# Последнее одиночество

Бёрнинг Брайт

Короткий рассказ о том, чего ещё не случилось, не должно случиться и, как я всей душой надеюсь, не случится никогда.

Все точные указания убраны намеренно – пусть каждый решит для себя, о каком месте и времени идёт речь.

Финалу первого показа девяти сезонов посвящается.

## Глава первая и единственная

Над огромным замком сгущались сумерки. Капли вечерней росы поблёскивали на травинках, пробивающихся сквозь камни внутреннего двора, и оседали на зубцах древних стен. Дальние углы уже утопали в густой тени, однако лучи зашедшего солнца, отражаясь от вечерних облаков, ещё озаряли неверным дымчатым светом открытые пространства. С полей доносились крики вечерних птиц.

На надвратной башне, угрюмой громадой возвышающейся над полем, стоял страж. Он был один. Сощуренные глаза зорко оглядывали местность из-под надвинутого шлёма. Несмотря на то, что врагов давно не предвиделось, страж всегда, выходя на дежурство, продолжал облачаться в полный доспех. Пусть это было не всегда удобно, но сейчас тёплый плащ берёг его от вечерней прохлады. Тем более что неудобство не освобождает от клятвы.

Стражу было грустно. Тихая, неизбывная грусть всегда посещала его в эти моменты, когда он смотрел на окутанный молчанием и пустотой замок. Он прошёлся вдоль парапета туда-сюда, прислушиваясь к звукам собственных шагов. Когда-то они звучали не так одиноко. Когда-то его сопровождал напарник.

И не только на этой башне! На всех других тоже. И у ворот. И внутри замка, в огромных залах. Да, когда-то здесь было много стражей, берёгших огромный замок. Потому что было, что беречь.

Подойдя к парапету, с которого был виден внутренний двор, страж медленно окинул его взглядом. Он помнил другие времена.

Когда-то здесь кипела жизнь. Она не прекращалась ни на восходе, ни на закате. Ворота замка всегда были открыты, и через них то и дело кто-то проходил. Днём со внутреннего двора доносился неутомимый гомон, ночью же – таинственные смешки, шёпоты, во время праздников – весёлые песни, ну а иногда, если встать в нужном месте и хорошенько прислушаться, то можно было услышать даже задорные постанывания.

Да, всё это было… Теперь же вот уже много, много времени вокруг царила одна лишь тишина.

Вернувшись к своему привычному месту, страж снова посмотрел на далёкие поля. По ним вилась длинная дорога, подходившая прямо к замковым воротам. Раньше она была оживлена точно так же, как и внутренний двор. Днём её заполняли пейзане, ремесленники, торговцы, воины – все те, кто по тем или иным причинам стремился сюда, в замок, принимавший всех. Ночью же на ней мелькали огоньки факелов, но ещё чаще – скользили неведомые тени тех, кто предпочитал оставаться неузнанным. Не потому, что замышлял дурное – просто не всем нравились ночные развлечения.

И за всем этим с высоких башен замка, стройными шпилями уходивших в небо, всегда надзирали мудрые глаза. От рассвета до заката и от заката до рассвета всё вокруг было под присмотром. Теперь же единственным, кто ещё мог присматривать здесь за чем-то, оставался он. Последний страж и последний обитатель замка.

Страж тоскливо вздохнул. Он отчаянно скучал по былым временам. Временам, когда ни он и никто из здешних жителей не был один. И были сами жители.

Он сам не был уверен, зачем ещё остаётся здесь – в замке, который грозил превратиться в замок-призрак. И, собственно, уже бы превратился, если бы не страж. Пусть он был единственным, кто ещё жил тут, и не просто жил, а исполнял свои обязанности, помня, что здесь построено, где и для чего – но, пока это было, жизнь в замке ещё теплилась.

Страж понимал, что старается больше для себя. Прежние высокие слова – о присяге на верность, о защите слабых, о заботе к товарищам – обратились в погасшее дрожание закатного воздуха вместе с теми, к кому когда-то были обращены. Нет, по счастью, не все из них умерли. Но те, кто остался жить, тоже покинули это место. С точки зрения самого замка – если у него, конечно, могла быть своя точка зрения, – едва ли это принципиально отличалось от дурного исхода. Страж в чём-то понимал замок. Пускай он, конечно, надеялся на лучшую жизнь для ушедших, но не мог не расплываться в мрачной усмешке, когда ему вспоминались звучавшие ранее слова о прекрасных ощущениях и неизменной верности этому месту. Не все, увы, далеко не все осознавали, что эти ощущения не появляются сами собой – подобно колосьям, поднимающимся на поле, они должны быть сначала отданы в благодарную землю, вспоены заботливой водой и ограждены от сорняков, которые только и ждут возможности проникнуть непрошеными гостями туда, куда их не звали.

Со временем всё меньше оставалось тех, кто был готов давать – кого-то из-за усталости, кого-то из-за жадности, а кого-то и просто по глупости. А тех, кто хотел только брать, становилось меньше ненамного. Те, кто приходил сюда, прельстившись рассказами дальних путешественников о чудесах замка, нередко рассчитывали на большее, чем могли дать угасающие источники. И, не находя для себя достаточно чудес, уходили – кто возмущаясь, кто тихо… Но не так уж страшно это было. Гораздо худшим оказалось то, что вслед за ними, а иногда и вместе с ними, замок начали покидать те, кто обитал здесь издавна.

Это запустило самоподдерживающийся круг – такой же, как тот, что некогда наполнил жизнью замок. Вот только теперь это колесо крутилось в обратную сторону, уменьшая количество чудес и радости в замке и тем самым понемногу унося от него как раз тех, кто и мог бы наполнить ими снова эти могучие стены.

Не раз гигант отбивался от хищников, приходивших насытить злобные страсти и потешиться над безоружными. Но никому не удавалось сломить защиту этих стен – ни штурмом, ни осадой. Твердыня оказалась бессильна лишь перед внутренним угасанием.

Стража тоже звали, но он остался. Остался слушать тихий шелест знамён, которые сам намертво закрепил после ухода всех, кто за ними раньше присматривал. Да, этот шелест, иногда сменявшийся похлопыванием на сильном ветру, скрип ворота колодца и потрескивание огня в очаге ночью – вот и все звуки, которые обычно теперь были слышны ему. Потому что говорил страж редко. Поначалу он пытался разговаривать сам с собой, чтобы разогнать давящую печалью тишину в залах, но скоро понял, какой тоскливой и бессильной пародией на застольные песни былых времён звучит его одинокий голос, отвечающий самому себе под гаснущее в дали коридоров эхо.

Музыка затихла ещё раньше. Сколько-то месяцев назад страж притащил во дворовые кусты сломанный рояль. Это было далеко от былых звенящих шуток, но всё ж таки веселило при взгляде с башни. Когда-то прежний владелец этого рояля прославился своей неуступчивостью в спорах. Теперь страж мог невозбранно пинать всё, что от него осталось, проходя мимо. Вот только радости это не доставляло – словно еда, потерявшая вкус. Ведь ответить ему теперь никак не могли.

Опустевший замок нагонял тоску повсюду, тем сильнее, чем больше и обжитей когда-то было помещение. Темницы сейчас казались едва ли не уютными. В казармы страж уже давно перестал заглядывать дальше входного поста, да и то больше для того, чтобы внести пару строк в ежедневный журнал. То, что было когда-то нудной обязанностью, превратилось в дополнительный способ поддержать смысл своего существования здесь вкупе с ещё одним напоминанием о былом. Но в тронный зал страж не заглядывал так давно, что смог бы назвать дату, когда он в последний раз закрыл его двери, лишь обратившись к тому самому журналу. Видеть голую пустоту, слышать мёртвую тишину, вдыхать пыльную затхлость того места, что было на его памяти сердцем замка, стало слишком мучительно.

Но всё же в сердце стража оставалась надежда. Её дарили старые книги, которые он перечитывал по вечерам. В эти моменты, когда комната тонула в сумраке, разгоняемом лишь огоньком свечи, прошлое возвращалось. Те самые книги, которые некогда скрашивали ему дни и ночи, те самые, что некогда позвали его сюда – они были неподвластны времени. Достаточно было лишь погрузиться в страницы, покрытые ровными чёрными строчками, сберёгшими в себе все цвета жизни – и былое оживало вновь, и казалось, что вот-вот в коридоре снова зазвучат шаги возвращающихся с дежурства товарищей, в окно потянет ароматным дымком с кухни, а за углом захихикает дождавшаяся ночной свободы парочка.

Днём это всё исчезало – но оставалось другое. Безмятежно реющие в воздухе стрижи, заглядывающие в ворота любопытные зайцы, клонящиеся к земле под грузом собственных плодов ветви яблонь. Природа словно не уставала напоминать стражу, что жизни не будет конца. Что даже зимой, даже под снегом она будет теплиться, дожидаясь своего часа. Дожидаясь весны.

Страж не знал, насколько оправданы его ожидания и мечты – о том, что однажды по дороге вдали снова потянутся точки, в холодных стенах вновь раздадутся шаги, а неподвижный воздух опять всколыхнётся от живых голосов. О том, что сюда вернутся те, кто некогда делал это место источником жизни, веселья и счастья, и соберут новых гостей, кто-то из которых со временем поселится здесь – точно так же, как некогда остался он сам. О том, что настанет то счастливое утро, когда он, такой же восторженный, как когда-то в первый раз, поспешит к своим собратьям, товарищам, друзьям, чтобы вместе встретить на берегу восходящее солнце на пике лета. О том, что однажды вновь придёт та самая ночь, беспредельную красоту звёздного неба которой ему будет с кем разделить.

Он не знал. Но это не было поводом бросить надежду. Ведь у них двоих не оставалось никого, кроме друг друга.

А пока что ему оставалось только длить свой растянувшийся дозор, напоминая себе о том, ради чего он некогда сюда пришёл и остался. И ради кого.

Над далёким лесом неторопливо поднялась Луна, залив жемчужно-серебряной дымкой поля, и страж улыбнулся. Кто-то ждал дольше, чем он. А непрекращающееся движение небесных светил помогало поддержать надежду лучше, чем что бы то ни было.

Выпрямившись, страж прислонил к стене копьё, аккуратно снял с головы шлём и торжественным жестом выполнил воинское приветствие. Губы разошлись в улыбке.

— Может жить тот, кто не любим, – медленно и нараспев выговорил он. – Не любившему жить не надо!