если вы не знаете, что в этой пустоте должно находиться, — я глянула себе под копыта. — Я знаю кое-что об этом чувстве. Видите ли, пребывание в Понивилле преобразило и меня. Я не могу теперь представить себя где-то еще…

Небулус кивнул, перенеся вес с боку на бок.

— У меня раньше был дом, как у вас, — в итоге сказал он, уставившись в ветреный горизонт.

Я глянула на него. Мои губы задрожали.

— О? Р-расскажите.

— Нечего особо рассказывать, — сказал он. — Я прожил многие годы в Кантерлоте. Я был даже женат. Но шли годы, и я обнаружил, что моя жизнь никак не желает меняться к лучшему. Моя жена и я? Мы просто… никогда не находили друг с другом общего языка, пожалуй. Она была политиком и историком. А я? Я хотел писать, рисовать, искать сущность своих снов и делиться ею с каждым. И вот… одно привело к другому и мы расстались примерно год назад. С тех пор, я путешествовал за границей в надежде найти себя, пока еще не слишком поздно. И пока я не найду эту сущность своей души, я никогда не смогу спать спокойно, — он глянул на меня с мягкой улыбкой. — Полагаю, едва ли пони вашего возраста сможет как-то… понять…

Я не улыбалась. Я прикладывала все возможные усилия, чтобы сдерживать слезы. Я глядела на волнующуюся на ветру траву и дрожала. Подняв копыто к губам, я храбро подняла голову.

— Я могу… я м-могу понять…

Он поглядел на меня с любопытством.

— Прошло… прошло уже так, так много времени, с тех пор, как я видела свою семью, — сказала я. — Моих р-родителей, то есть.

Я уставилась в пылающий горизонт, стараясь проглотить комок в горле.

— Мы расстались не так давно, но… но кажется, будто уже прошли века…

— Вы тоже не находили друг с другом общего языка? — спросил он.

— Хех… Нет. Эм… — я прочистила горло, изо всех сил стараясь удержать голос от дрожи. — Судьба, пожалуй, можно так сказать, нас разделила. Теперь мне уже больше не кажется, что мне получится с ними воссоединиться.

Лицо жеребца побледнело в сочувствии.

— Мне очень жаль это слышать.

— Хмммм… — я болезненно улыбнулась, не отрывая глаз от пейзажа у него за спиной. — Жаль? Хех. Их память живет. Она живет во мне. Она живет в уважении, которому они меня научили, в философии, которую они закрепили в моих мыслях, в любви к музыке, которую они сделали частью моей души. Только благодаря родителям я отыскала свой талант, свое призвание, свою страсть.

Я резко вдохнула и продолжила:

— И все же, не проходит ни одного дня, в который я не думаю о них. Каждое утро я мечтаю вновь увидеть лицо своей матери. И я жажду дождаться момента новой встречи с отцом, мечтаю увидеть выражение его лица и сказать…

Я медленно повернула свой взгляд на него. Я пыталась контролировать дрожь моих губ. У меня ничего не вышло.

—…сказать, ч-что я люблю тебя, Папочка, скучаю по тебе больше, чем по самой музыке.

Он глядел на меня со слезами в глазах, что блеском своим напоминали седые волосы в его гриве. Он сморгнул и восстановил самообладание с твердой улыбкой. Я только лишь хотела, чтобы он смог дать мне больше, и он дал:

— Я знаю, что мои годы уже не те, — выговорил он мягким голосом. — Но я надеюсь, что однажды у меня будет такая же замечательная и заботливая дочь, как вы.

Я болезненно улыбнулась, но мой голос сорвался.

— Вы заслуживаете неменьшего, — прошептала, наконец, я.

Воздух между нами застыл, стал неподвижен, как абсолютная пустота меж Небесных Твердей.

Октябрьский ветер вернулся в леденящем порыве. Небулус поежился и бросил тревожный взгляд на переднюю ногу. Он почти что вздохнул, произнося:

— Ну, мой поезд уже скоро прибудет. Если хочу доставить эти пейзажи в Филлидельфию в целости, то мне надо бы поспешить.

Я кивнула с болью в щеках.

— Идите. Желаю вам удачи в ваших поисках.

— Хех. Думаю, я заполучил уже довольно удачи и так. Я ответил судьбе как раз вовремя, — он поднял левитацией свои вещи и пошел вниз по склону, будто скользя прочь, в гущу вечерних теней.

— Кстати, — он остановился, заставив в последний раз подпрыгнуть мое сердце. — Я, кажется, не расслышал вашего имени.

Мне не следовало, но я все равно ему ответила:

— Лира. Лира Хартстрингс.

Он кивнул, будто одобряя.

— Очень красивое имя.

Я улыбнулась ему долгой улыбкой, глядя на него сквозь густеющую дымку в глазах.

— Это был удачный выбор.

— И правда, — и он растворился в тумане.

И я тоже.

Прошел первый час без него, и я медленно опустилась на землю, упала, как отколовшийся обломок ледника, ощущая себя лишь одной из многих теней этого ветреного вечера. Час за часом хромало мимо время, ускользая от меня, подобно теплу дыхания с губ. И когда опустилась ночь, от дрожи моей закачались звезды…

—…я осталась там. Я не помню, когда я вернулась обратно в хижину, — сказала я Твайлайт, стоя на самом краю свадебных гуляний. — И я не помню, сколько времени я там провела. Может быть, я покормила кота один или два раза, а может быть — дюжину раз. Одно я знаю точно — я не играла мелодию. Я не могла; я не хотела. Реквием — печать на моих дверях, мой личный неспетый барьер между вчера и сегодня. Впервые за все это время я хотела только блаженного неведения. Я хотела той же амнезии, которой страдали все вокруг по отношению ко мне. И почему бы и нет? Это было удобно. Это было прекрасно. Она даже… принесла мне облегчение.

На лице Спайка было написано полное непонимание. Он тревожно поднял взгляд на Твайлайт.

В глазах Твайлайт стоял туман. Сдержав судорожный всхлип, она заглянула глубоко мне в глаза.

— И ч-что же изменилось? Зачем вы пришли ко мне? — она шмыгнула носом и почти простонала: — Зачем же после всего этого, вы просили меня помочь вам сыграть эту мелодию и вспомнить все?

Я глядела внимательно на нее и ровно дышала. Заставляя себя не морщиться от подступающих слез, я призвала всю свою силу, чтобы сказать:

— Потому что когда все воспоминания ушли от меня, мне необходимо было понять, что пони, которая осталась, в основе своей души держит материю благороднее трусости. Предо мной по-прежнему лежит неоконченное дело. Я по-прежнему должна снять проклятье. И все, через что я прошла, будет стоить той боли и страданий, ибо это значит — я способна извлечь из них урок и стать чем-то большим, чем когда-то была. Видишь, Твайлайт? Я отказываюсь верить, что жизнь — это одни лишь потери и разложение. Каким-то образом, так или иначе, но я расту. И на моем пути осталось только последнее препятствие.

Она кивнула, приходя в себя. На ее лице загорелся интерес к непростой задаче — моей судьбе.

— Мы должны свести вас с Принцессами. Исполнение Реквиема перед ними может быть ответом на все!

— Но доказательства, что такое предприятие не принесет ничего, кроме огромной опасности, нет…

— Этот риск оправдан! — решительно заявила Твайлайт. — Ради вас!

Она обернулась к своему малышу-команьону:

— Спайк!

— А! Что?! — воскликнул он, подпрыгнув на месте.

— Беги в библиотеку и приготовь письмо! Мы должны привлечь к этому Принцесс как можно скорее!

Я вздохнула, задрожав всем телом и устало провела копытом по растрепанной гриве.

— Твайлайт, прости. Но… Но ты сделала все, что могла. Позвать Принцесс невозможно. Невозможно послать письмо про меня…

— Мы должны попытаться! — воскликнула Твайлайт. — Если вы смогли повлиять на Дискорда, значит, можно достучаться и до них!

— Твайлайт…

— Оно стоит того! Спайк, почему ты все еще здесь стоишь?!

— Но сейчас же уже поздно! Ты хочешь открыть библиотеку сейчас?!

— Ты что, не слышал, что я сказала?! — Твайлайт ткнула копытом в мою сторону. — Ты не слышал, что сказала она?

— Эй, я скажу, это, конечно, очень плаксивая сказочка, но в самом деле! — Спайк пожал плечами. — Ты что, правда веришь, что все пони про нее забывают?! Или, вон, про Мэра и ее дочь на мельнице?! Или… или…

— Спайк, пожалуйста! Поверь мне!

— Она просто пришла сюда с улицы, Твайлайт! — Спайк пожал плечами, приподняв на себе жесткий фрак. — Мне все равно, что она вежливая, или что у нее крутая тол… крутая тол…

Он начал наклоняться, задыхаясь.

Твайлайт вскинула бровь.

— Спайк?..

Внезапно его глава дернулась вперед и он рыгнул. Из его рта вырвался чудовищно горячий изумрудный огонь, поглотив половину столика с напитками. На землю упал маленький свиток, но Твайлайт в тот момент куда больше волновалась о вдруг вспыхнувшем цветочном венке.

— Спайк! — завопила в ужасе Твайлайт, отшатнувшись и чуть не поскользнувшись на собственном платье.

— Это н-не моя вина! — Спайк подпрыгнул на месте, косясь на растущее пламя. — Откуда мне было знать, что письмо от Принцессы придет так поздно ночью?!

— Надо было метить прямо вверх, или еще куда-нибудь! Ох! — Твайлайт закатила глаза и подняла горящий венок телекинезом. — Помоги мне его потушить!

— Ага! Э… конечно! Секунду только… — дракончик нагнулся и подобрал свиток.

— Спайк! Сейчас же!

— Но разве ты не хочешь прочитать…

— А что, у меня сейчас нет проблем поважнее?! — сердито огрызнулась Твайлайт. — Давай же!

— Ох… — Спайк бросил свиток и торопливо поковылял к единорогу. — Ладно, давай тушить.

— Послушайте, мне очень, очень, жаль! — воскликнула через плечо Твайлайт. — Займет всего минуту!

Они торопливо отошли на четыре шага, к центру стола.

— Скорее, Спайк, хватай чашу!

— Фууу, серьезно что ли, Твайлайт? Пунш?! Здесь что, нету что ли, ну, типа, прекрасного такого корыта с водой снаружи?

— Ты что, хочешь спалить всю Ратушу, пока возиться будешь?!

— Ладно! Пунш так пунш! Дай только ухватиться…

— Осторожнее… осторожнее…

Я отвернулась от их панической борьбы с огнем. Они вылили яркую жидкость на огонь, заслонив дымом весь высокий потолок, а я в этот момент боролась с волной холода. Обхватив себя копытами, я опустила взгляд на пол, блуждая глазами, пока не наткнулась на свиток.

Я часто заморгала.

На пергаменте стояла лунная печать.

Поерзав на месте, я оглянулась на Твайлайт и Спайка, затем обратно на свиток. Я настороженно опустилась перед ним на колени и подхватила его телекинезом. Не сказав ни слова, я развернула его и пробежалась глазами по вычурной каллиграфии. Несколько секунд спустя я ахнула, и дрожь моя удвоилась, но не по вине холода.

Я встала, слыша, как грохочет сердце. Я глянула на развернутый свиток в магическом захвате, затем на свадьбу. Пламя почти погасло, а дым начал рассеиваться. Твайлайт и Спайк стояли спинами ко мне.

К тому времени, когда они развернулись, я их уже видеть не могла, ибо сбежала из-под теплых сводов Ратуши.

И забрала свиток с собой.

Несколько часов спустя, когда над горизонтом разгорелся рассвет, я сидела на краю койки, тупо глядя в противоположную стену хижины. На ней, среди дюжин и дюжин музыкальных инструментов, висело королевское письмо. В моих копытах лежал самый важный инструмент из всех. Я ритмично играла «Реквием по Сумраку» на Вестнике Ночи снова и снова, моля святые небеса Вселенского Матриарха, чтобы древний инструмент придал моему разуму сил против лихорадочной бессонницы, что ждет меня впереди.

— Она придет, Алебастр, — прошептала я в пустоту. Под моим боком уютно свернулся кот. Он не проснулся; ему не было в этом нужды. Я наслаждалась его теплом, равно как и гармоничными аккордами Реквиема, который вновь стал необъяснимо успокаивающим для моих ушей. — Она придет в Понивилль. Через два дня она будет здесь…

Развернутый пергамент мерцал в золотом сиянии древнего инструмента. Мои глаза не отрывались от ряда чисел: восхитительно четкой даты Ночи Кошмаров.

— И я тоже буду там, — прошептала я. С моей щеки скатилась слеза. Я дрожала, изо всех сил борясь со сном. — Я буду там. Так помоги мне, Алебастр. Мы оба будем там. И мы будем помнить вместе. Мы будем помнить вместе, — я сглотнула и простонала: — Мы будем помнить…

Если воспоминания — это все, что ушло от меня, то я с радостью приму все, что придет им на замену.

* * *

[1] Переходим к терминологическому хардкору, отныне и вовеки веков. Запястье находится у лошади посередине передней ноги. Равно колену/локтю.

[2] Не знаю, есть ли такое в традиционных свадебных церемониях у нас, но, судя по тому, что мне так и не попалось специального слова для этого — скорее всего нет. В католической и вообще западной традиции за невестой должна идти маленькая девочка (младшая сестра/племянница или дочь/сестра подруги) в платье, совпадающим с платьем невесты, и несущая ее букет, чтобы передать ей во время церемонии.

[3] Второй день после рождества.

## XVIII — Крещендо

— Мои маленькие пони, — заговорила Принцесса Селестия, величественно распахнув крылья по сторонам. — Я рада присутствовать на этой встрече в вашем прекрасном городе Понивилле. Хоть он и не самый большой город в Эквестрии, внимание мое к нему отнюдь не мало. Я забочусь о каждом моем драгоценном подданном, и ваше скромное сообщество я посетила с мыслями о каждом из вас.

Великое множество жителей городка со светлыми лицами и сияющими глазами собралось перед ней в вестибюле отеля. Ряд за рядом пони восторженно кланялись восседающему у дальней стены аликорну. От нее толпу отделяли мускулистые пегасы-стражники в сверкающей броне; они оглядывали собравшихся суровым и подозрительным взором заместо добронравной правительницы, которая такого взгляда по отношению к своим подданным позволить себе не могла. Там же присутствовала и Твайлайт Спаркл, и она гордо улыбалась, стоя бок о бок со своей наставницей.

Опустив кратко рог, Селестия кивнула многочисленным подданым.

— Мир и гармония — это сущность наших душ; мы следовали этой вере с самого начала времен. И посему я предстаю перед вами с открытым сердцем, дабы ваши волнения касательно благополучия Понивилля и Эквестрии в целом могли без помех меня достичь. Я так понимаю, ваш возлюбленный Мэр уже утвердила порядок вопросов. Вы можете приступать не торопясь: весь мой вечер посвящен только вам, мои драгоценные подданные.

Пони загалдели, переговариваясь между собой, пока Мэр не взмахнула копытом и не заставила всех замолчать громким свистом. Улыбнувшись, она указала на жеребца в первом ряду собравшейся в вестибюле толпы.

— Ваше Величество, позвольте представить вам Колд Гарденс, владельца цветочного магазина Восходящее Солнце, что располагается в восточном районе города.

Жеребец вышел из толпы и вежливо поклонился. Застенчиво потерев копыта друг о друга, он обратился к возвышающемуся перед ним сияющему аликорну:

— Ваше Высочество, позвольте сначала выразить свою радость от привилегии и чести находиться в вашем обществе. С тех пор, как я впервые увидел вас на Празднике Летнего Солнца в Орландоутсе в 983 году, я был очарован вашей мудростью и красотой.

— 983… — произнесла Селестия со спокойной и задумчивой улыбкой. — Это был хороший год для подсолнухов.

Колд Гарденс моргнул. Порозовев щеками, он улыбнулся и кивнул.

— Да! Да, они в том году были повсюду. Когда я был маленьким, я б-был ими просто очарован. После того Праздника Летнего Солнца, каждый раз, когда я гляжу на подсолнух, я вспоминаю о вашем величии и могуществе, — он сглотнул и продолжил: — Я искренне верю, что именно вы послужили для меня вдохновением и побудили меня искать свой особый талант в садоводстве, Ваше Величество.

— И это приносит мне великую радость, — сказала она. — Но чем я могу помочь вам сегодня, мистер Гарденс?

— Ну, В-Ваше Высочество… — он вновь сглотнул и ткнул копытом в сторону выхода из отеля. — В этом году в Понивилле случилась в некотором роде засуха. Она не настолько плоха, как сухой сезон 997 года, но некоторые местные растения завяли от нехватки влаги. Нам пришлось построить вторую теплицу, только чтобы предотвратить вымирание нескольких местных видов цветов. И я знаю, что в-вы были в этом году ужасно заняты, из-за проблемами с драконом в горах к западу, не говоря уж о чудесном воссоединении вас с вашей сестрой, Принцессой Луной…

— Уверяю вас, ни на секунду я не рассеивала своего внимания настолько, чтобы не заметить проблем моих подданных, — перебила с улыбкой Селестия. — Я вполне в курсе этой засухи, о которой вы говорите. И, я понимаю, это именно вы попросили городскую администрацию Понивилля написать публичную петицию о помощи с погодой два месяца тому назад?

Жеребец моргнул.

— О, да, конечно! Да, это был я! Вы… вы хотите сказать, что в-в самом деле потратили на ее чтение время? Эм, Ваше Высочество?

Она тепло усмехнулась:

— О, безусловно. В конце концов, в комплекте с бессмертием обычно идет и хроническая бессонница.

Многие пони засмеялись и весело захихикали. Твайалайт улыбнулась.

Селестия продолжила говорить:

— Я прочитала то письмо, мистер Гарденс, и я немедленно отправила запрос в Погодную Комиссию Клаудсдейла, чтобы назначить на середину апреля дополнительную неделю осадков. Тем не менее, после продолжительных исследований, группа пегасов-метеорологов доложила мне, что дополнительные осадки не дадут никакого окончательного решения растущей проблемы с засухой. Посему я поговорила с вашим Мэром и предложила ей ирригационную программу. С учетом того, что многие из вас — земные пони, такой проект не должен стать для вас большой проблемой…

Принцесса продолжала говорить, но ее голос стал глуше за стеной из множества тел столпившихся в зале пони. Причиной тому было то, что я в это время пробиралась, прижавшись к полу, между ног, плеч и боков плотно стоящих горожан. Поглядывая наверх, я изо всех сил сжимала челюсти, стараясь не стучать зубами.

Едва я завидела лицо Принцессы, ее розовые глаза, ее будто озаренную звездным сиянием гриву, как сердце мое тут же подскочило к самому горлу. Она была великолепна, она была прекрасна, она была богиней. И именно в помощи богини я нуждалась в тот момент больше всего.

Я бросила взгляд налево, потом направо. С обеих сторон на устрашающе могучих ногах стояли стражи-пегасы. С той позиции, с которой я на них смотрела, мне казалось, будто их защищенные броней шеи тянутся до самого потолка. Безо всяких сомнений: один взмах их крыльев, и они мгновенно смогут достичь любого участка вестибюля. И все же, даже зная об этом, я все равно должна была рискнуть сделать решительный шаг. Принцесса сказала, что проведет здесь весь вечер, но это не оправдание для моего промедления.

Стараясь удерживать дрожь под контролем, я подтянула рукава толстовки ниже к копытам и, вжавшись в пол, поползла сквозь толпу. Я передвигала свои миниатюрные ноги медленно, тихо, в надежде, что тени окружающих сокроют мое приближение к трону Принцессы. Я чуяла тревожное дыхание скромных деревенских жителей; мои уши подрагивали в такт биению их сердец. Голос Богини Солнца становился все громче, сотрясая мои кости, выдаивая слезы из моих янтарных глаз.

—…и благодаря земному заклинанию от кантерлотского королевского геологического подразделения, акведуки должны сохранять структурную целостность в течение еще по крайней мере двадцати пяти лет, — Селестия склонила голову вперед. — Находите ли вы такое решение осуществимым?

— О, безусловно, Ваше Высочество! — с жаром кивая, воскликнул Колд Гарденс. Он улыбнулся, сверкая глазами от радости. — Благодарю вас за вашу мудрость. Понивилль с пользой применит ваш совет.

— И, возможно, когда я прибуду сюда в следующий раз, у вас будет больше прекрасных подсолнухов на витрине! — сказала Селестия, получив в ответ многочисленные смешки и согласные возгласы. Она обернулась к главе города. — Мэр?

— Кхм. Сибси с центрального рынка хочет вас спр…

Я наступила на копыто кобылы. По воздуху прокатился громкий возглас, от чего я дернулась в сторону и врезалась в другого пони сбоку. Вскоре, уже весь вестибюль заполнился возмущенными криками:

— Эй, смотри что делаешь!

— Какого сена с тобой творится?

— Подожди своей очереди!

Я не отвечала. Я не могла. Все пони в толпе уже оборачивались на меня. Каждое лицо глядело теперь на изможденную бродягу-единорога. Вскоре даже стражи уже тянули в любопытстве шеи. Мир замерзал; я задыхалась и дрожала.

— Эээ… — Мэр, наконец, вышла, ступая боком, перед Принцессой, и прищурилась на меня. — Что за дела?

Я зашипела сквозь зубы и, оттолкнув с дороги пони, побежала вперед. Мир качнулся, а потом затянулся мутной дымкой от слез отчаяния, текущих у меня из глаз рекой. Сияющее лицо Селестии казалось мерцающей в тумане свечой. Я закричала ей, из страха, что уже окончательно теряю все:

— Принцесса! Принцесса, помогите мне! — кричала я. — Принцесса, я проклята! Я проклята, и м-мне нужно ваше благословение!

— Эй, ты! Стой! — я почувствовала жар крыльев стражей еще до того, как они схватили меня. Казалось, будто мое тело пронзили обломки потолка: со всех сторон меня прижали к полу окованные металлом копыта.

Я закричала от боли и вырвала копыто из захвата их мускулистых ног. Рыдая, я воскликнула в сторону центрального помоста:

— Спасите меня, Принцесса! Пожалуйста! Я обречена без вашей помощи!

— Ох, чтоб мне, — я услышала ворчание кого-то рядом с Твайлайт. — На каждом важном событии обязательно найдется хоть один ненормальный.

— Принцесса! Я-я… — сдавленно прозвучал голос Твайлайт, который стал неразборчивым бормотанием за целым лесом ног, поднимающих меня на копыта. — Я не знаю, что сказать! Я никогда раньше не видела в городе этого единорога…

Я сморщилась и ахнула от боли, когда один из стражей грубо потащил меня к выходу из вестибюля, прочь от моего спасения.

— Нет, прошу вас! — кричала я. — Вы должны меня выслушать!

Я пыталась найти глазами Селестию, но ее восхитительный лик затерялся в море испуганных лиц пони, что пораженно разинув рот следили за происходящим.

— Я молю вас! Если вы меня прогоните, у меня может не найтись больше вообще никакого шанса на спасение!

— Вы дальше не пройдете, мэм! — буркнул мне в ухо страж.

— Именно так! — другой развернул меня силой и потащил к выходу, где другие стражи открывали двери прямиком в яркий солнечный день. — Никто не вламывается к Принцессе без приглашения!

— Нет! Прошу вас! — рыдала я, забыв в истерике о приличиях. Я не хотела остаться одной. Я не хотела вновь стать забытой. — Она должна об этом услышать! Только она может снять с меня это проклятье!

Солнечный свет ослеплял. Я слышала пение птиц и цикад, и они вместе напоминали мне оглушительную канонаду.

— Подождите.

Мир снаружи затопило в священном сиянии, разгоревшимся у меня за спиной. Я больше не двигалась: стражи застыли на месте. Я качнулась, как вяло провисший маятник, когда они резко развернули меня и поставили перед лицом самого восхитительного зрелища, которое я только видела за всю свою жизнь. Селестия вышла вперед из-за стола в конце зала и, заставив пони расступиться, безбоязненно встала передо мной.

— Не уводите ее. Дайте ей сказать…

Страж дернулся вперед:

— Но, Ваше Величество…

— Для меня важны интересы всех моих подданных, — сказала она, не отрывая от моих черт взгляда своих идеальных глаз. Я ощущала любовь, а не осуждение, и оттого тихо заплакала. — Если в моей власти избавить этого единорога от ее бед, то таковым будет мой священный долг.

Стражи повиновались. Я это поняла, потому что упала вдруг на все четыре ноги со счастливым всхлипом, пронесшимся по всему телу. Я поползла в сторону Принцессы, содрогаясь и впервые радуясь холоду своего проклятья, ибо теперь я знала — это лишь порог моего спасения. Я подняла залитое ручейками слез лицо и уставилась храбро прямиком на источник озарявшего меня священного света.

— О, будьте благословлены. Будьте благословлены, Ваше Величество. Вы даже не представляете, через что я прошла…

— Шшш… — Селестия потянулась ко мне. Обернув меня крыльями, она прижала к себе маленького испуганного жеребенка, в которого я обратилась. Если бы я могла вечно лежать в ее успокаивающих душу объятьях, я бы, возможно, ничего не желала бы больше на свете. Но у самых границ всего по-прежнему поджидало ледяное проклятье, ждало оно меня и за пределами нежного тепла ее крыльев. Я услышала ее тихий голос: — Успокойся. Все хорошо. Восстанови дыхание, моя маленькая пони, и поведай, что тебя тревожит.

Я шмыгнула носом. Я улыбнулась. Я встала и открыла рот, чтобы заговорить. А потом мои глаза зацепились за что-то. Я повернула голову.

Рядом с Селестией стояла Твайлайт, но при этом ее там не было. На нее опустился фиолетовый туман, и чем дольше я смотрела, тем больше она становилась, подобно всеобъемлющей тени, которая уже поглотила всех пони в комнате и грозилась поглотить и свою сестру в том числе. В яркой вспышке белесого лучистого света, она распахнула костяные крылья и разрезала в клочья стены отеля. Она открыла рот, и всюду разлилось эхо неспетых колоколов, как раз за мгновенье до того, как ее череп сокрыл собой серебряный шлем, закрывший следом и все мое дрожащее поле зрения тоже.

— Ночь Кошмаров! Страшно — жуть!

Я ахнула и отпрыгнула от трех жеребят.

На меня глядели, широко улыбаясь, принцесса, божья коровка и астронавт. У каждой висело на шее по ярко разукрашенному бумажному пакету.

— Дай нам сладостей куснуть! — хором закончили они.

Я попятилась и врезалась задом в фонарный столб, озаренный мягким сиянием. Мое дыхание вырвалось в холодный воздух октябрьской ночи клочком тумана.

— Что… Где?.. — я замолчала; мой голос звучал приглушенно. Я протянула копыто к лицу и обнаружила, что вся целиком замотана в белоснежные бинты. — Ночь… Комшаров?..

— Ну, девчонки, неча пугать народ! — ко мне на трясущихся ногах подковыляла Бабуля Смит и подтолкнула маленьких кобылок носом к дому-дереву в центре Понивилля. — Вы за конфетами в двери стучаться должны, а не лезть к прохожим, мелкота сумасшедшая! Давайте, топайте! Мне до инфаркта даж пугалок не надо!

— Веселой Ночи Кошмаров! — пропела мне кобылка в платье принцессы.

— Тьфу! — божья коровка, которую Бабуля Смит толкала дальше по улице, закатила глаза. — Где это вообще видано, чтоб мумия таскала с собой арфу?

Я моргнула растерянно. Ахнув, я потянулась во все стороны по своим лейлиниям. Нащупав у себя на бедре бархатный мешочек, я бесстрашно вытащила Вестник Ночи из сумки, которая скрывала его от чужих глаз. От сверкающей рамы золотого инструмента отразилось калейдоскопическое сияние ламп и фонарей, и я тут же коснулась его черных струн. Спустя уже считанные минуты, я успешно закончила исполнение «Реквиема по Сумраку». Холод ночи разом растаял, едва мой разум накрыла обжигающая волна осознания моего предназначения. Я зашипела сквозь стиснутые зубы и сдернула с губ плотно намотанные бинты, чтобы было легче дышать.

Сгорбившись, я прислонилась к фонарному столбу и устало оглядела улицы городка. Счастливые пони, разодетые в самые разнообразные костюмы самых разнообразных цветов, ходили повсюду туда-сюда. Я увидела Каррот Топ в костюме дьявола, Эпплджек в виде огородного пугала, а Дерпи… в образе… ну, пожалуй, самое главное, — я помнила их имена.

— Сейчас Ночь Кошмаров, — пробормотала я и сухо сглотнула.

Сделав еще несколько жадных вдохов, я оглянулась на центр города, где была возведена большая сцена. За кафедрой стояла Мэр, а по бокам ее окружали музыканты, играющие жутковато звучащую народную музыку. Я скользнула взглядом по ее разноцветному клоунскому парику и перевела глаза на купол ночных небес, растянувшийся во все стороны над нашими головами. Солнце зашло больше часа назад. Празднования официально начались, но ничто из происходящего не несло мне покоя.

— Где же она? — я оглядывала сверкающий огоньками горизонт.

Над кронами деревьев зависла фиолетовая вечерняя дымка. Лунный свет истекал с небес сияющими лентами, что резонировали от ее величия и красоты, но ее самой не было и следа.

— Она уже должна была сюда прибыть, — я закусила губу. — Неужели она… неужели она передумала?

Я помотала головой и почувствовала, как начали распутываться несколько лент моего собранного на скорое копыто костюма. Осторожно подобрав бинты телекинезом, я вновь обернула их поплотнее.

— Нет, принцессе не подобает отменять все в последнюю секунду, — сказала я. Но мое лицо само сморщилось в полной страха гримасе. — Или я не права?

Я вновь уставилась на лучи лунного света. Я думала о Принцессе Луне. Я думала об Алебастре и о том жутком деле, с которым он ей помогал около тысячи лет тому назад. Действительно ли Принцесса Ночного Светила в полной мере вложила свою душу во что-нибудь, или вакуум, оставленный Принцессой Арией, сам притянул ее навстречу судьбе? Что вообще побудило ее прийти на Ночь Кошмаров? Разве это не последнее, чего Луна пожелала бы сделать? И почему именно Понивилль?

— Она придет, — пробормотала я. — Она будет здесь. Мне просто… — я обняла Вестник Ночи, задрожала и вновь заиграла ноты Реквиема с самого начала, как делала уже бессчетное множество ночей до того, без остановки, в тревожном ожидании этого величайшего момента. Это мой единственный шанс, моя последняя возможность передать песнь Луне, чтобы Луна смогла навести мост через пропасть между ней и ее сестрой. — Мне просто нужно продолжать играть. Мне просто нужно продолжать вспоминать.

Шагая мимо, пони моргали на меня с любопытством, очевидно, не ожидая увидеть менестреля, играющего посреди улицы во время Ночи Кошмаров. Удивляясь неожиданному дополнению к празднеству, они улыбались и махали мумифицированной незнакомке, возникшей вдруг в их рядах.

Я отвернулась от них и зажмурила крепко глаза. Я отпустила музыку на волю, и она затопила неостановимый поток веселых голосов и детского пения, которым полнилась каждая улочка города.

— Не теряй сосредоточения. Не забывай, кто ты такая. Ты Лира. Лира Хартстрингс.

Мой разум вращался вокруг разбитых воспоминаний, а мир кругом растворялся и таял.

— Ты проклята, и ты должна заставить Арию сыграть с тобой «Дуэт Запустения». Ты должна медитировать под музыку. Музыка — это все. Мелодия…

— О, до чего небесной красоты мелодия!

Я резко распахнула глаза. Я обернулась и сфокусировала взгляд.

— Но дорогая, вы, похоже, просто замерзаете! — улыбнулась мне Рэрити, чья белоснежная шкурка и такие же зубы ярко сияли в утреннем свете. — Скажите мне, вы больны?

Я дрожала. Стуча зубами, я глянула вниз. Рядом со мной стоял деревянный ящик, а внутри сверкали золотые биты, которые модистка туда опустила. Я задвинула коробку за фонарный столб и вновь посмотрела на нее.

— О, я в полном порядке, мэм, — выдавила я, выводя на струнах лиры разобранную на фрагменты мелодию Плача, только на тот момент я еще не знала, что это Плач. Или уже знала? — Просто температура моего тела… ниже, чем у среднестатистического пони, — сказала я, и почувствовала, как беспомощно затихают мои слова. Заглянув через плечо Рэрити, я увидела там Морнинг Дью, который на другом краю городка протягивал мятно-зеленой единорожке золотой тюльпан. Она покраснела. Она выглядела такой пораженной и такой влюбленной одновременно... — Подобна ангелу…

— Меня прет твоя крутая толстовка!

— А? — я споткнулась. По всему полу библиотеки рассыпались книги. — Ах!

— Ого! Осторожнее, косоногая! — усмехнулся Спайк, чудесным образом умудрившись поймать половину фолиантов в одном храбром прыжке вперед. — Фух! И кто говорил, что каждый раз прибирать беспорядок за Твайлайт ничего мне не дало!

Он встал, отряхнул пыль с обложек и своего чешуйчатого локтя и протянул книги мне.

— Вот, пожалуйста, мисс…

— Хартстрингс, — пробормотала я. Я подняла с нервным видом его книги и еще несколько других и положила их на залитый солнцем стол у окна. — И у меня… у меня в голове застряла новая мелодия, — пробормотала я, разглядывая пыль, витающую в золотом сиянии дня, и размышляя, нет ли в полете этих крохотных пылинок больше смысла и предназначения, чем в моих словах. — Я не понимаю, в чем вообще смысл всего этого, но я знаю, что я должна… должна продолжать и-играть мелодию.

— Вы музыкант, что ли?

— Ну конечно же! — воскликнула я. — Или ты думаешь, эта Метка значит, что я пишу книги? — я обернулась. Мои глаза нервно дрогнули.

Карамель и Винд Вистлер склонились друг к другу. Их губы встретились в свете свечей под сводами украшенной к свадьбе Ратуши. Многочисленные пони на своих местах перед алтарем на помосте радостно закричали и затопали копытами. Сверху посыпались облака лепестков, которые разбрасывала пара зависших над молодоженами пегасов.

Пара потерлась носами. Глаза Карамеля блеснули от навернувшихся слез. Он поглядел через всю толпу прямиком на меня.

И я закричала в ответ:

— Почему?!

В тусклом свете умрающего вечера моя грива развевалась на ветру, гуляющем над крышами Понивилля. Я цеплялась за карниз городской Ратуши, а подо мной на земле стоял Карамель.

— Почему бы мне просто не прыгнуть?! — я была безумна. Я была призраком. Я рыдала и смеялась одновременно. — Почему бы мне не закончить этот кошмар раз и навсегда?!

Он поднял взгляд на меня, и его глаза были подобны голубым бассейнам, в которые я собиралась прыгнуть. А затем волны расступились, дав дорогу его спокойному, твердому голосу:

— Потому что ты особенная, ты драгоценная, и в этом мире останется куда меньше радости, если ты решишь его покинуть.

Я задыхалась; мой пот мешался со слезами. Больше не оставалось ничего, что еще можно выплеснуть. Я была пуста: лишь сосуд, который жаждет принять в себя душу. Я потянулась к ней, и ее розовые глаза отразили маленького отчаявшегося единорога.

— Играй свою музыку, девочка, — сказала Принцесса Селестия. Позади нее все лица в вестибюле слились в одно теплое море любопытных взглядов. — Раз ты считаешь, что это поможет.

— О, благодарю вас, — выдавила я, встала и начала перебирать струны лиры дрожащим копытом. — Я обещаю, вам все станет понятно…

Я остановилась; мои ноги застыли на месте. Я исполняла не Элегию №1. Это была совершенно иная мелодия. Но как это возможно? Я знала только три элегии.

— Что это?

— Что же еще? Конечно же, Ночь Кошмаров, глупая кобылка! — широко улыбнулась мне в лицо розовая пони в костюме курицы. — Баа-куудк!

— Аааа! — Реквием закончился, и я упала спиной в стог сена. Я ехала в телеге в компании нескольких пони под фиолетовым светом мерцающих звезд.

— Хихихи! — Пинки Пай откинулась назад и распушила белые перья, тряся из стороны в сторону красным гребешком костюма курицы. — Что такое?! Петух клюнул? — она обернулась и глянула на проплывающую мимо нас площадку с играми.

— Оооо! Вот и наша остановка! — она похлопала кучку жеребяток по плечам и наклонилась над передом телеги. — Большой Мак! Тормози здесь! Нас тут ждут супер крутющие игры!

— Ааааага, — телега неторопливо затормозила, и Пинки Пай, ведя за собой своих маленьких суетливо ковыляющих друзей, скатилась с телеги навстречу веселому блеску праздничной ночи.

— Главное тут — попасть из тыквометателя в очко! — радостно бормотала Пинки, объясняя детям правила. — Но традиция была такой не всегда! Многие века тому назад пони устраивали настоящие войны, споря о том, надо ли кидать сами мишени на что-нибудь или наоборот. Короче, все в итоге закончилась кучей других значений слова «очко»! Хихихи!

Я села в телеге прямо, глотая ртом воздух. Я глянула себе на копыта. Вместо обычной лиры на моих ногах покоился Вестник Ночи. Я подумала, что никто не обратил внимания на великолепие священного инструмента, только лишь потому, что всех отвлекала ужасная безвкусица костюмов окружающих.

— Ладно… ладно… — я вспотела, пока слезала с телеги. Большой Мак глянул на меня искоса с беспокойством. Я поспешила сбежать от его взгляда и скрыться за палаткой, уставленной резными тыквами со свечами внутри. — Мне нужно просто сохранять спокойствие, — проговорила я себе под нос, разглаживая белоснежные бинты, обернутые вокруг моего тела. — Мне нужно сосредоточиться. Реквием действует все слабее. Мне нужно исполнять его чаще, чтобы он работал. Но он должен сработать на Луне. Это будет первый раз, когда она его услышит с тех самых пор, как… — я сглотнула.

Передо мной к большой сцене подтягивались толпы пони, чтобы услышать, как Зекора будет рассказывать легенду о Найтмэр Мун. Чем дольше я глядела, тем сильнее костюмы и разноцветные шкуры казались мне мозаикой тысячелетней давности. Я видела улицы Кантерлота в огне, и призрачных пони, вешавшихся только ради того, чтобы сбежать от проклятого голоса Арии.

Шипя сквозь зубы, я зажмурилась и в очередной раз заиграла «Реквием по Сумраку».

— Она придет сюда. Она услышит тебя. Все будет иначе, чем с Селестией. Будет иначе, — я сглотнула, почувствовав накатывающую на меня новую волну дрожи. Я сильнее потянула струны Вестника Ночи, прислушиваясь к ударам моего сердца в промежутках между аккордами. — Сосредоточься на песне; сосредоточься на мелодии. Она — это ты. В ней твоя суть. В ней…

— Берегись! — раздался со спины голос Тандерлейна. — Убирайся от леса!

Я распахнула глаза. Я сидела под деревом, в лучах угасающего вечера, с лирой в копытах. Поросшая густой травой земля завибрировала от могучего гула: мимо меня неслись пони, выдохшиеся от усталости, роняющие с каждым ярдом посуду для пикника и припасы. Я встала, глядя поверх их спин.

За парком на окраине Понивилля возвышалась изумрудная громада Вечносвободного Леса. Из-за деревьев, топоча по земле сверкающими ногами, появилось самое большое существо, которое я только видела собственными глазами. Сияя полупрозрачными хищными клыками, огромная туша Малой Медведицы встала на задние ноги над двумя невинными пони. Пришедшая на пикник пара задрожала, вцепившись друг в друга, когда гигантское чудовище зарычало и замахнулось у них над головами когтистой лапой, собираясь одним движением рассечь их на четыре части.

— Только не снова! — завопила кобыла, прячущаяся за деревом у меня за спиной. — Почему эта штука не может спать себе спокойно?!

— Какая разница! — воскликнул жеребец. — Пони в беде!

— Тандерлейн! — задыхаясь, крикнула Блоссомфорс, летя назад из центра города. — Я только что послала предупреждение Принцессе через дракона Твайлайт… — она ахнула, широко распахнув глаза. — Благие небеса! Она уже здесь!

— Вы что, с ума сошли?! — крикнул сверху Тандерлейн, приложив копыта ко рту. — Бегите!

Сначала я подумала, что он кричит той паре, но потом обнаружила, что к этой обреченной компании присоединилась третья пони. Я прищурилась, и тут же ощутила, как кольнуло мое сердце: я узнала ее. Она спокойно вышла на эту сцену, добровольно утопив себя в тени возвышающегося над ее головой монстра. И затем мягчайший и нежнейший звук разлился в воздухе.

Чудовище замерло с поднятой лапой, грозившей разорвать двух пони на части. Низко и зловеще зарычав, оно перевело свое внимание на поющую пегаску.

Флаттершай пела Малой Медведице спокойную и тихую колыбельную. Ее голос был мягок и нежен, но при этом даже наблюдавшие издалека и перепуганные на смерть пони прекрасно слышали ее пение, ибо у всех, как у одного, от шока и напряжения перехватило дыхание.

Двое пони рядом с Флаттершай поднялись на дрожащие ноги. Они медленно попятились, не сводя застывших от ужаса глаз с существа, которое остановила простая песня. И пока Флаттершай удерживала монстра на месте убаюкивающим голосом, один пони вдруг наступил случайно на ветку. Внезапный треск разбил концентрацию Флаттершай, и следующая ее нота не попала в ряд.

Медведица раздраженно помотала мордой. Зашипев, она вновь занесла когтистую лапу и устремила ее прямиком к хрупкому черепу Флаттершай.

Наблюдавшие за происходящим пони ахнули… и вот, они вновь затаили дыхание, ибо замах монстра остановился всего за фут от тела пегаски. К ней только что присоединился единорог, закрыв краткий разрыв в колыбельной мелодичным аккомпанементом золотых струн.

Я встала в тени чудовища бок о бок с Флаттершай. Холод, засевший в костях, сотрясал мои члены, но при этом я все равно старалась изо всех сил подражать спокойствию храброй пегаски. Вместе мы успокоили чудовище песней. Мы чувствовали всем телом биение гигантского сердца, и каждый удар отделял от другого все больший и больший промежуток времени. В итоге чудовище село на зад, убрало когти и задышало гораздо ровнее.

Я оглянулась назад и сверкнула искрой с рога, посылая Тандерлейну сигнал.

В его глазах блеснула готовность. Он глянул вниз на двух пони рядом со мной и Флаттершай. Понимающе кивнув, он подозвал жестом Блоссомфорс, и оба пегаса медленно подлетели к нам. Подхватив копытами двух пони, они понесли их прочь от опасности.

В это время мы с Флаттершай начали отходить, пятясь от расслабленной Медведицы. Едва она опустила тяжелые веки, мы тут же бросились бежать к дальнему краю парка. Прежде чем она успела понять, что мы сбежали, с высоких небес рухнул вниз отряд эквестрийской стражи, призванной из Кантерлота. Они стремительно закружили вокруг Медведицы. Небесный медведь, рыча, несколько раз взмахнул на них лапами, но они были слишком быстры для его когтей. В гневе и растерянности монстр, наконец, развернулся и бросился прочь в чащу Вечносвободного Леса. Стражники зависли над первыми деревьями, бдительно следя за тем, чтобы существо не вздумало вернуться.

Когда мы с Флаттершай добежали до толпы на вершине травянистого холма, нас тут же омыла волна радостных приветствий. Рядом приземлились Тандерлейн и Блоссомфорс. Как только спасенная пара в целости и сохранности вернулась на твердую землю, они тут же бросились к Флаттершай и заключили ее в нежные объятья.

— О, спасибо тебе, спасибо, Флаттершай!

— Нам был бы конец, если бы не ты!

— Ты настоящее счастье для нашей деревни! Настоящее счастье!

— Мммм… — Флаттершай покраснела и копнула копытом землю. — Я просто не хотела, чтобы кто-то пострадал…

Я уставилась на происходящее, внезапно обнаружив, что меня оттеснили прочь. На мгновенье я не понимала, почему все пони столпились вокруг нее, полностью игнорируя при этом меня. А затем я увидела истекающее из моего рта облако пара и мне захотелось вздохнуть обреченно. Но вместо этого я улыбнулась и тихо вошла в самое сердце толпы.

— Ого, Флаттершай! — громко воскликнула я. — Вы определенно очень храбро поступили!

— А? — она оглянулась на меня будто в первый раз. Румянец у нее на щеках стал еще гуще раза в два. — О, я не знаю…

— Вы не знаете? — я широко улыбнулась. — Разве не вы — самая пугливая пони во всем городе? Я слышала, что вы боитесь даже собственной тени!

Многие пони вокруг рассмеялись и похлопали Флаттершай по спине. С мягкой улыбкой она тихо ответила мне:

— Вы правы. Я боюсь за себя, даже слишком часто, пожалуй. Но… — она переступила с ноги на ногу. — Полагаю, все иначе, когда я боюсь за других.

Я моргнула, чувствуя, как у меня с губ срывается тихий вздох.

— Все, значит, и правда так просто? — подумала я вслух, глядя сквозь нее. — Страха за других для вас достаточно, чтобы сдвинуть горы…

— Ну, я не знаю ничего насчет гор, — сказала она. — Но… эм… зато я могу, пожалуй, неплохо петь.

Пони вновь засмеялись и, обнимая ее, вновь принялись поздравлять радостными возгласами.

Я улыбнулась, прижав к груди лиру, и прошептала:

— Действительно, очень неплохо.

— Аааа! — закричала Пинки Пай. — Это Найтмэр Мун! Бегите!

Я ахнула сквозь закрывающие рот бинты. Я развернулась, тяжело дыша, и поглядела наверх, на звездный свет. Из облаков вырвались вспышки молний, и из бурлящих туч вылетела колесница, запряженная в двух сарозийцев в полуночной броне. Воздух заполнился резкими вздохами и испуганными вскриками. Шум угас столь же быстро, как и начался; повозка пролетела прямо над нашими головами. Подобно черной тени сойдя со своего сидения, в центр Понивилля ступила Принцесса Ночи. Взмахом копыта она скинула капюшон, явив свету выточенное льдами древних времен лицо, суровое, но, при этом, все равно пугающе прекрасное.

Все пони вокруг в ужасе падали на землю. Я успела раньше всех, поддавшись кошмарному холоду, от которого сотрясалось мое сердце в такт с каждым могучим шагом Принцессы. Ее плащ распался, обернувшись стаей пищащих летучих мышей, и она, распахнув крылья, заговорила с непревзойденным величием:

— Жители Понивилля! Мы почтили вашу крохотную деревушку нашим визитом, дабы вы узрели истинную Принцессу Ночи! — проревела она, сотрясая своим голосом мою душу до основания. Я чувствовала дрожь каждого пони в деревне через самую земную твердь у себя под ногами. Ни единая душа не рисковала поднять взгляда к ее лицу; величие Луны было равно как ослепительным, так и ужасающим. — Не воплощенье кошмара отныне мы, но пони, что желает вашей любви и почтения!

От звона в ушах, который вызвало ее восклицание королевским кантерлотским голосом, у меня чуть не раскололась пополам голова. Я должна была кричать ей в ответ. Я должна была бежать галопом прямиком к ней. Я должна была поднести Вестник Ночи прямо под ее взор и играть Реквием по ее давно потерянной Принцессе Сумрака. Но я не могла пошевелиться. Я не чувствовала своих ног дальше кончиков дрожащих копыт.

— Вместе мы обратим это ужасающее празднество в прекрасный и щедрый пир! — воскликнула она потусторонним голосом.

В первый раз, с тех пор, как она приземлилась, я открыла залитые слезами глаза. Я не видела ее, но при этом будто видела все равно. Все остальные пони пропали, и она возвышалась передо мной, как часть Запустения и его дара мне. С гневом и омерзением на лице под серебряным шлемом, меж двух ониксовых крыл, она смотрела на меня сверху вниз. Я была ничем, и она пришла обратить меня в ничто песней Арии, как диктовал ей ее долг с того самого момента, как Ноктюрн преобразил ее, и за что она была изгнана из земного царства. Она — бич Эквестрии, убийца рассвета, и этим она стала ради сохранения слов ее сестры, которые она едва понимала, но которые при этом выморозили всякую жизнь и тепло из ее костей.

Найтмэр Мун была тенью Арии, придатком мертвой богини. Она не знала об этом, но ей это не мешало петь ее песнь мне, повелевая мне стать ничем.

И каким-то образом, так или иначе, часть моей души отказалась. Вот почему я так и не угодила в цепи, и вот почему я не смогла замолчать навсегда.

— Нет! Ты должна слушать меня! — закричала я супротив потоков шума и грохота. — Ты должна услышать что-то другое, кроме ее песни! Ты должна стать чем-то, чем тебе никогда не было возможности стать! — я шипела и рычала. — Ты должна восстать до высот, которые ты боялась преодолеть! Ты должна отыскать в душе храбрость, чтобы помнить ее, и чтобы у нее хватило смелости исполнить со мной Дуэт!

Найтмэр Мун не сказала ничего. Она возвышалась надо мной, и при этом, казалось, она удалялась прочь. Вдалеке вспыхнула молния, сокрыв расстояние между нами стеной ледяных туманов Царства Неспетых. Мы были ни здесь ни там, ни сейчас ни тогда. Это был фрагмент воспоминаний, и он испарялся из моей головы, оставляя меня в холодном вакууме, в котором я могла кричать лишь только на себя и на тьму.

— Нет! — зарычала я, вытягивая копыта вперед, пока те не коснулись в пустоте Вестника Ночи. Я прижала его к груди, как прижимала Мундансер, сидя с ней в шкафу моей спальни, и уворачиваясь от веток деревьев и кустов, когда несла Скуталу через лес к хрупким обломкам всякого оставшегося во вселенной тепла. — Я не забуду, Найтмэр Мун! — слова на могиле Гранит Шафла плавились и сливались: то слезы в моих глазах застлали от меня улыбку на лице Небулуса. Я крепко зажмурила глаза и разрыдалась в ветрах кружащегося вокруг меня вихря. — Я не останусь одна! — где-то высоко, над грозовыми тучами, зазвучал Реквием. Его нелегко было услышать поверх стонов и лязга цепей. — Я отказываюсь быть одной! Я отказываюсь! Я…

— Тьфу! — прозвучал резкий возглас Рейнбоу Дэш. — Только вот мне не хватало попасться с поличным на этом тупом чаепитии!

— Ну, это все не так уж и много значит, Рейнбоу, — сказала сидящая за столом Сахарного Уголка Рэрити и поставила допитую чашечку кофе. Изящно промокнув губы салфеткой, она встала и опустила левитацией седельную сумку себе за плечи. — Хойти Тойти пригласил только меня. Обычно я была бы в восторге от возможности привести с собой кого-нибудь еще. Тем не менее, боюсь, что твое обычное… э… поведение не слишком-то будет уместно на этом вечере. Этому известному светскому льву Кантерлота в этих напряженных деловых переговорах компанию составить должна только я. Я сильно сомневаюсь, что даже если я смогу привести тебя с собой, тебе будут в хоть малейшей мере интересны наши разговоры.

— Пфф! Тоже мне! Мне сегодня и так есть чем заняться!

— О, правда? — Рэрити вежливо улыбнулась, положив два бита на стол в качестве чаевых. — Вы с Пинки Пай намереваетесь в очередной раз распространять по городу шутовство и проказы?

— Э, ну… нет… — Рейнбоу Дэш опустила уши. Глянув в сторону, она поводила копытами по кафельному полу и пробормотала: — Она на этих выходных везет по поручению Кейков заказ в Троттингем, и она еще собиралась взять с собой Эпплджек, чтобы та порекламировала свою семейную выпечку…

— Ну, быть может, Флаттершай или Твайлайт…

— Они уехали в Кантерлот к брату Твайлайт на какую-то скучную церемонию награждения, — пробормотала Рейнбоу, водя туда-сюда чайной ложкой по столешнице. — Мммф… Поганые какие-то выходные…

— О? Мне ужасно жаль об этом слышать…

— Но у меня ведь все равно куча дел! — сказала Рейнбоу Дэш, вскинув уши и шкодливо улыбаясь. — Я только что разучила несколько совершенно новых радикальных трюков! Так что я хочу опробовать их над северной частью города! Как раз к тому моменту, когда я хочу провернуть Пиратский Блиц, обещает подуть крепкий западный ветер!

— О, ты имеешь в виду то невероятно сомнительное представление, которое, по идее, должно очаровать Вондерболтов?

— Ооооо да! — Рейнбоу Дэш подлетела к потолку и широко улыбнулась, ярко сияя рубиновыми глазами. — Так что почему бы тебе с Хот Топиком не сделать попозже перерыв и не посмотреть, как я режу ветер пополам?!

— Хойти Тойти, — поправила Рарити. — И мне ужасно жаль тебя разочаровывать, Рейнбоу Дэш, но в его представления о хорошем времяпровождении это не входит. Он прибыл в Понивилль исключительно по делу, и я собираюсь говорить с ним только на серьезные темы, — она отошла от стола и мягко помахала копытом. — Хотя это вовсе не значит, что ты не можешь потренироваться для Вондерболтов сама! Пока-пока!

— Ага. Э, увидимся, — пробормотала Рейнбоу Дэш. Она вновь опустила уши, сгорбившись у края стола, и вздохнула, уставившись с возникшей вдруг в глазах усталостью в полированное дерево столешницы.

И вот, в этот момент ее голубые уши дрогнули. Несколько секунд спустя они дрогнули вновь. Она моргнула, ощутив в теле электризующую дрожь от пугающе знакомого ритма. Распрямившись, Рейнбоу торопливо оглядывала комнату, пока ее ярко сияющие глаза не остановились на мне.

Я сидела на табурете, прислонившись спиной к стене. Прикрытые рукавами копыта перебирали струны лиры, извлекая задорную мелодию, гулявшую меж стен ярко окрашенного заведения.

У нее отвисла челюсть. Наклонив голову набок, она вскинула бровь и выдавила:

— Это же… это же «Последний полет Командера Харрикейна»?

— Ммммхммм… — легко улыбнулась я, прикидываясь, что не смотрю на нее. — Всего лишь простая мелодия, которую мне нравится репетировать время от времени.

— «Всего лишь простая мелодия»? — встала на дыбы Рейнбоу Дэш. — Это же увертюра, которую играет Клаудсдейлский оркестр перед каждым выступлением Вондерболтов в их родном городе! — ее голос надломился: — Это же самая эпичная мелодия, какая есть! Как можно ее так круто играть и называть это просто «репетицией»?

— Потому что я только разогреваюсь.

— Разогреваетесь для чего?

— «Взлет и Падение Стратополиса»

Она метнулась к моему столику как молния и зависла надо мной.

— Хотите сказать, что знаете все композиции из «Симфонии Летящих Туч»?

— Ну, я надеюсь, — сказала я, глянув на нее со скучающим видом. — Знать части про и Харрикейна и Стратополис без малейшего понятия об остальном великом произведении пегасов непросто.

— Это так круто! — широко заулыбалась Рейнбоу Дэш. — Спитфайр ведет свои командные выступления под всю симфонию целиком! Я раньше думала, что вся эта старая ерунда с оркестрами — это тупо, но она под нее летает так, что получается очень эпично!

Я легко захихикала.

— Потому что это и правда очень эпично. Музыканты-пегасы всегда знали толк в пафосе и эффектной помпезности. Их музыка откровенно громкая, утомительная даже, но при этом отчаянно уверенная в себе, как и большинство летающих пони.

— Хехехех… это вы точно заметили! — задорно улыбаясь, сказала Рейнбоу Дэш.

— Тем не менее, у меня не очень хорошо получается правильно запомнить концовку «Симфонии Летящих Туч», — сказала я. — Мне не помешала бы лишняя пара ушей, чтобы подсказать, где я попадаю не в ту ноту. Под конец она становится довольно громкой, а я слишком сосредоточена на темпе, чтобы самой четко понимать, как все звучит в целом.

— Пфф. Похоже, та еще куча скучной работы, — пробурчала она.

— О, ну, если вам есть чем еще заняться, я не буду отнимать ваше время, — сказала я.

— А? — она моргнула и вновь прижала уши. — Н-ни за что! Я не… — она поморщилась, перестала хлопать крыльями и опустилась передо мной на пол. — Я хотела сказать, я-я бы с радостью вам помогла. Если вы, конечно, считаете, что вы крутая и можете, значит, тусовать с такими пони, как самый быстрый летун Понивилля! Хехех…

Я глянула на лиру, затем на нее.

— Я? Крутая?

— К-конечно! — напряженно улыбнулась она. — Я посмотрю, вам, вроде… э… может п-пригодиться компания. Да…

Я перестала играть. Я медленно кивнула, улыбаясь.

— Компания — звучит прекрасно. Этот вечер слишком хорош для одиночества.

Рейнбоу не ответила ничего. Она опустила взгляд на копыта, дрогнув нервно крыльями.

Ради ее же блага, я тут же заговорила:

— Так вы знаете последние ноты «Симфонии Летящих Туч»?

— Что, вы хотите, чтобы я ее напела, что ли?

— Хехехе… Ну, начать можно и с этого.

— Что ж, ладно, — Рейнбоу Дэш прочистила горло и села рядом со мной со счастливым видом. — Попробуем…

Твайлайт нежно ударяет палочкой в копытце по соответствующим клавишам ксилофона. Она гордо улыбается и оглядывается на меня.

— Вот так! Вот так получается звук, как раскатистый гром!

— Тьфу! — Мундансер стонет раздраженно, лежа на моей кровати с полной цветистых картинок книжкой сказок. — Пегасы такие надутые! Почему у них вообще все, куда ни глянь, выходит таким громким и раздражающим?

Сидящая на полу спальни Твайлайт хмурится на нее.

— Не надо над ними смеяться! Это их культура!

— Ну, культура у них тупая, значит, — говорит Мундансер, дьявольски при этом улыбаясь. — Видели вообще когда-нибудь, как они одеваются на представлениях?! Хихихи… будто собрались на войну с облаками!

— Эй! Эта бронированная униформа очень эффектно выглядит! У пегасов, в конце концов, богатые военные традиции! — Твайлайт бросает взгляд на меня. — Ты об этом должна знать, Лира! У тебя в прошлом году был друг по переписке — пегас. Скажи Мундансер, что ты узнала!

— Конеееечно! Займи сторону Твайлайт! — Мундансер переворачивает страницу и свешивает с кровати ноги. — Старсвирл всегда был любимчиком Селестии, а не Луны!

— Мундансер, мы не играем сейчас в принцесс! Мы говорим о старой эквестрийской музыке!

— Может мы об этом болтать будем в пончиковой, например? Я жажду карамельной обсыпки, как никто другой!

— Ооохххх… Ты иногда полная балда!

— Хахахаха!

— Что?

— Где ты вообще раскопала такое слово? Это глупое слово!

— Именно! Оно и значит — «глупая пони, которая не хочет ничему учиться!»

— Эй! И что это вообще значит?!

— Я тебе только сказала, что…

— Возьми свои слова назад!

— Я ничего такого не имела в виду!

— Нет, имела!

— Не-а!

— А-га!

— Не-а!

— А-га!

Я хочу их разнять. Я знаю, что в этом моя роль. Но каждый раз, когда я наклоняюсь вперед и открываю рот, я видела, как пышущий паром поезд отъезжает от станции, унося Мундансер в Филлидельфию, прочь из моей жизни. Я сидела на скамейке и обнимала себя, ощущая, как наваливаются на меня со всех сторон волны холода. Этот темный угол Понивилля был так холоден, что даже мои слезы замерзали, не успевая долетать до земли.

— Дорогой дневник, — выдавила я.

Я сидела в одинокой палатке у стены заброшенного амбара на северной окраине города. Передо мной лежали первые пустые страницы книги, и над их белизной я занесла левитацией ручку.

— Я слышу музыку, и я знаю, что я живу. Я чувствую мелодии, и так я понимаю, что могу мыслить. В моем сердце таится ритм, и он наполняет меня чувством предназначения. Но почему?

Сглотнув ком в горле, я подняла взгляд. Я протянула копыто и, расстегнув молнию, откинула клапан палатки. Снаружи взорвалось магическое устройство, раскидав Твайлайт Спаркл, доктора Хувза и Рейнбоу Дэш по полу библиотеки.

— Как же я могу спасать этих пони, если я не могу спасти даже саму себя?

Морнинг Дью шевельнулся на полу теплицы; его веки задрожали. Он лежал на том же месте, куда упал, потеряв сознание, и я трясла его копытами.

— Могу ли я дать им музыку? — я сглотнула, почти что рыдая: — Могу ли я дать им себя?

Осенний ветер взметнул красивую седеющую гриву Небулуса, пока он смотрел на меня, сквозь меня.

Та же самая слеза, что катилась по его щеке, катилась и по моей.

— Я просто хочу вернуться домой, — сказала я, разглядывая шахматную доску, над которой заснул Гранит Шафл в наливающихся темнотой тенях уходящего дня. — Неужели я п-прошу слишком многого?

— Эта мелодия… — проговорила Принцесса Селестия. Ее розовые глаза застыли от нахлынувшей эмоции, у которой не было имени. — Как… она называется?

— «Прелюдия к Теням», Ваше Величество, — сказала я, не прерывая игры. Свет по углам вестибюля стал ярче. Пони щурились вокруг и неуверенно перешептывались. — Сейчас вы уже должны заметить ее магический эффект.

— Я и правда… ощущаю о-определенную перемену в воздухе, — сказала Селестия. Она дрогнула широкими крыльями. — Но этот ритм… эта мелодия…

— Вы должны ее знать, — сказала я. — Вы делились ею с Твайлайт, — я улыбнулась; слезы высыхали у меня на щеках. — А она поделилась ею со мной.

Многие пони обернулись на Твайлайт. Она сделала шаг назад с растерянностью на лице.

— Но… но… Я-я никогда не видела этого единорога за всю мою жизнь! Принцесса Селестия, я…

— Шшш… — в глазах Селестии затлела далекая искра. Она приоткрыла пораженно рот. Ее зрачки сжались в точки, а царственное лицо мертвенно побледнело. — Следом идет сэгуэ[1], так? Следом… следом идет еще одна композиция…

— Да! Да, так и есть! — воскликнула я и затряслась всем телом, переходя к следующему произведению. — Вы ее тоже должны знать! Хотя я сомневаюсь, что вы когда-нибудь слышали элегии в нужном порядке!

— Э… элегии… — проговорила она отстраненным, призрачным голосом.

— Да! Следующая называется… называется… — я застыла на месте, ибо впервые мелодия оказалась не той, какую я ожидала. Я ее знала, но при этом, нет. — Реквием? Но… — я подняла взгляд и задрожала губами. — Но где?..

— Эй, берегись, а!

Прямо на меня, заслонив собой луну, летела огромная тыква.

Ахнув, я вцепилась в Вестник Ночи и перекатилась в сторону. Большой овощ взорвался у меня за спиной в целом море пульпы и семян, скопившемся перед рядом мишеней. Поморщившись, я распрямилась и оглядела центр Понивилля.

— Каким таким сеном ты отравилась, сахарок?! — крикнуло мне веснушчатое пугало, стоящее в нескольких ярдах от меня у ряда миниатюрных катапульт. Принцесса Луна и кобылоподобный Старсвирл Бородатый стояли рядом. — Не видела предупреждений, шоль? Тут тыквенный тир же!

— Простите! Я… я… — я сглотнула и побежала прочь, чтобы вновь слиться с фоном. — Я не хотела вам помешать.

— Да никак ты не помешала! Нам главное, шоб не зашибло никого! — Эпплджек обернулась и улыбнулась Луне, которая укладывала своими королевскими копытами очередную тыкву на катапульту. — Все свободно!

— Стреляйте, принцесса! — сказал Старсвирл голосом Твайлайт Спаркл.

Катапульта взметнулась. Все пони в городе проследили взглядом полет превращенной в снаряд тыквы, которая пронеслась по воздуху как оранжевый метеорит и взорвалась, размазав пульпу по самому центру большой мишени.

— Урааа! — воскликнула Принцесса Луна пожалуй даже слишком радостно. — Веселье удвоилось!

Возбужденно толпаящиеся позади нее пони радостно закричали слова поддержки. Воздух вновь заполнился весельем и праздничным настроением.

Хотела бы я быть частью этого праздника. Я сидела на самом краю и изо всех сил пыталась восстановить дыхание. Насколько я выпала из реальности? На минуты? На часы? Я подняла взгляд наверх. По-прежнему стояла ночь, но сколько еще оставалось? Я теряла чувство времени, и я теряла себя саму в том числе. Если я не начну действовать уже совсем скоро, я потеряю и Луну, и тогда пропадет всякий шанс пересечь мост, ведущий к Арии. Если я вообще смогу…

— Услышьте меня, селяне! — восторженно возвестила Принцесса, расплавив мою ледяную дрожь. — Все вы! Зовите меня Луна!

Я сделала глубокий вдох и опустила Вестник Ночи в плюшевый мешочек.

— Люблю тебя до гроба, Алебастр, — проговорила я сквозь намотанные на рот слои марли. — Но я не собираюсь становиться тобой.

Я твердо прошагала к маячащей впереди Принцессе. От меня ее отделяло всего несколько ярдов: я видела, как она опустила голову к бочке с плавающими в воде яблоками, и схватила… маленького жеребчика-пирата? Погодите…

— Аааа! — закудахтала издалека розовая курица. — Найтмэр Мун пожирает Пипсквика! Бежим!

По воздуху пронеслась волна паники, погнав маленького жеребенка на меня и прочь от Луны.

— Помогите! Мне пожрали спину!

Он слепо врезался в мою заднюю левую ногу. Я потеряла равновесие и, крякнув, упала набок. Вестник Ночи с лязгом упал рядом со мной на землю, хаотически забренчав ониксовыми струнами.

— Ыыххх! — поморщилась я от режущего уши и разламывающего голову звука.

— Хаахаахаах!

Я подняла лицо, покрытое инеем и окруженное замерзшими локонами гривы.

Передо мной, на вайнпегском кладбище, выписывая пируэты, с могилы на могилу скакал драконеквус. В бесконечном запустении вокруг нас завис серый мир, и он им наслаждался.

— Видишь ли, Арфо, когда нас загоняют в угол, мы действительно способны на что угодно, и делаем все, чтобы достичь желаемого, — пел Дискорд. — С честью или бесчестием, вселенная богата на отговорки и бедна на совесть. Ты хочешь узнать, почему существует жестокость? Исключительно потому, что существую я.

Я нахмурилась. Я зарычала. Я встала и закричала на него:

— Ты эгоист! — глотнув воздуха, я взвыла вновь: — В твоей власти — все могущество космоса, и ты выбираешь заточение?! Хотела бы я ненавидеть тебя, но ты не стоишь даже моего плевка! Это ты должен быть забытым! Это ты должен был выпасть из реальности! — я стукнула копытом по земле, и из-под моей ноги по всей вселенной пошли черные ветвистые трещины. — Неудивительно, что твоя возлюбленная изгнала тебя из Царства Неспетых! Даже у богини, которая правит немертвыми, не нашлось в своем королевстве места для столь жалкого существа!

Он остановился в пируэте и окинул меня скучающим взглядом.

— Ой, в самом деле, Мятная. Ты это уже просто назло говоришь. Не будь такой жестокой.

— Жестокой? Жестокой?! — прошипела я. — Ты не имеешь никакого представления о жестокости!

Крякнув от напряжения, я ударила доской прямо ему по лицу.

Стрейт Едж крутанулся от удара, плюнув кровью на кирпичную стену переулка. Я нависала над его содрогающимся телом в темно-серой дымке лунной ночи.

— Я могу быть ужасно, ужасно жестокой! — я грохнула доской по его спине, выбив из него всхрип боли. Кусок дерева раскололся пополам, треснул, как и мой голос. — Все это время! Я могла бы проклясть Понивилль, как мстительный призрак, но я решила принести ему счастье! И ради чего?! — я вновь подняла доску в лучах лунного света. — Я все равно тот же проклятый призрак, играющий те же проклятые песни! И что мне это дало?!

— М-мне было так страшно… — сказала она, шмыгая носом. Перевернувшись, Скуталу задрожала в обнимающей ее паре голубых ног. — Рейнбоу Дэш! Ты меня нашла! Я знала, что ты придешь и спасешь меня!

Я тяжело дышала, глядя широко распахнутыми глазами поверх костра, который развела для меня Клауд Кикер. Холодный дикий пейзаж наблюдал в молчаливой торжественности за этой сакральной сценой.

— Просто расслабься, мелочь, — сказала Рейнбоу Дэш, качая дрожащее тельце Скуталу. — Мы еще не выбрались из леса. Я отнесу тебя к Твайлайт. Она знает приемчик, чтоб ты стала как новенькая…

И когда два пегаса взметнулись в небеса, унося с собой в копытах жеребенка, я свернулась и задрожала. Не от холода, но на этот раз от плача. Слезы текли по лицу, а я смотрела сквозь них на потрескивающие угольки. Единственная причина, по которой вселенная так холодна, заключается в том, что в ней очень мало этех хрупких кусочков тепла и их очень трудно найти. Но при этом… их можно найти.

— Простите меня, — прорыдала я. Шла очередная ночь, которую я проводила в компании теней, укрытая стенами хижины. Дюжины музыкальных инструментов висели на стропилах у меня над головой, и они были столь же бесполезны, как и я сама. — Я не знаю, кто меня сможет услышать… или у кого мне просить прощения…

Под печальными лучами лунного света, затекающими сквозь окна дома, я вытерла слезы рукавами толстовки. Маленький рыжий кот подошел ко мне и потерся, мяукнул тревожно. Я погладила его, но на улыбку мне уже не хватило сил.

— Но я правда очень жалею о том, что я сделала. Так что пожалуйста… пожалуйста…

Ал залез мне на передние ноги. Я обняла его, прижала нежно к груди, дрожа и заливаясь слезами.

— Прости меня. Искупи меня. Забери меня отсюда. Я узнала так много… Я узнала так много, и я хочу о-отдать все эти знания назад…

Я зажмурила глаза и зарылась носом в теплую кошачью шерсть.

— А что? Сегодня чей-то день рождения, что ли? — спросила Пинки.

Я подняла взгляд от парковой скамейки.

Она стояла передо мной и широко улыбалась в лучах вечернего солнца. Но эта улыбка, впрочем, растаяла, едва она увидела мои слезы.

— Оооо… Что, особенная единорожка не получила приглашения на вечеринку, да?

Я шмыгнула носом и отвела от нее взгляд. Бормоча себе под нос, я проговорила:

— Нет никакой вечеринки, Пинки. Все нормально. Можешь идти своей дорогой.

— Почему? — она подпрыгнула на месте с новой улыбкой на пастельного цвета лице. — Я только что встретила полную незнакомку, которая знает мое имя! Такое случается не каждый день! Хихи! А как тебя зовут?

— Мммм… — у меня не было никакого настроения с ней говорить. У меня не было никакого настроения вообще ни на что. Я заговорила исключительно потому, что только так я могла удержаться и не разрыдаться, как сраженная скорбью вдова. — Лира. Лира Хартстрингс.

— Лира, а? Хммм… Думаю, если бы тебя звали «Кусочек Сыра», то ты бы…

— Правда, Пинки! — перебила я, хмурясь вопреки слезам. — Я в порядке! Просто оставь меня в покое! Я… — я закусила губу, мучительно скривившись. Цвет уходил из парка прямо на моих глазах. Я чувствовала, как мир затягивает туман, подобно могильному савану, что натягивался поверх каждой минуты моей жизни. — Я одинока. Я… я т-так одинока, и н-нет ничего, что я, или ты, или кто угодно может с этим поделать, — я подавилась и зарыла лицо в копыта. — Я останусь здесь навсегда безо всякой надежды выбраться. Никто не сможет мне помочь. Это как…

— …будто ты невидимка, хотя делаешь все так г-громко и ярко, как только можешь, буквально в лицо каждому. Они просто не хотят, чтобы т-ты была частью их жизней, и даже твой собственный дом кажется тебе холодным, чуждым местом, в котором тебя не ждут…

Я подняла взгляд, шмыгая носом. И у меня положительно перехватило дыхание от увиденного.

Пинки сидела передо мной, сгорбившись неподвижно, как гаргулия, и по ее щеке стекали одна за другой две слезы. Она глянула спокойно мне в глаза и сказала:

— И потому они отталкивают тебя прочь и т-тебе нужно прикладывать каждую частичку силы воли, что еще осталась в твоем сердце, чтобы идти против течения, чтобы улыбаться, потому что ты должна, потому что единственная пони, которая на самом деле может принести тебе радость, — это только ты сама, и ты это знаешь…

— П-Пинки… — выдавила я, сглотнув ком в горле и разинув рот на нее. — Ты… ты плачешь…

Она сделала глубокий дрожащий вдох и медленно кивнула.

— Может быть, и плачу…

— Но… но… — я прищурилась на нее. — Ты никогда не плачешь!

На ее влажных губах медленно расцвела улыбка.

— Плакать — это всегда невеселое дело. Смеяться на мой вкус к-куда лучше, так что я смеюсь каждый раз, когда выпадает возможность, — она ранимо глянула на меня и сказала: — Но ты мне кажешься такой пони, которая привыкла плакать постоянно. И вот я увидела тебя и подумала… — она пожала плечами и тихо хихикнула. — Хихи… Почему бы нам не попробовать поменяться местами хоть раз? — она шмыгнула носом и прошептала: — Мы б-бы могли превратить это в игру.

Я глядела на нее, лишившись дара речи, пока храбрая часть моей души не усмехнулась, а затем засмеялась, а затем расхохоталась. Я согнулась пополам, отчего лицо у меня порозовело от напряжения в этой взрывной вспышке смеха. Я хлопнула копытами по скамейке и чуть не свалилась на траву под ней. Я смеялась, и смеялась, и смеялась; в конце концов ко мне присоединилась и Пинки. И когда у нас потекли слезы уже по другой причине, я вытерла щеки насухо и болезненно прищурилась на нее.

— «Кусочек Сыра», — буркнула я, качая головой. — Что тебя вообще стукнуло меня так назвать?

— Хихихи! — она шмыгнула носом последний раз и широко улыбнулась. — Потому что я вспоминаю, насколько замечателен сыр на вкус, особенно когда он жареный и на бутерброде. От жареного сыра на бутерброде мне весело внутри, и мне хочется улыбаться. Хихихи… И когда я вижу тебя и слышу твое имя, мне тоже хочется улыбаться.

— Но тебе от всего хочется улыбаться.

— Нет, — мягко покачала она головой. — От всего мне хочется улыбаться по-разному.

Я улыбнулась ей, чувствуя приятную теплоту, разливающуюся в сердце. Я подалась вперед и обняла ее, и она ответила мне тем же. Ее мягкая, пышная грива щекотала мне шею. Мне хотелось захихикать, и я захихикала.

— Хихихи! — я чуть ли не падаю со стула посреди университетского двора. — А помнишь, как ты сунула Твайлайт перо в Астрономический Альманах…

— И убедила ее, что она днем ранее так захлопнула книгу, что раздавила голубя?! — восклицает Мундансер, сияюще улыбаясь.

— Да! Хихихи! — я хлопаю копытом по столу, чуть не скинув на пол тетради. Прочие студенты закатывают глаза, неторопливо проходя мимо нас на занятия. — Она даже не ходила в парк почти целый год! Она и по сей день икает, едва завидит клюющую крошки птицу!

— Что?! Ха! Да ладно!

— Зачем мне тебе врать?! — я смеюсь и вновь втыкаю металлическую вилку в свою тарелку, полную столовского салата. — Оооооххх, Мундансер, как ты можешь быть такой жестокой к бедной кобылке?

— Ну так подай на меня в суд! Она просто все принимает слишком близко к сердцу! — говорит Мундансер, обмахивая раскрасневшиеся щеки и роясь в набитой преподавательскими методичками седельной сумке. — Да еще и в таком юном возрасте!

— Она вроде от нас отдалилась, заметила?

— Да, — говорит Мундансер. — Но, скорее, она уплыла дальше против течения. Как рыба.

— Миленькая рыба, — произношу я, подмигнув.

— Хмммм… — она потягивает шею и говорит: — Я тебе так скажу: то, что она оставила нас, балбесок, позади — это самое лучшее ее решение в жизни.

— И какого сена это значит вообще?

— Сама посмотри! — Мундансер указывает копытом на возвышающиеся над крышей ближайшего корпуса башни королевского замка Кантерлот. — Она, можно сказать, сидит по правое копыто от трона Селестии!

— Не сидит!

— Ты вообще бывала в тронном зале?

— Она ученица магии у Принцессы, а не королевский советник! — я возвращаюсь к салату, жую пару листочков, глотаю и говорю: — И нельзя сказать, что она нас забыла, например. Она нам шлет каждый месяц письма. Мы, в конце концов, ее лучшие друзья.

— Лира, мы ее единственные друзья, — монотонно заявляет Мундансер. Она теребит лямки седельной сумки, а на лице у нее вдруг на мгновенье возникает унылое выражение. — Я всегда ее доставала, чтобы она почаще выходила в пони, но она ни разу не послушалась. Клянусь, ей куда интереснее коллекционировать книги, чем расширять свою социальную сеть.

— Каждому свое. У Твайлайт — учеба, у тебя — вечеринки, а у меня — музыка.

— Ага. Твоя скучная, повторяющаяся, унылокрупая музыка.

— Эй! — глухо протестую я сквозь набитый в рот салат.

Она злорадно хихикает.

— Я шучу, девочка, шучу, — тем не менее, она вздыхает и тихо говорит: — И все же, наверное, нам правда очень повезло, что наша дружба продержалась так долго.

Я подбираю последние кусочки зелени.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты помнишь наши маленькие встречи и все такое? — говорит Мундансер. — Из нас с ней вышли хреновые принцессы; мы, по сути, только и делали, что грызли друг другу глотки.

— И что? Все жеребята бывают маленькими демонятами.

— Эта отговорка, может быть, сработает для меня, но для Твайлайт? — Мундансер глядит на меня. — Признай, Лира. Мы — полные противоположности друг друга, готовые в любую секунду взорваться. Ты была тем клеем, который нас удерживал вместе. Если бы не ты, Твайлайт осталась бы раздражающей ботанкой из соседнего дома вместо того удивительного единорога, в которого она выросла.

— Я всего-то старалась как могла, чтобы вы обе были счастливы, — улыбаюсь я. — Мне нравилось быть рядом с вами. Все ведь очень просто, не так ли?

— Мне кажется, ты меня все-таки не понимаешь, Лира, — Мундансер распрямляется. Ее лицо впервые становится серьезным, и вот это меня пугает. — Есть что-то такое в тебе, где-то в глубине, под всей этой неуклюжей внешностью; что-то доброе, целостное, надежное и умиротворенное. Где-то там прячется единорог, который искренне хочет счастья для каждого.

— Оооо… — я улыбаюсь и слегка краснею. — Ты стремно смотришься, когда пытаешься сопли разводить.

— Нет, я серьезно, — говорит она с мягкой улыбкой. — Ты всегда была рядом со мной, когда я нуждалась в тебе. Мне кажется, я никогда тебя не благодарила, но, полагаю, это потому, что я никогда толком и не могла. Ты далеко пошла и высоко забралась, только чтобы сделать меня и Твайлайт счастливее, и… и…

— Да?..

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Мне кажется, музыка — это все-таки не совсем твое, особенно когда ты ходишь на все эти свои занудные тоскливые занятия и все такое.

Я закатываю глаза.

— Расскажи мне чего-нибудь новенькое, Мундансер.

Она отвечает на вызов.

— Что ж, хорошо, — она заглядывает мне в глаза. — Я верю, что впереди тебя ждут великие вещи, Лира Хартстрингс.

Я делаю глубокий вдох, не зная, чем мне ответить. И потому я даю волю первым же импульсивным словам, что готовы вырваться у меня изо рта:

— Ну, если великая Мундансер способна снизойти с подобной скромностью, чтобы такое сказать, то, может, и правда, я рождена для эпичных дел.

Она хихикает.

Я усмехаюсь и бросаю в миску вилку. Звон от нее долог и звучен. Мундансер не обращает на него внимания и продолжает хихикать, а я гляжу в миску, навострив уши на эти вибрирующие звуки. Тон меняется, пугающе напоминая серию аккордов, что вдруг расцветают в моем юном разуме.

— «Реквием по Сумраку», — проговорила я. Ониксовые струны Вестника Ночи еще вибрировали, но я их уже почти не слышала, еще до того, как они затихли окончательно. На самом деле, я не слышала вообще ничего. Ночное небо над Понивиллем безумно кружилось во вспышках молний, а среди облаков над толпой разодетых в костюмы пони левитировала Принцесса Луна, крича сверху вниз во всю свою королевскую глотку:

— Раз вы порешили бояться своей принцессы, а не любить ее, — громогласно вещала она, задрав голову к воронке из ветра и облаков. — И бесчестить ее сим оскорбительным праздником… — она достигла апогея своего гнева и ее глаза засияли белым огнем. — Сим мы повелеваем отменить Ночь Кошмаров! Навсегда!

Ее монументальный возглас подчеркнула ветвистая молния. Взметнувшись в небеса, она полетела к окраине города, к краю Вечносвободного Леса, и скрылась в итоге от моего внимательного взгляда.

— Нет! — завопила я и тут же испугалась мощности эха от моего возгласа. Я оглянулась кругом и заметила, что все пони вокруг уныло разбредались, сгорбившись и повесив головы в депрессивной печали. Паруса их души провисли в мертвом штиле. Этот вечер явно значил для них очень много.

— Никакой больше Ночи Кошмаров, — выдавил жеребчик-подросток.

— Это… сумасшествие какое-то, — сказала стоящая рядом с ним кобылка.

— Блин. А все ведь шло как надо, — заявила Эпплджек у покосившейся палатки, полной сладостей и конфет. — Луне было хорошо. Всем пони в городе было хорошо. А теперь только посмотрите на них…

Я услышала плач маленькой кобылки. Окинув взглядом почти опустевешую рыночную площадь, я увидела там немало родителей, которые пытались утешить своих жеребят. Пони срывали с себя костюмы и медленно брели с удрученными лицами по домам. Я не знаю, почему я сочувствовала им, позабыв про беду, нависающую над собственной головой, но я им сочувствовала все равно.

Пока Твайлайт беседовала с Эпплджек, до меня также доносились и слова из разговора загримированного под клоуна Мэра и Зекоры:

— Это настоящая катастрофа! Может, если бы Принцесса Луна объявила о своем прибытии заранее, можно было бы избежать подобной неловкости!

— Верю, оскорбить никого она не желала, — проговорила Зекора. — Пони испугались: шуму она натворила немало.

— Меня терзает соблазн пойти и поговорить с ней, но я не знаю, чего я этим добьюсь! — воскликнула Мэр. — Ее Величество, похоже, уже все для себя твердо решила.

— Боюсь, ни к чему над этим проливать пот. Луна, наверно, уж давно летит в Кантерлот.

— Скорее, наоборот, — сказала Мэр. — Уже несколько пони мне сообщило, что сарозийская стража разбила лагерь на северо-востоке города. Скорее всего, Принцесса пробудет там какое-то время…

Я ахнула.

— Вы хотите сказать, что она здесь поставила палатку?! Прямо в Понивилле?!

Клоун и зебра одновременно обернулись на меня. Они вздрогнули от неожиданности, увидев буквально вплотную к себе мятно-зеленую мумию, которая явно прекрасно слышала их разговор.

Я и сама не заметила, насколько близко к ним подошла.

— Эм… — я слегка покраснела и попятилась. — Северо-восточная сторона города. Поняла. Спасибо.

Зекора моргнула и перевела голубые глаза в сторону мэра.

— И по сей день меня пугает голос всякого пони, что вдруг звучит из местного фона.

— Не вас одну, мисс Зекора.

Их голоса стихли, ибо я развернулась и понеслась галопом к площади в центре города. Я застучала зубами от обжигающе холодного ветра осенней ночи. Я разогналась и понеслась к лежащему за домами парку; у ног болтался на бегу бархатный мешочек, свисавший с забинтованного бока. Едва оставив позади последний переулок, я завидела фиолетовые силуэты палаток и сарозийскую повозку рядом с ними.

Несмотря на утомительный бег, я широко улыбалась. Наконец-то! Принцесса обязательно должна быть здесь, где можно спрячаться от пошедших вкривь и вкось событий фестиваля. Мне плевать на то, что сегодня разбились надежды многих пони на Ночь Кошмаров; если все пройдет как надо, придет рассвет и я выйду навстречу его лучам уже живой пони, которая их сможет утешить. Я наконец-то смогу разделить их смех, их тепло, их дружбу. Я смогу…

— Селестия помоги… Морнинг! — крикнула Амброзия.

Я ахнула. Я затормозила около Рамбла и лежащего без сознания жеребца. Перед нами возвышалось покосившееся здание отеля.

— Пожалуйста, мисс! — взмолился Рамбл. — Помогите мне его перетащить!

— Песня, — всхлипнула я про себя.

Я огляделась в недоумении из стороны в сторону. Я увидела вдали выстроившихся в ряд рабочих, пораженных моим геройством. Под копытами лежали провода, уходящие внутрь дома.

— Я… — я зашипела и содрогнулась. — Я перестала играть Реквием! — я лихорадочно оглянулась на залитый солнцем город. Здесь не было ни палаток, ни вообще какого либо следа сарозийцев. — Провалиться мне, я не хочу здесь быть…

— Ааа! — завопил Рамбл.

Я глянула вверх и поняла почему. Отель рушился, и на нас с Морнинг Дью, грозя раздавить, падала целая стена из обломков. С героическим воплем я воздвигла между нами и стеной зеленый щит, отражая тяжелые куски камня. Этого мне сейчас хотелось меньше всего.

— Моя лира… — я зажмурила глаза и зашипела сквозь какофонию взрыва. — Где она? Мне надо… мне надо…

— В чем же дело?! Слишком застенчивая? — пропел надменный голос.

Я резко вдохнула и подняла взгляд на яркую, цветистую сцену.

— А-а?!

Там на меня широко ухмылялась сереброгривая шоукобыла.

— Я бы тоже кротко дрожала от страха, если бы мне предложили выступить на сцене бок о бок с Великой и Могучей Трикси! — тесная толпа пони, окружавшая меня со всех сторон, усмехнулась ее словам. — Думаешь, твоих музыкальных талантов хватит, чтобы затмить величие Великой и Могучей Трикси?! Ну так запрыгивай сюда и покажи нам, на что ты способна, менестрель!

— У меня… у меня нет с собой лиры… — просипела я и попятилась, потея и дрожа. Я неловко столкнулась по пути с несколькими пешеходами, пытаясь продраться сквозь толпу. — Я тогда была такой глупой, — прошептала я себе под нос. — Я ни разу не брала с собой из палатки лиру! О чем я?..

— Только посмотрите на нее! Поначалу я думала, что она мне завидует! — помпезно кричала шоукобыла толпе. — Но теперь Великая и Могучая Трикси видит, что она аж зеленая. Позеленела от страха!

Меня со всех сторон окружал смех и хохот. Я крепко сжала зубы и побежала галопом, прорываясь меж разноцветных тел.

— Мне просто надо сосредоточиться! — кричала я, двигаясь к северу города. — Реквием придет ко мне только если я буду думать о том, что мне нужно сделать! Если я просто буду думать о д-доме… — я закрыла глаза и прошептала. — Я хочу домой. Я хочу домой. Я хочу…

— Не… ыххх… не могу добраться до дома. Это шо… за тропинка? Палатка? Охххх… — рядом со мной зазвучал знакомый голос с тягучим ацентом. — Шоб ему провалиться, этому кубку — он слишком тяжелый. Хорошо б… мммфф… если б он б-был сделан из п-перьев… ехех…

Я моргнула, сидя рядом с палаткой. Я встала на ноги и, прислушиваясь, вытянула шею. Из-за поворота тропинки выходила оранжевая кобылка-фермерша. За ней, на тропинке к центру Понивилля, тянулась цепочка глубоких следов, вдоль которой валялись кое-где по обочине яблоки. Эпплджек отчаянно пыталась удержать в равновесии у себя на боках две большие корзины, полные фруктов. Эти до смешного высокие кучи яблок дополнял собой золотой кубок, увеличив и без того безжалостный вес ее груза.

— Ыыххх… надо д-добраться до дома… — она выглядела переутомленной. Под глазами у нее темнели мешки, а золотая грива, обычно восхитительная и прекрасно ухоженная, выбилась из-под удерживающих ее в одном пучке красных лент и превратилась в измочаленное гнездо. — Большой Мак и семья… я им н-нужна…

У нее затряслись ноги. Она опустила зеленые глаза, и на мгновенье мне показалось, что она вот-вот рухнет без сил и заснет. Но, как оказалось, она не упала и не заснула, потому что ее мягко обволокло зеленое облако телекинеза и вернуло назад на копыта.

— Похоже, кое-кто очень много работал, — сказала я с мягкой улыбкой.

— Ммммхмммм… эм… — она распахнула глаза. — Ш-шо? А?

— За что кубок? Побили всеэквестрийский рекорд бессонницы?

— Мммм-нет… это… — она зевнула и сонно качнулась. — Награда почетной пони пони пони или шо-то такое… — ее лицо расслабилось и губы на мгновенье сложились в полубессознательную блаженную улыбку. — Жуть какая классная и блестящая. Кажись, город мне благодарен был за спасение от стада бегущих коров, но… — она вновь протяжно зевнула: шкурка натянулась у нее на лице, отчего слегка побледнели веснушки на щеках. — Мне явн не помешает еще пару лишних часиков в сутках… н-на лягание яблонь…

Ее тело взлетело в воздух, будто на невидимой мягкой кровати, а затем опустилось вновь. Она поморщилась от неожиданности, ощутив, что неловко лежит на чьей-то движущейся спине.

— Хммммф… — я уверена, она распахнула глаза, но я в тот момент не видела ее лица. — Шо, п-провалиться мне, происходит?..

— Ничего такого, о чем стоит волноваться, мисс Эпплджек, — тихо сказала я, несмотря на все напряжение. Она хорошо сложенная пони: спортивная, мускулистая. Тем не менее, правильно приложив телекинетические силы, я смогла выдержать ее вес у себя на спине. Твердо шагая, я понесла ее по дороге к сияющим вдали видам фермы Сладкое Яблоко. — Просто небольшая вам добрососедская помощь от меня.

— Ыыыххх… — она зашипела: — Не нужна мне ничья помощь! Я… я… — ее протесты длились недолго: их тут же заглушил могучий зевок. — Я могу собрать в-все яблоки сама!..

— О, безусловно! — воскликнула я и усмехнулась слегка. Кубок левитировал перед нами, отражая в своих полированных боках ее усталое лицо, лежащее на моей бледно-голубой гриве как на мягкой подушке. — Я только помогу вам добраться до дома и там вы уже примитесь за свою работу, мисс Эпплджек, вот и все.

— Хммммм… а мой урожай?

Я оглянулась на две корзины яблок, оставленные у стены заброшенного амбара.

— Я прослежу, чтобы они тоже добрались до Фермы Сладкое Яблоко.

— Мммм… — она пробормотала мне в шею: — Тольк не своруйте ничего…

Я усмехнулась.

— Даже не подумаю. Яблоки — они в вашей крови. Украсть их у вас — все равно что вырвать самые основы вашей жизни у вас из-под ног.

— Мммм… основы… — веснушчатые щеки Эпплджек поднялись в пьяной улыбке. В золотом отражении на кубке я увидела, как она отвернулась к теплым летним ветрам и пробормотала, заикаясь: — К-каждому доброму дому они нужны. Так… так мой Па м-меня когда-то учил…

Я улыбнулась:

— Что ж, он вырастил замечательную дочь…

— Да… Да, эт т-точно… — и ее голос затих, сменившись первым из многих тихих похрапываний.

Я продолжала нести ее по пологому склону к ферме. Я думала об основах, о структуре, о музыкальных тактах и об аранжировке. Я напевала простую мелодию — подобие той музыки, что застряла у меня в голове, только гораздо медленнее, так, чтобы звучание ее напоминало нежную колыбельную для работавшей не покладая копыт кобылы, которая без сил лежала у меня на спине.

— Я называю ее «Закатное Болеро», — сказала я голосом тихим и будто далеким. На вестибюль отеля опустилась тишина, когда я заиграла его Принцессе Солнца. — Каждый раз, когда я слышу его, мое сердце взметается к небесам. Кажется, будто эта мелодия была написана, чтобы пони почувствовали жизнь в своем теле, — я сглотнула и наклонилась вперед. — А как чувствуете себя вы, Ваше Величество?

Принцесса Селестия сидела на белоснежных задних ногах и морщила лоб в непрекращающихся ни на мгновенье тяжких раздумьях. Я не знала, услышала ли она вообще мой вопрос.

Меня тревожило это молчание. Я видела в ее розовых глазах отражение мятно-зеленой единорожки, которая с каждой секундой выглядела все изможденней.

— Ваше Высочество? — спросила я поверх звона струн. — Эта… эта мелодия вам знакома?

— Вы когда-то играли ее мне, Принцесса, — подала голос Твайлайт, с беспокойством глядя на неподвижную, как камень, наставницу. — Вы… вы можете что-нибудь о ней сказать?

Губы величественного аликорна, наконец, шевельнулись:

— В этой музыке есть структура, нечто такое, чего я раньше не ощущала. В таком порядке, в таком звучании, я ощущаю какую-то основу под ней… — она тяжко сглотнула. — Моя маленькая пони, каким образом ты наткнулась на эти композиции?

— Ее засунули мне прямо в голову, — сказала я. — В тот самый день, когда на меня пало проклятье.

— Какое проклятье? — спросила Твайлайт.

— Проклятье, которое заставляет всех вас, каждого из вас забыть обо мне, если я потрачу слишком много времени на объяснения! Пожалуйста, Ваше Величество! — я потянулась к ней, готовая залиться слезами. — Вы должны услышать третью элегию. И тогда, может быть, вы сможете все мне объяснить. В них кроется предназначение. Предназначение есть во всем. Мы все в этом мире ради чего-то, и мне нужно узнать, ради чего здесь я, чтобы я смогла освободиться от… освободиться от…

Лицо Принцессы исказила гримаса, черты ее корчились от неназываемой боли; она будто рожала нечто.

Твайлайт тут же потеряла самообладание от беспокойства:

— Ваше Величество! Что случилось?

— Песня… — Селестия заплакала, почти как жеребенок. В ее глазах мелькнул цвет, которого я прежде не видела. — Ее песня… — выдавила она.

— А? — воскликнула Твайлайт, затаив в растерянности дыхание.

Я поглядела на Твайлайт. В моей голове блуждали мысли о текучих оттенках фиолетового. О звездной пыли, запустении, и о вселенной. И прежде, чем я поняла, что происходит, золотые струны лиры поменялись местами и я заиграла что-то совершенно иное. К тому моменту, как замолчал Реквием, отель растворился, сменившись вершиной холма, с которой открывался вид на сарозийские палатки. Мимо повозки, разговаривая между собой, прошли два пегаса с листообразными ушами.

Резко вдохнув, я пригнулась за штабелем ящиков, отмеченных королевскими гербами Кантерлота. Я задрожала и вцепилась в Вестник Ночи, наблюдая за тем, как всего в паре футов от меня маршируют мимо два стражника.

— Что Ее Величество задумала на этот раз?

— Похоже, она все-таки решила выйти на празднество, — оба стража обернулись на залитый факельным светом Понивилль, к которому от лагеря уходила тропинка. — Я рад видеть, что Ее Высочество развлекается вместе с гражданскими.

— И эта большая толпа вопящих детей — обязательное условие?

— Ты как Принцесса, брат, — сказал другой, блеснув в лунном свете клыками. — Ты слишком редко выходишь в пони. Если бы ты не сидел взаперти, может быть, понял бы, что некоторым пони нравится пугаться.

— Я прожил всю свою жизнь, стараясь изо всех сил, чтобы другие пони не впадали при виде меня в панику.

— И вот именно потому нам очень повезло жить в этом веке. У Принцессы появился новый шанс уладить отношения с дневными пони, а значит, и у нас тоже, — он махнул копытом в сторону палаток. — Пойдем, нам еще надо подготовиться к возвращению Ее Высочества, когда она захочет отдохнуть.

— Я займу первую стражу, брат, а ты тогда осмотри внешний периметр.

— Хорошо, — оба поднялись в воздух и облетели палатку с разных сторон.

Я распласталась, прижавшись всем телом к ящикам. Сделав несколько глубоких вдохов, я бросила взгляд возбужденных глаз в сторону Понивилля. Насколько я выпала из реальности на этот раз? Тем не менее, как ни странно, больше это значения не имело.

— Что ж, значит, она передумала, — улыбаясь, выдавила я. — Это не страшно. Она сюда рано или поздно вернется.

Я сглотнула и крепче прижала к груди Вестник Ночи. Я не осмеливалась играть, из страха, что ночная стража услышит меня, а потому я тихо напевала мелодию себе под нос и, в промежутках между куплетами, бормотала вслух:

— Она сюда вернется и я с ней встречусь, — я сглотнула. — Но как мне избежать повторения того, что случилось с Селестией? Как мне убедиться, что она отошлет прочь только меня, а не весь Понивилль целиком? Как…

— Вот этот вопрос я и задаю себе каждый раз! — воскликнула Рэрити, которая, закатив глаза, ходила вокруг разукрашенного рюшем красного платья на поникене посреди бутика. — Как мне было знать, что все это ударит мне прямо по носу?! То есть, Флаттершай-то по носу не ударило ничего! В конце концов, она сейчас вовсю наслаждается своим шансом сиять по всей Эквестрии! Да, она и должна, безусловно! Я просто никогда бы не подумала, что ее тихий и застенчивый характер с такой легкостью… ыыыххх… украдет у меня внимание Фото Финиш!

— Зачастую мне кажется, что никто ничье величие не крадет, — сказала я с мягкой, сочувственной улыбкой. — Скорее, я скажу, что величие входит к нам в дом неожиданно.

— О, я была бы не прочь, если бы ко мне входило величие, снова и снова, пока я не лопну! — воскликнула Рэрити. Она вдруг элегантно скосила глаза к носу и с такой силой потянула нитку, что та порвалась. — Ооой… — на ее белоснежных щеках яростным пламенем разгорелся румянец. — Пожалуй, последняя фраза вышла несколько неприличной…

Я захихикала и улыбнулась.

— Все нормально, Рэрити. Я вас очень даже хорошо поняла.

— Я знаю, что вы в этих местах новенькая, мисс…

— Хартстрингс.

— И я должна вас поблагодарить, что вы так покорно слушали, как я несу и несу всякую ерунду, как бешеная боевая лошадь, но я не знаю, действительно ли вы меня понимаете в полной мере! — она села со вздохом на ближайшую кушетку, повесив бесполезную иголку с порванной ниткой на бледных копытах. — Я не хочу славы и богатства исключительно ради этой самой славы и богатства. Я хочу их заработать. Я хочу заработать себе имя. И, что важнее всего, я хочу заниматься по-настоящему любимым делом, делом, к которому лежит мое сердце, — она задумчиво поглядела на меня мягким, уязвимым взглядом голубых глаз. — Мода — это не просто путь, который я выбрала для своей карьеры, это сущность моей души. Это самый корень моего естества.

— Это дело, которое вами движет, — сказала я, мягко кивнув. Я сделала несколько шагов вперед и села перед ней. — Это дело, которое придает вам мотивации даже тогда, когда в вашей жизни не осталось больше ничего… — я сглотнула. — Включая и ваших друзей.

Она шмыгнула носом и горько улыбнулась мне.

— Именно…

— Я знаю, что если я потеряю все… — сказала я. — Если все, что для меня важно, больше не будет для меня достижимо, у меня все равно останется внутренний стержень, часть моей души, которую я никогда не отпущу. Ибо она определяет суть моей души, она двигает меня вперед, даже если там ожидает одна лишь тьма, — я перевела взгляд на залитое солнцем окно и тепло улыбнулась:

— Это моя любовь к музыке. Если у меня не останется ее, у меня не останется больше ничего. Это мое естество, мое я. И именно она привела меня сегодня к вам, — я обернулась к ней и улыбнулась, сверкнув зубами. — Душа каждого пони резонирует согласно звукам разных мелодий, и ваша мгновенно затягивает, как наркотик, хотя ей, мне кажется, не помешает избавиться от некоторой меланхоличности.

Она сделала глубокий вдох, изящно поправив гриву копытом.

— Знаете что? Вы правы! Вы абсолютно правы! — она гордо встала в полный рост и улыбнулась. — Мне не следует завидовать успеху Флаттершай! Я должна его восхвалять! Она моя лучшая, любимейшая подруга, и раз настал ее момент сиять, то я отнюдь не намерена ее чураться! — она пробежала галопом по бутику к головокружительной красоты платью по-королевски величественных красных и синих тканей, которое ожидало модистку, вися на своей вешалке. — Я непременно посещу показ мод сегодняшним вечером и покажу ей свою поддержку! И выглядеть я буду при этом блистательнейше! — она закусила губу и слегка покраснела. — Потому что… эм… нет ничего плохого в том, чтобы прекрасно выглядеть, аплодируя подруге, так ведь?

Я усмехнулась, закрыв с улыбкой глаза.

— Определенно ничего плохого, мисс Рэрити. Определенно ничего… — я открыла глаза среди бледных туманов, и сердце мое тут же остановилось.

Подо мной растянулась древняя ржавая платформа, испещренная то там, то здесь стонущими пони в оковах. Над ними ревело и грохотало вьющимися нитями воды Царство Неспетых, озаряемое яркими вспышками молний. В вышине, над всем этим хаосом, подобно неутомимому стражу, завис трон Принцессы Арии. Концентрические сферы внутри сфер мерцали в сумраке, отражая собой гром, гуляющий неугасающими волнами по кошмарному ландшафту.

Я содрогнулась, ощущая холод мокрой толстовки, облепившей мне передние ноги. Вестник Ночи висел передо мной в левитационном захвате, и несмотря на все свое великолепие, он, как я знала, не способен сейчас мне помочь, если когда-либо мог вообще. Сохраняя молчание, я нахмурила в недоумении лоб и поглядела на висящий в небе трон Арии.

— Это… это воспоминание? — спросила я сухим и безжизненным голосом. Сглотнув, я добавила: — Или это прямо сейчас?

Сферы внутри сфер медленно полетели прочь, как всегда избегая меня. Туманы наползли на платформу, укрывая навечно неживых пони.

Шмыгнув носом, я тихо прошептала в разделяющее меня и Принцессу Сумрака расстояние:

— Мы воспоминания… или мы песни? Неужели все наши деяния на протяжении наших жизней — лишь одна-единственная строчка в длинной хронике, которую никому из нас не доведется написать самому? Или же мы хор, что продолжает несмотря ни на что петь, радуясь жизни и всем тем сюрпризам, что она нам несет?

Она не сказала ни слова. Вселенная тянулась во все стороны в бесконечность, и в ее пустоте меня впервые перестало терзать одиночество, потому что я была единственной пони, которая должна была услышать сказанное.

— Ты — хранитель архива, Ария, — сказала я; черты мои заострились, стали твердыми. — Зачем еще тебе собирать столько душ, если ты не убеждена, что есть нечто драгоценное, что непременно должно быть сохранено?

Я сделала несколько шагов вперед, шаркнув по металлу платформы. Скорее в Тартаре выпадет снег, чем я смогу догнать улетающие сферы, но я и не собиралась этого делать. По крайней мере, не таким способом.

— Я хочу быть той драгоценностью, — проговорила я в пустоту. — Я хочу вернуть себе свою жизнь. Луна не может мне с этим помочь, и, возможно, не сможешь и ты, — сказала я. Я перевела глаза на бурлящие потоки и лежащий за ними хаос, что грозил поглотить меня и все остальное одним смертоносным броском. — Никто не сможет помочь мне, кроме меня самой. Это моя песня. Я слышала эту мелодию всю свою жизнь, — я подняла взгляд в небеса, на этот раз хмурясь. — Кто ты такая, чтобы забирать ее у меня?

Гром и молнии свирепствовали в небесах, но я практически не обращала на них внимания. Все казалось мне шепотом по сравнению с гулким голосом, раздающимся меж моих ушей.

— Кто ты такая? — я закинула голову назад, шипя, рыдая и смеясь одновременно. — Кто я такая?!

— Подруга моего детства, по крайней мере, до прошлой недели, — устало сказала Твайлайт.

Я опустила голову и посмотрела на другую сторону стола.

— О? — тихо спросила я голосом полным тепла и сочувствия. — Что между вами случилось?

Твайлайт поерзала на месте, удерживая копыто на открытой книге, на которую она почти уже не обращала внимания. Свет свечей Сахарного Уголка согревал нас в вечернем полумраке.

— Не стоит… не стоит забивать себе голову этой моей ерундой, — сказала она, нервно усмехнувшись. — Вы ведь приезжая в этом городке, мисс Хартстрингс. Вам ни к чему слушать причитания скромной библиотекарши о ее проблемах.

— Я никуда не спешу, — сказала я, наклонившись над столом с мягкой улыбкой. — Пожалуйста, продолжайте.

Она пожала плечами.

— Пожалуй, мы с Мундансер всегда были разными. И все же, нам каким-то образом удавалось удерживать наши отношения в норме, несмотря на все наши бесчисленные столкновения лбами. Если так подумать, то я вообще не представляю, как мы друг друга не задушили за все эти годы. И вот только сейчас, из-за этого учебного проекта, над которым мы должны были вместе работать… — Твайлайт не таясь болезненно поморщилась.

Я опустила задумчиво взгляд на столешницу и выдохнула через ноздри.

— Это… непросто — сохранить самые драгоценные части наших личностей, особенно по мере взросления. Все изнашивается, мы становимся хрупкими. Мы можем в этом винить… что-то, что в нашей жизни отсутствует, но редко когда все настолько просто. Мы все неизбежно теряем многое…

— Но что насчет обретения?

Я подняла на нее взгляд.

Она улыбалась мне.

— Я поначалу убивалась по Мундансер. Да что там, я провела в слезах несколько ночей подряд, — она провела копытом по гриве с фиолетовой полосой и глянула в сторону. — И вот тогда я нашла для себя помощь. Рэрити… Пинки… Эпплджек и Флаттершай, Рейнбоу Дэш… — она шмыгнула раз носом, но губы ее сами собой складывались в нежную улыбку. — Они были рядом. Они утешили меня. Вот тогда я осознала, что я потеряла много, но обрела, на самом деле, гораздо больше. У жизни есть способы удивить вас: она просто дарит вам что-нибудь, когда вы этого, как вам кажется, совершенно не заслуживаете или не можете себе позволить…

— Вы ученый, — сказала я, вопросительно на нее прищурившись. — Разве вы не согласны с утверждением, что все в мире конечно во времени? Разве вы не знаете, что это в природе вещей — растворяться со временем, уходить прочь по пути наименьшего сопротивления?

— Да, я ученый, — сказала Твайлайт. — Но… Но я помимо этого еще и живая пони… — она глянула на меня. — И я чувствую, мисс Хартстрингс. Некоторые из моих чувств можно объяснить, но нельзя от них избавиться. После стольких многих лет, я осознаю, что одними экспериментами нельзя закрыть дыру на месте сердца, или залечить рану, которую нанесло время, или… или…

Она содрогнулась, но ее лицо тут же закаменело в храброй улыбке, адресованной мне.

— Я верю в дружбу, мисс Хартстрингс, — по ее щеке прокатилась слеза, но на лице у нее по-прежнему было написано счастье. — Я верю в дружбу. Она — самая могущественная сила во вселенной. Она объединяет, когда все остальное лишь разрушает. Она несет гармонию хаотичному миру. Она дает тепло, которым мы можем наслаждаться, пока не придет наше время. Зачем же еще мы в этом мире, если не для того, чтобы вместе строить дружбу так, как мы только можем, собравшись всеми вместе? Я очень долго прожила одна, наедине со своей учебой и мыслями, и я постоянно ощущала, как что-то терзает мою душу, — она вновь шмыгнула носом и хрипло усмехнулась. — Я о-ожидала рождения, мисс Хартстрингс. Мне кажется… нет, я знаю, что среди нас очень много подобных мне в прошлые дни — ожидающих рождения, ожидающих, когда они начнут жить. И мой долг на этом свете — искать таких пони, предлагать им мою дружбу и распространять повсюду тепло, пока еще не слишком поздно.

Я поглядела на нее, ибо вновь почувствовала на своей шкуре ледяное касание проклятья. Я улыбнулась тому уютному теплу, о котором говорила она, и сказала:

— Если бы у меня было время, мисс Спаркл, если бы у меня были возможности и блага этого мира, я бы написала об этом симфонию.

Не потеряв и секунды, она ответила мне:

— Так почему бы вам не написать ее прямо сейчас? Ничего вас не останавливает.

— Ничего меня не останавливает… — повторила я приглушенным бинтами голосом, когда у меня над головой скользнула темная тень. Я поглядела наверх и увидела Принцессу Луну, плавно спускающуюся с небес. Горизонт на востоке едва заметно мерцал; ее сестра уже была готова приступить к делу.

— Ваше Величество… — два сарозийца тут же поклонились своей прибывшей Принцессе.

— Вольно, мои верные подданные, — ответила Луна. Впервые ее голос звучал тихо, сдержанно и по-праздничному счастливо. Она встала перед стерегущими вход в обширную полуночно-синюю палатку стражниками, напевая себе под нос вместо того, чтобы кричать. — Эта земля — мирная земля. Я ценю вашу верность, но считаю, что этим утром нам нет нужды в излишней бдительности.

Стражи обменялись взглядами. Их янтарные глаза с вертикальными зрачками вновь устремились на аликорна.

— Не желает ли Ваше Величество немедленно возвратиться в Замок Кантерлот?

— Нет, — заявила она, твердым шагом входя в палатку. — В грядущий день нас ожидает немало других… торжеств.

— День, Ваше Величество?

— Истинно так. Твайлайт Спаркл и ее друзья желают показать нам заведение сахаров и углов. Ответить отказом на их щедрое предложение было бы величайшей грубостью с нашей стороны. А посему, если у нас нет срочных дел, мы останемся в Понивилле по меньшей мере на еще один день.

— Принято, Ваше Высочество.

— Не забудьте надеть солнцезащитную броню, мои подданные! — воскликнула она, остановившись на пороге. — Грядет рассвет! Я бы не хотела видеть, как лучи солнца обжигают ваши гладкие шкуры!

С этими словами она, наконец, пригнулась и скрылась в палатке.

Прошло несколько секунд, и стражи обменялись взглядами. На лицах обоих на кратчайший момент возникли теплые улыбки. А затем они, как им было приказано, принялись обмундировываться в дневную броню.

Я наблюдала за ними, дрожа — но на этот раз дрожа от нетерпения. Принцесса Луна вернулась. Больше мой путь к ней не преграждали табуны паникующих пони. Осталось только два стража и они были очень заняты сменой брони, готовя свои тела к обжигающему свету восхода. Сколь бы отчаянно я ни желала встречи с Принцессой, я была не настолько глупа, чтобы посчитать, будто смогу хоть на мгновенье избежать зорких глаз двух сарозийцев, какими бы занятыми они сейчас ни казались. В то же время, я знала, что скорее снег выпадет в Тартаре, чем они разрешат мне поговорить с Луной. Мне нужно воспользоваться доступными мне средствами себе на пользу и, возможно, всего лишь возможно, мне удастся пробиться к ней.

Я открыла бархатный мешочек и бросила его на землю у штабеля ящиков. Подняв Вестник Ночи перед собой, я храбро вдохнула и затем еще храбрее вышла из укрытия. Я направилась прямиком к паре стражей и охраняемой ими палатке, выставив перед собой золотой инструмент в магическом захвате.

— Стоять! — они мгновенно бросили свое дело и сурово пригвоздили меня взглядом. Я заметила блеск острых лезвий холодной стали, выглядывающих из крыльевых пластин их брони. Я читала в дневнике Алебастра о традиционном оружии его народа, способном с легкостью разрезать даже крепкий дуб. Я содрогнулась от мыслей о том, что оно может сотворить с мягкой плотью маленького единорога.

— Кто идет?!

— С праздника? — громко спросил второй страж, издалека изучая своими вертикальными зрачками бинты на моем теле. — Торжества этой ночи уже закончены, гражданин! Возвращайтесь домой отдыхать. Принцесса не желает видеть никого до позднего вечера!

— Вы н-не понимаете, — проговорила я, держа Вестник Ночи между нами, как золотой щит. — Принцесса всю свою ж-жизнь д-должна была повидать кое-кого. Она об этом просто еще не знает.

— Что за безумие вы нам толкуете? — спросил первый страж.

Другой прищурился на мой сияющий инструмент.

— Что это у вас? Остановитесь немедленно!

— Ни шагу вперед!

Я застыла на месте, но сделала я не только это. Я зажмурила глаза и заиграла на древней лире мелодию.

— Пожалуйста, простите меня за то, что я собираюсь сделать. Но я должна повидать Принцессу. Вы не понимаете серьезность моего положения, и я не могу вас в этом винить.

— Положите немедленно инструмент! Что вы… — восклицание стража прервал резкий вдох. — Что это, во имя Тартара?!

— Спаси нас Матриарх! — рыкнул второй голос. — Я ничего не вижу!

Я резко выдохнула и открыла глаза. По окончании «Сонаты Тьмы» их глаза зачаровала музыкальная магия, но мои она не тронула. Они оба ослепли и метались теперь в черноте и растерянности, паникуя от этой внезапной потери.

— Простите. Долго это не продлится, — я быстро пошла к палатке. — Мне просто нужно было вас чем-то занять, чтобы я могла поговорить с Принцессой…

Вдруг раздался высокий тонкий крик и оба стража взметнулись прямо на меня в боевом построении.

Ахнув от полной неожиданности, я бросилась на траву. Они буквально едва-едва меня не задели — пролетели над самой головой и, врезавшись вместо меня в повозку, опрокинули ее с колес.

Я бросила на них взгляд, хватая ртом воздух. Пока по лицу, подобно горным рекам, стекал пот, я вскочила на копыта и вновь попыталась прорваться галопом к палатке.

Еще один вопль: они развернулись и вновь понеслись на меня.

Я отпрыгнула с криком, с трудом увернувшись от их массивных тел. Штабель деревянных ящиков обрушился под моей спиной, осыпая меня щепой, пока стражи-близнецы стояли на земле, вращая головами из стороны в сторону.

Встав на ноги и панически задыхаясь, я мысленно дала себе пощечину.

— Ну конечно! Это же сарозийцы! — я сплюнула на землю, хрипло рыча. — У них же есть эхолокация, идиотка! Отчаянная, жалкая идиотка!

— Прекращай немедля свое вероломство! — прорычал один страж, слепо крутя головой из стороны в сторону. — Нам ни к чему причинять тебе вред, пони!

— Сдавайся и все закончится! — крикнул второй.

Я глянула на клапан палатки, затем на них. Воспользовавшись телекинезом, я сняла со своего тела бинты. Затаив дыхание, я сместила вес вперед и крепко ударила копытом по земле.

Одновременно закричав, как летучие мыши, оба сарозийца развернулись и понеслись на меня, как ракеты.

— Ыыххх! — я метнула в них море бинтов и ловко отпрыгнула в сторону.

Воздух засвистел от режущих воздух крыльев, рвущих в клочья белые ленты. Один рухнул на землю, запутавшись в их хаотичном переплетении, подняв еще больше шума.

Я не собиралась тратить ни секунды, чтобы полюбоваться на свою жалкую победу. Я сорвалась в галоп и понеслась ко входному клапану, предвкушая увидеть прекрасное лицо Луны и полуночную синеву ее глаз.

В мою спину впились два тяжелых копыта, успешно сбив меня с ног.

— Ыыыххх! — я упала на землю под весом одного из стражей. — Ыххх… Нет! — завопила я.

— Не шагу вперед! — зашипел он мне в ухо. Его голос звенел сквозь тонкие клыки, а острая подкова угрожающе сдавливала мою терзаемую болью шею. — Тебя предупредили!

— Ты задержал ее, брат?! — крикнул второй, выпутавшись из бинтов.

— Следуй за моим голосом! Она здесь!

— Мммфф… ах! — сдавленно буркнула я под его весом. Залитые слезами глаза метались из стороны в сторону. В считанных дюймах от палатки и от меня самой я увидела на траве Вестник Ночи. Тяжело дыша, я подняла его телекинезом и начала перебирать струны.

— Я сказал, стой! — рыкнул оседлавший меня стражник.

— Я отберу у нее инструмент! — сказал другой, летя прямиком на звуки элегии. — Во имя Принцессы!.. — он протянул к нему копыто, как раз когда его зрение начало проясняться.

И как раз этот самый момент идеально совпал с окончанием «Прелюдии к Теням». Свет на восточном горизонте усилился, превысив в десятки раз великолепие обычного рассвета. Но я еще не закончила. Извернувшись, я прицелила на них рог и, закричав, пустила все оставшиеся у меня силы на заклинание света.

Пульсирующий луч маяка, который вырвался с моего рога, меня ослепил. И он, безо всяких сомнений, подействовал на них гораздо сильнее. Нас омыл обжигающий белый свет, оставив после себя мне награду — неразборчивые вопли боли сарозийцев. Первый страж спрыгнул с меня, беспомощно столкнувшись со своим сослуживцем. Оба они отшатнулись и побежали прочь от магического луча, громко скрежеща копытами по земле, пока издаваемые ими звуки не стали лишь блаженно неразборчивыми далекими вибрациями.

— Ааахх! Колдовство!

— Брат, ты ее слышишь?! Куда она делась?!

— Так жжет… так горячо… я н-не… не чувствую…

У меня не осталось времени на сочувствие. Задыхаясь, я поднялась на копыта. Почувствовав, как с меня начали сползать остатки бинтов, я побежала в том направлении, которое, как я молилась, было дорогой к палатке. Нога запуталась в свисающих лентах костюма. Вскрикнув, я упала лицом вперед и проехалась носом по волнующейся ткани. Резко вдохнув, я слепо нащупала в затопившем все сиянии вход внутрь. Я ломанулась в него, рыдая и умоляя.

— Принцесса! — ахнула я, закричала я. — Принцесса… что… что случилось?!

— Мать… — проговорила Селестия. По ее лицу стекали рекой слезы, а зрачки под волной чистого ужаса сжались в точки. — О благословенная Мать, ч-что мы наделали?

— Принцесса?! — воскликнула Твайлайт, побледнев в панике. Пони в вестибюле отеля дрожали и тревожно переговаривались. Селестийские стражи подошли к нам и протянули с беспокойством на лицах копыта к аликорну. Твайлайт глянула на меня; у нее дрожали губы. — Что в-вы наделали?!

— Я-я не понимаю! — выкрикнула я, прижимая лиру к груди. Я едва перевалила через половину «Марша Приливов», когда на величественных чертах Богини Солнца возникла вдруг заметная реакция. Она начала трястись, как ребенок, и даже блестки в ее пастельного цвета гриве ощутимо потускнели. Тени, казалось, гнули стены, будто отель рушился прямо нам на головы. Я вдруг обратила внимание на звучащий на фоне глухой басовый гул, будто издалека на нас катилась гигантская волна земли и камня. — Я просто хотела, чтобы она помогла мне опознать эту музыку! Я не знаю, почему она… почему она…

Комната содрогнулась. С потолка посыпались мусор и пыль. Мэр закачалась на ногах, нервно сглатывая и прося всех сохранять спокойствие. Но было уже слишком поздно: половина пони уже выбежала в панике из вестибюля, а другая столпилась вокруг Принцессы, умоляя ее дать объяснение или моля о помощи, о спасении от чего-то столь ужасного, что оно даже не заслуживало имени.

— Сестра… — проговорила Селестия. — Моя дорогая сестра, что же случилось с тобой?..

— Луна?! — воскликнула Твайлайт. Она сухо сглотнула, а в полных беспокойства глазах заблестели слезы. — Но с ней все хорошо, Ваше Высочество! Элементы Гармонии избавились от Найтмэр Мун…

— Нет… — Селестия медленно покачала головой, давясь плачем от скорби, что была старше самого времени. — Восстановить уже невозможно. Остается только заключение, проклятое заточение, — она зашипела сквозь стиснутые зубы и выдавила: — Мать, это ведь ты боялась больше всех. Мы должны были ей помочь. Разве мы недостаточно ее любили? — она опустила голову, и грива опала безжизненно, как флаг сдавшейся армии. Она зарычала тихо: — Теперь уже слишком поздно, и долг защиты нашего царства лежит на мне. Твоя скорбь — это моя скорбь. Прости меня…

— Ваше Высочество! — крикнули стражи.

— Началось ужасное землетрясение!

— Следуйте отсюда за нами!

— Принцесса! — крикнула Твайлайт. Она безрезультатно тянула аликорна за обитые золотом копыта. — Пожалуйста! Мы должны уходить! Вы меня пугаете! Вы…

— Простите, — сказала она. Она подняла голову, и я увидела, как ее глаза сверкнули фиолетовой яростью. Они, казалось, смотрели прямо в мою трясущуюся в панике душу. — Но я должна это стереть. Я должна защитить песню.

Сказав это, она открыла рот, и комнату заполнил глубокий гул, подобный монотонно гудящей ноте в большом хоре монахов.

Один из стражей задергался на месте. Он ахнул и забормотал что-то бессвязно, а его броня начала сползать с тела. Золотые пластины поднялись в воздух, распались на части и растворились в рое разноцветных насекомых.

— Что?!.. — ахнула Твайлайт. Позади нее раздался крик. Она резко развернулась.

Там, в центре сцены, Мэр ползла прочь от подиума. Деревянная конструкция распалась и, повиснув в воздухе, преобразовалась в щебечущее облако параспрайтов.

Над нашими головами погасли огоньки свечей, когда люстры под потолком развалились на множество крылатых существ, принявшихся пожирать всякую материю, что попадется им на глаза. Вскоре весь вестибюль заполнился бессчетными жужжащими параспрайтами, закружившимися вокруг Принцессы жутким циклоном.

— Нет! — рыдая, крикнула я. — Э-этого не должно было случиться! — я увернулась от падающего обломка здания, сжавшись под облаком трепещущих крыльями новорожденных жуков. — Я просто хотела свободы! Я не понимаю! Почему…

— Пой ее песнь! — крикнула Селестия. Ее голос внезапно стал буквально оглушительным — его громкость была раза в два выше Кантерлотского королевского голоса. — Пой ее песнь и становись… — она дернулась. — П-пой ее песнь и с-становись… — она скривилась, сражаясь со священной песней до последней секунды. Затем она, замахав копытами, сотворила плотную стену телекинеза, которая вышвырнула всех пони из вестибюля на солнечный свет. — Нет! Уходи! Только ты должна оставаться ничем!

— Ааах! — закричала Твайлайт, летя на ударной волне мимо меня. Несколько стражей улетели за ней следом. Наконец, меня тоже сбило с копыт и зашвырнуло через весь вестибюль отеля. Последнее, что я увидела, была фигура Селестии, что стала вдруг хрупкой и тонкой, будто ломающейся и гнущейся под весом теней призрака-аликорна с широко распахнутыми костяными крыльями. И затем все здание отеля взорвалось, разметав обломки и многочисленных параспрайтов по всему Понивиллю, вместе со всеми моими надеждами, мечтами, вместе со всеми моими воспоминаниями.

Не осталось ничего, кроме песни, что повторялась снова и снова у меня в голове, пока я лежала на земле и дрожала. Я подавилась плачем, который никак не хотел покидать моего горла. Я пыталась вспомнить мелодию, что лежала в глубине под этим всем, суть моего естества, которое упорно желало идти вперед. Тем не менее, от моих судорожных спазмов меня пробудил ее голос:

— Что значит сие внезапное вторжение ?!

Резко вдохнув, я распахнула глаза. Слепота спала с глаз. Яркий свет моей магии потух, затушив и побочные эффекты «Прелюдии к Теням». Задрожав, я подняла взгляд.

Луна смотрела на меня сверху вниз; ее лоб прорезали глубокие суровые морщины. Стоило мне закрыть глаза, и я видела снова и снова, как обретал форму над ее чертами цвета оникса серебряный шлем, и от того моя холодная дрожь становилась только сильнее.

— Ты здесь ради конфет или проказ? Прости, моя маленькая пони, но празднование Ночи Кошмаров подошло к концу. Я желаю в эти утренние часы уединения и покоя…

— Ваше… В-ваше Высочество, — выдавила я. Я встала перед ней на трясущихся ногах. — Я… я-я прошу прощения, но мне необходимо поговорить с вами…

— Мои стражи, — проговорила она, блуждая взглядом полуночно-синих глаз по земле у входа в палатку. — Весь этот шум и крики… — она прищурилась. Из центра палатки подул магический ветер. Ее грива угрожающе взметнулась и она зашипела на меня: — Это ты ответственна за их внезапную пропажу? Если ты тронула хоть шерстинку на их ушах…

— Вы ждете песню! — яростно выкрикнула я, внезапно отыскав в себе храбрость сурово глядеть ей в глаза. Я подняла между нами Вестник Ночи. — Это песня, которую вы слышали всю свою жизнь. Вы не осознавали этого поначалу, но вы всегда знали эту симфонию, потому что эта песня — это часть вас, Луна! Равно как и часть Селестии! И часть Матриарха!

Луна хотела уже резко ответить, но вместо того с ее губ сорвался пораженный вздох. Она отшатнулась от меня, или, правильнее сказать, от того, что я держала перед собой левитацией.

— Это… — она прищурилась на Вестник Ночи. — Я видела…

По ее изящным ногам пробежала дрожь, а с губ сорвался холодный вздох, и, казалось, изменился сам ее голос:

— Мы видели п-прежде сей предмет в присутствии нашем…

Я сглотнула. Я вспомнила об Алебастре и о том, что его больше нет, что он не сможет спасти меня от того, что меня ждет.

— Существует мелодия, Ваше Величество, — сказала я. — Мелодия, что является частью всех нас. Это музыка, что мы слышим с самого нашего рождения, ибо она определяет саму нашу природу.

Я дрожала перед ней крупной дрожью, как тот испуганный единорог в центре Понивилля у ног Найтмэр Мун. Но, в отличие от жертвы кануна Праздника Летнего Солнца, парадом на этот раз командовала я.

— Но одной из нас, к сожалению, не довелось слышать эту мелодию. Вы знаете, о ком я говорю, пусть даже все, во что вас заставили поверить, говорит вам, что ее не существует.

— Мы… — лицо Луны болезненно вытянулось. По лбу катились капли пота, а промокшая грива обвисла вдоль шеи. — Мы не д-должны… не должны г-говорить о… о…

— О чем? — твердо смотрела я на нее, стиснув зубы. — Что отсутствует в вашей жизни, чего вы должны восполнять, латая заплатками подобных речей? — я храбро сделала шаг вперед, поднося вместе с собой Вестник Ночи. — Вы еще не были рождены, когда она уже была сокрыта, Луна. Песня еще не породила вас. Когда вы обнаружили, что что-то отсутствует в вашей жизни, реакцией вашей было непонимание и страх. Найтмэр Мун была лишь случайностью, продуктом недоразумения. И это все потому, что никто никогда не даровал вам права помнить, спокойно и однозначно, о том, что всегда было частью вас, что у вас когда-то украли, — я глубоко вдохнула и сказала. — Но вы можете забрать все назад. Вы можете вновь отыскать свою музыку.

— Что принесла ты н-нам?! — просипела, задыхаясь, Луна. — Сие… сие суть уловка твоя?

— Не уловка, — прошептала я. — Воссоединение.

Луна зарычала:

— У нас нет времени на забавные речи сии об...

— Арии, — сказала я.

Она резко вдохнула и затаила дыхание в дрожащей груди.

— Принцесса Ария, — повторила я, сопровождая свои слова нежным перебором струн, с которым я начала исполнять «Реквием по Сумраку» под ее взором. — Есть причина в том, что вы рыдаете по ночам и по-прежнему не можете оставить позади вину и сожаления возрастом уже больше тысячи лет. То, чего не хватает в вашей жизни, Ваше Величество… Это не просто песня, это больше, чем чувство. Это ваша сестра, Богиня Сумрака, пропавший переход между солнцем и луной!

— Ария… — проговорила тихо она, уронив из широко распахнутых глаз единственную слезу. Ветер теперь дул с могучей силой, грозясь сорвать палатку с колышков.

— И ты должна открыть для меня этот переход, Луна! — крикнула я. — У нее есть песнь, которую ты должна петь! Мы все должны ее петь! — ревела я уже поверх растущего грохота, но стоя твердо, укрывшись за Вестником Ночи, как за щитом. — И-ибо все мы в этом мире не просто так! Наша цель — соединять, а не разделять!

— Наша возлюбленная сестра, — плакала Луна, сияя ярко-фиолетовым светом в глазах. Она опустилась бессильно на задние ноги, а вокруг нас полуночно-синяя ткань трепалась и рвалась в клочья. — Мы… м-мы должны защитить… должны з-защитить…

Я ахнула. В голове пронеслись воспоминания о параспрайтах, о крике Селестии, о крыле Кантерлотского Замка, взорванном сарозийской бомбой.

— Нет! — выкрикнула я. — Ты будешь петь ее песнь, и ты сделаешь меня ничем!

Луна дрогнула, опустив на меня взгляд залитых сиянием глаз.

— Сделай меня ничем! — кричала я. — Ибо я есть ничто! — обрывки парусины палатки и куски земли полетели мне прямо в лицо. Я склонила голову против ветра и стиснула зубы, прикладывая все усилия, какие только есть, чтобы закончить для подрагивающих ушей Луны Реквием. — Пошли меня к ней! Одна мелодия должна найти другую, чтобы заиграл дуэт!

— Мы… мы должны… — Луна сжалась, зашипела, а затем прорычала с согласием: — Я должна любить ее…

— Пой ее! — взревела я поверх хаотичного грохота.

И она запела, открыв широко рот, послав в меня пушечный снаряд священного грохота. Я видела, как вокруг нее формируются созвездия, и каждое из них отражало бледное совершенство луны. Между нами закрутилась спиралью колонна сжатого воздуха. Меня снесло с копыт, и я услышала, как рвались в клочья основы Небесных Твердей. Звук был похож на плач, на рыдающий голос Матриарха, и затем вновь опустилась полная тишина, ибо меня выкинуло за пределы звука, света и материи, всосало в нотный такт, который был записан еще до рассвета Творения. Я тащила Вестник Ночи вслед за собой, плывя в калейдоскопической пустоте меж измерений. Перед моими копытами, что болтались беспомощно в пустоте, я увидела молнии и безумие Царства Неспетых, таящееся за выходом из портала. Только вот, я плыла над платформами, летела мимо стенающих душ, прикованных к лежащему внизу адскому ландшафту. Передо мной возник трон Принцессы Арии. Сферы выровнялись, и в них открылся проход. Я пролетела сквозь него на волне дыхания ее сестры, и, лишенная всякой способности кричать, я вошла в мир, где даже воспоминания не имеют никакого значения. Но несмотря на это, я храбро думала о многих важных вещах: об океански-голубых глазах Морнинг Дью, о Маме и Папе, склонившихся надо мной на празднике Теплого Очага, об улыбке Твайлайт и о смехе Мундансер.

А потом я не думала ни о чем, ибо все было тьмой.

[1] Музыкальный термин. Продолжение.

## XIX — Диминуэндо

— Если хочешь знать, заблудшая, он начался с вопроса, а не с восклицания. И что прежде было единой желанной истиной, посему стало многим. В поисках знаний единая разбила себя на множество частей, и каждая часть звенела собственным, особенным тоном, и все они подобно хору зазвучали в утробе забвения. Рождена была песня, и не была она ни плачем, ни смехом. Они пришли позже, ибо сущность еще не осознала, что едва будет сломлен барьер, все во вселенной обречено вечность ломаться и распадаться.

Я тяжело дышала, мечась из стороны в сторону взглядом во тьме. Я слышала голос. Я узнавала голос. Он шептал в мои уши всю мою жизнь, еще даже до того, как я была рождена. И я не осознавала его присутствия до этого самого мига, до того самого момента, как оказалась здесь. Биение моего сердца отмеряло ритм для слов, придавало им значение и понимание, кое мне не дано было постичь до той самой секунды, когда я погрузилась во тьму.

— Однажды разбитые кусочки станут так малы, что им не хватит дыхания, чтоб поделиться друг с другом ответом, который они познали в таком отчаянии. И тогда, в великом темном безмолвии трагичного конца вселенной, многое вновь станет единым.

Резкий вздох сорвался с моих губ. Я смотрела, застыв, как камень, как передо мной разворачивается Творение. Вьющиеся линии лабиринтоподобного леса обретали в пелене обсидиановой черноты твердые контуры. Вокруг меня формировались древесные стволы, великие и древние. Я увидела, как разворачивается перед моим взором омытый сумраком изумрудный луг. С ветвей над головой упали листья и рассыпались по этой умиротворенной сцене. В самом центре, в кольце бледного света, лежала на мягкой земле прекрасная пони. Ее шкурка сияла аурой миллиардов крохотных созвездий. Нематериальная грива темно-синих тонов трепетала на магическом ветру. Тусклый свет сумрака отразился в каплях пота, скопившихся на лбу и на шее, и увидев их, я осознала, что ее сотрясает агония.

— Она тоже была частью песни, той самой песни, что сотворила Вселенную, что окрасила ее в цвета равно как радости, так и скорби. Ибо несмотря на все свое могущество, все амбиции и всю волю творить, ей еще только предстояло осознать, что для каждой песни ликования должен ответом прозвучать и похоронный плач. Кто мог винить ее в этом невежестве? Она воплощала священную волю музыки, ибо музыкой была она сама. И до самого того момента она писала баллады лишь для одной себя. Ей никогда не приходило в голову, что она может найти слушателей в рядах мертвых.

С воплем, что способен расколоть небеса, Матриарх подняла лицо вверх. Священный звук вырвался из нее, помпезный и исполненный предназначения. Задрожали деревья и согнулись в циклонических воздушных течениях травы. Вдалеке задрожали звезды и вся вселенная прогнулась и смялась в предвкушении симфонии бессмертной поэтессы. Но шли минуты, часы, дни, годы, тысячелетия, а она все билась на земле и дрожала, лежа на боку, сгибая и раздвигая задние ноги с каждой новой волной боли, катящейся по ее телу.

Она была не одна. Рядом с ней томился встревоженный аликорн, ходя из стороны в сторону, склоняя рог и бросая заклинание за заклинанием, чтобы облегчить родовые муки Матриарха. Бледная от страха Селестия топталась рядом со своей матерью, не в силах ничем облегчить ее роды.

— До самого того момента, заблудшая, она исполняла свои обязанности исключительно ради одной цели: сеять жизнь. Но сама причина, по которой она вообще существовала, заключалась в том, что цель перестала отныне быть единой. Для понимания единичности, музыка должна была раскрыться и стать множеством. Единичная сущность была бессмертной и неспособной понять истину, которую искала. Музыка обладала большей божественностью, чем она сама. Она оказалась лишь злополучным сосудом, призмой, через которую свет преломлялся и достигал самых дальних уголков этой новорожденной и безжизненной вселенной. Меж светом и тьмой должна быть преграда. Меж днем и ночью должен быть сумрак.

Матриарха сотряс последний спазм. По ее лицу текли слезы. Селестия опустилась перед ней, чтобы принять жеребенка, но то, что вышло из Матриарха, оказалось молчаливым и холодным, как камень. По всему Творению пробежала рябь бледного света, и музыка разбилась, обратившись в диссонансный шум, режущий уши, не попадающий в ноты. И затем, с изяществом бесконечного вздоха, разбитая песня отразилась эхом в забвении. Сверху потоком посыпались листья, а стволы ближайших деревьев завяли и высохли. Трава побурела, обратившись в мертвые черенки, и почва под ними ссохлась в запекшийся камень.

Селестия беспомощно смотрела на мать; в ее глазах проступили слезы.

Спрятав лицо в собственной гриве, чтобы сокрыть на щеках влагу, Матриарх качала в передних ногах бесчувственного жеребенка, которого она только что родила. Звезды в ее шкуре потускнели, и великая тень опустилась на отравленный луг.

— И вот так была рождена я, и со мной пришла смерть. Все, что имеет начало, отныне имеет конец. Как у нее было свое предназначение, а у моей сестры — свое, предназначение было и у меня: я должна быть потерянной. Еще даже до того, как я обрела самосознание, я знала и понимала аккорды своей песни. Предо мной лежала судьба стать повелительницей всех забытых вещей во Вселенной. Единственные слушатели, которых я могла заполучить, были слушатели, лишенные возможности чувствовать, возможности сожалеть и, следовательно, возможности помнить.

Передо мной вновь поднялся занавес черноты. На краю скалы, возвышающейся над озаренным безлунным светом первобытным пейзажем, я увидела Матриарха. Селестия стояла в нескольких шагах от нее, скорбно повесив голову. Матриарх тяжело дышала. Ее полные боли глаза разглядывали лежащего у ног пони-младенца. Неподвижный жеребенок с крохотной гривой, заплетенной в косу, со сложенными, как хрупкие фиолетовые лепестки, крыльями за безжизненной спиной, лежал в колыбели цветов.

Внезапно Матриарх содрогнулась всем телом. Подогнув все четыре ноги, она склонилась и нежно потерлась носом о тело жеребенка. И когда всю сотрясающуюся фигуру богини поглотили рыдания, над головой у нее вспыхнули лучи яркого света. Небо искажалось — материя космоса рвалась по швам. Каждое созвездие взрывалось в небесах далекими вспышками чудовищной, пламенной ярости.

Увидев это, Селестия ахнула. Запаниковав, она кинулась к матери. Но не успела она достигнуть Матриарха, как всемогущее существо уже расправило крылья. Она открыла рот, стеная, и ландшафт внизу, под их ногами, распался вдребезги, повиновавшись грохоту одинокого чистого аккорда.

— Но моя мать может помнить. И, что того хуже, она может страдать. Ее чувства — мазки кисти по полотну этой Вселенной. Она созидала только то, что любила. Она никогда не созидала ничего, что не было бы частью ее. Песнь питала ей душу с самого рождения, но к потерям она была не готова.

— Таковы последствия поисков ответов без ведома об их существовании. В процессе открытия тайн, разрушение сущего — суть искупление, через которое истина проявляет себя. Для моей матери, впрочем, разрушение было всеобъемлющим. Идея того, что можно отдать частицу себя смерти, была непостижима для ее разума. Нет меры для скорби, нет определения боли и страданий, которые она только начала постигать.

— Агония от потери жеребенка была непереносима, и пока она помнила, что ею было утеряно, она лишилась способности делить песнь, не говоря уж о поддержании Творения, которому она уже придала форму. Песнь тогда обречена была сломаться, а реальность рухнуть под собственным весом и отдаться вечному хаосу.

Перед моими глазами в полном беспорядке повисли обломки мира. Куски ландшафта витали в кружащемся ничто. Песнь Творения оказалась разбита, и нестабильная энергия проявляла себя в циклонических потоках воды и ярких вспышках молний. Одной лишь силой воли Селестия и ее мать удерживали разбитые куски реальности вместе. Чего, очевидно, было недостаточно.

Матриарх застыла, скорбно сгорбившись. Лицо ее заледенело в гримасе бесконечной боли, и слезы текли без устали. Перед нею зависла девственно чистая колыбель с жеребенком, кобылкой, застывшей в той же смертной неподвижности, что и привела ее в материальный мир.

Подлетев к матери, Селестия потерлась о нее носом, разделяя с ней слезы скорби. Она шептала любящие слова Матриарху, а разбитый мир в это время кружился вокруг них все быстрее и быстрее. Но вскоре глаза Матриарха ослепительно засияли мощью и решительностью. Она развернула крылья и нахмурилась, приготовившись к тому, что придет следом.

Селестия поняла, что значит выражение лица ее матери. Она тоже распахнула крылья и оба аликорна, синхронно, как в священном ритуале, подняли лица к небесам и открыли рты. Вселенная застыла на месте, дернулась судорожно и завертелась в обратном направлении. Звезды перерождались вновь, созвездия восстановливали свою структуру. Под торжественные звуки полностью новой мелодии отделилась еще одна часть песни. Она обрела плоть, привнесла в хаос структуру и возвела Небесные Тверди — непреодолимый барьер вокруг этого одинокого закутка в безднах космоса.

— Было только одно решение, единственный приемлемый выход из этой дилеммы. Поиски истины и гармонии слишком важны, чтобы оборваться столь бесславно и столь бесплодно. Впереди еще лежало сотворение Вселенной и предстояло еще вылепить рог изобилия жизни. Чтобы увидеть расцвет и стабильность Творения, Матриарху необходимо было пережить первое Разрушение.

— Они должны были провести прощание и затем погребение. Тем не менее, жеребенка следовало похоронить не просто вдали от глаз. Могила должна быть сокрыта не просто за пределами времени и пространства. Это погребение должно было быть совершено за пределами узнавания, за пределами знания, за пределами памяти. В конце концов, только навсегда забытые вещи поистине можно считать погребенными, ибо тому, кому суждено жить в будущем, ни к чему томиться в оковах трагедий прошлого.

— То же было верно и для Матриарха. В распоряжении моей матери была целая вечность, но она не могла одновременно разносить по Вселенной песнь и скорбеть о первой мертвой душе, которая надломила ее могущество столь разрушительным образом. Она любила меня всей душой, но ей следовало двигаться дальше. Она — древняя частица единой песни, простая в структуре, но божественная в своем предназначении. Сущность Селестии, моей сестры, — куда меньшая часть песни, но и гораздо более сложная притом, и она от рождения понимала, что ключ к существованию заключается в осознании потерь и в умении к ним приспособиться. Моя мать, тем не менее, не была способна на это, и никогда не будет. Истинная природа Творца состоит в повторе одного и того же. Только Творение само по себе способно учиться, и ноша эта целиком ложится на смертных, что населяют ее царство Гармонии.

Я наблюдала за тем, как посреди широкого осколка висящей в воздухе земли, куски Небесных Твердей собрались воедино, плавясь и перестраиваясь в огромный металлический саркофаг. Покрытые рунами сферы, в сумме десять, по одной на каждую элегию, скользнули на свои места, расположившись друг вокруг друга в концентрическом порядке. По центру этой полой структуры расположилось мягкое гнездо из перьев с крыльев двух аликорнов. Тело жеребенка легло на них, и Матриарх склонилась над нею, в последний раз приласкав носом свое дитя. Пролив последнюю слезу, Матриарх отвернулась. Селестия проследовала ее примеру, и обе они печально двинулись прочь от могилы.

— Они сотворили «Ноктюрн Небесных Твердей» в качестве гроба, мавзолея. Цель могилы двойственна: она должна была служить местом для моего упокоения, и она же является буфером меж Небесных Твердей. Если столп, на коем покоятся песни Творения, будет забыт, то вырвать из почвы мироздания корни Гармонии будет гораздо сложнее. Мир сможет существовать в покое и процветании, не ведая о том, что вечность лежит в его основах, да и не нуждаясь в этом знании в целом. Моя цель — быть сокрытой мелодией, что таится за пределами реальности, быть песней всех песен: Принцессой Арией, Богиней Сумрака. Даже в смерти своей я исполняла свое предназначение. И, каким-то образом, мать и сестра всегда могут ощущать мое присутствие, даже если они более не в состоянии осознавать мое существование. Мы по-прежнему часть единой песни; мы навечно останемся неразлучны, пусть даже для них я невидима.

Сферы захлопнулись у них за хвостами, сокрыв жеребенка во тьме. Слои структуры закрутились, питая энергией элегии, записанные в вырезанных на металле рунах. Мир за их пределами погрузился в тень, ибо Небесные Тверди окончательно отрезали это измерение от остальной Вселенной. Очистившись от порчи диссонантной частицы песни, что отныне покоилась в саркофаге, Вселенная вновь собралась воедино, восстановив баланс и порядок. Что должно быть забыто, было забыто. Что не может быть спето, осталось неспето.

Но потом, долгое время спустя, как ушли аликорны, и когда меж элегиями возникла пауза тишины, давшая время для осознания, в темноте распахнулось два глаза, полных фиолетовых слез.

— Но чего они не знали, чего Матриарх и ее дочь, Селестия, даже не могли себе представить, так это того, что тот кусочек изначальной песни, неважно, сколь диссонантный, неважно, сколь хрупкий, является столь же бессмертным, как и они сами. Они не осознавали, что аликорн, даже рожденный, чтобы умереть, не является на самом деле в полной мере мертвым. Песню можно разъединить, ее можно разбить, и приглушить, и переписать, но поистине заставить ее замолчать невозможно. Вселенная не умрет никогда, она лишь только истончится, причем некоторые ее части будут истончаться дольше других.

— Они поступили мудро, похоронив меня в этом месте. Для меня нет роли в царстве смертных. Измерение света, тепла и красоты создано не для меня, ибо я буду в нем лишь диссонантным осколком песни, лишенная силы и жизни. Здесь же, тем не менее, в колыбели хаоса, случилось нечто неожиданное. Я расцвела. Я ожила. Мое новое царство стало для меня чистым холстом, и я была на нем одним единственным отпечатком.

— Видишь ли, заблудшая, Матриарх желала сотворить для меня гроб. В некотором роде, то был последний дар матери, колыбель для возлюбленного младенца. Она не ожидала того, что эта колыбель станет мне тюрьмой.

Перебирая костлявыми ногами, из сфер выбрался крохотный жеребенок и оглядел растеряно и печально вьющийся вокруг яростный хаос. Я наблюдала за тем, как Принцесса Ария хромала по плавучей платформе. Меж каждой вспышки молнии, тощий аликорн становился выше, больше, но при этом и все изможденнее. Проносились века, и ее ребра все так же проступали сквозь тонкую кожу, а узловатые ноги все так же скрипели и хрустели при каждом шаге. Еще несколько раз вспыхнула молния, и она распахнула лишенные перьев крылья — оголенные кости.

В ее глазах пульсировал насыщенный фиолетовый свет, призывая разряды из клубящихся небес. Сфера позади нее взлетела вверх, вращая многочисленными слоями с жуткой, призрачной волей. Землистая платформа плавилась и менялась под истертыми копытами аликорна, обращаясь в холодную, идеально гладкую сталь. С дальних окраин поднялась пыль и соединилась вместе, сформировав лязгающие цепи, что протянулись в самые дальние уголки Неспетого Царства. Далекие обломки земли стали такими же вращающимися платформами из металла, плывущими в строгой формации, образующими в нематериальном сердце хаоса необъятный индустриальный пейзаж.

— Я сотворила порядок на своих хаотичных владениях. Чем мне еще оставалось заняться? Я была младенцем, необразованным и исполненным любопытства. Единственное, что мне было известно о мире — это одна лишь мелодия, бессмертный напев в моей голове, что диктовал мне создавать строгую структуру и поддерживать равновесие. У меня не было вселенских ресурсов, коими располагала моя мать, но у меня была песня, хоть и, конечно, лишь крохотная ее часть. Мое одиночество было и даром, и проклятьем одновременно. Я была забыта, но при этом у меня был смысл существования. Единственная душа, перед которой я была в ответе, была мной самой, и так, с течением веков, я начала понимать, что цель моей жизни заключена в бесцельности.

На металлические платформы к ногам Арии принесло, как плавник, прибитый к побережью волной, десятки, сотни и, наконец, тысячи душ пони. Шли года, и она подходила ко всем, ласкала их нежно, и разглядывала с бесстрастным любопытством их слезы, их полные отчаянья лица. Она склонялась над ними и целовала в лоб в попытке успокоить их полные растерянности и агонии метания. Но это ничем не облегчало их страданий, а посему она распахнула крылья и, со вспышкой фиолетового света в глазах, приковала каждого к платформам цепями и кандалами. По крайней мере, теперь они были неподвижны. Они пели ее песнь в идеальной каденции, и находили успокоение в небытье.

— С течением времени я обнаружила, что все больше душ приходит ко мне, все больше пони, которых коснулась песня, которых не смогла защитить ложь во имя покоя, что поддерживала своей симфонией моя мать. Они приходили сюда, потому что нечто умерло в их душах, оно принесло им отчаяние, оно заглянуло в бездну и утащило их самих вслед за собой. Они все заблудшие, подобно тебе. Когда трещины в Небесных Твердях выравнивались друг с другом, и когда ни смерть от чужого копыта, ни изгнание, ни самоубийство более не казались подходящим средством в поисках утешения, эти пони приходили ко мне, в Царство Неспетых, ибо песнь моей матери стирала о них всякое знание из царства живых.

— Я знала об этом, потому что хоть я сама и была навечно брошенной, я навсегда останусь частью все той же песни, что сотворила богинь смертного измерения. Я сразу узнаю, когда Ноктюрн поглощает очередную душу ради того, чтобы сохранять мое существование в тайне. Я чувствую каждый раз, когда что-то ударяет по материи реальности, пробивает ее насквозь и оказывается здесь. Каждый раз, когда что-нибудь угрожает, хоть в малейшей степени, раскрыть мое имя Матриарху, это что-то тут же прекращает свое существование. Ибо если какое-то событие или обстоятельство напомнит матери о моей смерти, и даже о воскрешении, она рухнет под весом этих знаний и собственной вины, и Вселенная рухнет вместе с ней.

— Я понимала это, и посему знала, что целью моего существования является предотвращение этого события. Это мрачный долг, но я в своей жизни и без того не понаслышке знакома с одиночеством. У матери была бессмертная воля продолжать свое божественное дело, а посему воля была и у меня. Я поддерживала Царство Неспетых, и я поддерживала порядок среди душ, что приходили ко мне на покой. Я продолжала это делать и когда осознала, что от песни родилась моя младшая сестра. Я продолжала это делать, когда Хаос обрел плоть и полюбил меня, и даже когда мне пришлось изгнать его, моего возлюбленного, туда, где он не сможет более помешать моему священному долгу. Я продолжала непоколебимо, даже когда ощутила, как в попытке спасти меня от Ноктюрна поддалась порче моя сестра.

— И сколько будет стоять Вселенная, я обязана хранить свою верность песне и не менять себя ради блага ее остальных фрагментов. Песня может пережить разбиение на части — такова ее цель. Эта вселенная, тем не менее, должна сохранять целостность ради того, чтобы у великой симфонии были слушатели, чтобы поиски истины не прекращались ни на мгновенье и длились вечность.

И в этот миг сцена передо мной погрузилась во тьму. Царство Неспетых и все ее стонущее население растворилось в тенях. Я ахнула, увидев вращающиеся руны, обретающие резкость вокруг меня и над головой. Сквозь разрезы в пористых сферах вновь проступил космический свет, окутав неземной дымкой тронный зал пустого царства. Напротив меня, затаившей в страхе дыхание под взором светящихся фиолетовых глаз, возвышалась Принцесса Ария. Ее лицо не выражало ничего, ее челюсть была неподвижна, а губы сведены в строгую тонкую линию. Какой бы ни была тонкой и истощенной богиня, я не видела в ее теле никаких слабостей и недостатков. Она была поистине красива в любом будящем жалость смысле этого слова. Я заблудилась в желаниях одновременно и оплакивать ее, и поклоняться ей.

К счастью, она заговорила прежде, чем этот дрожащий смертный успел сказать что-нибудь жалкое и бессмысленное.

— Мое предназначение быть и не быть подарило мне возможность все это время осознавать твое существование, заблудшая, — она прищурилась, внимательно взглянув на мою крохотную фигурку. — Тот факт, что ты пришла сюда, обнаружив песню, тот факт, что ты была спасена другой замаскированной заблудшей душой и тот факт, что ты, ни много ни мало пересекла порог моей тронной комнаты — все это крайне интригующие явления, но не они заинтересовали меня в тебе, не они заставили меня рассказать тебе мою историю, — дрогнув костяными крыльями, она продолжила: — Поистине же заинтриговало меня в тебе то, что ты приходила сюда неоднократно и добровольно, в поисках чего-то большего, нежели величины твоего отчаяния. Пожелай я предположить причину сего, я бы решила, что ты не менее, а то, возможно, и более верна песне, чем я сама.

Я задрожала. Я ощутила у себя в копытах нечто холодное и металлическое. Глянув вниз, на свое обнаженное тело, я обнаружила, что прижимаю к груди Вестник Ночи. Я тяжело вдохнула и подняла взгляд на Арию, стараясь удержаться от плача всякий раз, когда оказывалась на прицеле ее мрачных, светящихся глаз.

— Тогда, м-может быть, ты понимаешь, что я пришла сюда не для т-того, чтобы уничтожить сотворенное Вселенским Матриархом, — смогла выдавить хриплым голосом я.

— Нет, но ты здесь для того, чтобы измениться, — сказала она. — И изменение — суть самое разрушительное явление в царстве смертных, пока оно продиктовано природой всемогущего осколка песни, что не желает меняться. И это, боюсь, обречено длиться вечность.

— Я хочу изменить только себя, больше ничего! — воскликнула я, и голос мой эхом отразился от вращающихся вокруг нас рун. — Я не хочу нести разуму Матриарха свет знаний о ее печальной потере! Я не хочу вытаскивать тебя из этого царства, если оно для тебя столь драгоценно! Я просто хочу вновь стать постоянной! Я п-просто хочу, чтобы песня, что питает тебя, прекратила меня проклинать!

— Цена у этого желания слишком велика, — холодно сказала она. На ее лице нельзя было прочитать ни следа эмоции, ни единого намека на гнев, или скорбь, или страх, или веселье. Она просто существовала, как существовало все в этом царстве. Я очень быстро осознала, что говорю с живой бездной. — Ты желаешь иметь имя, которое будут помнить, иметь наследие, которое возможно записать. Пусть непреднамеренно, но твои желания, буде они воплощены, приведут к раскрытию моего существования Матриарху, и вселенная посему прекратит функционировать. Ты уже рисковала этим, раскрыв меня обеим моим сестрам, и песне пришлось вычеркнуть этот миг из реальности.

— Да! Я знаю о параспрайтах! — огрызнулась я, с тихим рыком. — И когда я намерилась поговорить с Луной, я уже понимала о тебе в должной мере, чтобы приложить силы и постараться, дабы никто больше не пострадал от правды! Но кто я? Я не богиня, которая способна лишь только созидать и поддерживать гармонию! — нахмурившись, я встала прямо и крикнула: — Я смертная! Это моя сущность, моя функция — узнавать новое и благодаря этому развиваться! Ты же сама говорила: чем меньше и разнообразнее становятся кусочки песни, тем они сложнее! Я могу прожить свою жизнь и не раскрыть твоего существования!

— Для этого есть только один способ, — сказала она.

Я лишь только глядела на нее, тяжело дыша и дрожа в ожидании.

Она отвернулась и взмахнула копытом в сторону стен.

— Стань голосом в моем хоре, — сферы повернулись и выровнялись, и сквозь пористый металл мы увидели сотни пони, прикованных к проплывающей мимо платформе. Они все стонали в единой каденции, подчиняясь вечному ритму, с которым аккорды Ноктюрна разносились в бесконечности по кругу, снова и снова. — Раздели с нами бескрайний покой меж Небесных Твердей, наше бесконечное служение великой цели.

Я с омерзением поглядела на нее.

— Но я не буду свободна.

Она уставилась на меня твердым, как камень, взглядом.

— Нет, ты не будешь. Свобода значит страдание. Свобода значит хаос и волнение. Свобода значит опасность и разрушение. Это царство — не место для свободы, но убежище для измученных душ, которым смерть не может принести утешения. Это судьба вселенной, в конце концов, — пасть жертвой бескрайнему холоду. Здесь моим маленьким пони не нужно ждать вечность, пока она их достигнет.

Я тяжко сглотнула и произнесла:

— Значит, вот почему ты изгнала Дискорда? Если существо подобное ему не способно вынести это царство, то, поистине, значит, ты здесь погребена.

Впервые за все то время, которое она со мной говорила, выражение ее лица изменилось. Потянув и сложив по бокам костяные крылья, она медленно двинулась вдоль стен круглой комнаты.

— Я не ошиблась, почуяв на тебе запах моего возлюбленного, — сказала она. — Поначалу, я предпочла думать, что это просто обломок идеи, тень прошлого, просто мимолетная мысль в моей собственной голове, потому что ты — первая душа за многие тысячелетия, которая сыграла мою песнь, не желая ею быть поглощенной.

— Да, я повстречала Дискорда, — тихо сказала я и содрогнулась, заметив, что она подошла ближе. — Он нежно любит тебя, Ария. Он любит тебя больше, чем он при всем своем могуществе способен выразить.

— В таком случае, все как я и думала, — сказала она нейтральным тоном. Она остановилась передо мной, и сама ее близость бросила ледяные кристаллы мне в кровь. Из ее рта и ноздрей бесконечным потоком истекал пар, пока она говорила мне тихо: — Его амбиции были слишком сильны. Он увидел во мне обрывок песни Матриарха, что открыла ему частицу Творения. Впервые за всю историю Вселенной, существо Хаоса узрело проблеск структуры и, хоть он никогда этого не признает, я подозреваю, что он позавидовал этому без меры. С тех самых пор в этом царстве для него не осталось надежды. Пока он здесь, ему никогда не изведать покоя, что знаком голосам в моем хоре. Он не способен ужиться с предназначением этого прибежища, и посему ему суждено быть здесь аномалией, помехой моему божественному долгу.

— И ты изгнала его прочь?! — воскликнула я. — Ария, ты, может быть, думаешь, будто ты столь же прямолинейна и навечно прикована к своему предназначению, как твоя мать, но я вижу в тебе истину совершенно иную! Я слышала ее в словах Дискорда, когда он горестно рассказывал о тебе! Я видела ее в твоей печальной походке и в дрожи крыльев! Мысль о возлюбленном будит искру в твоем немертвом теле! Ты любила его, ведь правда?

Я зашипела сквозь стиснутые зубы, борясь с приступом дрожи:

— Ты любила его, и ты считала, что не способна на такое изменение, на близость и чувства! Ты отослала его прочь не для того, чтобы спасти песню! Если на то пошло, ты только поставила себя под угрозу раскрытия, когда отправила его в смертный мир! Мне кажется, настоящая причина, по которой ты отправила его прочь, состоит в том, что ты боишься изменений не меньше, чем я их жажду! Ты боялась их всю свою жизнь, боялась, что весь возложенный на тебя долг защищать проклятый Ноктюрн матери — это всего лишь ложь!

— Но это и есть ложь, — холодно сказала она. — Необходимая ложь. Мой возлюбленный не мог этого понять, и песни оказалось недостаточно, чтобы заглушить его желание раскрыть мое существование миру. Потому я отправила его туда, где объединенная музыка моих сестер сможет сделать то, на что я оказалась неспособна.

— Но они не могут, Ария, — сказала я. — Не целую вечность! Дискорд вырвался на свободу! На самом деле, песне удалось изгнать его в камень и защитить твой секрет только потому, что он позволил сам… — я остановилась на полуслове. Я широко распахнула глаза, и внезапно резкий, глубокий вздох сорвался у меня с губ. — Это была я… — я уселась на зад, и крепко обхватила Вестник Ночи. — Я… я в конце концов отослала его прочь, — выдавила я, чувствуя, как в животе разверзлась глубокая яма. — Я изменила его, и он открылся Элементам Гармонии. Я заставила Дискорда вспомнить тебя, и потому его собственная боль от потери надежды погрузила его в бесконечный стазис.

Она раздула ноздри, уставившись на меня сверху вниз.

— Теперь ты понимаешь, почему меня столь поразила твоя верность песне?

Я заскрежетала зубами. Проведя копытом по лицу, я простонала:

— Ты… ты воспользовалась м-мной, да?

— Чтобы подчинить тебя, какой ты являешься сейчас, мне бы пришлось обрести способность к чувствам, заблудшая, — сказала она. — Пока ты не станешь голосом в моем хоре, я не вправе сказать, что у меня есть власть над тобой — это было бы ложью. Только ты сама, и больше никто, пожелала сохранить стабильность вселенной, что и дало тебе шанс выжить пред лицом моего возлюбленного. Только твое желание сохранить место моей младшей сестры в песне заставило тебя явить ей один лишь Реквием. Теперь ты считаешь, что это твоя жажда свободы привела тебя в мое царство. И это мой долг заявить тебе, что ты давно уже заработала себе покой. Пони, что дошла до моего сокрытого убежища самостоятельно, по самой меньшей мере заслуживает его.

Шмыгая носом, я подняла на нее взгляд. С дрожащими губами, я сказала:

— Сколько пони до меня добиралось до твоего тронного зала?

— Нисколько.

Сердце ушло в копыта. По чертам моим скользнула гримаса боли.

— За столько веков… многих тысяч и тысяч лет… я единственная, кто освоила Ноктюрн и вошла сюда?

— Все остальные, кто слышал мою песню в полную силу, отыскали свой покой на цепях, в необходимых оковах забвения, — сферы вокруг нас закружились, и неземной свет, проникающий сквозь отороченные рунами дыры, спроецировал на стены скользящие изображения звезд, созвездий и солнечных систем. — По всему космосу, куда бы моя мать ни несла песнь Творения, возникали бесчисленные Эквестрийские цивилизации, и каждая из них непрерывно делилась со мною душами тех, кто был потерян, кто не мог отыскать дороги домой, кто не мог найти для себя радости, надежды или дружбы. Когда они поддавались отчаянию, когда ими овладевал Ноктюрн, заражавший их сквозь осмотические раны в сердцах, они приходили в мои владения, и любая память об их жизни в царстве смертных стиралась, как и должно быть.

— И… ты о-отслеживаешь их приход?

— Всех до единого, — торжественно произнесла она, обводя копытом проекции, которые тут же замерцали, демонстрируя бессчетные ряды лиц, каждое, до единого, меланхоличное или бесчувственное. — Отвергнутые обществом юные души, отчужденные любовники, потерявшие волю к жизни, жертвы войны, голода, жестокости. Боль существования тянет их души и ломает в итоге. Ямы в их душах, разломы, что глубже и чернее бездн меж Небесных Твердей — вот тот глубинный слой, в котором таится Ноктюрн. Симфония говорит с ними, и многие отвечают на зов песни моей матери. Они становятся мне братьями и сестрами, и я дарю им утешение, которого не дано им было достичь при жизни.

— Ты вообще когда-нибудь думала помочь им достичь умиротворения самостоятельно? — спросила я, колеблясь меж гримасами боли и злости. — Ты вообще когда-нибудь думала, что приводя их сюда ты, может быть, лишаешь их чего-то важного?

— Заблудшая, приходя сюда, они показывают, что у них более ничего не осталось.

Она глянула на меня краем глаза и взмахнула копытом, сотворив образ планеты, солнца и луны. Планета увеличилась — теперь показывался только центр континента и одна очень знакомая деревушка с очень знакомой Ратушей посередине.

— Даже твой собственный дом, при всей своей теплоте и процветании, не чужд пожертвованиям моему хору душ.

Перед нами вспыхнули образы нескольких незнакомых лиц.

— Неугомонная белая пегаска. Муж элегантной единорожки. Младенец фермерши. Мастер телепортации.

Она убрала копыто обратно, и картинка отодвинулась назад, демонстрируя бессчетные ряды застывших в одинаковом скорбном выражении лиц.

— Все они когда-то жили счастливой и продуктивной жизнью, пока не столкнулись со знанием о существовании Царства Неспетых и с сутью чувства потери, которую моя мать многие века тому назад пыталась похоронить. И как следствие, отныне они тоже должны были сами себя похоронить. И когда приходит время, у них уже не остается желания сражаться с тем, что не только естественно, но и благостно. И как только этот момент настает, все свидетельства, кои хоть как-то намекали бы на то, что они когда-то ходили по земле, стираются до последнего обрывка с лица их родного измерения.

— Благая богиня… — прошептала я, подняв на нее взгляд увлажнившихся глаз. — Все это время, я-я думала, что я в городе только одна…

Я чувствовала, как грохочет мое сердце, по удару на каждую ступень осознания: каждый день, когда я бродила по городу, по тем же улицам рядом со мной ходили такие же призраки, как и я, дышали тем же воздухом, что и я. Я забывала все эти встречи, разминалась с ними, как корабли в глухом тумане, и понимание этого будило в животе тошноту.

— Ария, сколько… с-сколько там заблудших душ, помимо моей?

— Неисчислимо.

Я содрогнулась. Я улеглась на живот и тупо уставилась в пол. Отныне больше ничего не могло остановить моей дрожи.

— Е-если бы я знала… если бы я хотя бы представляла… Я б-бы п-попыталась спасти и их тоже… — я крепко зажмурилась и подавила всхлип. — Алебастр, это уже слишком. Это уже все с-совсем чересчур…

— Тебе никогда не было суждено их спасти, — сказала она. — Тебе никогда не было суждено спасти саму себя. Все заблудшие прибывают сюда, в это царство, одни раньше, другие позже. Тот факт, что ты единственная, кто заявился сюда, сохранив в такой значительной степени самосознание, не значит ничего. Скорее рано, чем поздно, ты тоже присоединишься к моему хору.

Дав еще паре слез соскользнуть с ресниц, я сделала очень глубокий вдох и, выпрямившись на дрожащих ногах, нахмурилась на нее:

— Я этого делать не стану…

Ее ответ был холоден, механичен:

— Я столь же бессильна это изменить, как и ты.

— Нет, ты — только одна песня! — рыкнула я. Я подняла телекинезом Вестник Ночи перед собой. — Но я — несколько!

Она вновь глянула на священный инструмент, а затем без малейшей эмоции перевела взгляд на меня.

— Ни ты, ни я абсолютно ничего не сможем…

— Некоторые песни я обнаружила! — продолжила я, крича. Я более не боялась фиолетового сияния ее глаз; я более не боялась вообще ничего. — Но еще больше я написала сама! Самую прекрасную и утонченную песню — мелодию своей жизни! Пони чувствовали ее всякий раз, когда я касалась их жизней, знали ли они об этом или нет! В отличие от песни твоей матери, я наполняла их души надеждой! Я вливала в их жизни радость и смысл! Я заполняла ими пустоту в сердцах пони, на которой так охотно паразитирует Ноктюрн! Ты еще как права — я хочу измениться! Поиск истины невозможен в одном лишь чистейшем повторении! Ты должна страдать, чтоб понимать, что есть подлинное блаженство, чтобы вообще научиться учиться! Мне печально слышать, что твоя мать неспособна это понять, Ария. Мне печально слышать, что в своем эгоизме и простоте мышления, Творец всего сущего изгнала тебя в это безжизненное место! Но оно — не для меня! И если ты не желаешь выкарабкаться отсюда сама, то и ладно! Только не стой у меня на пути!

— Заблудшая, ты не понимаешь последствий того, чего ты желаешь…

— Сыграй со мной Дуэт! — выкрикнула я, подняв Вестник Ночи еще выше, чтоб он отразил свет, идущий от окружавших нас рун. Золотое сияние омыло тронный зал подобно теплым узорам калейдоскопа, подобно рассвету в самом сердце тьмы. — Ты знаешь, что это такое, и ты знаешь свое место! Ответь на песнь своей матери и сестер!

Она лишь глядела мне в лицо неотрывно.

Стиснув зубы, я храбро коснулась ониксовых струн магией, выводя первые ноты «Дуэта Запустения». И вновь я прошипела:

— Играй со мной! Давай споем песнь вместе! И тогда, если ты хочешь, ты можешь стать ничем. А я же должна увидеть рассвет по ту сторону Ноктюрна.

Она глядела на меня, неподвижная, как статуя. Костяные крылья торчали с обеих сторон, превратив ее в подобие какого-то кошмарного герба.

Я глядела в ответ, сдерживая на пределе дрожь. Я хранила молчание. Я не собиралась ее умолять.

В конце концов, богиня пошевелилась. Она засветила рог, и с каждой стены тронного зала оторвались кусочки рун и слепились перед ней в воздухе воедино. Я смотрела, не отрывая глаз, как в ее телекинетическом поле обретает форму металлическая флейта. Она поймала мой взгляд. Она ждала.

Сердце рванулось из груди вперед. Я последовала за ним сквозь переплетение лейлиний собственной магии, и струны Вестника Ночи зазвенели будто бы сами собой. Я ворвалась в ведущую мелодию, и вскоре я была уже не одна. Принцесса Ария оправдала свое безымянное имя, обратив песнь в нечто прекрасное своей пречистой флейтой. Убаюкивающий ритм звучал столь призрачно и жутко, сколь и божественно, как и подобает древней колыбельной, сотворенной для того, чтобы проводить погибшего жеребенка в царство, лежащее далеко за пределами смерти.

Я вспомнила об Алебастре и Луне и о том, как они раскрывали эту мелодию, вытаскивали ее из чернейших глубин первобытного холода. Я думала об Октавии, Мелодии, Дж. Р. Барде и Винил Скратч: никто из них даже не представлял, сколь же прекрасно звучал на самом деле этот дуэт с забытой самим временем Принцессой, или сколь прекрасно то место, куда мелодия меня перенесла. Огоньки за пределами сферической тронной комнаты плыли в море теплых оттенков желтого и золотого, не уступая в своем сиянии самому Вестнику Ночи, компанию которому составлял серебристый блеск флейты Арии.

Я слышала голоса за пределами ее владений; лязг цепей стих впервые за целую вечность, а стоны обратились в эйфорическое ликование. Царство Неспетых переживало свою первую и единственную интермиссию, и я стояла на сцене, в лучах софитов, разделяя славу с живым воплощением всего, что забыто. Я думала обо всех пони, чьих жизней я вот таким образом коснулась, просто желая для них гармонии, просто желая распространять всюду радость и ритм жизни. Раз я не способна достичь душ Царства Неспетых, что ж, я могу с этим смириться. Передо мной лежало будущее, которое я желала себе заработать, второй шанс на существование. Я могла смириться с потерей, я могла обдумать в медитации ошибку, и я могла послужить другим помощью в борьбе с их собственной бренностью.

Я думала, я буду парализована ужасом от мысли, что нахожусь в одной комнате с Арией. Я думала, что ее великая мощь и божественность задавят меня страхом. Но по мере того, как играл Дуэт, и как аликорн прилежно следовал за мелодией, которую я выводила, я все больше осознавала, что даже богиня не способна пошатнуть моего спокойствия.

Ко мне пришла истина, откровение, с предпосылками к которому я сталкивалась всю свою жизнь: воля нести добро куда старше, даже чем сами песни Творения. Может, именно того желало единое сознание, когда разъединилось на многие части. Но судьба постановила так, что Матриарх должна остаться слепой и глухой к достойным постиженья урокам. Возможно, в таком случае моя роль — преподать этот урок всему миру. И если это окажется единственным знанием обо мне, что отложится в памяти пони, то значит, все эти месяцы одинокого ада прошли не зря.

Я столь глубоко погрузилась в величие этого мига, что когда он подошел к концу, я осознала, что играю уже в одиночку. Я открыла глаза, сморгнув слезы, и молча поглядела на Арию.

Флейта уже растворилась в воздухе. Почтительно поклонившись, она отошла, шаркая, в сторону. Позади нее ряды сияющих фиолетовых линий затвердели в форме пьедестала. На самой его вершине покоился развернутый свиток, таящий в себе древнюю нотную запись.

— Это… — я вытянула шею вперед, отчаянно потея при виде листа с неуловимой мелодей. — Это ведь?..

— Заключительная элегия Ноктюрна ждет тебя, — сказала Ария. — Ты владеешь Вестником Ночи, заблудшая. Ты заслужила ее.

Я сглотнула. Быстрым шагом я подошла на онемевших копытах к пьедесталу. Скользнув взглядом по тактам мелодии, я вздрогнула при виде последнего аккорда внизу листа. «Пришествие Рассвета» было длинным. Оно было эпичным. Оно было и меланхоличным, и триумфальным одновременно. Душа вздымалась и опадала на невидимых пиках, которые, просто проигрывая мелодию в мыслях, воображал при виде этих нот мой хрупкий мозг.

— Ступай же и увидь рассвет, — сказала Принцесса позади меня спокойным голосом, почти шепотом. — Тем не менее, рассвет не сможет увидеть тебя.

Я сглотнула комок в горле, оперев копыта о края пьедестала. Ноты начали смазываться: то слезы отыскали себе дорогу прочь из моих глаз.

— Что будет дальше? — спросила я, задрожав. — Что меня ждет после того, как я исполню «Пришествие Рассвета»?

— Ты войдешь в царство живущих, — сказала она. — Ты выйдешь за пределы Ноктюрна, и ты более не будешь подчинена моей власти.

— Да… — с дрожащими губами проговорила я и, обернувшись, поглядела на нее. — Но по крайней мере, ты знаешь, что произойдет, когда я там окажусь, правда? Пожалуйста, р-расскажи мне…

Она уставилась на меня твердым взглядом.

— Все, кто обладает знаниями обо мне и Царстве Неспетых, не могут войти во владения матери и сохранить эти знания. Власть Матриарха и ее всемогущество правит над миром смертных. И по вине ее власти, не моей, становится забытым то, что должно быть забыто. Ты — первая и единственная смертная пони, которая исполнила весь Ноктюрн до конца. И посему, едва ты исполнишь «Пришествие Рассвета», ты перестанешь быть той же самой душой, что пришла в это место.

— Ты имеешь в виду… — я помедлила, оглядывая задумчиво тени в зале. Мой взгляд вновь наткнулся на ее сияющие глаза, и я содрогнулась. — Ты имеешь в виду, что все мои воспоминания...

— Чтобы перестать быть заблудшей, ты должна избавиться от того, что изначально зашвырнуло тебя в эту бездну. Есть два типа смертных во вселенной моей матери: те, кто знают, но забыты, и те, кто не знают, но забывают. Это суть результат дихотомии, что родилась вместе со мной. Вселенная не может хранить и то и другое, иначе Матриарх сломается под весом запретного откровения, и обрушит вместе с собой всю реальность.

Я обернулась и вновь посмотрела на нотный лист.

— Я… я не хочу обрушать всю реальность…

— Едва ты войдешь в царство, в котором была рождена, выбора у тебя более не будет, — сказала Ария. — Власть песни Матриарха отнимет у тебя это право, но, по крайней мере, ты станешь постоянной. Тебя будут помнить, — наконец шевельнулись с шорохом ее копыта, и она повернула лицо прямиком на меня. — Как видишь, моя маленькая пони, свобода, равно как и спокойствие разума, имеет цену.

Я опустила глаза к холодному металлическому полу тронного зала.

— Или жить вечно забытой, служить единственной хранительницей всего, чего я познала… — я сглотнула. — Или потерять все, чего я достигла и наслаждаться блаженством тепла и дружбы…

— Пока в твоем распоряжении песня, — она указала на Вестник Ночи, — и у тебя есть доступ к «Пришествию Рассвета», то не в моей власти тебе помешать, и нет у меня желания принимать решение за тебя. Теперь у тебя есть выбор: изменить или не изменить все касательно своей сущности. Этот выбор — не из числа доступных богиням свобод. И я сомневаюсь, что когда-нибудь будет иначе.

Я резко подняла взгляд, и впервые при виде нее я ощутила нечто вроде жалости. Я быстро вырвалась из этого ступора и прошептала:

— Мне только интересно, смогу ли я стать снова такой же, как сейчас… — сквозь меня пронеслась волна холода. Я крепко зажмурилась, вспоминая о Твайлайт, Мундансер, Морнинг Дью, Снипсе, Небулусе и о дюжинах других пони. — Если я это сделаю, если я освобожусь ценой всего, чего я узнала, как о Матриархе, так и о самой себе, каков же будет шанс мне вновь достичь этих вершин своей души, на которые я взобралась к этому дню? Изменюсь ли я, стану ли такой, какая я сейчас? Или я так останусь тем мелкодушным, высокомерным и блаженно невежественным единорогом?

Она не ответила. У нее не было ответа.

Я вздохнула и провела копытом по гриве.

— Должен… д-должен быть какой-то другой способ, — я сглотнула. — Обязан быть! — я поглядела на нее. — Клянусь, я вообще никому не скажу о Царстве Неспетых! О тебе! О Матриархе!

— Это попросту невозможно…

— Хотя бы забери у меня воспоминания о себе, об этом месте и своем возлюбленном и…

— Забрать воспоминания, какие ты пожелаешь — это в моей власти, — сказала она и указала копытом на нотный лист. — Но как только ты сыграешь мелодию и встретишь рассвет, ты окажешься вне моей досягаемости. Как я уже говорила, никто прежде тебя не доходил до этого зала. Вполне возможно, что даже я забуду о тебе, — она прищурила фиолетовые глаза. — Могущество Матриарха настолько всеобъемлюще, и нет исключений этому божественному правилу, что сковало фундамент этого места. Если бы все было не так, смогли бы эти заблудшие души по-прежнему петь в моем хоре?

— Тогда… — я глянула на пьедестал и тихо пробормотала: — Тогда вполне возможно, что все-таки были пони, которые добрались сюда, просто ты не помнишь о них, — я закусила губу и выдавила: — В каком же таком мире мы живем, раз в нем столь много великих и всеобъемлющих побед должно быть забыто на самом апогее радости? Сколько же душ ходит по землям вселенной, добившись столь многого и при этом потеряв все в отчаянном стремлении сохранить слово о собственном существовании?

— Знать это — не для меня, — сказала она. — Я способна видеть лишь то, что выбрало стать потерянным.

Я посмотрела на нее и почувствовала, как на лице натягиваются мышцы.

— Я не выбирала такого.

Она едва заметно склонила рог.

— В таком случае, возможно, ты уже знаешь, что тебе нужно сделать.

Я поглядела в задумчивости на лист. Я дрожала так сильно, что ноты танцевали, вываливаясь со своих мест на нотном стане. От свободы, от тепла, от встречи с мамой и папой, от того, чтобы услышать, как Твайлайт с улыбкой зовет мое имя, от объятий Мундансер, от возможности вернуться домой и уснуть в собственной постели, меня отделяло всего несколько считаных аккордов.

— Я не могу это так просто отбросить, — сказала я. Я ощутила призрачный холод, будто слова эти были произнесены не мной, но теми бессчетными тенями, что могли или не могли стоять на том же самом месте, что и я, что могли или не могли исполнить Дуэт, как и я, что могли или не могли принять то же решение, что собиралась принять я. — Я прошла долгий путь. Он стоит риска, — проговорила я, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Кто знает, быть может, я вновь смогу отыскать саму себя, сделаю те же открытия и получу те же откровения, вновь вырасту в кобылу, которая поистине окажется в той же степени самодостаточна и альтруистична, какой я являюсь сейчас?

Ария хранила молчание.

Я шмыгнула носом, сделала глубокий вдох и подняла перед собой Вестник Ночи.

— Я уже достаточно надумалась, достаточно нафилософствовалась, достаточно наговорилась в этих бесконечных приступах путанных измышлений. Я задолжала перед собой, перед Алебастром и перед всеми, кого я люблю, и я должна сыграть Пришествие, чтобы все они вновь узнали, сколь же они мной любимы, — я улыбнулась, хоть и кратко, и занесла копыта, готовая коснуться струн согласно нотам на листке. — Я готова встретить рассвет.

Аликорн по-прежнему не сказала ни слова, что в итоге встревожило меня, заставило обернуться и взглянуть на нее.

Я прищурилась. Ария глядела на меня неотрывно, ждала терпеливо и неподвижно, как камень. Мне подумалось, что за все это время я только и делала, что избегала ее, противилась ей, и вот, после всего этого, она не собирается оказать мне никакого сопротивления? Разве не собиралась я вот-вот оскорбить самые основы ее сущности, дать ей пощечину, плюнуть на все, что ей дорого?

Я взглянула на ноты «Пришествия Рассвета». Я поглядела на последний аккорд и на то, как одиноко он свисал к самому краю листа, подобно приставленному к горлу кинжалу. Со скрежетом копыт по полу я развернулась и уставилась на Арию, нахмурив лоб.

— Чего ты мне не досказала?

— Последняя элегия — твоя, — протянула она скучно и бесстрастно. — Исполняй ее.

— Ты что-то прячешь от меня! — рыкнула я, огрызнувшись. — Что же?

— Все, что заслуживает быть сокрытым, останется в моем царстве, — скупо заявила она. — Ты не желаешь находиться здесь. Пожалуйста, уходи…

— Ты только что подтвердила — все, что я узнала, будет стерто! — я встала перед ней, вытянула шею и выкрикнула: — Ты сказала, что по вине власти Матриарха все мои воспоминания растворятся и обратятся в ничто!

— Если таков твой выбор, то он твой и больше ничей…

— Но что есть свобода? — мой залитый потом лоб прочертили морщины, когда я осознала масштабы всего того, о чем я говорила. — Что есть покой мыслей?! Какова цена всего этого?! Дискорд знал! А ты?

— Заблудшая…

— Что случится со всеми пони, чьих жизней я коснулась?! — наконец выкрикнула я. — Что случится со всем, что я сделала в Понивилле?!

Она глядела на меня сверху вниз, столь же безэмоционально, как и всегда. И когда она заговорила, слова ее звучали как заученная надгробная речь:

— Власть Матриарха распространяется не на одну только память. Она творец всего, источник и носитель священной песни, что правит всей реальностью. Время и пространство склоняются пред ее волей.

Фиолетовые глаза засияли ярче при этих словах:

— Когда ты закончишь Ноктюрн, когда ты войдешь в царство живущих, все будет так, будто ты вовсе никогда не была проклята. Сама история должна исказиться, чтобы остановить проникновение во вселенную знания о моем существовании, и единственный способ это сделать — изначально предотвратить твое столкновение с Ноктюрном.

— Предотвратить столкновение?.. — я отшатнулась от нее, почти что забыв как дышать. Я моргнула, и холод вернулся мне в ноги, как в те первые одинокие ночи под понивилльским небом. — Я-я не встречу Найтмэр Мун. Я не построю хижину. Я не поговорю с Твайлайт о заклинаниях…

Она неотрывно глядела на меня, молчаливо наблюдая за тем, как укореняется в сознании переданное мне знание.

Я рухнула на задние ноги, дыша все резче и резче и чувствуя, как все сильнее дрожат в нервном тике глаза от накатывающих волн понимания.

— Я… н-никогда не услышу элегии у себя в голове. Я не построю погреб и не буду экспериментировать с Ноктюрном, не куплю звуковые камни, — я сглотнула и прищурилась в мрачные тени. — Я никогда не поговорю с Рэрити о ее карьере и не куплю флейту для жеребенка Дерпи, не подговорю Карамеля остаться с Винд Вистлер.

Я громко стучала зубами, прижимая уши к голове.

— Я не смогу спасти Скуталу от смерти в диком лесу, — я закусила губу, и проговорила: — Морнинг Дью и Рамбл… Снипс и Виндсонг… Мэр и Скарлет Бриз…

И вот в тот момент, громкий, подобный выстрелу, вопль сорвался с моих губ. Я упала на спину и зажала копытами рот, широко распахнув глаза, от чего они стали похожи на два подрагивающих блюдца.

— Мммм!.. — задыхаясь, я содрогнулась и простонала: — Д-Дискорд! — дрожь сотрясла все тело. — О моя Селестия…

Я обняла себя. Я стиснула зубы и громко зашипела. Не в силах более сдержать слез, я повернулась и попробовала поглядеть на нее. Фиолетовая тень нависала надо мной, за пределами досягаемости моих всхлипов и икоты.

— Если… е-если бы я никогда н-не была п-проклята, ч-что бы случилось с Д-Дискордом?..

Ария опустила голову. Очень медленно, она произнесла:

— Питаемый яростью от своего изгнания и лишенный заблудшей души, что могла бы указать ему на причины своего положения, мой возлюбленный предпочтет скорби гнев. Песням смертного мира никогда не одолеть его без собственного же согласия. Он будет сеять разрушение и страдания повсюду, куда ни ступит его нога. Даже мои сестры не смогут его удержать. Его правление не будет вечным, но, безо всяких сомнений, продлится многие тысячелетия. Он вылепит множество миров по своему подобию, пока само время не усыпит его вновь, и он не поддастся тем душевным мукам, что привели изначально к его положению.

Я зажмурилась, даже не дослушав ее речь до конца. Казалось, я промерзла насквозь. Я потянулась к рукавам толстовки, но ее не было, а потому я просто вцепилась в шкуру и гриву, вырывая волоски с корнями.

— Как… — я задыхалась. Я захлебывалась. — К-как ты могла меня отпустить… к-как ты могла разрешить мне уйти, зная, что произойдет; зная, что это будет концом жизни столь многих хороших и невинных пони, которых я успела коснуться? Как ты можешь добровольно смириться с тем, что твой в-возлюбленный впадет в бесконечное буйство хаоса и р-разрушений?!

— То, что я делаю ради целостности вселенной, я делаю здесь… оставаясь на месте, — сказала Ария. — Гнев моего возлюбленного чудовищен, но даже он не идет ни в какое сравнение с полной аннигиляцией всей реальности, что непременно произойдет, едва истина о моем существовании достигнет Вселенского Матриарха, — Принцесса Сумрака мягко закрыла глаза, но она уже не могла меня обмануть этой жалкой тенью эмоции. Было уже слишком поздно. — Что происходит с душами смертных по ту сторону Небесных Твердей нисколько не беспокоит меня до тех пор, пока Небесные Тверди остаются на месте, укрывая их собою, живых или мертвых.

Я обхватила себя передними ногами и закачалась на месте, чувствуя, будто на меня обрушивается весь этот металлический тронный зал.

— Я не могу… я-я не могу…

— Все, как я и говорила, когда ты впервые пришла сюда, заблудшая, — тихо сказала Ария. — Ты испытаешь блаженство, познаешь покой, как только ты забудешь Рассвет и вступишь в мой хор, — твердым голосом она произнесла: — Пой мою песнь и становись ничем. Все будет так, каким быть суждено.

К тому моменту я была уже безутешна. Я дрожала так сильно, что больше не могла удержать Вестник Ночи. И я не пыталась. Резко вдохнув, я вскинула вперед копыта и швырнула священный инструмент на пол. Нерушимые струны задребезжали богатым разнообразием диссонансных аккордов, но моя композиция еще не перешла к заключительным тактам. Следом за этими звуками, я вскинула голову к зениту Царства Неспетых и закричала, завыла, пока легкие больше не могли выдержать такой пытки. Я кричала как никогда прежде, вскидывая копыта в воздух, грохоча ими по металлическому полу, на который я в итоге рухнула, заблудившись меж стонов, всхлипов и рвущих нутро истеричных вдохов. Просто заблудившись…

Все это время Ария стояла совершенно неподвижно. Ни единая кость ее лишенных кожи и перьев крыльев не дрогнула от моих растущих и спадающих воплей. Я могла бы добиться большего, крича, вместо физического воплощения богини, на провал в черную бездну.

Мой разум казался мне лабиринтом, и каждый поворот в его коридорах открывал все более темные и темные тени. Даже слез не хватало, чтобы смыть жирную грязь безнадежности. Прошло несколько минут, в течение которых я лежала посреди тронного зала в позе эмбриона и жалобно рыдала. И когда я открыла глаза, первым делом мой взгляд упал на древнюю постель из изношенных перьев.

Я представила себе, каково это должно было быть — впервые проснуться здесь, в бездонной пустоте, без ничего, на что можно было бы опереться, кроме собственной силы воли и твердости. Мне пришло понимание — Ария всю свою жизнь была одинока, и при этом она никогда не была одинока по-настоящему. Мы все были рождены там, в колыбели тьмы, каждый из нас, и однажды придет день, когда мы должны будем вернуться туда, когда законы вселенной прогнутся под нашей волей и все, что нам останется — лишь долг, мелодия у нас в головах и песнь, которую нам должно петь.

— Хоть последствия обоих вариантов ничтожны, выбор все равно за тобой, — сказала Ария. Казалось, прошли часы с того момента, когда она говорила в последний раз. Я услышала шаги ее костяных ног, когда она пошла вокруг меня по периметру тронного зала. — Пока ты потеряна, я могу подарить тебе покой. Тем не менее, как только ты исполнишь «Пришествие Рассвета», ты станешь свободна, но эта свобода имеет цену. Эта цена, быть может, значит многое для тебя, но пока на кону не стоит целостность Вселенной, я не в праве лишать тебя этой свободы, вне зависимости от того, что в последствии этого мой возлюбленный может сделать или же не сделать с царством смертных.

— Я… Я н-не могу решить, — шмыгая носом, простонала я. — Я не могу даже д-думать… — Я подняла голову с растрепанной гривой и залитым слезами лицом. — Пожалуйста. Мне… мне нужно в-время. Я — смертная, и смертным нужно в-время… — я вновь спрятала лицо в копытах. — Ммммфф… о богиня… о богиня, прошу тебя…

— Я — поглотитель воспоминаний. Очень мало чего я могу тебе дать, — проговорила она. — Но время — это как раз одно из этих вещей, хоть я и сомневаюсь, что тебе от него будет хоть какой-то прок, заблудшая. Песнь поглотила уже значительную часть твоего разума и духа: царство смертных отныне должно стать чуждым тебе. Ты, безусловно, должна была уже это заметить. Не одна только Луна должна была услышать «Реквием по Сумраку», чтобы привести тебя ко мне.

Я задышала ровно, вытирая лицо от слез, и протянула копыта к Вестнику Ночи, чтоб опереться на него, как на костыль. Я выдавила:

— Сколько… м-мне осталось жить по ту сторону Небесных Твердей?

— Вопрос не в том, сколько тебе осталось жить, — объяснила Ария. — Но, скорее, в объеме, который тебе необходимо помнить. Жизнь, в конце концов, это сумма воспоминаний, и с недавних пор твой выбор стал очень узким, и станет еще уже, если я разрешу тебе вернуться в царство смертных еще на какое-то время, — она обернулась к пьедесталу, и пергаментный лист с «Пришествием Рассвета» охватило фиолетовое сияние. — Ты принесла сюда частицу песни моей матери, заблудшая. Ты исполнила «Дуэт Запустения». Последняя элегия ждет тебя и больше никого.

Она поглядела на меня без следа эмоций.

— Тебе нужно лишь только сыграть Ноктюрн с самого начала и до предпоследней композиции, и ты вернешься ко мне. Если твой разум останется в должной целостности, чтобы сделать выбор, я приму твое решение, каким бы оно ни было.

Кивнув, я склонила голову и прижала к груди Вестник Ночи, пережидая очередную волну дрожи и рыданий.

— Как бы т-то ни было, Принцесса, я ценю данный тобой шанс…

Она склонилась передо мной, лицом к лицу, и уставилась мне в глаза.

— Мы обе знаем, какая у него цена, — и тогда ее глаза замерцали фиолетовой энергией…

И я вернулась.

Первая снежинка упала на траву у стен хижины — я ждала ее. Я не знаю, сколько часов, дней или недель я провела там, уставившись в окно, наблюдая за тем, как сереет мир и как зима опускается на понивилльские просторы. В этих моментах не было содержания, а без содержания нет нужды в воспоминаниях.

Я смутно припоминала некое расписание. Все вертелось вокруг кормежки Ала: его миска наполнялась дважды в день, и в промежутке между этими действиями было лишь ожидание среди плотных теней. Я могла поесть сама, а могла и забыть об этом.

Я точно помню, как лежала на койке и разглядывала стропила выстроенной собственными копытами хижины, высчитывая секунды, что, хромая, ползли мимо меня, пока не забывала в итоге, зачем я вообще их считала. У меня остался только один способ точно определить прошедшее время: он заключался во все учащающихся моментах, когда ко мне подходил Ал и сворачивался под боком. Я время от времени гладила его, чувствовала, как от мурлыканья вибрирует его тело, чувствовала, как меня щекочут его усы. Он терся об меня носом в ответ, но я не поднималась с места. Камин стоял незаженным. Единственное тепло в доме — это шерсть Ала и иногда пятнышко солнечного света из запотевших окон.

А потом снег пошел вовсю. Я смотрела в окно и глядела, как зеленый пейзаж становится белым, чистым, словно лист бумаги, пока еще без единой строчки. Буквально мгновенье назад был прошлый год: ровно двенадцать месяцев тому назад я, спотыкаясь слепо, пыталась разучить «Сонату Тьмы». Хижина была еще не достроена наполовину, и я жалась и дрожала от холода в палатке, озаряя тусклым сиянием рога таинственные ноты, которые выводила на клочке пергамента на коленях. Еще одно мгновенье назад — я шла по улицам Кантерлота с Мундансер и еще несколькими кобылами нашего возраста, смеясь и радуясь концу семестра. Моргнув еще раз, я увидела перед собой подарок на Вечер Теплого Очага — я открывала его под любящими взглядами родителей. В ярких огоньках елки блеснули клавиши ксилофона. То было первое воспоминание, которое я помню по слезам радости, а не боли или скорби.

Я внезапно осознала, что каждая зима всегда была одинаковой. Сезоны повторялись не благодаря стараниям верных своему делу пегасов-погодников, но потому, что время скучно и нуждается в ритме, чтобы придать себе остроты. В противном случае, оно было бы лишено содержания. А без содержания, нам, пони, проклятым или же непроклятым, нечего будет хранить в памяти.

Я пыталась думать о душах, что значат для меня больше всего. Я пыталась думать о маме, о папе, о Морнинг Дью, о Мундансер и о Твайлайт. Я размышляла: хватит ли содержания их личностей, чтоб поддержать мою душу в целости? Будет ли это подлинной трагедией, если я упущу из своего сознания сущность того, кто они есть, и что они для меня значат? Целыми днями я бросала себе вызов не играть Реквием. Я отпустила свой разум в самые глубины одиночества и запустения, в ту черную бездну, сквозь которую до моих ушей доносится Ноктюрн, пронзительно свистя, как ветер, сквозь трещины обсидиановых скал.

Я обнаружила, что боль будят, на самом деле, не воспоминания, но только лишь жажда воспоминаний сама по себе. Поднявшись к поверхности самосознания и взглянув на этот вопрос с такой стороны, я поняла, что дар Принцессы Арии не кажется такой уж кошмарной вещью. Принять ее предложение равносильно возвращению в естественное состояние. В конце концов, кто останется существовать после того, как выгорит тепло всей вселенной? Кто вообще сможет сохранить способность к мышлению и благо знания о том невероятном объеме успехов и провалов, что остались в прошлом? К тому времени песнь расколется на такое количество отдельных кусочков, что жажда знаний, которая двигала тем изначальным единым источником мелодии, станет попросту невозможной по вине хотя бы одной только энтропии. Становясь многими, единая обрекает себя на интеллектуальное забвение.

Быть может, тогда в этом-то и кроется истина, которую единая так страстно желала найти?

Я не могу заставить себя возненавидеть Матриарха. Я не могу заставить себя возненавидеть кого угодно и что угодно. Как и у Арии, все вокруг меня приходило к целости, обретая порядок и структуру через разрушение. В итоге, ничто не заслуживало моей печали, но ничто не заслуживало и празднования или же сожаления. Жизнь всегда подобна стремительному слалому, и пока я глядела на снег и то искупление, что он несет миру, обращая в чистый лист все, что живо, и что умирает, я начала осознавать свое место в этом великом полете вниз.

Но я не собиралась принимать решение, опираясь только лишь на собственную роль…

Я заполнила миску Ала до краев. Это — лишь мера предосторожности. Никто не знает, надолго ли я покидаю порог своего дома. Тем не менее одним решительным движением, я схватила толстовку и лиру и поспешила прочь из хижины, навстречу свету.

— Всем пассажирам занять места! Экспресс до Кантерлота! — кричал проводник, шагая по платформе вдоль вагонов.

Ждущий в голове яркого и разноцветного поезда локомотив сиял под снежными поцелуями зимы. Струями вырывался густой горячий пар; повсюду сновали пони с чемоданами, спеша забраться внутрь. Среди них была и яркая группка молодых кобыл, заходивших рядком в центральный вагон.

— Бррр! — выговорила Эпплджек. — Тут ща так холодно, шо даж у Бабули Смит бородавки отмерзнут!

— Отлично высказала наши мысли, Капитан Очевидность! — огрызнулась Рейнбоу Дэш, запихивая кобылку-фермершу в вагон. — Давай уже, запрыгивай! Как мне играть Коммандера Харрикейна, если у меня перья задубеют?!

— Ооо! Мороженые Харрикейносульки! — прощебетала Пинки Пай, запрыгивая следом за ними. — Что мне напомнило! Мы заглянем по пути в пегасский квартал? Там пекут лучшие угощения на Теплый Очаг!

— Фу! Упаси богиня! — воскликнула закутанная в куртку и шаль Рэрити, таща за собой в сиющем облаке телекинеза три раздутых чемодана. — Погода совершенно ужасная и здесь, у земли, не говоря уж крышах самого высокого квартала в Кантерлоте! Давайте просто доберемся до замка и сыграем наши роли!

— Погоди, Рэрити, — сказала Флаттершай, остановившись у нее за спиной.

— Флаттершай, дорогая, мы с тобой все уже давно обсудили! — Рэрити тянула и тянула свои чемоданы, через силу пытаясь пропихнуть их в вагон. — Чирили очень по-доброму поступила, согласившись приглядеть за твоими питомцами. Ты попрощалась с Эйнджелом уже минимум пять раз. Разве этого мало? А теперь запрыгивай уже скорее на этот проклятый поезд, пока он не уехал без тебя!

— Нет, я не об этом, — Флаттершай, дрожа, оглядывалась кругом. — Где Твайлайт?

— А?

— Провалиться! Она права! — Эпплджек высунула голову из окна вагона. — Внутри ее тож нет!

Рейнбоу Дэш высунулась из соседнего окна.

— За каким сеном она подевалась? Мы не можем бесконечно ждать!

— Эй, Твайлайт! — позвала Рэрити, оглядываясь из одного конца станции в другой. — Ээ-ээй! Ты куда пропала, дорогая?

— Хватит кричать, девочки! — воскликнула Твайлайт, тяжело дыша. — Я… здесь…

Она с трудом тащила за собой одну-единственную, но большую седельную сумку, чересчур плотно набитую вещами для ее тонкой и хрупкой спины.

— Оххх… Дайте мне еще минутку!

— Сахарок, у нас нет еще минутки! Шевели крупом!

— В самом деле, Твайлайт, — с веселой улыбкой сказала Рэрити. — Ты же самый могущественный маг в наших краях Эквестрии, и ты не можешь поднять рогом единственную седельную сумку?

— В этом-то все и дело! На этих фолиантах лежит специальное зачарование! Их нельзя просто так поднять телекинезом! — воскликнула Твайлайт, все сильнее и сильнее напрягая ноги, чтобы сдвинуть с места неподъемную сумку. — Когда я узнала, что буду исполнять роль Умной Кловер на кантерлотской постановке Теплого Очага, я решила, что должна подойти к своей роли со всей ответственностью! Так что у меня с собой все книги по… ыыххх… доэквестрийскому волшебству, которые я только смогла отыскать!

— Твайлайт, Селестии не надо, чтобы ты там как-то красочно колдовала на сцене! — сказала Рейнбоу Дэш, закатив рубиновые глаза. — К тому же, если бы она хотела эпичности, я б сразу вызвалась без споров!

— Тебя послушай — там одна скука будет! — подпрыгнув, Пинки Пай высунулась из того же окна. — Я дождаться не могу своей роли! Мне сказали, я даже могу съесть свою шляпу, как только опустится занавес! Ихихихихи!

— Охх… — Рейнбоу Дэш закрыла лицо копытом.

— Эм, Рэрити? — сказала Флаттершай подруге. — Здесь очень холодно. Мне можно уже зайти?

— О, конечно же, Флаттершай, — Рэрити шагнула в сторону, чтобы та смогла протиснуться в вагон, а затем обернулась и крикнула Твайлайт: — Оставь часть этих книг или попроси помочь здешнего грузчика! Делай что хочешь, только доберись досюда скорее! Поезд скоро отправится!

И она скрылась внутри.

— Но… м-мне… они все нужны… — Твайлайт крепко зажмурила глаза и стиснула зубы на лямке, старательно пытаясь сдвинуть ее с места. — Ыыхххх… Ааа!

Она потеряла хватку и, упав на круп, осталась сидеть и считать звезды из глаз.

— Оххх… как хорошо, что Теплый Очаг бывает только раз в году.

Как раз в этот момент к ней подкатилась тележка на светящихся зеленым колесах. Изумрудная волна магии затопила раздутую седельную сумку и дюйм за дюймом потащила ее к тележке, пока в итоге не уложила ее ровно на поддоне.

Твайлайт моргнула.

— А… — она улыбнулась. — Вот и почему я об этом не подумала?

Она приняла протянутое ей копыто и поднялась на ноги.

— Спасибо вам большое, мисс… — она поглядела на меня и улыбка ее угасла.

В моих влажных глазах отразилось ее лицо; я сделала глубокий вдох и сказала:

— Лира. Лира Хартстрингс. Но ты н-не вспомнишь обо мне. Ты даже не в-вспомнишь этот разговор. Так и с любым пони, с которым я когда-либо встречалась, все, что я с-сделаю или скажу, будет забыто, — я сглотнула, шмыгнула носом и прошептала: — Но я не прошу т-тебя помнить…

Она приоткрыла в растерянности рот. Позади, из цилиндров паровоза с шумом вырвался клуб пара, пробудив ее из сочувственного ступора. Судорожно заикаясь, она произнесла:

— Я… я-я не понимаю. Мы…

— Я не прошу тебя вспомнить тот вечер, когда мы впервые в-встретились на Алебастровой улице, или те дни, что мы провели, бегая по дворам Кантерлота, или те ночи, когда мы веселились на п-пижамных вечеринках с Мундансер, играя в Селестию, Луну и Старсвирла Бородатого.

Я болезненно улыбнулась, с любовью разглядывая ее фиолетовые невинные глаза — глаза того цвета, что заполнил дыру в моей душе, равно как и в душе Селестии, пусть и при ее неведении. Для меня всегда на свете будет только одна Принцесса Сумрака, и я глядела на нее, говоря:

— Я не п-прошу тебя вспоминать те письма, что ты писала мне из своей комнаты в королевском дворце, или те истории, что ты рассказывала об изученных тобой удивительных магических приемах. Я не прошу тебя вспомнить каждую слезу, каждый смешок, каждое злое слово, что было когда-либо произнесено тобой в моем присутствии, или те объятья, когда ты нуждалась, чтобы тебя выслушали, чтобы тебя держали, чтобы тебя любили.

Я подкатила тележку к ней, сделала несколько шагов и заговорила нежным шепотом, слышным лишь только нам двоим:

— Я только лишь прошу тебя ответить, Твайлайт Спаркл, можешь ли ты… можешь ли ты сказать, что т-ты с-счастлива в своей сегодняшней жизни? — я содрогнулась, шмыгнула носом, чтоб сдержать слезы и спросила: — Рада ли ты такому устройству мира, функции вселенной и своей жизни, в том виде, какой она стала?

Она глядела на меня, на эту ненормальную, растрепанную незнакомку, которая практически ничего не ела уже несколько недель и не мылась раза в два дольше. Она разглядывала мешки под глазами и морщины на шкуре и слезы, отчаянно продиравшиеся навстречу морозному воздуху. Твайлайт Спаркл видела все это насквозь и, к моей радости, она уловила нечто, что ни я, ни Ария не способны более осознать, и посему слова ее объяли мое сердце огнем:

— Я… я отыскала здесь, в Понивилле, свой дом. Я нашла место, где смогу вырастить Спайка в милого юного дракона, каким он и должен стать. Мне повезло, что я могу поддерживать с Селестией регулярную переписку. Я верная протеже Принцессы, и при этом у меня есть свобода жить где захочу. С ее благословления, я стала не только главным библиотекарем этого городка, но и его магическим защитником. Я спасла Понивилль от Малой Медведицы, Эквестрию — от Найтмэр Мун, весь мир — от Дискорда. И я…

Вновь взметнулись струи пара. Пять кобыльих голосов закричали хором из вагона у нее за спиной.

Твайлайт Спаркл усмехнулась. Она провела копытом по своей прекрасной гриве и прошептала:

— У меня есть друзья. После такой долгой жизни в одиночестве, я… я отыскала чудесных друзей — пони, которые останутся со мной вне зависимости ни от чего, пони, которые любят меня любовью, которая… — она подавилась своими словами, пряча взгляд в складках лежащей у ног раздутой сумки. — Л-любовью, которая не требует от меня ничего, кроме того, что я существую, что я такая, какая я есть, и что я стремлюсь реализовать свой потенциал, — она и улыбнулась, подняв глаза на меня. Глаза, полные слез. — После всего этого безумия, после всех этих глупых приключений и неприятностей, я… счастлива, — шмыгая носом, она усмехнулась и улыбнулась еще шире. — Я правда счастлива. Я счастливее, чем когда-либо была за всю свою жизнь.

Я резко выдохнула и улыбнулась. По лицу потекли две слезы.

— Тогда только это и важно, — сказала я дрожащим голосом, трепещущими губами. — Только это и будет всегда важно.

Она склонила голову набок, открыв рот одновременно и в беспокойстве, и в любопытстве.

— Всем пассажирам! Поезд на Кантерлот отправляется! — крикнул позади нее проводник. В ответ раздались злые и норовистые окрики подруг.

— Мисс Хартстрингс… я права? Эм… — она поерзала, бессильно прислонившись к тележке и торопливо подбирая слова. — Я просто не понимаю. Вы… вы едете в Кантерлот? Вы хотели что-то…

— Я не могу поехать с вами, — сказала я. — Я должна остаться здесь.

— Но. Но к-кое-что, из того, что вы сказали... Есть… есть что-то такое в вас… — она поморщилась, щурясь на меня. — Мне кажется, будто в вас есть что-то еще…

— Сделай мне одолжение, — сказала я. Я склонилась к ней и сжала в копытах ее передние ноги. — Ухватись за это чувство. Сделай его своим содержанием, обрати его в тепло своего сердца, в маяк своей жизни. Живи им и только им, и тебе больше не нужно будет помнить ничего другого.

Пробуждаясь к жизни, запыхтел двигатель паровоза. Все двинулось прочь, все двинулось прочь от меня, как оно двигалось всегда в прошлом.

Она поглядела на наши копыта, затем мне в лицо.

— Мне пора. Я играю Умную Кловер на кантерлотской постановке Теплого Очага.

— Я знаю, — сказала я, кивнув с мягкой улыбкой. — И я горжусь тобой, Твайлайт.

В последний раз я провела копытами по ее ногам и, с нежностью в сердце, отпустила.

— Покажи им хорошее представление.

— Которое стоит помнить, — сказала она, уходя прочь с тележкой. Она зашла в вагон и с усилием втащила внутрь сумку с книгами. Она так увлеклась этой задачей, что, скорее всего даже не заметила, как скользнула в ее седельную сумку маленькая золотая лира. К тому моменту, когда тяжелый грохот моего сердца больше не достигал моих ушей, она улыбнулась мне в последний раз. — Нам стоит поговорить, когда я вернусь! Вы останетесь в Понивилле надолго, мисс Хартстрингс?

Я помахала в ответ. Я кивнула и ответила призрачным голосом:

— Я буду здесь.

Поезд уже покатился с платформы. Ее счастливое лицо растворилось в серой пелене снегопада, когда поезд унес ее прочь, как он унес когда-то Мундансер... как нити жизни отняли у меня все, кроме дыхания, что, подобно вчерашним облакам, развеивалось зловонным паром в холодном воздухе. Я сидела там, на платформе, закутанная в вуали дрожи, и пыталась понять, какова она — жизнь на горизонтах разбитых снов и мечтаний. Я осознала, что единственная значимая часть моей жизни осталась позади.

Когда я в следующий раз моргнула, я уже оставила позади многие лиги, шагая по периметру городка. Я оглядывалась по сторонам. Каждую крышу Понивилля укрыли снега. Зима сделала замороженный снимок городка — картинку, воспоминание, которое должно было уже растаять, но, тем не менее, лежало передо мной во всем своем пречистом великолепии. На улицах не было никого, никого, кроме меня. Снаружи было слишком холодно, чтобы здесь можно было жить, но я жила, прорываясь вперед, будто каждую мою ногу держали невидимые оковы. Я не оглядывалась назад, ибо знала, что мои следы пропадут неизбежно: картинка безупречна ровно до тех пор, пока я не оскверняю ее, пока не жду, что как-то на нее повлияю.

Из каждой трубы поднимался дым. Запах горящих в пощелкивающих в каминах поленьев услаждал мой нюх. Каждая душа с правом на жизнь спасалась от холода, сопротивлялась ледяным щупальцам вселенной, что жаждали их утопить. У пони были любимые; впереди их ждали новые свершения и новые воспоминания.

У меня же была только я.

Я протащилась мимо Ратуши, мимо призрачного эха свадебного празднества и бормотания безумной пони. Волоча копыта, я прошаркала мимо Сахарного Уголка, раздвигая волны хихиканья тесной компании кобыл и разъяренных криков двух расстающихся подруг. В размытой дали я увидела Бутик Карусель, и с моих ресниц скатились отражения дюжины прекрасных платьев, а уши зазвенели от скорбного признания хаотического духа. На несколько минут я остановилась посреди скованного инеем города. Здесь горели праздничные костры. Здесь был побит пьяный жеребец. Здесь была спасена Скуталу, здесь играл в шахматы Гранит Шафл, и здесь рыжий котик отыскал среди этих зданий дорогу домой.

Там, в центре городка, где было теплее всего, однажды приземлилась валькирия-аликорн, и преподнесла дрожащему единорогу свой дар. Но только сейчас я его получила.

Я ушла прочь от этого последнего обломка теплоты. Я шла мимо домов, мимо дымящихся каминных труб, прямиком в парк, где я перевалила через несколько холмов, смотрящих на Понивилль. Я услышала дыхание своего отца в свисте ветра, и я представила себе, как он пишет картину, столь же прекрасную, как этот вид. Я задумалась — проведет ли он все оставшиеся годы, увековечивая на холсте мгновенья мира, вечно упуская ту красоту, что когда-то была в его жизни? Он навсегда лишился возможности заполнить ту дыру, оставшуюся в раме — дыру в форме меня.

И потом, едва я об этом подумала, я осознала, что ему никогда не отыскать ничего, что сможет меня заменить; он найдет нечто лучшее. Его жизнь отныне принадлежит ему самому, а у матери — теперь своя жизнь, как и у Твайлайт, и у Мундансер; как у Морнинг Дью и Амброзии. Я сыграла свою роль, невидимой будучи, или же нет. Содержание их жизни, воспоминания, достойные сохранения, отныне зависят только от них.

Одна пони может коснуться многих жизней, но они сами, эти жизни, могут, в свою очередь, коснуться гораздо большего числа.

И какой же она была, моя жизнь? Я села на вершине холма и погрузилась в размышления о ней, ибо я впервые раскрыла ее для себя. Жизни не было ни в прошлом, ни в будущем. Она застыла во времени, вмерзла в него и обросла инеем, а ее контуры подчеркнули просторы сыпучего снега, что тихо ложился передо мной. Все замерзло, все застыло, как и всегда, а я отыскала свое предназначение, смысл своего существования.

Это был один-единственный миг, тот самый миг, та сверкающая снежинка, зависшая надо мной, тот золотой луч солнца, застрявший в цепкой хватке переплетенных голых ветвей. Все было сейчас, все мои мысли, все мое дыхание, моя воля плакать и моя воля не плакать. Я выбрала и то и другое, и слезы полились все равно. Их ощущение на щеке было знакомо: оно напомнило о маленьком жеребенке, обнявшим подаренный ксилофон, утром бывшего буквально несколько мгновений назад Теплого Очага. И слезы мои стекли с подбородка, потому что я осознала: те воспоминания были искусственными, они были тенью чего-то давным-давно сгинувшего, как и все воспоминания обо всем — все они смертны и бренны. Они черствеют, как хлеб, теряя свой вкус и аромат и обманом заставляют пони считать, что те якобы способны оживить мертвое и застывшее, тогда как на самом деле, все мы должны застать, как застала я, этот самый единственный миг, единственную каплю в реке времен, которая приходит к нам только один раз, и о чьем уходе мы будем вечно скорбеть.

Я решила не скорбеть. Я решила не сожалеть. Вместо этого, я плакала от радости, радости, которую нельзя выразить словами, радости, которая приходит лишь к тем пони, которые поняли, что всю свою жизнь они спали и видели жалкий, никчемный сон, и сейчас они наконец-то могут проснуться, воспрять в своей праведности. И я была праведна. Я была очень праведна. Перебирая онемевшими копытами ткань, я задрала толстовку и скинула эту проклятую тряпку, открыв себя этой праведности. Я размахнулась и запустила темно-серую куртку в полет с вершины холма. Она упала где-то за пределами видимости, похоронена в снегу, похоронена в забвении. Ария спала в своей могиле, но я приготовилась к тому, чтоб сплясать на своей. Я распахнула ноги, наслаждаясь холодом, что так долго был моим невыносимым проклятьем. Восторг не нуждается ни в памяти, ни в притворстве, ни в жажде надежды, что лежит за пределами видимости. Но это требует храбрости, ибо жизнь без возможности помнить — есть жизнь подлинного храбреца, самого бесстрашного из всех. Это символ пони, которая знает, что никогда даже не пыталась жить до тех пор, пока этот самый миг ее не настиг.

Я знала, кто я такая, но не знала ни кем я когда-то была, ни кем я когда-нибудь буду. В тот самый момент я знала, я ощущала, я обладала чем-то особенным, что Ноктюрн Матриарха никогда не сможет забрать у меня, каким бы всемогущим он ни был. Этот миг — он мой, и он навечно останется сущностью и содержанием моей души. Все после него будет лишь тенью, и я была готова, как никогда, уйти в бесконечную ночь. Тьма сама по себе — лишь напоминание о том, чего я никогда не смогу потерять.

Прозвучали заключительные аккорды «Плача Ночи». Вокруг меня материализовалась металлическая платформа Царства Неспетых. Я вдохнула воздух немертвых и открыла глаза под вспышками молний и ревущими вдали бурными потоками.

В центре и надо мной висел тронный зал Арии. Он не улетел прочь и не запустил навстречу мне молний. На самом деле, он, наоборот, начал медленно опускаться, и я уже почувствовала, не глазами, но всем телом, фиолетовый силуэт Принцессы Сумрака, взлетевший над платформой, чтобы встретить меня.

Я выдохнула, прижав Вестник Ночи к обнаженной груди. Пока я ждала, я услышала слева скорбный стон и лязг цепей. Я рассеянно оглянулась.

Из ржавой дыры ползла закованная пони. Она дернулась в мою сторону, движимая одним лишь животным инстинктом. Тяжелые оковы скрывали ободки ее копыт, а вокруг глаз и мордочки были обернуты металлические пластины, заглушавшие судорожное дыхание. Я разглядела трепет нескольких изношенных перьев: она, должно быть, была пегаской, пока была живой, пока не была потеряна, пока еще летала по теплому воздуху неизвестного мира бессчетные тысячелетия тому назад.

Не задумываясь, я повернулась и осторожно пошла ей навстречу.

Она в одно мгновенье прыгнула на меня, но не достала — натянувшиеся цепи остановили ее. Пони дернулась еще раз, натягивая их на полную длину, но в итоге упала на платформу и принялась безуспешно пытаться до меня добраться, скрежеща оковами по металлу.

Я опустилась перед ней на колени, тихо, как падающий на землю листок. Я внимательно уставилась на пони и протянула копыто. Едва наши дыхания смешались в воздухе между нами, она дрогнула и, вскинув голову в воздух, громко завыла. Вопль сирены прекратился столь же внезапно, как и начался, и она упала на металл, бессильно хрипя и глотая воздух. Может, то была растерянность, может — какая-то разумная мысль мелькнула в ее голове, но она позволила мне поднести копыто поближе. Я прикоснулась к ее шкуре: она была холоднее льда. Я провела кончиком копыта по тонкому руслу гнили, которое проложили за многие века непрерывно льющиеся слезы, и после прикосновения они возобновили свой бег. Из-под металлической пластины прозвучал приглушенный звук, но в нем было слишком много рыданий, а потому едва ли было возможно принять его за осмысленное слово.

Безо всяких усилий я склонилась и обняла замерзающую душу. Я почувствовала, как дрожат ее копыта в моих передних ногах, как когда-то дрожала одинокая пария на улицах Понивилля, движимая вперед надеждой, питаемая крохотными кусочками печальных, но полных надежды грез, витавших средь ледяных паров реальности. Она не боролась со мной, она не пыталась утащить меня в глубины здешней бездны. Она просто расслабилась в объятьях и задышала ровно. Из-под пластины доносилась иная разновидность плача: скорбное дыхание, что она могла разделить с другим без необходимости петь ее песнь.

Я нежно гладила кругами ледяную спину, согревая ее так долго, как я только могла. Меня столь поглотило это действо, что я даже не обратила внимания на шаги Арии, пока не услышала скрежет ее копыт по металлу у самых моих ног.

— В своем мире она была солдатом, — сказал немертвый аликорн. — Единственным членом отряда, выжившим в ужасной бойне. Она посмотрела на всех своих любимых друзей, что умирали повсюду, и сдалась отчаянию. Где-то в тот холодный миг ее отыскал Ноктюрн. Она слушала его, пока ей не захотелось петь, и тогда он привел ее сюда, — Ария опустилась рядом с нами на платформу. — Скорее всего, в той армии не осталось ни единой записи о ее призыве. Но зато родителям не пришлось оплакивать смерть жеребенка, которого они никогда не рожали.

Я потерлась о нее носом в последний раз, перед тем как осторожно опустить на платформу.

— Ей когда-нибудь снятся сны? — спросила я.

— Отчасти да, — тихо сказала Ария. — Именно потому, как мне кажется, она не убила тебя ради твоей теплоты. Но всякий раз, когда звучит рефрен, она теряет все больше и больше обрывков своего прошлого. Вскоре память уйдет, равно как и сущность ее «я».

— Именно от этого мы зависим чересчур сильно.

— От музыки?

— От воспоминаний, — сказала я, подняв взгляд на Арию и держа Вестник Ночи в одном копыте. Другой передней ногой я нежно гладила спящую пони, что лежала между нами в оковах. — Ты любила свою мать, потому что таковым был твой выбор? Или эта любовь продиктована песней, что определила всю твою жизнь?

— Я бы солгала, если бы назвала это «жизнью», — заметила Ария. — Но даже с учетом всего, я благодарна своей матери за то, что она дала мне нечто хоть немного похожее, пусть даже и покинув меня при этом.

Я покачала головой и вздохнула.

— Почему же именно самые драгоценные жизни оказываются брошены и забыты?

— Я не собираюсь искать ответ на этот вопрос, — сказала она. Она протянула костяное копыто и нежно погладила другое плечо лежащей меж нами пони. — Я ни за что не покину заблудших, что приходят сюда.

— Принцесса Ария, — тихо проговорила я. Она подняла на меня взгляд, а я сама отвела глаза к бушующим вдали вихрям и потокам, борясь с собой за каждое слово, что по капле покидало мои губы: — Твое дело, которому ты отдаешь всю себя — это очень трагичная вещь, — я сглотнула. — Но… но в том, как ты вкладываешь свою душу, свои мысли в него, в том, как ты делаешь то, что, как ты считаешь, ты делать должна… — я вздохнула, содрогаясь всем телом, и заставила себя посмотреть ей в лицо. — В этом, я думаю, есть определенная доля добродетельности.

Она кивнула, не отразив на лице ничего.

— Но что же ты по этому поводу чувствуешь, заблудшая?

— Не зависть, — сказала я.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы обдумать мое заявление. Если она и сформулировала на него ответ, мне никогда об этом не узнать. Она встала передо мной прямо и величественно, широко распахнув костяные крылья.

— Ты приняла решение, моя маленькая пони? — она прищурила фиолетовые глаза. — Ты выбрала исполнение «Пришествие Рассвета» и вход в мир живых, или же ты выбрала мою компанию и пение в моем хоре в вечном блаженстве?

Взглянув ей в глаза, я храбро ответила:

— Я выбираю ни то, ни другое.

Впервые богиня неспетого царства моргнула.

Выдохнув и задрожав, я в последний раз провела копытами по металлической раме Вестника Ночи, а затем протянула его Арии.

— Я отказываюсь в пользу тебя от частицы песни Матриарха, единственного цельного ключа для кого-нибудь, кто пожелает исполнить «Ноктюрн Небесных Твердей» и войти сюда.

Она опустила взгляд на мое подношение, но не шелохнулась. Я почти что восхитилась ее сдержанности. Она спросила:

— А как же ты, заблудшая?

— Я вернусь в Понивилль, — заявила я. — Я буду существовать в нем, как существовала всегда.

— Но ты по-прежнему будешь забыта, — сказала Ария, прищурившись. — И более того, проклятье будет поглощать твой разум, твою память и все, что движет тобой, пока ты будешь жить год за годом в тени той возможности, что я дарую тебе.

— Но я буду жить, — сказала я и протянула Вестник Ночи еще немного вперед, чтобы она приняла его. — Я буду собой, а не той невежественной душой, которой когда-то была, и определенно не той блаженно бездумной марионеткой, служащей твоей безблагодарной цели защищать песню твоей матери, — я опустила взгляд на копыто, которым гладила шкурку закованной в цепи пони. — Дискорд останется в камне, и Эквестрии не будет грозить ни хаос, ни обрушение реальности. Все будет так, каким и должно быть, — я сглотнула и сказала. — Ибо в э-этом мое праведное дело.

Даже гром и вой потоков не смог сломить той тишины, что последовала за моими словами. Наконец Ария склонилась и забрала у меня Вестник Ночи. Лишившись его веса, копыто безвольно повисло.

— Что ж, ладно, — заявила она. — Но пока ты остаешься в том виде, в каком ты есть в царстве смертных, ты все равно представляешь угрозу воле Матриарха и структуре реальности, которую поддерживает песнь…

— Я знаю, — сказала я, резко вдохнув. Я остановила взгляд на пегаске, нежно перебирая ее бледные уши копытом. — И я также знаю, что тебе недостаточно будет забрать мои воспоминания об этом месте и о том, что я узнала. Я — амбициозная душа, прямо как твой возлюбленный, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы отыскать истину, как диктует путь всех живых. Если ты исполнишь эту просьбу, Принцесса, если ты дашь мне желанную свободу, ты также должна будешь у меня кое-что забрать.

— И что же это, заблудшая?

Я тяжко сглотнула. По щеке прокатилась слеза, и я подняла взгляд на богиню.

— Тебе придется з-забрать мою любовь к музыке.

Она уставилась на меня округлившимися в понимании фиолетовыми глазами. Затем она сказала:

— Никогда еще прежде я не получала подобных просьб и, как я подозреваю, никогда больше ничего подобного мне испытать не придется.

Шмыгнув носом, я склонилась к ней и прошептала:

— Живи в одном миге. Во вселенной, где у нас нет больше вообще ничего, мы можем себе позволить хотя бы это.

— Согласна, — Ария опустила голову вниз, и рог, направленный мне в лоб, засиял ярким светом. Все хорошее кончалось для меня, и мое тело содрогалось от понимания этого и от ее слов: — Ты бы могла стать прекрасным дополнением к моему хору; красотой, что никогда не будет забыта в этом царстве.

— Это не страшно, — просипела я. Я смеялась и рыдала одновременно, выдыхая сквозь разбитую вдребезги улыбку свою последнюю песнь: — У меня все равно ужасный голос.

Рог Принцессы Арии сверкнул, и растаял снег. Я сидела на вершине холма и хватала ртом воздух. Передо мной виднелся обдуваемый ветерком пейзаж Понивилля. Я взглянула на него, и класс Чирили засмеялся надо мной, стоящей перед доской с нечитаемой ерундой. Невнятно бормоча и заикаясь, я глянула на свою Метку. Золотое бесформенное пятно размылось, как в золотистом тумане, подобном мягкой шерстке Морнинг Дью, который поднял передо мной тюльпан такого же цвета. Я пыталась заговорить, но мой голос звучал диссонантно и невпопад, и я совершенно не могла понять, почему это плохо. Скуталу без предупреждения упала в мои передние ноги. Я ползла по безмолвному лесу, и передо мной хижина разбиралась, бревно за бревном. Карамель и Винд Вистлер терлись носами, сидя у костра, а на фоне кричала какая-то сумасшедшая пони. Я поглядела наверх и увидела полуночного аликорна, улетающего ввысь, в звездный свет. На луне расцвела черная метка по ту сторону мерцающего стекла, и я, совсем маленькая, подползла к елке Теплого Очага. Под взглядом родителей, я открыла коробку с подарком и сквозь фиолетовый туман в ней материализовалась пара роликовых коньков.

И не было никаких слез.

— Тьфу! — Мундансер стонет раздраженно, лежа на моей кровати с полной цветистых картинок книжкой сказок. — Пегасы такие надутые! Почему у них вообще все, куда ни глянь, выходит таким громким и раздражающим?

Сидящая на полу спальни Твайлайт хмурится на нее.

— Не надо над ними смеяться! Это их культура!

— Ну, культура у них тупая, значит, — говорит Мундансер, дьявольски при этом улыбаясь. — Видели вообще когда-нибудь, как они одеваются на представлениях?! Хихихи… будто собрались на войну с облаками!

— Эй! Эта бронированная униформа очень эффектно выглядит! У пегасов, в конце концов, богатые военные традиции! — Твайлайт бросает взгляд на меня. — Ты об этом должна знать, Лира! У тебя в прошлом году был друг по переписке — пегас. Скажи Мундансер, что ты узнала!

— Конеееечно! Займи сторону Твайлайт! — Мундансер переворачивает страницу и свешивает с кровати ноги. — Старсвирл всегда был любимчиком Селестии, а не Луны!

— Эээээ… — заикаюсь я, тупо уставившись на ночник в расцветке Вондерболтов, висящий у меня над кроватью. — Переписывалась… с пегасом…

— Она тебе рассказала что-нибудь про традиционную «Симфонию Летящих Туч»?

Я оборачиваюсь и гляжу прямиком в лицо Твайлайт. Я моргаю несколько раз, а потом морщу с глупым видом нос.

— Кому вообще интересна эта древняя скучная песня?

Мое лицо озаряется веселой улыбкой, когда я склоняюсь к ней и говорю:

— Хотите услышать про воздушные трюки, которые исполняли на Соревновании Лучших Молодых Летунов?

— С удовольствием! — восклицает Твайлайт.

— Оооо! — Мундансер бросает книгу и сползает с кровати. — Вот это я бы послушала!

— Ой, только не прикидывайся, что тебе было неинтересно! — восклицает Твайлайт.

— Да, но так мне еще интереснее! — хихикает Мундансер и широко улыбается. — Расскажи нам про воздушные трюки пегасов!

— Тьфу! Хватит валять дурака!

— Девочки, девочки… — усмехаюсь я, тепло улыбаясь подругам. — Разве мы не можем просто насладиться вместе моментом?

## XX — Исход

Дорогой Дневник,

Почему существуют разные сезоны? Аликорны постановили, что они должны сменяться, чтобы дать природе время от времени отдохнуть? Нужно ли было тем пони, которые первыми ступали по этой земле, следовать расписанию для сбора урожая? Может, все потому, что древней богине было попросту скучно?

За окном снегопад. Плотный снегопад. Какой сейчас месяц?.. Ноябрь? Декабрь? Я, на самом деле, не знаю. Я не выходила наружу уже очень давно.

В хижине много припасов. У Ала вдоволь воды и еды, а для камина хватает дров. Думаю, я еще могу пожить, не выходя наружу.

Не знаю, почему, но у меня как-то нет настроения выходить из дома. Я никогда раньше не была в таком уж восторге от снега, да и от зимы в целом. Этот сезон ассоциируется у меня с праздниками. А праздники — с мамой и папой.

Думаю, я лучше прилягу и посплю. Здесь очень тихо. Даже Ал не мурлычет как обычно.

Не знаю, чем я займусь, когда проснусь. Неплохо будет чего-нибудь почитать. Что я обычно делаю, чтобы убить время? О, что ж, наверняка что-нибудь придумаю.

Дорогой Дневник,

Я слишком много сплю. Мозг уже завязывается в узел от сидения в четырех стенах.

Так что сегодня я решила немного поработать, пусть даже мне пришлось поискать достойное моего внимания занятие. Я решила заготовить еще дров для камина. Взяв топор, я пошла во двор. И там я обнаружила нечто очень странное.

За моим домом есть… погреб. Я не могу, на самом деле, подобрать подходящее слово для этой штуки. На заднем дворе стоит одинокая деревянная хижина. Открыв крохотную дверцу этой постройки, я обнаружила внутри лестницу из земляных ступеней, ведущую в подземелье.

Я зажгла на роге огонек и спустилась. Поразительно, но я обнаружила внизу прямоугольное помещение — маленькую комнатку, если хотите — примерно десяти футов в ширину и двадцати в длину. Посередине, под потолком, висел незаженный фонарь, а под ним стояли металлический пюпитр и табурет.

Для чего эта комната? И, главное, откуда она взялась? Я совершенно точно не помню никаких подземных комнат — когда я строила хижину, здесь ничего не было. Это подвал того старого амбара, который снесла Рейнбоу Дэш? Если это какое-то хранилище, то я не могу себе представить для него никакого применения. И зачем эта лачуга над входом? Дверь у нее слишком узкая — через нее ничего не протащить.

Это открытие занимало мои мысли весь день. Я забыла про дрова — думаю, того, что есть, мне должно хватить до следующей ночи. Это время я потрачу на изучение дневника. Может, в предыдущих записях я смогу узнать, откуда взялся этот погреб. В смысле, вполне возможно, что я просто о нем забыла. У меня с недавних пор много чего было на уме. Пожалуй, это может объяснить, почему я в последнее время так много сплю.

Ал опять хочет есть. Надо оторваться от дневника. Благая Селестия, сколько же снега! Честно говоря, я бы не отказалась уже увидеть за окном листья и траву.

Дорогой Дневник,

Сегодня я продолжила охоту за дровами. Это занятие принесло мне хоть какое-то облегчение. Когда я рублю дрова, я высвобождаю напряжение, пусть даже если все только у меня в голове.

С чего бы начать? Я открыла дневник с первой страницы и прочитала до конца. В последний раз я такое делала много месяцев назад. Только вот я обнаружила, что оставила кучу пустых страниц. Вполне буквально — встречались места, где я заполняла одну страницу записью о чем-нибудь, а потом вместо того, чтобы продолжить на следующей, пропускала две, три, иногда даже четыре или больше страниц и продолжала писать уже там.

И больше всего меня пугает, что я никак не могу понять, что меня вообще заставило так поступить, да еще и неоднократно. Я помню, что всегда была аккуратисткой и делала все экономно; пожалуй, можно сказать, меня этой чертой характера заразила Твайлайт. Даже когда я еще училась в начальной школе, впустую потраченный листок бумаги, нагло воткнутый прямо посреди копытописи, доводил меня до белого каления. Если на то пошло, мой почерк обычно мелкий и компактный в первую очередь как раз потому, что я предпочитаю уместить на одну страницу как можно больше текста.

Так почему же я оставила столько страниц пустыми? Этот вопрос меня гложет без устали. Я уверена, что не отлынивала в колледже настолько сильно. Преподаватели бы тогда повесили меня на самой высокой колокольне.

Если так подумать, то у меня было всего два или три преподавателя, но это же какая-то бессмыслица. В самом деле, раз я закончила учебу в университете, я должна была пройти больше двадцати предметов. Как это всего три преподавателя могут одновременно учить двадцати разным предметам?

Камин этой ночью будет гореть ярко.

Дорогой Дневник,

Когда-нибудь чувствовал себя настолько тесно в доме, что еще чуть-чуть и сойдешь с ума? Пробовал ли когда-нибудь это вылечить, просто выйдя на улицу? Оказывался ли, следуя этой затее, в месте еще худшем, чем было?

Именно это со мной сегодня и произошло. Я решила, что хватит сидеть в хижине и уныло разглядывать мрачную погоду за окном. Я, похоже, где-то потеряла толстовку, но это не страшно. Я надела свитер, подаренный мне Рэрити, и вышла в город.

Представь себе мое удивление, когда я увидела, как пони снимают огромные охапки красных и зеленых украшений с крыш и витрин Понивилля. Я спросила, может, в городе прошел какой-нибудь парад? Все на меня странно посмотрели и сказали, что они возвращаются к нормальной жизни после праздников. Я попросила их объяснить, и ответ меня весьма шокировал.

Сейчас не ноябрь. И не декабрь. Сейчас уже январь. Новый Год наступил шесть дней назад. В Кантерлоте прошла великолепная праздничная постановка, возможно, даже самая лучшая за последние несколько десятков лет. Твайлайт со всеми своими друзьями играла главные роли. Об этом даже вышла широко известная статья в Эквестрия Дэйли. Я ее прочитала собственными глазами, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

Как я умудрилась пропустить Теплый Очаг? Если на то пошло, как я вообще умудрилась пропустить целых два месяца? Я теперь оглядываюсь на все те дни, что провела лежа в хижине на кровати и думаю: может, со мной что-то не так?

Весь день у меня было плохое настроение. Я вяло бродила по укрытым снегом улицам, тоскливо провожая глазами пони, несущих на склад до следующего года огромные охапки гирлянд и украшения в виде гигантских конфетных палочек. Нельзя сказать, что мне так уж хотелось погрустить. Просто Теплый Очаг — это особое для меня время года. И хоть я понимала, что никто не может меня надолго запомнить, я все равно думала, что было бы здорово каким-нибудь образом разделить с ними радость праздника, хоть на самую чуточку.

В последнее время я не слишком-то радостно себя чувствовала, так что я решила это как-то исправить. Перед закатом я заглянула в магазинчик в центре, где продают всякую игрушечную мелочевку. Там я нашла для Ала маленькую пищащую мышку на веревочке. Пока я платила продавщице, я с ней разговорилась. Она рассказала мне пару очень смешных анекдотов со сталлионоградским акцентом. В ее голосе было что-то такое теплое и уютное; я улыбалась, умоляя ее в мыслях никогда не останавливаться.

Ее зовут Бон-Бон и, судя по всему, она владеет магазином сладостей в паре кварталов оттуда. Магазин игрушек и аксессуаров, как оказалось, — это расширение бизнеса. Она мечтает когда-нибудь организовать целую сеть магазинов конфет и игрушек, даже в самом Кантерлоте. Надеюсь, ее мечта исполнится: мне очень приятно даже просто думать об этом. Тем не менее, приближалась ночь, а потому я ушла, но, конечно, не забыла пожелать ей успехов и всего самого лучшего. Надеюсь, какая-нибудь часть ее души все-таки запомнит мои слова…

Дорогой Дневник,

Алу очень понравилась мышка на нитке, а мне очень нравится, когда ему что-нибудь нравится. Еще мне нравится, когда он спит, прижавшись ко мне; у него очень мягкая и теплая шерсть. И даже сейчас я пишу эти слова, склонившись над ним.

Не знаю, на самом деле, зачем я пишу. Наверное, потому что в последнее время мои мысли уносит в странном направлении. Кажется, будто они могут вдруг пропасть, если я их не запишу на бумагу. И вот, сейчас меня посетила мысль, что это вообще была странная затея с дневником. В конце концов, творчески одаренным единорогом меня назвать нельзя. Странно даже, что я вообще смогла найти столько слов, чтобы заполнить такой толстый дневник.

Здесь очень пыльно и много хлама. Богиня ведает, зачем я накопила столько мусора за последние полтора года. Вот, например, зачем мне вообще эти музыкальные инструменты на стенах? Наверное, на дороге перед домом перевернулась мусорная телега какого-нибудь мула, а я сама просто сошла с ума.

Похоже, мне все равно не получится найти в городе работу, так что лучше будет отнести все эти инструменты на рынок и толкнуть их где-нибудь за охапку битов. Надо будет не забыть их продавать по одному. Раз оценщик не может запомнить моего лица, то, значит, больше шанс, что цена инструментов не пострадает. Это низко, я знаю. Но как еще мне заработать?

Если так подумать, как я вообще заработала на эту одежду, на дрова и на хижину? Неужели правда, что обитатели Понивилля настолько щедры?

Я устала писать такую кучу вопросов. На них все равно в ближайшее время не найти ответов. Думаю, лучше не ломать над ними голову. Ал замурлыкал. Пожалуй, последую его примеру — пойду спать.

Дорогой Дневник,

Сегодня произошло что-то странное. Я услышала громкий звук, а потом не успела и оглянуться, как оказалась в центре Понивилля. Я там стояла на улице и смотрела, разинув рот, как Большой Мак сорвал дом Берри Панч с фундамента и потащил его куда-то на цепи, причем совершенно абсурдным образом — длинными могучими прыжками.

Хочешь верь, хочешь нет, но самое странное из происходящего было не это. Самое странное, это что увидев такое, я закачалась и ослабела, будто только-только проснулась. Меня напугала пропажа снега. Зима уже кончилась? Объявилась внезапная оттепель?

Пожалуй, я уже привыкла задавать столько вопросов незнакомым пони. Тем не менее, как бы я ни дрожала, я подошла к одному из свидетелей странных действий Большого Мака и неловко спросила, какой сейчас день. Мне сказали, что сейчас День Сердец и Копыт.

Уже февраль? Еще вчера был мрачный, бугристый от сугробов январь. Так ведь?

Первая мысль была об Але. Я со всех ног кинулась домой. Добежав, я обнаружила, что с ним не только все хорошо, но и что миска переполнена едой, будто какой-то бездумный автомат сбрасывал туда корм безо всякого смысла и чувства.

Я в панике распахнула дневник и прочитала предыдущую запись. В последний раз, когда я коснулась бумаги, я писала о планах продать кучу старых музыкальных инструментов, которые бесцельно пылились у меня в хижине.

Музыкальные инструменты? Зачем они мне были нужны? Я проверила мешок с битами. Никаких сомнений — он ломился от золотых монет. Деньги явно должны были откуда-то там появиться, но понять я этого никак не могла.

И это, к тому же, еще не все. Я обнаружила под ковром по центру хижины люк: деревянную крышку, под которой лежал бархатный мешок, куда, судя по размеру, можно уложить пару дюжин подков. Зачем он мне? Я уже не сомневаюсь — он мне был для чего-то нужен, но я не могу вспомнить.

Сколько всего еще я не могу вспомнить? Может, мне стоит прочитать предыдущие записи…

Дорогой Дневник,

Погода теплеет. Куда пропала зима? Казалось, сентябрь был еще вчера. Жалко только, что я пропустила Теплый Очаг. Он мне напоминает о маме и папе. Прошло уже так много времени с тех пор, как я их в последний раз их повидала…

Мне нужно какое-нибудь хобби. В последнее время я только и делаю целыми днями, что сижу в тенях, уставившись в камин. Уже почти весна, и у меня все меньше и меньше поводов разжигать огонь. Может, мне надо больше выходить на свежий воздух, но стоит выйти за дверь, мне кажется, будто снова наступила зима. Лучше бы мне поискать себе какую-нибудь куртку. Этот красный свитер, который мне подарила Рэрити, очень мил, но мне кажется, что я его должна надевать на какие-нибудь особые события. К тому же он выглядит ярко и празднично, а меня в последнее время вряд ли можно назвать празднично настроенным единорогом.

Сидеть здесь смысла нет. Даже писать в дневник — пустая трата времени. У меня по какой-то непонятной причине есть полный мешок битов, но я знаю, что навечно его не хватит. Мне нужно отыскать способ зарабатывать деньги, способ добывать себе еду, не становясь при этом бездомной попрошайкой. Хотелось бы прочитать старые записи в дневнике, где, может быть, есть объяснение, как я зарабатывала в прошлом, но я ничего не нахожу. К тому же меня слишком раздражают эти пустые страницы. Зачем я вообще затеяла что-то писать, если я только и делала, что так отлынивала?

Только что начался дождь. Я оставила окно открытым. Приятно смотреть на что-нибудь другое, кроме камина. Комнату наполнил аромат, и он напомнил мне апрельские вечера. По какой-то причине меня это пугает. Почему? Я люблю апрель. Я бы еще больше любила апрель, если бы смогла покинуть этот город и избавиться от этого проклятья. Интересно, что сейчас делают мама и папа?

Может, мне нужно какое-нибудь хобби, или, может, мне стоит больше гулять. И все же мысль об этом бросает меня в дрожь. Может, имеет смысл подумать над тем, чтоб раздобыть себе какую-нибудь куртку. Мне нравится свитер Рэрити, но я его ношу слишком часто. К тому же, он выглядит празднично, а я в последнее время себя празднично не чувствую.

Почему я здесь продолжаю сидеть? Даже письмо в дневнике ничего не дает. У меня целый мешок битов, но я не знаю, откуда они. Как я их раздобыла? У меня есть работа?

Идет дождь. Похоже на апрель. Но я готова поклясться, что только что был февраль… или, может, сентябрь? Что вообще случилось с Вечером Теплого Очага?.. Твайлайт выступала на представлении или это было в прошлом году? Я получила роликовые коньки. Мама и папа были очень рады. Думаю, я тоже была рада.

Дождь.

Мне кажется, что-то не так. Мне кажется…

Дорогой Дневник,

Сегодня вечером я не смогла отыскать дорогу домой. Клянусь, здесь в округе столько проселочных дорожек, столько лесов, столько зарослей деревьев по краям городка, что иногда бывает очень просто заблудиться. Я, наверное, блуждала по северной окраине Понивилля несколько часов подряд. Стало очень холодно. Мой красный свитер развалился. Я думаю, он не был рассчитан на такое грубое отношение. И все же, пока он был в целости, он выглядел дорогим. Я не знаю, что с ним теперь делать. Может, сделать из него одеяло? Но мне, в первую очередь, нужна какая-нибудь куртка.

Короче говоря, я блуждала несколько часов, но потом столкнулась с кобылой. Я взмолилась, чтобы она мне помогла отыскать мой дом. Само собой, она спросила, как он выглядит, а я только уставилась на нее с глупым видом. Я не знала, как ей ответить.

Каким-то образом мне удалось сменить тему нашего разговора, что, на самом деле, оказалось не очень-то сложно. Она болтала и болтала несколько минут подряд о яблоках, прожужжала мне все уши своими «Ма и Па» и еще какой-то огромной яблоневой рощей к северу от тех мест, по которым мы блуждали кругами. И не успела я оглянуться, как мы вдруг вышли к хижине. Я поняла, что это мой дом, потому что увидела Ала в окне: он мяукал до умопомрачения. Я сказала кобыле, что мне пора, но она вдруг поглядела на меня как-то мутно. Я почувствовала волну холода и побежала от мороза прочь, прочь от кобылы, и заперлась внутри.

Ал буквально набросился на мои ноги. Его миска пустовала. Почти не осталось воды в поилке. Я обшарила весь дом, но еды для него не нашла. Я начала паниковать. Отчасти мне хотелось сорваться и побежать обратно в город, чтобы купить кошачьего корма, пока еще не закрылись все магазины, но я очень боялась, что опять забуду дорогу домой и когда, наконец, доберусь, Ал уже околеет от голода.

Ну, я все-таки нашла еду, но только потому, что услышала, как она хрустит под копытами. Пока меня не было дома, Ал умудрился разорвать мешок с кормом. Я вскоре обнаружила, что его лоток весь переполнен, и он к тому же оставил несколько кучек и за его пределами.

Я правда, честно не знаю, сколько меня не было дома. И я даже сомневаюсь, что хочу знать. Я хочу только держать Ала в объятьях. Он не отходит от меня. Мне даже тяжело писать от громкости его мурлыканья. Он очень рад меня видеть.

Хотела бы я тоже радоваться чему-нибудь. Правда.

Дорогой Дневник,

Все в городе говорят о Королевской Свадьбе. Поначалу я думала, что это Принцесса Селестия выходит за какого-то счастливчика. А потом я услышала, что в Кантерлоте прошла церемония в честь помолвки Шайнинг Армора и принцессы Ми Аморе де Каденза. Я не могла в это поверить: брат Твайлайт женится!

Мне нужно было срочно поздравить подругу. Я несколько часов искала ее по всему городу. К моей радости, я наткнулась на нее как раз, когда она выходила из дома в дереве в компании других кобыл. Я сказала, что я очень рада, что ее брат влюбился и повстречал свою невесту. Я пожелала им удачи и долгих счастливых дней вместе.

Представь мой шок, когда Твайлайт просто уставилась на меня в недоумении. Я шутливо спросила ее, слышала ли она вообще, что ее брат решил жениться. Она сказала, что слышала. Она только не может понять, почему все ее поздравляют со свадьбой Шайнинг Армора. Я посмеялась и сказала, что если бы здесь была Мундансер, она бы разрыдалась от всей этой соли ей на раны. В конце концов, она положила глаз на Шайнинг Армора еще очень давно.

По какой-то причине Твайлайт прижала уши, а в ее глазах блеснули слезы. У меня защемило сердце, и я решила ее обнять, чтоб ей стало лучше. И в этот момент эти другие яркие и цветастые кобылы отпихнули меня в сторону. Они были злы, в ярости даже. Они мне сказали, чтобы я проваливала приставать к какой-нибудь другой невинной пони. Они увели Твайлайт прочь, обнимая ее и убеждая не обращать на меня внимания, а я просто глядела в шоке им вслед.

Я сказала что-то не то? Я ее только слегка поддразнила. Не хуже, чем Мундансер бы выдала. Почему Твайлайт прикинулась, будто меня совсем не знает?

Я тут же пошла домой, и пока шла, я разглядывала других пони. Никто не смотрел на меня. Я будто стала полной невидимкой. Я надеялась, что это просто плохой сон, но я вернулась домой и принялась листать дневник. Я могла прочитать свои старые записи, а во сне внятно читать нельзя. По крайней мере, мне так думается. Твайлайт мне это когда-то объяснила.

Твайлайт, чем я тебя разозлила? Здесь так холодно… ужасно холодно. И меньше всего мне хочется отпугнуть тебя. Что же я такого сделала?

Пожалуйста, кто-нибудь, кто угодно, объясните мне, чем я такое заслужила?

Дорогой Дневник,

Что такое перевертыши? Я занималась огородом перед хижиной, никому не мешала, когда вдруг ко мне подошли два пегаса-стража в королевских доспехах и начали задавать мне вопросы. Многие были личными: они спрашивали мой возраст, имя, место рождения. Мне было в некотором роде неловко, что я не смогла ответить на половину, и я сжалась под их подозрительным прищуром.

Ну, они ушли. Но потом, через час, они снова подошли к хижине. Они снова задавали вопросы, будто не допрашивали меня в первый раз. Это какой-то розыгрыш?

Я подыграла им как смогла. Как только они ушли, я забежала в дом, захлопнула дверь и заперлась. Спрятавшись в тенях, я смотрела в окно. Они пришли в третий раз, взглянули на хижину и, подойдя к двери, постучались. Я пряталась так долго, как только могла. В конце концов они ушли, бормоча и ворча по поводу каких-то поисков, которые проводит стража по всей Эквестрии.

Позже я заглянула в город и услышала разговоры жителей о страже. Судя по всему, все королевство охватил страх потенциального вторжения каких-то «перевертышей». После королевской свадьбы все ждали неприятностей в любую минуту.

Королевская свадьба? Я не понимаю. Селестия вышла замуж? Или Луна?

Болит голова — даже писать об этом трудно. Думаю, мне лучше не выходить пока из дома.

Дорогой Дневник,

Иногда я читаю газеты. Я не знаю, зачем. Даже если новости хорошие, мне они не помогут. Слова о маме и папе окажутся на первых полосах, только если с ними или хотя бы рядом с их районом случится что-то ужасное. Мне кажется, я такое не перенесу. В последнее время мне вообще не получается ничего переносить.

Например, всюду ходят разговоры о недавно обнаруженном месте к северу от нас: о Кристалльном Королевстве. Где это вообще слыхано — целая страна из кристаллов? Или что, живущие там пони сделаны из кристаллов? Я не знаю, и мне все равно.

Хотелось бы, чтобы мне не было все равно. Хотелось бы быть на передовой новых открытий. Хотелось бы поговорить с кем-нибудь о чем-нибудь совершенно новом. Хотелось бы сказать что-нибудь другой душе, что-нибудь, что она запомнит, что-нибудь, чему она улыбнется и будет цитировать.

Нет, пожалуй, «цитировать» — неподходящее слово, но они у меня кончаются, слова, то есть. Становится все тяжелее и тяжелее писать, ну или мне просто так кажется. От попыток сложить все эти предложения вместе болит голова. Может, если бы было теплее… Этим утром мимо хижины прошла фермерша — она сказала, что сейчас июль. Сейчас слишком холодно для июля. По ночам у меня стучат зубы. Я бы разожгла камин, но я не хочу привлекать внимания дымом из трубы. Мне, конечно, все равно, что посреди лета это выглядит глупо, — я просто не хочу заводить больше ни с кем разговоров.

Я просто не хочу больше ничего начинать. Хоть раз.

Дорогой Дневник,

Что-то не так. Я увидела в газете имя Твайлайт Спаркл. Согласно заголовку, ей дали исполнительную власть, назначив ее Наместником Кантерлота. В газете ничего не говорится о Принцессе Селестии, но там написано, что «Луна помогает королевскому управляющему на ее новом месте». Они имели в виду «Луна», в смысле «Принцесса Луна», которая Кобыла на луне, которая Найтмэр Мун?

Это неправильно. Я приехала в Понивилль, чтобы найти Твайлайт. Она должна была организовывать праздник Летнего Солнца для визита Принцессы Селестии. А теперь она сидит на каком-то троне Наместника Кантерлота? Когда это успело произойти? Мундансер подавится собственной гривой.

Клянусь, это точно какой-то розыгрыш. Но почему же мне тогда страшно? Мысль попросить у кого-нибудь объяснений меня просто парализует. Каждый раз, как я выхожу наружу, мне становится ужасно холодно, даже при ярком свете дня.

Мне лучше оставаться на месте. Хижина уютная и приятная. Я лучше посижу здесь, пока все не прояснится. Это явно какая-то ошибка. Все это целиком — одна безумная, гигантская ошибка.

Дорогой Дневник,

В этом дневнике много пустых страниц. Я, кажется, понимаю, почему. Книга открыта. Я гляжу на эту страницу. Я знаю, что должна о чем-то писать… но о чем?

Я проснулась сегодня: дул приятный ветерок. Я ходила по разным местам. Я слышала смех. Я слушала разговоры. Я представляла, будто я в них участвую.

Пришел вечер. Я сидела под деревом, пока не выступили звезды. У меня возникла глупая мысль, от которой я улыбнулась: что если я единственная на земле пони, которая видит, как мерцают созвездия? Я задумалась — сколько пони вообще смотрит в небеса, и сколь мало их по-настоящему что-то там видит?

Небо большое, но я буду смаковать звезды следующими ночами. Подозреваю, что их еще будет много.

Дорогой Дневник,

Сегодня ночью холодно, но это другой холод. Я видела закутанных пони. Я слышала хруст снега под копытами. Я глядела на витрину. За стеклом сверкали разноцветные красивые огоньки. Я моргнула и представила, будто вижу, как пони несут эти украшения обратно на склад. Я моргнула еще раз, и вот я разворачиваю подарок. На копытах повисло что-то яркое и блестящее. Роликовые коньки. Кому вообще нужны роликовые коньки в декабре?

Я перестала писать ненадолго и посмотрела в камин. Он расслабляет. А сейчас я глянула за окно. Почему-то уже утро. Я хихикаю и не могу остановиться. Кажется, звезды играют со мной в прятки. Я их поймаю завтра. Это точно.

Дорогой Дневник,

Кто-то мне дал сегодня цветок, тюльпан. Он назвал меня «ангелом», а я только молча на него уставилась. Его глаза того же цвета, что и крыши Кантерлота, видные с балкона, где папа стоял и писал пейзажи. Я ему так и сказала, и он посмотрел на меня недоуменно, но на его мягком лице было что-то еще. Я хотела его поцеловать. Но было слишком холодно.

Стоило лишь моргнуть, и я дома. Слезы впитались в одеяла. Хотелось бы, чтобы это была его красивая желтая шкурка. Я не знаю его, но теперь я задаюсь вопросом: если бы я осталась там еще ненадолго, может быть, он бы сказал мне, кто я такая?

Дорогой Дневник,

Ни разу не видела столько костров. Они называют это Праздником Летнего Солнца. В мое пораженное лицо рассмеялась юная пара. Я сказала им, что хочу узнать о празднике побольше, так что они разрешили мне с ними посидеть. У них было два жеребенка, и взгляд их ярких, блестящих глаз не сходил с меня ни на секунду.

У огня было тепло. Я протянула копыта вперед, будто купая их в свете звезд. Я смеялась, как маленькая кобылка.

Я слушала их разговор об их прекрасной жизни, об их прекрасных детях. Они сказали, что влюбились друг в друга на Празднике Летнего Солнца, вроде этого, давным-давно, примерно за год до своей свадьбы.

Я попросила их рассказать мне об этом, но они странно на меня посмотрели. По шкуре бегали мурашки; почему мне так холодно даже у самого огня? Я спросила, почувствовали ли они холодный ветер. Они в ответ нервно захихикали, будто я какой-то пьяный незнакомец.

Их дети глядели на меня вечно сияющими и невинными глазами. Я улыбнулась и склонилась к ним. В их глазах я увидела свое отражение. И в этот момент их отец разозлился. Он сказал, чтобы я поискала другой костер. Я в растерянности пошла прочь. Загрохотали фейерверки; они меня напугали. Вспышки были яркими, но по какой-то причине я не видела собственной тени.

Я ушла домой в одиночестве.

Дорогой Дневник,

Я только что обнаружила, что луна изменилась. Она такая гладкая, чистая, без единого пятнышка. Пока она в небе, я не могу глядеть на звезды; она отвлекает.

Я чувствую, как стынет кровь. Что-то есть за стенами моей хижины, кроется в лесу. Оно грохочет, будто звенит цепями. Каждый раз, когда я делаю вдох, оно стихает. Каждый раз, когда я задерживаю дыхание, оно звенит вновь.

Что-то следит за мной. Я знаю. Я чувствую взгляд по всей своей шкуре — будто вес огромного океана, вибрирующего от неземного грома, сдавливает меня со всех сторон. Я боюсь, что как только закончу писать, я забуду, что оно ждет снаружи. Что если я засну и оно придет и задушит меня во сне? Интересно… я пожалею об этом?

Дорогой Дневник,

Меня никто не видит, и в то же время — видят. На кратчайшие мгновенья, подобные пересечению залитых солнцем мостов, они встречаются со мной глазами, и я вновь существую. Очень многие жители улыбаются. Они очень счастливы. Я хочу на них накричать, и при этом я не хочу, чтобы они уходили. Я многие часы провела, просто сидя в парке и смотря, как они ходят туда-сюда, смотря, как они общаются друг с другом, смотря, как они машут мне. Они такие яркие и при этом такие далекие. Возможно, я просто смотрю на звезды.

Дорогой Дневник,

Я понимаю, почему в этой книге есть пустые страницы. Они ждут меня. Они мои. Может, если я вернусь назад и заполню их, я изменю свое прошлое или изменю будущее. Я не так уж в этом уверена, но можно попробовать. Мне надо придумать, что можно вписать в эти несколько страниц, раз их так мало. Сколько друзей я могу себе придумать? Сколько веселых бесед, историй или приключений? Хотелось бы, чтобы я была творческой пони. Все было бы гораздо проще. Может быть, я бы даже смогла отогнать прочь эти тени.

Дорогой Дневник,

Я уродлива? От меня плохо пахнет? Сегодня после полудня я была в центре. Пыталась наскрести чего-нибудь поесть. Мимо прошла единорог. При ней было два стража-пегаса. Я так понимаю, это какая-то очень важная персона, ну или просто богатая. Я не ожидала, что она остановится и посмотрит на меня.

И она не просто посмотрела, она мне улыбнулась. Она спросила, не живу ли я где-нибудь поблизости. Я сказала, что, кажется, да. Она усмехнулась и сказала, что если мне нужна помощь с поиском работы и деньгами на еду, мне следует обратиться в социальные службы в Ратуше. Я ее поблагодарила, хотя и не поняла, откуда такая щедрость. И когда я увидела в ее глазах отражение мятно-зеленой, потерявшей всякий приличный вид оборванки, я буквально подпрыгнула от неожиданности.

Стражи дернулись было, но единорог их остановила. Она подошла ближе и успокоила мои расшатанные нервы нежным касанием копыта к плечу. От нее пахло лавандой и книгами. Я хотела заплакать, и, мне кажется, она это увидела. Она сказала, что заботится о каждом своем подданном и все пони заслуживают в этой жизни счастья.

Я успокоилась. Я, может быть, даже улыбнулась. Я спросила ее, кто она такая, и она представилась «Наместник Твайлайт Спаркл», а потом ушла по каким-то важным королевским делам.

Твайлайт Спаркл… какое красивое имя.

Интересно, а как зовут меня?

Дорогой Дневник,

Сегодня я занималась огородом. Там я наткнулась на воткнутую в землю палку. Она стояла под деревом рядом с моей хижиной. Я не совсем поняла, что это такое, но потом заметила у основания венок разлагающихся цветов.

Сделав шаг назад, я прищурилась и прочитала имя на могиле. Там было написано «Алебастр».

Кто такой Алебастр? Знакомый мне пони? Он мне раньше помогал? Мог ли вообще кто-нибудь мне помогать, быть мне другом, и может ли кто-нибудь помочь мне сейчас?

Благие небеса, сколько я уже здесь провела?

Дорогой Дневник,

Уже пришла зима. Готова была поклясться, что сейчас должен был быть август. Я иду вперед и смотрю под ноги на снег. Я моргаю, и следы исчезают. Пытаюсь представить себе, как по белой льдистой пудре катятся роликовые коньки. Болит голова.

Я нашла в шкафу шаль. Ярко-красного цвета и вся изношенная. Сшивший ее явно не умел обращаться с иголкой, но теплая шерсть греет все равно.

Пони говорят о представлении на Теплый Очаг в Кантерлоте. В ушах поднялся звон. Мне показалось, из деревьев, кустов, витрин вот-вот со свистом вырвется пар. Но ничего не произошло. Ничего никогда не происходит.

Интересно, кто выступает на представлении на Теплый Очаг? Старсвирл Бородатый участвует в постановке? Если нет, ему стоит.

Ненавижу снег. Он белый и чистый, как пустая страница. В мире слишком мало поэтов. Дорога из дома и обратно слишком коротка. Может, мне не стоит больше ходить, раз я не знаю, куда еще пойти.

Дорогой Дневник,

Койка пахнет мной, но это не моя кровать. Как она ей может быть? Рядом с туалетным столиком должен стоять ночник, но нет даже туалетного столика.

Я слышу дождь, но не смотрю за окно. В последний раз, когда я туда выглянула, я не увидела там крыш Кантерлота. Я не знаю, почему я здесь сижу и зачем пишу в этот дневник, но если это часть моего сна, то может мне надо продолжать, пока он не кончится.

Если он начнется снова, то в таком случае я просто закрою глаза. Раньше срабатывало, ну или мне так кажется.

Дорогой Дневник,

В центре города прошли похороны. Все стеклись туда большой толпой. Я наблюдала издалека, слушала тоже. Пони один за другим говорили траурные речи, многие с истерикой в голосе. А потом, когда служба подошла к концу, толпе представили пони, которую назвали дочерью покойной. На моих глазах на сцену взошла взрослая кобыла-единорог. Она подняла ко рту флейту и заиграла милейшую, полную одинокой печали мелодию. Выступление было замечательное, и это с учетом того, с какой силой у нее текли слезы.

Я дослушала мелодию до конца. Гости разбрелись, тихо переговариваясь, обмениваясь историями про ушедшую пони. Все это время я не отрывала глаз от кобылы, с лица которой ни на секунду не сходила храбрая улыбка, пока она обменивалась объятьями и касаниями носами со своими родными.

Песня ее флейты гуляла у меня в ушах эхом. Я не знаю почему, но мне именно от нее стало грустно. В последнее время мне уже мало от чего бывает грустно.

Дорогой Дневник,

Когда я ходила за продуктами? Вчера? В последнее время мне тяжело таскать сумки. Я не знаю, может, это холод, но у меня немеет рог. Он как груз на лбу, и мне приходится горбиться, чтобы его тащить, а ведь казалось бы, он всю жизнь был частью моего тела.

Мама говорит, что если я буду готовиться к экзаменам только в последнюю секунду, все знания уйдут в рог, а в голове, где им место, они не задержатся. Думаю, она глупости говорит. Я даже не знаю, к чему я готовлюсь. К тому же, я не в Кантерлоте.

Я не в Кантерлоте… так почему у меня болит голова? Мне надо успеть на поезд. Где-то должно произойти важное событие. Подруга? Почему со мной не говорил папа? Я не встречала его в коридорах. Здесь нет коридоров. Где я?

Очень холодно. Надо добавить в камин больше дров. Но мне нужно дальше учиться. Может, сначала надо сходить за продуктами. Рог совсем онемел.

Дорогой Дневник,

На улице светило яркое солнце, а я тряслась и не могла успокоиться. Я прислонилась к дорожному знаку, чтобы отдышаться. Но мне на самом деле хотелось просто прилечь.

И вот тогда ко мне подошел он. Первым делом я увидела его юную улыбку, потом красивые губы. Они шевелились: он говорил со мной, будто с маленьким щенком. Он представился Паунд Кейком. Я подумала, что это глупое имя, но я не хотела говорить ничего плохого, особенно когда он так вежливо взял меня под копыто и перевел через улицу. Я и не подозревала, что она такая широкая, пока не оказалась на середине.

Я его поблагодарила так быстро, как могла, из страха, будто у меня не будет на это возможности, если я промедлю еще хоть немного. И все же, я никак не могла понять, почему он ко мне отнесся с такой нежностью, будто я хрупкий младенец. Он улыбнулся, поклонился и сказал, что его можно найти в Сахарном Уголке в любой момент, если мне понадобится какая-нибудь «помощь». Я проводила его взглядом и первым же делом подошла к ближайшей витрине, которая попалась мне на глаза.

Я заглянула в отражение, но ничего не смогла разглядеть из-за бледно-зеленой морщинистой кобылы с другой стороны. Мои глаза дергались одновременно с ее, и я разглядела в укладке седых волос что-то знакомое, что-то узнаваемое в фактуре покрытой пятнами кожи на лбу.

Я всегда была такой старой? Я смутно припоминаю, нет, я чувствую языком утренний завтрак на веранде. Запах маминого парфюма перед самым ее уходом на работу. Папина палитра лежит на окне. Ее омывает весенний ветерок. Я протягиваю копыто, еще чуть-чуть и я дотронусь до кисти. Я хочу нарисовать роликовые коньки на каждой плитке в ванной. Да, правильно, роликовые коньки, ярко-фиолетовые, куда ни глянь. Я на коленях, измазана пастельными жидкими красками, творю свой шедевр и напеваю под нос. Почему я напеваю? Я никогда не напевала.

И тогда они ко мне прибегают. Мама, как всегда, отчитывает меня первой. Я плачу при виде свежего пятна на пустом бедре. Я не знаю, что я сделала не так, но я начинаю понимать, что это неправильно. Я неспособна на творчество. Никогда не была, и никогда не буду. Я только развожу грязь и уродство, типа того, что смотрит на меня из отражения, с похожими на проволоку волосами из ушей и со слюной, капающей с морщинистых губ.

Я отворачиваюсь от витрины, и вместе со мной вертится мир. Рог становится еще тяжелее. Мне надо прислониться к почтовому ящику, иначе я потеряю сознание. Сердце грохочет. У меня есть сердце, и оно торопливо трепещет. Как я здесь оказалась? Я почти не могу самостоятельно пошевелить копытами. Как вообще кто-то может так медленно ходить? Это жизнь? Моя жизнь всегда была такой?

Я каким-то образом добралась до дома. Я не знаю, как я здесь оказалась, я не знаю, каким образом я здесь сижу и это пишу, но я всерьез сомневаюсь, что смогу еще раз пересечь такие расстояния. Я не знаю даже, захочу ли. В следующий раз, когда я загляну в зеркало, с той стороны может не оказаться ничего.

Дорогой Дневник,

Мне надо поесть. Я знаю, что мне надо поесть. Но каждый раз, когда я кладу внутрь еду, мне больно. Со мной что-то не так. Я пыталась поговорить в городе с медсестрами, но проходит несколько минут, и они смотрят на меня, будто я не входила только что в больницу. Все такие молодые. Молодые и глупые. Но нельзя сказать, что я хочу быть такой жалкой. Нельзя сказать, что мне нравится быть такой слабой. Я помогла бы себе сама, если бы могла.

Я хочу им сказать, что они однажды станут такими же, как я. Но меня глодает одно чувство. Что-то жжется во мне: оно жжется, и кусается, и рвет меня изнутри. Я думаю, я единственная пони, у которой все так. Я вижу их улыбки, их веселые лица, их танцующие походки.

Думаю, я единственная пони, которой больно.

Дорогой Дневник,

Очень холодно. Небо за окном — яркая дымка. Мне кажется, раньше там были звезды. Я поворачиваюсь в кровати. Ночник пропал. Кашляет старая пони, дышит натужно. Стоит мне задержать дыхание, и она замолкает. Мне надо встать. Мне надо пошевелиться. Одеяло весит тонну, а рог еще тяжелее. Кто набил мне живот горящим углем? Я не смеюсь, я не плачу. Я просто здесь. Я всегда здесь. Почему здесь больше нет никого? Почему я только одна? Когда это все началось? Когда я на это согласилась? Почему я не могу вернуться домой? Я только лишь хочу вернуться домой. Так сильно хочу вернуться домой…

Пар. Я вижу пар. Как тени за дверью моей комнаты. Мама? Папа? Это вы? Очень темно. И холодно. Я вас разозлила? Я вас прогнала? Я обещаю, я буду лучше учиться. Я не знаю, чего я учу, потому что я забываю сразу, как только записываю. Я пишу? Так много пустых листов. Надо заполнить. Может, я найду вас обоих где-нибудь здесь, вместе со звездами. Когда я моргаю, я вижу свет, и кажется, будто вы стоите прямо за мной. Что это вы мне подарили? Оно громко лязгает и звенит. Роликовые коньки. Роликовые коньки бесполезны на снегу. Где вы? Пожалуйста, не злитесь. Мне они нравятся. Мне они очень, очень нравятся.

Мама? Папа? Пожалуйста. Пожалуйста, если вы это сможете прочитать, я не пропала. Я по-прежнему ваша дочь. Я жду вас здесь. Я не знаю, где это здесь. Снаружи темно и очень, очень холодно. Я пыталась разжечь огонь, но у меня не получается нормально двигаться, и стоит мне пошевелиться, по животу будто проводят ножом. Я не помню, когда в последний раз ела. Может, в этом все дело. Я это пишу не для того, чтобы вы за меня волновались. Я уверена, если вы найдете этот дневник, вы прочитаете и найдете меня. Я, скорее всего, буду где-нибудь в больнице, потому что в этом городке хорошие пони. Они иногда забывчивые и зачастую зависят от всяких мелких глупостей, но они хорошие. Они хорошие и добрые и, несмотря на все неловкие моменты, они относились ко мне хорошо. Я не могу вспомнить, что толком происходило, но я просто знаю, что все было хорошо. Но я не могу здесь ждать слишком долго. Тьма растет. Я больше не вижу звезд. Папа должен знать о звездах — он их пишет постоянно. Иногда с крыш. Иногда с холмов. Иногда с…

Он был со мной. Он был со мной, и я его прогнала. О благие небеса, зачем я его прогнала? О чем я думала? Была ли я вообще способна думать? Его грива была такой же седой, как моя. Она вилась на ветру, как хвост кометы. Я теперь понимаю. Я понимаю, и мне ужасно жаль. Я не хотела тебя прогонять. Пожалуйста, вернись. Все остальное ушло от меня. Остались только лишь тени и блики лунного света, осколки яичной скорлупы жизни, которую я так и не раскрыла. Каждый раз, когда я касаюсь ее бледного сияния, я только дрожу еще больше, как лязгающие цепи вдали. Я должна чувствовать боль, но она уходит, как и свет, как и тепло ваших улыбающихся лиц. Это не страшно. Я люблю роликовые коньки. Я люблю их, как тюльпаны, как красные свитеры, как фиолетовые полоски в темно-фиолетовой гриве. Если бы я любила вас так же, если бы я только могла поделиться с вами любовью, как делится поэт, писатель, некто, кто касается мира не одними только словами, который знает, как писать ими картины, который знает, как представить чужим ушам цвет, который может превратить слезы в бабочек, может, тогда я бы не прогнала вас, и, может, тогда бы вы меня не покинули, как покинула вас я. Мне жаль. Мне ужасно, ужасно жаль. Пожалуйста, вернитесь. Я прошу вас, я молю вас, я взываю к вам. Вернитесь ко мне. Вернитесь ко мне, вернитесь ко мне, чтобы я вновь стала юной в ваших объятьях.

Я не могу быть такой одна. Не могу. Эти слова откуда-то пришли. Они выше меня. Они выше всех нас. Я знаю, что есть нечто коллективное, нечто множественное, нечто, частью чего я должна была быть, потому что я изначально разделяла с ними что-то общее. Я знаю, что есть музыка. Я ощущаю, как она давит на меня, размазывает меня по непроницаемой тьме. Где-то есть свет, я помню его по своим снам. У меня они есть: сны. В них у меня нет имени, но есть лицо, и оно отражается в глазах душ, в глазах пони, в глазах друзей. Я не могу быть, в самом деле, настолько одинокой. Это просто неправильно. Так не должно быть. Но это так все равно. Почему так? Почему я так одинока? Куда я движусь? Куда уводят меня эти слова? Туда же, куда ушли звезды? Туда, где ждут мои родители? Они ждут меня, или они вечно будут от меня удаляться? Когда я дышу, дыхание вырывается краткими порывами, и если для всего есть начало, для всего должен быть и конец. Я не знаю, иду ли я к нему или в обратную сторону. Может, и то и другое одновременно. Может, всегда было и то и другое. Может, меня разорвет пополам. Но, опять же, может, мне понравится то, что я здесь обнаружу. Может, оно заговорит со мной, и мы вдвоем сможем вновь стать едины.

Есть ничто, и при этом есть все. Я начинаю понимать, поскольку я не понимаю. Я существую, чтобы мыслить, да, но как иначе я смогу понять, что я не мыслю? Я выдвигаю мысль, и мысль смотрит на меня в ответ. Мы друг с другом равны, я и моя мысль, и так я понимаю, что стою над бездной, а не в ней. Я еще не нырнула. Я еще не сделала последнего вдоха, но не сделала и первого. Все качается на краю настоящего, все на краю становления всем. Я это представляю себе вроде реки: множество притоков собираются в одно русло, а я стою в устье, пью и отрыгиваю одновременно. Я существую, в этом я уверена точно. Но существовала ли я всегда, и буду ли я существовать всегда в будущем? Я знаю только сейчас. Я знаю только

Мне кажется, я наконец-то отыскала тебя. Во тьме, ты таишься за тенями, прячешься от меня всю свою жизнь. Ты был всего в шаге от меня, от моей койки, от звуков моего дыхания.

Я не могу себе представить, почему я так долго не решалась принять тебя, до этого самого момента, приласкать твою щеку, коснуться тебя, как должна была. В конце концов, ты следовал за мной все это время, так что вполне справедливо, что я наконец обернулась и разрешила тебе присоединиться ко мне в этой прогулке.

Конечно же, это ты. Всегда только ты. В моих слезах, это был ты. В моем смехе, был ты. В дыхании моих родителей, в моих снах, в звездах в глазах моих друзей; всюду был ты. Эти слова предназначены тебе: они скучны, они мрачны, они унылы, но они твои, так твори же из них поэмы.

Для кого же это пишу, если не для тебя? Потому что, хоть я тебя и не знаю, я знаю, что ты здесь. Я ощущаю твое присутствие в том, что я ощущаю отсутствие твоего присутствия, то неопределимое, что делает нас большим, чем лишь тьмой и прахом. Я не знаю, кто ты, но я пишу эти слова тебе, и я люблю тебя, потому что в этой жизни важно только одно дело — тянуться к другим, искать связи, напоминать себе о вещах, которые нельзя озвучить и можно лишь только почувствовать, ведь так? Ибо жизнь начинается и кончается в мгновенье, и уверенность может быть только в одном — в выборе быть уверенным.

Я люблю тебя. Кем бы ты ни был, откуда бы ты ни был родом, куда бы ты ни шел, я люблю тебя.

Я дорожу тобой, преклоняюсь перед тобой, люблю тебя своим умирающим сердцем, ускользающим разумом и желаю тебе всего самого наилучшего, радости и гармонии. Тьма велика, она голодна и всеобъемлюща, а потому это грех, заполнять ее чем угодно, кроме дружбы. Ибо нас много, но при этом мы едины, и нет границ, нет ни барьеров, ни каких-либо стен, что нас могут нас разделить, разорвать нашу общность, что дает нам возможность сеять прекрасные искорки жизни в чернейших безднах запустения.

Мы существуем, и мы прекрасны, и я люблю тебя, просто потому что люблю, а не потому что любила, и не потому что буду, но именно сейчас, в этот миг, в этой слезе, в этом крике радости из самой глубины души я тянусь в замороженную пустоту, и я преклоняюсь пред тобой.

Одновременно, мы — единство и мы — раздельность. Вместе мы находим истину и мне кажется, это прекрасный звук. А что думаешь ты?

Светит солнце. Бледно.

Я могу.

Я могу его разглядеть.

Сквозь окно. Сквозь туман.

Сколько я здесь провела? Я устала быть здесь. Устала от усталости.

Думаю, я хочу куда-нибудь сходить.

Да, прогулка это здорово.

Увидеть город.

Увидеть пони.

Увидеть их улыбки.

Жаль, что иду одна. Думаю, я возьму дневник с собой.

В нем явно осталось еще много страниц.

В городе так ярко.

Ни жарко, ни холодно.

Это снег? Не могу понять.

Я чую сладости и конфеты. Вкусный запах.

Я вспоминаю, как когда-то я улыбалась. Те улыбки не сравнить с тем, как я улыбаюсь сейчас. Ничто нельзя сравнить с тем, как я сейчас улыбаюсь.

Там, за парком, есть холм. Могу поспорить, вид оттуда чудесен.

Интересно, у меня найдутся силы туда забраться?

Я почти не могу шевельнуться.

Ноги онемели.

Рог. Он на месте? Пар, кругом пар.

О…

О, только посмотри…

Это и правда прекрасный город. Столько цвета. Столько пони…

Я знаю, они меня не видят, но я вижу их, и я вижу, как это все красиво.

До чего прекрасное воспоминание, пусть даже свежее.

Оно сейчас.

Думаю, я просто посижу немного.

Думаю, я просто…

Просто подышу…

Очень красиво.

Правда, здесь очень красиво.

Я хотела бы…

Да…

Я хотела бы, если бы могла, написать песню.

1

На правах утерянного при переводе. Heartstrings. Фамилия нашей Лиры.

2

Понификация Джейн Гудолл — учёного-приматолога.

3

В Америке картошка фри также бывает в виде спиралек, не только палочек.

4

Threnody — погребальная песнь, Плач (именно в этом, поэтическом значении).

1

Синяя уздечка = синий воротничок. Тобишь пролетариат.

2

Cheerilee — cheerfully. Да-да, ее имя не имеет ничего общего с вишнями, как почему-то многие считают. Прямой перевод был бы… Бодряшечка? ._. Но точно не Веселушка, в этом я уверен.

3

Осень

4

Да. Имя. Отон. Осень. Ну вы поняли.