Экологический вопрос

Пони пользуются самой разной магией с самых древних времён. А так ли она безопасна, чтобы её можно было применять, не задумываясь о последствиях?..

Флаттершай Твайлайт Спаркл Эплджек

Твай и Диана: Осенние дни

Казалось бы, какая мелочь — слезы Пинки Пай вдруг оказались сладкими. В конце-концов, это же Пинки Пай! Мало ли чего в ней странного. Она же состоит из странностей от носа до кончика хвоста! Так подумали бы, наверное, все... но только не Твайлайт. Единорожка не смогла справиться с любопытством и пошла понимать, в чем тут дело. И никогда бы не поверила, куда ее в конечном счете приведут эти поиски.

Рэйнбоу Дэш Твайлайт Спаркл Пинки Пай Трикси, Великая и Могучая Лира Мод Пай

Aliversum

Давным-давно, в далёкой альтернативной вселенной... Чтож, представте себе мир, в котором эпоха расцвета канула в лету, а каждый народ ведёт борьбу за собственное выживание. Здесь нет места дружбе. Жизненной энергии этого мира с каждым годом становиться всё меньшее и меньше, будущее пугающе туманно, и никому нет дела до древних легенд. Но в нём ещё остались храбрецы, готовые бросить вызов судьбе, и несмотря ни на что вернуть былое процветание и гармонию.

Рэйнбоу Дэш Флаттершай Твайлайт Спаркл Рэрити Пинки Пай Эплджек Принцесса Селестия Принцесса Луна Другие пони Человеки

Грани безумия / Сборник

Небольшой сборник зарисовок, объединенных общей темой, а именно безумием. От небольшого помешательства до тьмы, скрытой где-то за пределами понимания.

Рэйнбоу Дэш Флаттершай Твайлайт Спаркл Принцесса Селестия Принцесса Луна ОС - пони Человеки

Долгая дорога к дружбе / Long Road to Friendship

Возложив на себя Элемент Магии, Сансет Шиммер узрела скрывающееся в ней чудовище. И оно испугало её. Свершилось правосудие Элементов Гармонии — отныне Сансет вынуждена всегда говорить правду и исполнять чужие просьбы, хоть она совершенно не горит таким желанием. И пока в её сердце живёт злоба, девушка целиком отдана во власть своих сверстников, пусть и без их на то ведома. Помогут ли новые «друзья» встать на тропу искупления или же низвергнут отступницу в пропасть? И будто этого мало, существует другая Твайлайт Спаркл, с которой Сансет продолжает постоянно сталкиваться!

Рэйнбоу Дэш Флаттершай Твайлайт Спаркл Рэрити Пинки Пай Эплджек Другие пони Человеки Сансет Шиммер

Тайны темнее ночи

Это заведение на окраине Кантерлота всегда пользовалось неоднозначной репутаций. А все потому, что здесь собираются таинственные и мрачные гвардейцы принцессы Ночи. Но все ли так просто, как видится на первый взгляд?.. События рассказа происходят более, чем за 1000 лет до сериала.

ОС - пони Стража Дворца

Карточный долг - это святое.

Азарт никого еще не доводил до добра. Не избежала этого и принцесса Селестия

Принцесса Селестия Другие пони Фэнси Пэнтс

Fallout: Equestria - История катастрофы

Эквестрийская Пустошь после событий оригинального FoE. Пони-историк пытается понять, что именно привело к катастрофе двухсотлетней давности, и для этого по крупицам собирает историю своего народа.

ОС - пони

Принцип причинности

Твайлайт Спаркл разработала новый эксперимент для проверки Пинки-чувства. Однако эксперимент пошёл по неожиданному пути; Твайлайт предстоит раскрыть секреты Пинки-чувства и понять, как она относится к самой Пинки.

Твайлайт Спаркл Пинки Пай Спайк

Изгои

Попаданец в MLP, классический, однако не стремящийся в Понивиль, встречаться с принцессами, дружить с Элементами Гармонии. Он чужой в этом мире. Да и далеко до земель пони. Великая Пустошь не отпускает так просто попавших к ней в лапы! P. S. Изгои 2 тут: https://ponyfiction.org/story/15054/

Человеки Чейнджлинги

Автор рисунка: aJVL
Глава четвертая

Глава пятая

Что же... надеюсь, благородный читатель простит меня за это. И тем не менее, что думаете?


– Эй, трудяга! – Фандерхуф подошел к калитке, улыбаясь. – Не подскажешь, сколько мне ещё до Сладкого отсюда ехать? А то во всю гнал-гнал, а по карте – здесь уже город должен быть. Или я ошибся? Ничего не понимаю.

Земнопони поднял голову, пристально вглядевшись в пегаса. Он поприветствовал пернатого недоверчивым кивком, что-то пробормотал себе под нос и, снова взявшись за лопату, стал разгребать снег при входе в свой небольшой домик.

– Что, не замечаешь меня, что ли? – Фандерхуф усмехнулся, положив одно копыто на невысокую ограду. – Да ты не бойся, я не из армии, не солдат. Так… проездом. Из Ставропоня в Сладкий. Тут ещё передо мной машина была, помнишь? Мои товарищи.

Работавший пони навострил ушки, снова поднял голову, оставив лопату, и уставился на собеседника, задев его своим мрачным выражением морды:

– Каков сурьезный тут, – низким тихим голосом произнес пони, хмурясь. – Машины тут вот энти ваши, ещё чой-то. Северяну перепутали али до меня дело есть?

– Не сердись только, я просто узнать, сколько до Сладкого… – хотел было оправдаться пегас, но пони его опередил:

– Ты балабокать-то перестань, глодун. Чего случается-то теперь! – Он поморщился, отвернувшись. – Не видали мы тут твоих машин. Никого не было. И кто в такое времечко ехать-то будет? Карпушка за нис хватае, а тут – Сладкий…

– Ну, не было и не было, чего ругаться сразу, – произнес Фандерхуф, отступая, словно бы от обиды. – Поеду тогда дальше, что ли.

Земнопони фыркнул, ничего не ответив, и взялся за инструмент, будто бы не замечая пегаса вовсе. Тот вздохнул, помявшись, и направился обратно по снежной тропинке – к трассе. Ему ничего не стоило остановиться близ Тараского, чтобы выведать подробности. Он и узнал то, что хотел узнать

Конечно, пегас был прекрасно осведомлен о дороге, о том, сколько ещё ехать до Сладкого. Но подошел с вопросом он потому, что, пока держал путь, заметил, что на трассе-то были следы ещё чьей-то машины, причем проехавшей уже после снегопада. Это его и насторожило.

Пришлось останавливаться, узнавать, мол, был ли кто до него, или нет. А чтобы лишний раз вопросы не задавали, он и придумал историю, которую рассказал первому попавшемуся пони: машина, предположительно, солдат, ехала впереди, а он – за ней. Пусть собеседник и оказался недоволен, но Фандерхуф своё узнал: никого не было. А следы – были.

Пони предположил, что это, возможно, кто-то не из военных рыскал, раз жители его не заметили, но всё ещё слегка сомневался: кому, кроме него, в такое время кататься? В такой снег?

Предательство исказило Фандерхуфа, искривило его. Раньше бы он, подойдя к мысли о том, что кто-то, причем не солдат, поехал вперед, сделал бы всё, чтобы узнать, кто именно это был. Выведал бы всю информацию, вплоть до цвета гривы. Но теперь – всё обратилось против него. Ни одной улики, ни зацепки, ни намека на того, кто проезжал. Просто издевательство. Немыслимо!

Серый пегас достал из багажника последний запас своего любимого и сделал глоток прямо из бутылки – по телу разлилось успокаивающее тепло. Последнее, что осталось у него из Ставропоня.

Вероятно, только Дискорд знал, что творилось в мире. В прошлом десятилетии – война, стрельба, сейчас – где-то мир, где-то смерть. Но на фоне этого всего природа была по-скотски белой, будто плевать она хотела на всё то, что происходило вокруг. Но Фандерхуфу она всё равно нравилась.

Нравились равнины, долины. Шапки снега над острым, грубевшим лесом. Даже теперь, когда был лишь он один и трасса, ветер, простор и необъятный океан Сталлионградской земли. Холодной, но справедливой.

Расправившись с бутылкой, пони развернул чертежи.

Пара снежинок упала прямо на карту, скрыв под собой название – «Тараское». Было светло, на небе не было облаков, но откуда-то всё равно начинал идти очень легкий снег, будто бы сброшенный случайным дуновением ветра с веток окружавших елей. Эти скучные кристаллики мигом таяли, стоило им приземлиться на машину, асфальт, капот.

Фандерхуф стоял у своей измученной доро́гой машины, рассматривая карту. Для удобства он расположил её перед лобовым стеклом и оглядывал примерную местность. Он не заблудился, не потерялся, дорога была ему известна, но… но теперь её стоило изменить. После того, что случилось ночью. И после увиденных следов.

Нахмурившись, он рассматривал два варианта: городок Сладкий, который был ближе всего, и, если не он, то известный всем город Конзань, который располагался дальше. Если бы не то, что вытерпел Фандерхуф, он бы, как всегда, направился через Равенское, но, опасаясь того, что Винтер Спирит, зная путь, мог его выдать, решил изменить маршрут. А отличались дороги довольно существенно.

Разница была такова: Сладкий располагался ближе, но стоял на развилке к Сталлионграду. Через него поворачивала в столицу одна из главных трасс страны, поэтому там досмотр машин был тщательнее, там были и вояки. Таким образом, если выбирать этот путь, так или иначе пришлось бы отделываться от солдат и аккуратнее действовать на контрольно-пропускных пунктах к мосту над Северяной.

Конзань была дальше, путь увеличился бы где-то в полтора раза, причем пролегал бы отнюдь не по хорошей трассе, но, с другой стороны, там Северяна – огромнейшая река – была не такой широкой, там было несколько переправ и, так как город стоял не на главной трассе, его сложно было досматривать на все сто двадцать процентов, как делали это в Сладком.

Фандерхуф провел копытом по карте, оценивая расстояние. Он рассматривал эти три точки: Конзань, Сладкий, Равенское, и думал, как бы ему было лучше поступить. Рискнуть ради того, чтобы выиграть время, или пожертвовать временем ради собственной безопасности?

Ещё одна упавшая снежинка скрыла название оставленного позади Ставропоня.

– Если бы не ты, Винтер, – проворчал он себе под нос, опустив голову. – Если я до тебя только доберусь... Да к Дискорду! Кому это надо! Добраться бы, чтоб тебя!

Пони смахнул карту, сложил её, закинув в сумку. Он осмотрел машину, проверил колеса и, удостоверившись, что всё исправно, сел внутрь. Стало теплее, хоть и не сильно. Всё равно приходилось дополнительно чем-нибудь укрываться, как этой ночью, например.

– Ну что же, Конзань, – ухмыльнулся Фандер, пристегнувшись. – Посмотрим, как мне понравятся твои стены.

Пони положил в руль копыта и потянул его на себя, газуя. Машина тронулась и, не без труда, стала набирать обороты, разгоняясь на пустой снежной трассе.

Фандерхуф чувствовал себя злее. Казалось бы, он должен был устать, но пегас держался молодцом. Ночью, после того как он достаточно замерз в снегу, пришлось залезать обратно в машину и греться там. Отсыпаться. Не просто же так он сложил с собой спальный мешок, верно? На все случаи жизни, ещё со времени своей службы в армии он оставил для себя плащ-палатку, которую редко, но использовал. И теперь, видимо, кроме неё, он горел желанием обзавестись каким-нибудь хорошеньким оружием. Для самообороны… или мести. Револьвером, пистолетом, винтовкой.

Усталость отступила после того, как он позавтракал сухим пайком из своего запаса, последнего запаса, который удалось вывезти из квартиры в Петерсхуфе. Это было теперь ироничнее: едва ли удалось туда вернуться пегасу ещё хоть раз.

Серый пони аккуратно контролировал скорость. Он помнил это чувство – чувство полета – и оттого знал, что, особенно зимой, нельзя давать себе волю и мчаться на всех парах по льду и снегу. Вернее, так было можно делать, потому что патруль если и встречался, то только у городов, однако привело бы такое катание к весьма печальным последствиям. И потому он то и дело опускал взгляд на спидометр, сверяясь. Пока не вспомнил про датчик под ним:

– Твоего ж Дискорда! – воскликнул пегас. – Заправка! Мне нужна заправка!

На счастье серого пони, страна была растерзана не только большими городами, но и теми пунктами, которые не указывали на картах Эквестрии и других государств. Не потому, что они были засекречены, а потому, что крохотные размеры делали их невидимыми для иностранцев, но вполне себе различимыми для издателей карт в коммунистическом мире. И Фандерхуф знал, когда будет ближайший такой. Не совсем с заправкой.

Мимо проносились ели и сосны, залитые снегом. Иногда встречались бескрайние белые поля, уходившие за горизонт или спотыкавшиеся о леса и о холмы. До гор ещё было далеко, они были за рекой, поэтому вокруг местность была относительно ровной. И захватывающей.

Она, как музыка, вела вперед, под небо, над холмами, над угасавшим сердцем леса, над гордым взглядом угрожавшего перевала, который охранял деревья с севера.

Нельзя сказать, что Фандерхуф не любил Сталлионградскую природу. Напротив, он с радостью встречал каждый новый заказ, надеясь, что еще сможет проехаться по любимой стране. Пегасу много где удалось побывать, но этот край впечатлял его больше всего на свете.

«Хах, Сталлионград, как же мне будет не хватать тебя, – думал пони. – Ведь когда-то давно я впервые расправил крылья примерно под таким же небом, примерно под такими же облаками взлетел и, мечтая найти далекий Клаудсдейл, метался среди пушистых кораблей, пока не устал. Всё это было…»

Жеребенок, взрослевший в знаменитом Северянском государстве, в стране ярких просторов, в стране чистого сердца. Фандерхуф был такой не один. И не он один до сих пор любил каждый миллиметр окровавленной, слишком красивой земли.

Всё ещё было светло. И на душе у Фандера становилась от этого легче. Он старался не думать о том, что произошло вчера, а погода только помогала отвлечься. Пони не знал, что ждало его впереди, но, честно признавшись себе в этом, он и не строил планы. У него был маршрут, новый маршрут, по которому стоило держать путь, а остальное всё должно было остаться позади.

Фандерхуф даже улыбнулся. Он знал, к кому именно направлялся. За всю свою карьеру контрабандиста он изъездил эту трассу вдоль и поперек, особенно ту её часть, что была до разветвления Сладкий-Конзань-Равенское. И за это время познакомился с некоторыми пони по пути, включая Винтера. Потому каждая его новая поездка горела теперь бо́льшими красками дружбы.

Что только могло сравниться с этим чувством – всего на день, но попасть к пони, которые даже в тяжелые времена хранили семейный очаг целым, не позволяя никому к нему прикоснуться? Ведь таких мест было немного, а семьи незнакомцев не принимали. Почти.

Мёд, чай, великолепные блины… при любой власти, но душа региона измениться не смогла бы. Эти настоящие блины, это парное молоко, фермерское. Этот хлеб, самый свежий, самый вкусный на свете! Где ещё можно было найти столько чудес, если не в Сталлионграде? Фандерхуф бывал на юге Эквестрии, но ни за что не променял бы самый настоящий компот на какой-то Эквестрийский сидр.

И в этой стране пегаса ждал один из самых известных городов. Легендарный – в нём однажды была сама Селестия. Его берега омывала величайшая река, он разрезал её и укрощал. Фандерхуфа ждал великолепный рыцарь.

Это место воспевали в сказках, его красоту пытались запечатлеть на картинах даже гениальные художники – тщетно. Приход к власти красных, война – всё это тоже не убило великолепия известного края. И вряд ли хоть что-нибудь когда-нибудь смогло бы его уничтожить.

Город, который стоял на реке. Город, который был самым горячо бьющимся сердцем страны. Великий.

И имя его – Конзань.


За окном, затянутым шторами, медленно кружил и приземлялся пушистый снег. Не было на улице ни следа прошедшей бури, только мерно ступавший по городу снегопад, словно под музыку из шкатулки. Всё в мире успело побелеть, всё стало по-настоящему зимним.

Винтер Спирит нервно ходил из угла в угол в холле своей небольшой гостиницы. На его мордочке застыло выражение тревоги, смешанное с серьезностью и грубостью. Трудяга явно кого-то ожидал, своими шагами считая часы.

Копытца его негромко перестукивали, наливая комнату размеренным звучанием. Эта музыка смешивалась с биением сердца пони, и он, сам того не замечая, считал секунды вслед своим шагам и по прихоти своих чувств.

Гостиница была пуста, не был занят пока что ни один номер. Единственным постояльцем был теплый желтый свет. Иногда дрожали стены здания, окна всё тускнели и тускнели, будто закрывавшиеся глаза.

Внезапно для самого себя, Винтер Спирит остановился посреди комнаты, посмотрев на часы. Пока он ждал, старался не бросать на них взгляда, чтобы не оказаться совсем параноиком, который постоянно проверяет время, мотаясь из одной комнаты в другую, схватившись копытом за голову и моля Селестию о том, чтобы усики настенного аппарата остановились. В итоге терпение иссякло.

Зато стоило стрелке под тяжелым взглядом перейти деление всего одной минуту, как в дверь постучали. Винтер бросился к ней.

Салатово-голубой пони быстро распахнул воротца и встал в сторону, приглашая стучавшегося. Винтеру даже показалось, что свет керосинки у его стола потух на целый вздох, пока гость не откашлялся.

Медленно переступая, в заснеженной темно-болотной шинели, поправив ровную фуражку с ярко-красной пятиконечной звездой, в высоких черных сапогах, внутрь зашел грязно-коричневый пони с аккуратной, четко выстриженной короткой гривой и с таким же коротким хвостом. Его бледно-зеленые глаза, будто отразившие в себе цвет далекой Эквестрийской топи около Вечнодикого леса, строго осматривали холл.

– Добрый день, гм… – начал Винтер. Вошедший на слова внимания не обратил, лишь двинулся дальше, внутрь. – Гм… товарищ комиссар.

Пони, названный комиссаром, остановился. Он через плечо глянул на Винтера, который даже сил отойти от двери не нашел, и кивнул ему. После – направился к ближайшему креслу, не сняв шинели.

Винтер Спирит запнулся и, закрыв дверь, прогарцевал за гостем.

– Я ждал вас… – начал он, когда гость сел, стряхнув на пол снег. – В-вы… будете что-нибудь выпить… то есть, хотите ли… пить… ээ, то есть выпить?

Пришедший пони взглянул на салатово-голубого:

– Нет, – ответ был грубым, четким.

– Тогда, может… может, что-то перекусить? У меня есть… эээ…– начал было владелец гостиницы, но был прерван:

– Мне ничего не надо. Мне нужен только товарищ Спирит.

– Э-это я, – замялся Винтер. Он стоял прямо напротив гостя, нервничая.

– Так лучше, – сказал пони в шинели сухим сиплым голосом. Он, не улыбаясь, смотрел хмуро и как-то по-вражески. Такой взгляд встречался лишь у палачей и судей, в равной степени холодных. – Вы знаете, зачем я здесь?

– Кажется, скоро в городе будет товарищ Пенцушенко, так что нам нужно обезопасить главную улицу, а следовательно, и мою гостиницу, поэтому… – хотел как можно быстрее заговорить зубы Винтер, но замолк под взглядом солдата.

Коричневый пони выпрямился, после чего наклонился вперед, безотрывно смотря в глаза Винтера. Тот сглотнул и сделал шаг назад, пытаясь отвести взор. Вошедший заговорил:

– С каких пор эта гостиница именно ваша, а? – усмехнулся он. – Разве не государству она принадлежит?

– Государству, конечно! – стал оправдываться пони, похолодев. В душе он хотел уже сбежать. – Просто я… как работник… позволил себе такую вольность, простите.

– Прощаю, – сухо произнес комиссар. – Но я не за этим.

– А… как… за… что-то еще случилось? – сердце Винтера забилось чаще. Он посмотрел на коричневого пони с тихим ужасом.

– М-м, – протянул тот, отвернувшись. – сведения… которые вы нам передали, оказались верными. Я, так сказать, лично проверил, – комиссар растянулся в сладостной улыбке. – Хорошо, что вы пошли на сотрудничество…

Он замолк, посмотрев на увядшее растение, но вскоре продолжил:

– В общем-то… есть у меня для вас кое-что. Сувенир привез, – пони встал, распахнул шинель и вынул из-под неё «Понюзер» Х980, небольшой старый пистолет, казалось, уже неработавший. Он был так плох на вид, что, скорее всего, пролежал в сыром месте много-много дней. Комиссар продолжил:

– Если я правильно понял оригинальную гравировку на другой стороне, – пони проткнул взором молчавшего Винтер Спирита. – Это ваш пистолет.

– А… кхм… я… – взгляд салатово-голубого потускнел. Он мигом узнал предмет, ни на секунду не сомневаясь в том, кому он принадлежал. Ему самому. – Возможно, это… совпадение?

– Тогда мы переходим к следующему пункту, – улыбнулся комиссар. – Видите ли, товарищ Винтер, в город действительно приедет скоро Василий Пенцушенко, и, что логично, пройдет по этой улице, когда выйдет из машины напротив здания правительства…

– Вы хотите, чтобы я обезопасил здание? Я мог… – хотел было вызваться пони, но коричневый его прервал.

– Нет, совсем нет, – комиссар прочистил горло. – Нгх… я хочу, чтобы вы, наоборот, пускали сюда всех посетителей, которые только будут проситься на дату, когда в городе появиться товарищ Василий. Или на даты… около того.

– Н-но зач…

– Потому что по нему будут стрелять, – отрезал комиссар. – И, скорее всего, из окна именно этого здания. Могут и из окна другого, но все остальные уже под нашим контролем, остался… только этот клоповник.

Оба пони замолчали. Гость встал, откашлявшись.

– Вам стоило бы быть здесь осторожнее, – он медленно подошел к стойке регистрации. – Слишком много через одну гостиницу проезжает весьма сомнительных пони… – Комиссар провел копытом по столу. Ничего странного. – То Фандерхуф, который, наконец, будет пойман… то Дарк Винг, который, казалось бы, никакого отношения не имеет к этому месту. Почему так, а?

– Н-ну, гостиница, она… – заикаясь, вслед гостю протянул Винтер, опустив взгляд. – Расположена близко к центру, на главной улице… о-очень удобно, я полагаю. Поэтому все здесь и останавливаются.

– Не сомневайтесь, после визита товарища Пенцушенко… к этому месту присмотрятся. И лучше просчетов не допускать.

– К-к.. то есть? – сглотнул Винтер.

– К слову, товарищ Спирит, – Комиссар обернулся. Он впервые посмотрел не просто со злобой, но как-то по-обычному, по-понячьи. Всего на пару слов. – Никогда не думали, кому вы служите? Знаете… возможно, есть стороны, которые… принять ещё не поздно, чтобы после оказаться в победителях?

– Что вы такое… – без двух минут арестованный остолбенел, пытаясь собрать в голове хоть какую-то картину происходившего. Получалось так себе.

– Нет-нет, конечно Солнцемордую мы и поминать не будем, – усмехнулся Комиссар, направившись к выходу. – Но, скажем, тот же Дарк Винг… чем не кандидат?

Винтер Спирит ответа не нашел.

– В общем, принимайте сюда всех, кто будет, а прямо перед тем, как Василий пройдет, мы арестуем всю гостиницу. И… – солдат остановился, снова взглянув из-за плеча на дрожавшего Винтера. – Если хоть что-то пойдет не так… или наша беседа, например, окажется не такой уж тайной… поверьте, в суде рассказ про это… совпадение, – Комиссар выразительно посмотрел на пистолет. – Про то, где оно был найдено и при каких обстоятельствах, выслушают обязательно. И когда следствие вынесет вердикт, вы, товарищ, молить меня будете о быстрой кончине.

Он ещё помолчал, а потом добавил:

– И да, ваш арест пока под вопросом. Ведите себя хорошо. Будьте… хорошим пони.

Винтер Спирит готов был упасть без чувств. В горле у него пересохло, а сил не было ни чтобы открыть рот, ни чтобы двинуться с места. Не могло же стать ещё хуже!

Комиссар распахнул дверь, закончив на пороге:

– И кстати… не смейте покидать город, пока Фандерхуф не будет пойман. Даже если на это уйдет месяц или год. Всего хорошего, – пони оскалился и хлопнул дверью.

Стены дрогнули, а Винтер, припав к полу, не знал: плакать ему или терять сознание.


Машина одиноко терялась на трассе. Она стояла, вероятно, у обочины, если под толстым слоем снега был именно раздел дороги и земли. Все хранила под собой белая тишина, слизывая асфальт и грязь с уставшей, изорванной почвы.

Пони переминался с копыта на копыто. По двум причинам: было холодно, очень холодно. Такой мороз ступал незаметно, но кусался очень сильно, ощутимо, и невозможно было его обогнать или обступить. Он не поддавался.

Тогда спрашивается: зачем? Что такого потребовалось на улице, вне транспорта, маленькому, по сравнению с окружившим его миром, пегасу? Дорога вела вперед и должна была вести еще долгое время. Так почему же не сиделось ему за рулем?

Дело простое. Фандерхуф, пусть и был пони стальных нервов, но не мог терпеть нужду, зная, что ехать еще минимум час. А вокруг – поля да леса, все заснеженные и холодные, которые так и манили к себе.

«Ох-х-хо-ох, – подумал пегас, закусив губу. – На морозе долго не протяну, но и в туалет хочется-я-я!»

Фандерхуф, в итоге, сдался и, даже не обернувшись к машине, слетел в небольшую канавку, шедшую вдоль дороги. И понятно, зачем он слетел туда. Выпитое за разглядыванием карты давало о себе знать.

Ему потребовалось совсем немного времени. Холод подстегивал, хотелось как можно быстрее вернуться в машину. И пегас сделал бы именно так, если бы, выбираясь из канавы обратно, он вдруг не услышал ружейный залп. Звук был столь неожиданным и, вместе с тем, далеким, что Фандерхуф невольно пригнулся, прислушиваясь. Крылья инстинктивно приподнялись, а тело прижалось к снегу.

Эхо разлеталось по серевшему небу.

«Что за Дискорд? – подумал про себя пони, не двигаясь. – Надо давать деру, если это отряды, чтоб её, «клубничной» армии. Хотя кто знает, что у них там творится. Но если это не они, то нужно срочно улетать, потому что я не хочу узнавать, что там».

Пони приподнялся и, напрягшись, решил было прыгать в машину и ехать, как вдруг стрельба повторилась. Правда, на этот раз стало слышно лучше, отчетливее – точно ружье. Но всего лишь одно ружье. И слышно, откуда – на юге от трассы, из рощи, совсем близко к полю, разделявшему дорогу и могилы покоившихся желудей.

«Нет, Фанди, нет, это глупо, – ухмыльнулся контрабандист, подкрадываясь к своему транспорту. – Ты не пойдешь туда, даже несмотря на всё своё любопытство. Нет, нет, нет. У тебя миссия и, есть шанс, что погоня. Нет… Ты уже не жеребенок, тут вопрос жизни!» – уверял он себя, помахивая хвостом, пока крался к двери.

Однако машину не открыл. Стоял у переднего сидения.

«Ладно… – пегас выдохнул. – Сейчас ты просто откроешь железяку, сложишь крылья и спокойно сядешь, даже не думая о том, чтобы подняться в воздух. Да… и забудешь всё это как сон, который когда-то видел. И не полетишь испытывать судьбу вновь…»

Надеясь, что так и будет, пегас поверил в свои слова. Но, обернувшись к лесу, понял, что ошибся.

– Что за…?!

Через деревья – он точно это видел – вышел пони в сером тулупе. Незнакомец был не так далеко, шагов сто от трассы, но шел он спокойно, медленно. Фандерхуф приметил его ружьецо, болтавшееся сбоку так, словно оно было ненужно. Точно не солдат.

За ним – чаща, облака да снег. За ним – пейзаж, который стоил всего того холода. Черные деревья нависали, властвовали над всем пространством, но фигура – одинокая, маленькая – была гораздо выше. Этот пони шел, будто бы земля под ним была его творением, а окружавший серый мир – его братом. Казалось, даже облака шли ему вслед, держась того, кто их вел.

Этот пони шел неспеша, будто гуляя. У Фандерхуфа промелькнула мысль залезть в машину и поскорее уехать, пока неизвестный ещё не подошел к дороге, потому что когда он подойдет, ожидать можно будет очень многого.

Прикинув шансы, пегас так и решил поступить. Он резко открыл дверь, не сводя взгляда с пони, и забравшись внутрь, стал подготавливаться к тому, чтобы отчалить.

Пони же, как бы странно это не было, даже не ускорился. Он всё шел, в снегу, сам уже почти белый, будто призрак, не ведавший, что уже давно умер и тело больше ему не принадлежит.

«Во чудак, – проворчал про себя контрабандист, пытаясь завести машину. – Только бы она в такую погоду не сдала-а-ась, ух. Только не сейчас, твою ж!»

Под разозленные ругательства Фандерхуфа, в котором страх только начинал разгораться, ХУФ-10-50 всё-таки вспыхнул и, зажужжав, ожил. Пегас даже радостно воскликнул оттого, как это было вовремя.

Он хотел уже было браться за руль и двигаться с места, но перед тем бросил взгляд на неизвестного, желая удостовериться, что тот всё так же позади, не бежит, не стреляет. Пока Фандерхуф заводил машину под быстрое биение сердца, он отвлекся от фигуры. А теперь мог спокойно рассмотреть единорога.

А единорог его не видел вовсе.

Неизвестный пони замер посреди поля, подняв вверх голову. Он смотрел в разрез между облаками, сквозь которые солнце пронизывало застывший воздух маленьких пони. Эти лучи освещали одну потерянную душу, смахивая снег с утоптанной земли своим бледным цветом.

Солнце песком невидимой неги, объяв красками засыпавшую землю, касалось души стоявшего одиноко пони: крошечные снежинки медленно поднимались, пока неизвестный – Фандерхуф ясно видел – приказывал ему падать вверх. Бледное сияние подсказывало – единорог. Применявший магию единорог. Сильную магию.

– Чтоб меня… – прошептал пегас, когда снег стал подниматься и вокруг его машины, и дальше, за неё. Всё окружающее пространство стало вдруг сиреневым, как тень, падающая от мечты несчастного на тонкую стенку его существования. Фандрехуф не обманывался, хоть и не мог поверить: единорог поднимал снежинку за снежинкой.

Контрабандист, не подчиняясь самому себе, открыл дверь своей стальной кареты, и ступил наружу. Он наблюдал за тем, как летел вверх снег, открыв рот и не опуская взгляда. Пони облокотился о машину, рассматривая будто бы перевернутый мир.

А кристаллы всё поднимались и поднимались. Как перевернутый дождь, смешавший холодные души умерших. Этот снег отражал не только поверхность земли, он делал мир вокруг непроглядно сиреневым, пустым.

«Мир…» – прошептал про себя Фандер. Незнакомец медленно стал напевать. Тихо, еле слышно для пегаса, но музыка отражалась от снежинок, пронизывая самое сердце:

«Чёрный ворон, чёрный ворон,
Что ты вьёшься надо мной?
Ты добычи не дождёшься,
Чёрный ворон, я не твой.

Снежинки замерли, вслушиваясь в паузу, но вместе с музыкой, полившейся сквозь все деревья и поля, продолжили свой путь:

«Что ты когти распускаешь
Над моею головой?
Иль добычу себе чаешь?
Чёрный ворон, я не твой.
Иль добычу себе чаешь?
Чёрный ворон, я не твой…»

Завороженный пегас, чувствуя, как нарастало беспокойство, оторвал взгляд и, выругавшись, сел за руль, дернул его на себя, став набирать ход. Машина крякнула, но, поддавшись воле владельца, поехала.

Он сделал это так быстро, даже не ожидая от себя. Фандерхуф бежал. Он просто сбегал от пони, который даже не подошел к нему.

А за спиной оставался мир. Музыка, лившаяся через высокий дождь небесного отчаяния, сквозь бестактную землю, её привередливые деревья и поля. Музыка снежинок, поднимавшихся к бесцветной высоте по лестнице желаний и мечты. Птицами, белыми снегирями они вспорхнули, оторвались и, на зло науке, гравитации, на зло закону о запрете магии, стали аккордами долгой песни одинокого единорога.

Черные машины ещё настигнут его. Как настигали всех. За ним ещё приедут. Но потом.

Снег ещё летел и летел вверх, пока источник магии не скрылся из виду. После – мир стал таким же, как всегда, как и прежде. Совершенно обычным.

Фандерхуф выдохнул.


«Заправка» нашлась через час. Через час езды, когда стрелка бака уже почти дотянулась до самого низа, трасса всё-таки свернула вбок, а путь осветил заржавевший старый указатель с названием – «Краснокопытное». Это было не село, но и не город. Скорее деревушка, которая стала слишком большой, настолько, что символом её достатка стала «заправка». Без колонок, без указателей, без чего-либо ещё. Но… «заправка»?

На самом деле, ею был небольшой белокаменный домик, к которому приходилось съехать или сойти, оставив транспорт на дороге. Уже после этого здания, километров через 30, была и сама развязка на поворот: Сладкий или Конзань. А этот домик – последний рубеж.

Пегас встал прямо на магистрали, решив, что здесь и готов привести свой план в действие. Во-первых – разведка, чтобы потом без опаски вернуться за машиной. Во-вторых, вопрос того, сколько ему потребовалось бы на это времени. Фандеру нужно было успеть пройти небольшой путь к деревушке, к тому краю, который был ближе всего, узнать, что там и как, а потом возвращаться за машиной.

Из-за густого снега поход занял бы минут пятнадцать в одну сторону и десять в другую, а если взять пять минут на осмотр обстановки, то в сумме получалось где-то полчаса. Рационально ли оставить на погибшей одинокой трассе машину? На полчаса?

Фандерхуф посмотрел сначала вперед по дороге, после – назад. За весь день пути он встретил только следы чьего-то транспорта. Так чего бояться в таком случае?

Пони похлопал ХУФ-10-50 по капоту, расправив крылья.

– Не пропадай, старушка, я скоро, – он ухмыльнулся и взлетел очень невысоко, почти касаясь копытами снега. Но было всё равно быстрее, чем без крыльев.

Путь занял всего несколько взмахов. К сожалению, один или два раза Фандерхуфу пришлось приземлиться, чтобы не задеть головой ветки сосен, но в целом полет оказался быстрым. Не встретился ни один пони по дороге, что не было удивительно, ведь с этой стороны земнопони обычно не ходили. Ни ловушек, ни засады.

Зато к концу пути показалась невысокая крыша белокаменного домика, которую сразу узнал Фандерхуф. Здание стояло далеко от других домов, их разделяла застывшая маленькая речка, спуск к ней, мостик.

Остальные дома были ближе, чем горизонт, но только если добавить к «ближе» слово «чуть». В принципе, все дома, кроме центральных, стояли подальше друг от друга, чтобы у каждого было место для пастбища. Этот конкретный домик был с одной стороны скрыт ещё и сосновым перелеском.

На счастье Фандерхуфа, у здания «заправки» оказалось ещё две машины: трактор, который, по виду, стоял здесь всегда и никуда уже точно не сдвинулся бы, и старенький, но еще живой, ГАВ-4, который, судя по слезшей краске, когда-то принадлежал военным.

ГАВ-4 был менее удобным для того, чтобы доехать на нём в другую часть страны, но, впрочем, менее приметным. Фандерхуфа знали по его машине, но лишь по ХУФ-10-50, а не какой-то другой. Поэтому оставалось только одно: либо раздобыть себе транспорт, либо отправляться дальше, передвигая копытами и взмахивая крыльями. Хотя едва ли пегасу удалось бы угнать ГАВ-4. Оно и не было нужно.

Пони вышел из леска. У него было несколько идей, но, поправив повязку на копыте, он выбрал лишь одну из них, самую верную, действенную, безопасную, и, с другой стороны, слегка странную.

Фандерхуф вынул из своей машины всё, что было важного: единственную сумку с парой книг, с его личными вещами, с фальшивыми паспортом и удостоверениями. За ней – плащ-палатку, спальный мешок, в который завернул ещё один пакетик сухой еды. Всё это оттащил с собой, оставив у ГАВ-4 и, наконец, успокоился.

После этого пони направился к входу в дом.

– Хей, есть кто? – постучал он, переминаясь на крыльце. Шторы были затянуты, окна грязные, а дверь – заперта. Ответа не последовало. – Эй, это я, Фандерхуф. Есть кто внутри? Открывайте, ха-ха! Я привез с собой столько новостей!

Пегас снова постучался, на этот раз настойчивее, но ни единого шороха не услышал в здании. Только ветер трепал его белую шерстку.

– Мне что, дверь сломать, чтобы ты увидел и поверил, дружище? – он усмехнулся, сделав шаг назад. Мертвая тишина стала тревожить его, тем более что этот дом был крайним в деревне.

– Вот ж… Дискорд, – ругнулся Фандерхуф и закусил губу, рассматривая возникшую проблему. Всё было на месте: те же стены, окна, даже тот же узор штор. Всё выглядело так же, как в последний раз, когда он проезжал мимо своего друга. Та же деревянная бочка у угла здания, которая раньше была наполнена водой, теперь – льдом. Та же труба, та же лавочка перед входом. Только… где все обитатели? Почему так тихо?

Пегас обошел строение кругом, стараясь найти хоть одно открытое окно. Всё было тщетно. Тогда он попробовал снова постучать, но ответа не последовало. Стук в окно тоже результата не дал. Внутри либо прятались, либо вовсе никого не было.

– Да что ж мне не везет-то так, – пони опустился крупом в снег прямо перед входной дверью, рассматривая её слезшую краску. Что-то ему не нравилось в этом всём.

– Положим, их просто нет дома? – стал размышлять он сам себе под нос. – Тогда… почему всё так закрыто-забито? Почему ни записки? Да вообще, тут будто бы больше не живут. Хотя лавка та же… значит, хозяева те же? Но пахнет чем-то… что было странного…

Пони копытом медленно чесал подбородок, уставившись в окно. В нём виднелись большие, белые, толстые занавески с красивым узором цветка, обрамленного со всех сторон листвой. Так что было не так?

– Дверь… такая же. Крыша? Та же… оконная рама? Всё точно так же! Просто отлично! Даже занаве… – пони осекся. Он замолк, распахнув глаза. Фандерхуф уставился на занавески, на их узор. На обычные занавески. Занавески…

«Ох твою ж саранчу… – подумал пони, привстав. – занавески… Она ведь всегда выбирала их под сезон. Летом – летнее. А эти… осенние… в январе».

Пони остановился прямо перед окном, рассматривая ткань за стеклом почти в упор. Она была белой, белой, и лишь слегка посерела, выцвела, а краешек оказался испачкан чем-то бурым. Фандерхуф замер.

На плечо ему упала снежинка, но он стоял и не двигался. Он замер и хотел бы перестать дышать, хотел бы, чтобы сердце его остановилось и больше никогда не стучало. Ему хотелось бы, чтобы все те карты, которые он сложил в голове, оказались обычным вымыслом, фантазией, неправдой.

Мир не мог быть таким. Он не мог отражаться в окне и занавесках. Мир оказался отнюдь не белым. Он, как этот дом, стоял закрытым, а всё, что дано было увидеть – это бурое пятно. И ничего больше не было, ничто не имела смысла, потому что нельзя было заглянуть дальше. Позволенного.

Пони коснулся холодный зимний ветер.

– Фанделфух! – вдруг услышал он за своей спиной жеребячий голосок. Сначала пегас не поверил, не обернулся, старясь сдержаться и не пустить ни единой слезинки. – Большой пони Фандельфух!

Вдруг мир для пегаса перевернулся. Услышав последнюю фразу, он откашлялся, будто сердце резко стало биться с двукратной скоростью, и обернулся в сторону моста. Там, в десяти шагах от речушки, стояла коричневая маленькая кобылка с залитыми слезами глазами. Она без страха смотрела на пегаса, не в силах двинуться. Даже на том расстоянии, которое их с пегасом разделяло, Фандерхуф видел, как она дрожала.

– Марта… – прошептал он, улыбнувшись так, что душа постаралась вырваться из него сквозь слезы. Он сдерживался, слегка кривляясь, пытаясь улыбаться и, вместе с тем, не проронить слезы. – Марта! – крикнул он и, взмахнув крыльями, поднялся, стараясь быстрее добраться до кобылки. Под ним закружился вихрь мягких снежинок.

Маленькая пони лишь смотрела на него, на его полет, плача и не веря своим глазам. Она дрожала, как лист в ураган, как напуганный до смерти крольчонок, как пегаска, взлетевшая впервые – и смотрела на приземлявшегося друга. Как только он оказался рядом, она бросилась к нему, обнимая.

– Фандельфух! Фандельфух! Я знала, что Вы плилетите! Я знала, знала! – она обхватила правое крыло и, прижавшись, плакала, пока серый пегас гладил её другим.

– Всё хорошо, Марта, всё хорошо, я здесь, – он прижал её к себе, чувствуя биение маленького сердечка. – Что случилось? Почему ты не дома, с семьей, Марта? Где они?

– Сюда плиходили злые пони в фолме, – пискнула кобылка, всё ещё дрожа. – Они плиходили ночью и мама сказала мне бежать к бабуле. А бабуля сказал, чтобы я больше не ходила сюда. Это уже давно было, я давно не видела маму, – жеребенок вынырнула из-под крыла, взглянув в мордочку Фандерхуфу, будто моля о пощаде:

– Вы же плилетели с мамой и папой, да? Они же с вами, да?

Фандерхуф улыбнулся сквозь силу, накрыв маленькую голову своим большим белым крылом. Он не хотел ей отвечать.

– Всё будет хорошо, Марта. Обещаю тебе, всё будет хорошо.

Маленькая пони прижалась крепче.

– Только не улетайте, пожалуйста! – она обняла его крепче.

– Конечно нет! Разве что с тобой.

Маленькая пони рассмеялась, потерев носом о шерстку друга.

– Скажи, давно ты живешь с бабушкой?

– Давно-о-о, – грустно протянула кроха. – Но она сказала, что челез месяц мне будет одиннадцать и что тогда я буду жить сама. Но я не знаю, где я буду жить сама. Поэтому я лешила налушить слово и сходить домой, чтобы челез месяц жить здесь сама, – пони потерлась о крыло. – Вы тоже будете тут жить сама, да?

– О нет, нет… – выдохнул пегас, разглядывая хвостик своей маленькой пони. Он провел крылом по её гриве. – Но ты, видимо, будешь жить со мной пока что.

– Да? – радостно подпрыгнула пони, лучезарно улыбнувшись Фандерхуфу. – Я буду жить с пегасом! Я буду жить с настоящим пегасом! У-у, как все обзавидуются!

– Да… ты будешь жить с пегасом, – тихо подтвердил Фандерхуф и снова погладил её гриву. Он смотрел ей в мордочку и видел в ней тех, кого когда-то знал. Тех, кому был обязан многим. Тех, кого никогда не забудет. Тех, кто жил в этом доме.

Снова подул холодный ветер, потрепав перья на крыльях белого пони. Они долго сидели так, в снегу, друг против друга. Сидели, будто во всём мире остались только они вдвоем да старый дом за спинами. И тогда Фандерхуфу было без разницы, гнались за ним или нет. Последний ли это его день, предпоследний ли.

Трасса впереди, дорога, город – всё было неважно. Всё, что теперь имело значение – маленькая пони, по осколкам собиравшая грубевшую душу серого пегаса.

– Так чем ты занималась, пока меня не было? – поинтересовался серый пегас, рассматривая копошившуюся кроху.

– Ну… я научилась читать, – гордо заявила она.

– Да? – удивился пегас, улыбнувшись. – Сама?

– Ну-у-у, сначала меня научила ма-а-ама, – протянула пони. – Но потом уже я сама… ну, то есть, когда мама сказала мне бежать к бабушке, после этого я её не видела, поэтому плосто тлениловалась на книгах, котолые были у бабушки. Я не знаю, что это такое, но там была книга с названием, – кобылка напряглась, вспоминая. – Ауст… австл… Аести… ох…хм… не помню, но она точно была больша-а-а-я! Может, даже больше меня!

– Ого! – специально слишком бурно среагировал серый, упав в снег. – И ты прочла её?

– Не-а! – честно призналась пони, прыгнув на вздрогнувшего пегаса. – Зато я помню одну сказку… мне там понлавилась одна истолия… «Цветок и глезы», точно! Да! Там было столько всего и… и… и да!

Пегас рассмеялся, погладив пони по загривку.

– Еще я научилась лисовать! – выпалил та.

– Прям красками?

– Нет, кландашом! Но зато как! Даже бабушка сказала, что у меня холошо получается, а ведь она очень ледко забилается ко мне на челдак.

– О-о, так ты под крышей пока живешь?

– Ну да, как птицы!

– Или как пегасы! – подтвердил Фандер.

– Точно! Как пегас! Я почти пегас! – пони выпрыгнула из объятий и рухнула в снег, смеясь.

– И летаешь почти так же!

– Да! Я говолила бабуле, что за мной плилетит пегас, но она только кляхтела и кашляла, – пожаловался жеребенок. – Как думаешь, она очень удивится, когда ты плидешь?

– Не то слово, – процедил Фандер, нахмурившись. Он подумал вдруг, что стоило бы ему быть осторожнее, как эти мысли развеял снежок, прилетевший прямо в мордочку. – Хей!

Была зима, был 1007-ой год. Был только Сталлионград и только два пони во всей стране.

Они валялись в снегу некоторое время. Марта с интересом рассказывала о том, как текла жизнь в деревне, пока не прилетел «Фандельфух». Она рассказала и о том, как явились красноармейцы, как она успела сбежать, благодаря родителям, как её приютили. Но всё, что слышал серый пегас – это то, как изменилась жизнь маленькой коричневой земнопони. То, как нещадно поступила с ней судьба. И то, как властвовало время над своими безропотными подчиненными.

Было высокое небо. И никуда не нужно было спешить, пока стояло всё так же далеко наверху солнце. Потому всё было на своих местах, разве что книга – не в Кантерлоте. Всего-то книга. Всего-то.

Родители Марты были Фандерхуфу близкими друзьями. Он часто проезжал мимо, а они ему доставали самое нужное – топливо. Может, бензин они покупали или ещё каким-то образом приобретали, но несколько ведер у них всегда было в погребе, всегда, когда пегас должен был заехать.

Саму Марту Фандер знал почти с самого рождения. Он видел то, как она постепенно росла. Он видел то, как любили её родители. И видел её теперь, совсем одну, сироту, которая с благоговением и испугом рассматривала перья, валявшиеся в снегу. Пегасы ведь так непохожи на земнопони, верно?

Жизнь… так текла жизнь. Как река, извилистая, холодная, суровая, неостановимая. Как Нева, как Северяна. Как любая другая великая река, только с большим потоком, с бесчисленным множеством препятствий.

Тем не менее, действовать было нужно. Каким бы прекрасным не казался день, он постепенно затухал, а значит, нужно было использовать, исполосовать его до конца, выжать и подчинить. Добить.

– Как ты смотришь на то, чтобы сбежать от бабушки, а, Марта? – хитро улыбнулся пегас кобылке, пытавшейся слепить снеговика.

– Да! – радостно воскликнула та. – Я не люблю бабулю. Она меня заставляет делать много всего. Убилаться, стилать, готовить. Я не хочу!

– Вот и отлично, – зажмурился пони с белоснежной гривой, поднявшись. – Тогда и смена обстановки пойдет тебе на копыто. Ты была когда-нибудь за пределами деревни?

– Не-а, – честно призналась жеребенок. – А вы покажете?

– Безусловно! – выдохнул пегас, взмахнув крыльями. – Но для этого – слушай мою команду!

После этих слов он взмыл в воздух, чуть выше, чем на рост одного пони, и завис, сверху рассматривая кобылку. Та восхищенно уставилась на пегаса, забыв о снеге и снеговике.

– Ты должна сбегать, взять всё тебе необходимое, и вернуть сюда! А я пока подготовлю машину, чтобы тебе было удобнее, и ты увидишь мир, Марта! Ты увидишь весь этот мир! – после этих слов он взметнулся ещё выше, стрелой разрезав облака и, оставляя за собой след из снежинок, сделал две петли, приземлившись за кобылкой. Та восхищенно плюхнулась на круп.

– Ну так что, ты со мной? – он улыбнулся, слегка поразмяв копыта. – Отправишься ли в путешествие, как в той большой книге на «А», которую ты не прочла?

– А там были путешествия? – восхищенно пролепетал жеребенок.

– Еще какие!

– Тогда да! – воскликнула пони, и, подпрыгнув, бросилась через мост в сторону деревни. На удачу пегаса, едва ли кто-то видел его трюк. Едва ли.

Он смотрел вслед удаляющемуся жеребенку, прикидывая расстояние, на котором она точно ничего не услышит. Смотрел так совсем недолго, а после – повернулся к хижине, сурово оценивая злосчастные окна и дверь.

Перья потрепал холодный ветер.

Пегас сделал несколько шагов вперед, встав ровно напротив входа. Он смотрел только на дверь, на старую дверь. В голове его роилась тысяча мыслей, но владела им одна – и он знал, что с ней делать. Он знал, что предпринять.

По копыто скользнул снег.

Пони подошел к ГАВ-4, осмотрел его. Машина была совсем не новой, но, впрочем, и не смертельно старой – проехала бы ещё да цела осталась. Жаль только было, что разбили её глаза-фары, так напоминавшие чей-то любопытный взгляд. Жалко было, что её слегка помяли. Но, на счастье, к бою она была готова.

Фандерхуф завел её, проверив, насколько аппарат был живой. Судя по всему, в ГАВ-4 был полный бак бензина, что, конечно, порадовало серого.

Он, не без труда, но выехал на трассу, после – перенес в кабину водителя все необходимые вещи и, пересев за прошлую свою машину, проделал весь путь снова, царапая крышу и двери о ветки. Он поставил ХУФ-10-50 так близко к дому, что боковое крыло и обе двери соприкасались с хижиной. После этого пони достал из багажника небольшой, но тяжелый огнетушитель.

Фандерхуф снова обошел домик вокруг. Не было ни одного намека на черный ход. Хотя сама хижина была в одну-две комнаты. И когда-то он сам в этих комнатах бывал. Тогда пони подошел к окну чуть правее двери и тихо в него постучал. Стекло было нетронуто, однако, судя по всему, оно было хрупким. Пегас убедился в этом, когда от ударов сильнее оно вообще задрожало.

Серый ухмыльнулся, сделав несколько шагов назад, размахнулся и кинул огнетушитель прямо в окно, закрывшись крылом. Вопреки его ожиданиям стекло не разбилось. Оно треснуло, а самодельный снаряд отскочил. Пони вздохнул. Только к третьему броску оконная рама, наконец, поддалась и вылетела с характерным звуком треска. Посыпалось и стекло.

Пегас поднялся в воздух. Его ещё терзали сомнения по поводу того, что он делал, но, с другой стороны, выбора не оставалось, поэтому он, всё-таки решившись, влетел внутрь.

Один удар сердца. Нет, меньше, гораздо меньше – за его четверть или даже пятую часть Фандерхуф понял, что в домике не было воздуха. Да, там было холодно, но даже ветер боялся туда заглянуть. Наверное, туда боялись заглядывать и пони, живущие в деревне. Они туда не ходили.

Там был только серый пегас, но даже он, приземлившись, рухнул всем телом на пол, теряя сознание. Потому что внутри не было воздуха. Воздуха, который смог бы удержать пони на лету.

И не было звуков. Вообще, ни единого звука, даже крысы или крота, мыши. Ветер не бил в окна. Не спускался внутрь холодный снег. Крыша не текла, никто не позволил бы себе оказаться внутри. Там был только Фандерхуф и он, как и все, понимал, – не было в доме воздуха. Там не было воздуха.

Потому что там стоял только гнилой сладковатый смрад смерти. Плоти.

И гробовая тишина.

Фандерхуф постепенно приходил в себя. Он не ожидал того, что сделали красноармейцы. Он даже не предполагал.

Смрад и мухи. Много, много мух в дальней комнате. И смрад. Смрад. Смрад.

Пошатываясь, пегас встал, стараясь дышать как можно меньше. Он даже не смотрел в ту сторону, откуда слышались несколько сотен ударов маленьких крылышек в секунду. Он отвернулся и мечтал бы никогда не поворачиваться.

Пони подошел к углу дома и, пусть в глазах его стояло помутнение, он смог найти нужную дощечку и с силой на неё наступить. Рухнула вниз крышка от погреба. Оттуда веяло мерзким запахом земли, в котором зима похоронила десятки маленьких извивавшихся червей.

Пони, стараясь об этом не думать, метнулся вниз и, не касаясь пола, взял несколько ведер бензина, густого, как кровь. Он быстро вылетел наверх и щедро окатил гостиную, надеясь, что хоть немного дошло до роковой комнаты. Пони обливал дом изнутри, пока в погребе у него не осталось лишь два ведра.

Тогда Фандрехуф взял их и, вылетев из подвала, поставил перед входной дверью, намереваясь сбежать через неё. Нужны были ключи.

Серый помнил, где они хранились. Он поправил повязку на копыте и метнулся к разбитому окну. Под ним был небольшой стеллаж, древний, как само время. А за стеллажом – маленький вырез, места в котором хватало только на ключи и… бумагу?

Фандерхуф завис. Там всегда были ключи. Они были и теперь. Но помимо них – письмо, письмо, в котором он смог разобрать пока только два слова: «Милому Хуфу…»

Пегас скрипнул зубами. В ноздри снова ударил сладкий аромат смерти и, выдохнув, пони схватил и ключи, и письмо, скользнул к двери, распахнул её, взял бумажку в зубы, ведра – в копыта, и рванул на воздух.

В голове снова потемнело.

Всего одно движение крыла – Фандерхуф почувствовал, как начал падать – он, развернувшись, с размаху влетел в крышу, успев сгруппироваться и отпустить ведра. Весь бензин вылился прямо на снежную шапку, зато пегас, не выпустив письма, остался лежать где-то между трубой и недолгим, но больным падением с крыши. Он дышал.

Голова болела, пульсировала, а небо плыло, будто оказалось нестабильным. Всё вокруг было свежим, таким свежим, как никогда раньше.

Пегас расправил крылья и, вжавшись в крышу, долго и тяжело дышал, наслаждаясь свободой и холодком, касавшимся его спины. После – Фандерхуф развернул бумажку, выдыхая и, ангелом лежа в снегу, решил прочитать.

Сердце билось быстрее.

«Милому Хуфу.

Дорогой друг. За нами идут. Я уверена, они прибудут, не задерживаясь. Винтер Спирит – то звено, что так долго тебя беспокоило. Я знаю, сложно поверить, что тебя предает самый близкий товарищ, но, если ты прочитал это до того, как побывал в Ставропоне – знай. Винтер Спирит лжет.

Хотя, скорее всего, ты уже проезжал мимо него и сам всё видел. Мы с мужем готовы. Марта спасена. И, надеемся, ты тоже выживешь и прочтешь это. Времена изменились, круто всё развернулось.

Мне жаль, что всё так сложилось, Фандерхуф. Мы надеялись, что в следующий раз, когда ты проедешь через наш небольшой домик, мы обязательно угостим тебя моим яблочным печеньем, напоим теплым молоком и будем долго-долго говорить обо всём, что было и что будет. Но, видно, не в этот раз. Может быть, еще удастся?

Я буду помнить каждый миг, который ты провел с нашей семьей. У нас много знакомых, как и у всех пони в деревушке, но ещё тогда, в тот вечер, когда ты, почти без сознания попал к нам после нескольких суток пути, мне сразу показалось, что ты как-то связан с нами, что не можем мы бросить тебя. Так и вышло.

А после твоего отъезда, сердце болело как за родного сына. Возможно, дело в том, что мы потеряли нашего мальчика слишком рано, и, как и все живые существа, стали искать утешения. И вдруг – ты, Фандерхуф. Чуть старше его, буквально на два года. Как мы смогли бы оставить тебя на трассе?

Ты стал настоящей частью семьи. Семьи, которой подарил очень много замечательных мгновений. Воспоминаний. И после этого жизнь стала ценнее.

Марта часто о тебе вспоминает, кстати. Если это читаешь именно ты, то после – отправляйся к её бабушке, в деревню. Марта ждет тебя там. И, наверное, до сих пор так же часто спрашивает, когда же появится «её белый друг Фандельфух». Позаботься о ней. Прошу тебя. Всего десять лет я помогала ей расти, а теперь… не оставляй её в этой деревне. В этой стране. Умоляю.

Этой ночью мы с мужем смотрели на звезды. Он сказал, что они, наверное, самые красивые из всех, что он видел. Мы знали, что это те же звезды, но они действительно были гораздо ярче. Когда сама смерть дышит тебе в спину, всё на свете приобретает какой-то иной, более правильный смысл.

Отчаянно хочется жить. Не хочу умирать. Я ведь никогда, никогда больше не увижу светлое лето, его буйный ветер, его высокие деревья и мягкую траву. И никогда мы с мужем больше не отправимся с Мартой на озеро, чтобы искупаться, отдохнуть.

селестия

за что нам это? там же ничего нет… там тьма, там пустота. Как же хочется жить!

Письмо. Успею ли я его отправить? Пишу в надежде, что ты его прочтешь. Страшно ли перед смертью, Фандерхуф? Страшно ли, когда наводят на тебя дуло пистолета? Я хотела бы это знать. Но пока этот час не настал, я скажу тебе то, что чувствую сейчас – очень страшно. Никогда такого не было. Никогда в жизни. Я хочу перестать чувствовать.

всё что тепе…»

Письмо оборвалось. Дальше не было ничего. Скорее всего потому, что именно тогда постучали к ним в дверь.

Фандерхуф медленно порвал бумажку и, отдав ветру, дал разлететься её кусочкам по крыше дома. А они, не поймав верного дуновения, ласково укрыли снег.

Была ли в груди пегаса боль? Нет. Он чувствовал её, разливавшуюся по всему телу. Но не проронил ни слезы. Лишь ветер трепал перья его умершей души.


Маленькая кобылка, подпрыгивая, приближалась к дому. Она, всего-то жеребенок, пережила слишком много для такого небольшого существа, но встреча со старым другом так внезапно развеяла прошлое, что ей хотелось рассказать об этом всем. Но только в душе, конечно.

Она почти влетела по крыльцу вверх, шмыгнула на чердак, где ютилась всё это время, и приступила к сборам. У неё особо и вещей-то не было, так, только самое необходимое, что оставила ей «бабуля». Кобылка не думала, что Фандерхуф пытался её просто отвлечь, она представляла, что похожа на маму с папой и, потому, с серьезным видом стала складывать вещи в небольшой узелок.

Внезапно послышался снизу хлопок тяжелой двери. Он был таким сильным, что сотряслись даже окна. Марта замерла, ойкнув. Её бабушка так дверью никогда не хлопала, кроме тех случаев, когда закрывалась в страхе. Кобылка этому и удивилась.

Послышался топот суровых сапог. Он был настолько громки, что маленькой пони даже почудилось, что так стучало её собственное сердце, по приказу чьих-то сильных копыт. Снизу раздались голоса. Сначала незнакомые, а после – голос бабушки. Марта отползла от лестницы на чердак, затаившись. Тело подчинял страх.

По лестнице стал кто-то поднимать. Пони со страхом смотрела то на окно, в которое намеревалась сбежать, то на пролет. Она уже хотела было дернуться к спасению, как на этаже, наконец, показался пони в болотного цвета форме. Он был без фуражки, но в высоких грязно-серых сапоги, с армейской выправкой.

Земнопони взглянул на испуганную Марту, кивнув товарищу.

– Отлично, это она. Бери её и готовься к обороне. Скоро этот пегас будет здесь. И я не думаю, что он станет жертвовать своей маленькой подругой, – красноармеец направился вниз, его товарищ – к Марте.

– Хей, привет! Не бойся, всё хорошо, – произнес он ей с улыбкой, сев напротив. – Мы не причиним тебе вреда. Только побудешь с нами какое-то время, да? Мы тоже ждем твоего друга!

– Вы меня отпустите к нему, да? – жалобно выдавила пони, стараясь сохранять жеребячью стойкость. С учетом её лежачей позы в углу комнаты, это выглядело нелепо. Солдат ещё раз улыбнулся, протянув копыто.

– Конечно отпустим. Но пока побудешь с нами, идет? Нам с тем злым пони, спустившимся вниз, ещё хочется поболтать с пегасом.

– Так вы его друзья?  – радостно привстала пони, сделав шаг вперед. – Я думала, что пони в фолме злыыые! Но нет!

– Конечно нет! Не оставим же мы его одного! Идет?

– Да!


Весь измазавшийся в снегу, в грязи и бензине, пегас сидел, опершись спиной о сосну, и смотрел на полыхающий дом. Языки пламени обняли каждое бревно, каждый уголок, они танцевали вокруг старых ковров, семейных портретов, рисунков, вещей. Снег подле костра таял, а огонь не хотел затухать: он лишь разгорался, сильнее и сильнее, пуская снопы искр в воздух при каждой упавшей доске со второго на первый этаж.

Казалось, что за этим наблюдал даже ветер. Он не чувствовался, он будто бы сидел рядом с пегасом и смотрел за тем, как разрушалась чья-то жизнь, как она сгорала и исчезала навсегда со всеми её небольшими уголками и оттенками, некогда наполненными смыслом.

«Так пони умирают?» – спросил у ночного пони Фандерхуф.

«Так», – ответила ему ночь.

Пожар объял и лавку у входа. Фандер смотрел, как ярче и красочнее она стала под всепоглощающей силой разрушения. Когда-то он сам сидел там, болтал с Мартой, пока они рассматривали звезды, и готовился к поездке, которая заняла бы у него ещё треть года. И прошло так немного времени.

В этом пожаре он видел и себя. Видел, как стоял у стола, помогая его накрывать. Видел, как ложился спать на лавке в гостиной, между кухней и столовой, которые располагались в одной комнате. Видел, как грани эти стирались пламенем, уничтожая стенку за стенкой.

Был только день и огромный столб пламени. Только пегас с почерневшей мордочкой и бесконечный простор белых лесов.

С ним стояли рядом его друзья. И вместе они смотрели на сгоравший дом, который провожал каждого в свой путь.


– Марта, сиди смирно, – проворчала бабушка, бросив недовольный взгляд на вертевшуюся за столом внучку. – Мы пока никуда не уйдем.

– Но когда придет… – начала было та, но её прервал один из красноармейцев. Тот, который по званию был старше:

– Он придет, не переживай. Только дай ему время, – солдат смотрел в окно, на площадь, засыпанную снегом. – Если бы не вы, нас бы тут не было, – он обернулся к старой кобыле. – Спасибо Вам. Сталлионград не забудет ваш… вклад.

– Ой, ну, – смутилась кобыла, закрывшись копытом. – Тут не я больше, тут Винти, этот хороший жеребец, благодаря…

– Да, конечно, – спокойно прервал тот же солдат. – Винтер Спирит сюда тоже копыто приложил, что, безусловно, ему зачтется.

В комнате все затихли. Было слышно только, как шли старые часы, стрелками отпугивая все прочие звуки. Младший по званию солдат посматривал на них, пока чистил свой «Наган».

– Хм… – протянул пони, стоявший у окна. – Будто что-то горит…


Фандерхуф сел за руль своей новой машины, рассматривая лобовое стекло и передние сидения. Пожар под боком его уже не занимал, а вот то, как скорее бы от него уехать – вполне. Разве что его маленькая пони до сих пор не вернулась, что странно – прошло ведь немало времени. А ведь снег только начался, он падал и падал, скрывая под собой трассу.

Пегас уставился на дорогу, задумавшись. Он стал складывать в голове пазл того, что произошло за весь день, того, что успело произойти. Потому что какая-то деталь, весьма важный элемент не давал ему покоя, но он никак не мог понять, что именно. Пожар ли? Машина ли?

«Как странно выходит, – думал он, рассматривая свои же крылья. – Винтер Спирит мог знать, куда я направляюсь. Но сообщил о моём пункте гораздо раньше, настолько, что здесь уже никого нет. Он ведь мог не сообщать и, после, когда я проехал бы мимо него, поймать нас здесь всех. Сразу. Он точно знал, он знал всю трассу до самого разветвление на три города, а этот домик – особенно. Сюда доходили его письма! Письма! Не он, думаю, ведет за собой операцию по моему устранению. Кто-то ещё. Иначе бы всё не было так просто…»

Пони нахмурился, стараясь понять, как могло всё так сложиться. За ним не было погони, он видел. Впереди тоже никого не было, тем более что там дорога расходилась и, фактически, там он мог окончательно успокоиться и не думать, что ещё кто-то за ним следовал. Там его путь для красноармейцев был бы окончательно утерян. Однако он всё ещё не встретил никого, кто мог бы помешать.

«Разве что в деревне?»

Пегас резко поднял голову.

Деревня. Он не заезжал и не планировал в неё заезжать, он только знал, что там располагался дом бабушки Марты. И там была сама Марта. Однако он ждал её здесь. И лучшего места для засады, чем среди нескольких домов с мирными жителями, не было.

«Погони не было. Засады до этого – тоже, – перечислял Фандер. – Зато из деревни никого не показалось. Может быть, они видели меня? Может быть, они бояться меня? Или же они были просто предупреждены обо мне? Или там не только они?»

Он открыл дверь и, вспорхнув, приземлился через лесок, через снег, подальше от горящего дома, ближе к мосту. Пони смотрел на деревню, которая казалась теперь такой близкой, но не видел ни одного существа, которое высунулось бы посмотреть на пожар. Он не видел Марту. Не видел ни души.

Одно лишь ему попалось на глаза. Такая же армейская машина, как та, которую взял себе он. Небольшая её часть высовывалась из-за дома.


– Так вот, подходим мы к сержанту, и я спрашиваю, мол, можно ли, товарищ, погоны наконец-то выдать, – улыбался младший по званию солдат, сидя напротив Марты. Бабушка от нечего делать смотрела на эту сцену, а старший – в окно, поджидая врага. – На что он мне: какие такие погоны? У нас-те и сапог на всех не хватит, а ты – погоны! И рассмеялся.

– Не было тако… – серо хотел заметить пони у окна, но рассказчик его затмил:

– А я тогда с него погоны сорвал и себе забрал, представляешь? Не какие-нибудь, а капитанские! – он специально покрасовался, демонстрируя болотно-серую форму маленькой кобылке. Та очарованно смотрела на плечи, как на что-то невозможное. Ей и в голову не приходило, что это погоны лейтенанта. Она и отличия-то не понимала.

– Что ж вы ей мозги-то пудрите… – протянула бабушка, покачав головой. Солдат посмотрел на неё, ухмыльнувшись.

– Не, в каждой истории есть доля вранья и доля правды. В этой – есть своя истина. Просто её не всем дано понять.

Старая кобыла ничего не ответила.

– Идет! – прошипел вдруг старший, обернувшись в комнату. Все тут же напряглись. – Действуем по плану. Ты остаешься с этой старой клячей и мелкой здесь, а по моему приказу – выводишь кобылку на улицу. Остальное за мной. Будь готов стрелять, в кого бы я не приказал.

– Ты кого кля… – начала было кобыла, но старший по званию земнопони достал пистолет и, нахмурившись, посмотрел на неё, а после – отошел к окну.

– Простите, – кивнул лейтенант кобыле, копытом обняв Марту. – Ну что, готова увидеть своего друга? – он улыбнулся.

– Да! Идем, сколее! – радостно объявила та, взяв солдата за копыто.

– Тогда закрой ушки ненадолго, пожалуйста, – он ткнул её в бок, подмигнув. – Так надо.

Пони, не поняв, зачем ей нужно было это сделать, подчинилась и закрыла уши, усевшись рядом с солдатом. Тот кивнул своему товарищу.

Тогда старший пони, выдохнув, направил пистолет в окно и, пропустив один удар сердца, выстрелил. Осколки разлетелись при входе. На этом пони не остановился. Он высунулся в окно и стал стрелять примерно в то место, где стоял Фандерхуф, даже не в состоянии рассмотреть, там ли еще пегаc. Патроны кончились быстро.

Солдат сложил в кобуру пистолет и снова высунулся в окно:

– Фандерхуф, ты арестован за измену, предательство, убийство, кражу, контрабанду, шпионаж и уклонение от закона! Сдавайся и никто не пострадает! Можешь выйти в центр этой площади, скинуть всё оружие и сложить крылья! Повторяю: тогда никто не пострадает! – после этого он заглянул внутрь, хмыкнув:

– Да и нам меньше будет работы.

Наступила глухая, горькая тишина. До выстрела пегас ступал медленно у другого края площади, остановился, видимо, что-то заподозрив, но теперь – видно его не было.

Солдаты переглянулись. Марта дрожала.

– Лейтенант, приготовьте оружие. Я буду говорить, а вы – стрелять, – усмехнулся старший. Второй солдат кивнул ему в ответ и достал своё оружие, подтолкнув вперед маленькую кобылку. Та, перепугавшись, ни на секунду не представляла, что делать, но вместе с тем, посчитав, что лишние вопросы только отдалят её встречу с другом, подчинилась, поджав хвост и прижав ушки.

– Прошу, только не стреляйте в… – хотела было попросить старая кобыла, но её оборвал первый солдат:

– Мы будем стрелять в того, кого будет нужно. Даже если это ваша внучка. Сидите здесь, сидите тихо и не высовывайтесь. Предупреждаю один раз. Иначе от семьи, чьи родственники помогали предателю родины, не останется памяти даже у самой этой, мать её, земли.

Кобыла всхлипнула и, прижав переднее копыто к груди, села, чувствуя, как начинают выступать слезы страха. Сердце постепенно сдавало.

– А ты, Марта, – обратился солдат к напуганному жеребенку. – Делай то, что скажу я или он. И никто больше. Держись рядом, не убегай. Иначе ты не увидишь своего друга. Никогда. Тебе понятно?

Маленькая кобылка кивнула в ответ.

– Вот и славно. Я выйду первый, после – ты. Когда я скажу.

Земнопони прошелся по осколкам, не дрогнув, и открыл дверь, впустив внутрь зимний воздух, который, оскалившись, бросился на него тигром. Воздух, который привык к крови и грязи уже очень давно.

Солдат вышел на крыльцо и спустился по небольшой лесенке. Вокруг было пусто, совсем пусто, ни единой души. Все пони, как им и было велено, сидели по домам, никого не впуская. Открыта была только дверь, из который вышел самодовольный красноармеец, рассматривавший снежную площадь.

– Ну что, Фандерхуф? Неужели решил спрятаться? Или деру дал? О нет, мы знаем, за кем ты сюда пришел. Мы знаем, кто тебе нужен, – солдат сделал еще несколько шагов от дома, оглядываясь.

За дымоходом одного из домов, меж тем, прятался сам контрабандист. Он был уверен, что его не было видно, но сердце билось так быстро, что, казалось, может выдать. Неожиданность играла ему на копыто, но то, что он не предусмотрел появления солдат – против него.

Фандерхуф, прижимаясь к холодному камню, старался отдышаться.

«Что делать дальше?! – сквозь зубы цедил он, кипя от ненависти. – Как поступить? Броситься на него? Сбежать и оставить Марту? Они же не тронут её…»

Пегас сглотнул. Он дрожал от нахлынувшей в мышцы боли – признаки слишком резкого взлета и приземления, практически моментальных. Однако он готов был повторить.

Фандер пришел в себя. Восстановил дыхание, хоть сердце ему и не подчинялось. А после, бесшумно слетев за угол здания, совершил очень небольшую петлю для разгона и рванул из-за угла.

Первым делом красноармеец посмотрел, конечно, вверх, когда вышел, подозревая, что пегас именно оттуда атакует. Но вместо этого его вдруг сбил с копыт вихрь, а вместе с ветром – сам враг, разогнавшийся и влетевший сбоку. Они упали и прокатились вместе по площади. Первым вскочил на копыта контрабандист.

– Где она?! – крикнул он, прыгнув к лежавшему земнопони. – Где Марта?!

Красноармеец сплюнул, приходя в себя от неожиданности, и, когда совладал с чувствами, заговорил:

– Т-ты арестован, пегас, – ухмыльнулся он. – Сдавайся, если хочешь её увидеть.

Серый лишь прошипел, громко прорычал и занес было копыто над лежавшим, как тот вдруг крикнул:

– Выводи её!

Фандерхуф замер. Он, подозревая худшее, не мог заставить себя обернуться. Но ясно слышал топот копыт и, после, крик:

– Фандельфух! – Марта, в слезах, стояла рядом с солдатом, который навел на неё «наган». – Фандельфух…

–  Как вы посмели, – тихо начал он, смотря прямо в мордочку ехидно улыбавшемуся пони. Тот поднялся, отряхнувшись. – Как вы вообще посмели жеребенка сюда вмешать?!

– Повторюсь, – спокойно ответил солдат. – Сдайся. Нечего распыляться. Нам тебя ещё потом везти и везти, судить. Жеребенок жеребенком, но ты арестован.

Пегас с отчаянием смотрел то на Марту, то на поднявшегося солдата, не представляя, что делать. Выбор был так очевиден, что не хотелось верить в проигранную битву. Невозможно ведь было проиграть, невозможно. Или жизнь сделала этот выбор давно…

Пони неуверенно шагнул назад, а старший по званию, наоборот, стал наступать, ухмыляясь. Не нужно было сравнивать их душевные метания, потому что и так было понятно, на чьей стороне превосходство. Оставалось только навести пистолет не на кобылку, а на Фандерхуфа.

– Фандельфух… – всхлипнул жеребенок, спрятав за копытом мордочку. Она не знала, что происходило, но все эти страшные слова, выстрелы – это сковало её, заставляя разве что покориться жизни.

– Вы не застрелите жеребенка, – прошептал серый пегас, сделав голос серьезнее. Он всё ещё не сводил взгляда с маленькой подруги, но окреп, придумывая, как бы им спастись. – Она же не виновата. Ни в чем.

— Это не твоё дело, – хмыкнул старший. Он кивнул своему товарищу. – Давай, бери его на мушку и идем к машине.

«Должен ли я так поступать?» – мелькнуло в голове у арестованного.

Дыхание замерло. Замерла и погода, и ветер, и зима, и вся планета. Все вокруг остановились, а Фандерхуф загорелся.  Он был уверен, что битва двоих на одного была бы проиграна. Поэтому мысль, которая ему пришла в тот же взмах крыльев, стала ниточкой, за которую пони ухватился.

Сердце билось словно бы окутанное чувствами. Взмахнуть. Взмахнуть. Взмахнуть.

Не бойся. Справишься. Как детстве, когда только учился летать.

Секрет лишь в том, чтобы взмахнуть.

– Сдавай…

Сразу после этих слова Фандерхуф вдруг взмыл в воздух с такой скоростью, что на том месте, где он стоял, даже снег поднялся, образовав небольшой слой тумана. Его полет был так стремителен, что оба солдата опомниться не успели, как его уже не было. Они сразу посмотрели вверх.

Но под облаками никого не оказалось. После нескольких метров снежного столба след обрывался, а самого Фандерхуфа не было видно. Солдаты напряглись.

– Готовься стрелять, сразу же, – скомандовал старший. – Если он появляется, сразу открывай огонь по нему и не думай ни о чем! Этот – слишком опасный.

Внезапно послышался стремительный звук чего-то приближающегося. Пони, стоявший чуть дальше от солдата с Мартой, поправил воротник своей формы и, уловив ушком этот писк, сразу обернулся на исходивший откуда-то из-за его спины звук. Стоило ему только открыть рот, чтобы крикнуть, как всеми четырьмя копытами влетел в него серый пегас, не сбавив скорости. Удар был таким сильным, что пострадавший даже не вскрикнул – воздух в легких закончился моментально.

След от Фандерхуфа был кровавый. Как от истрепанных крыльев.

Марта боязливо вскрикнула, услышав хруст после удара.

Фандерхуф, отлетев на приличное расстояние, еще одним быстрым прыжком добрался до оглушенного им солдата, схватил, поднял и, встав за его телом, прорычал:

– Не стреляй, а то командира лишишься.

Наступила напряженная тишина. Поваленный пони приходил в себя, еще не до конца понимая, почему так болело тело и трудно было дышать. Его товарищ, приблизившись к Марте, внимательно следил за каждым действием врага, готовясь, если что, исполнить приказ. А Фандерхуф, не чувствуя капавшей с крыльев крови, готов был сломать шею при первом же писке.

– Та-а-ак лучше, – оскалился серый, хрипло выдав победную фразу. – Теперь и переговоры можем провести.

– Что з… – попытался очнуться раненый, почти не держась на копытах. Он сплюнул кровь в снег, после чего перевел взгляд на своего товарища. Тот смотрел в ответ.

– Ваша жизнь у меня в копытах, командир, – Фандерхуф надавил слегка на шею врага. ТАот кашлянул, дернувшись. Едва ли он сейчас понимал всё плачевное состояние своего тела.

– А-ах ты подлый предатель, – прошипел старший. – Ничего не изменилось с тех пор, как ты служил в армии, ничего! Всё тот же предатель и убийца… У нас твоя маленькая Марта, так что лучше пусти меня, если не хочешь потом хоронить её около пепелища.

– Вы не застрелите её. Она жеребенок, –  произнес Фандер, срываясь на кашель. Он злобно взглянул на врага с пистолетом. За всё время битвы тот почти не двинулся, он не менял выражения мордочки, как бы улыбаясь, и не выпускал оружия.

– Мгх… – простонал старший. – Так если ты так считаешь, почему я еще жив?

– Чтобы он по мне не стре… – хотел было произнести серый пегас, как вдруг раздался выстрел.

Снег падал на землю так бесшумно, так тихо. Он приземлялся, нежно скрывал летний покров, не тая, не умирая. Снежинка за снежинкой росли сугробы, шапки на крышах домов. И всё же ни единого звука не издавал медленный снегопад, как делал это дождь. Только падающие кристаллы.

Бесшумно падало солнце. Потому, что его скрывали свинцово-серые облака, а оно, не сопротивляясь, падало за горизонт, позволяя войти долго-долгой зимней ночи к пони. Облака… далекие, далекие корабли, бороздившие бескрайний простор белого, как снег, неба.

Так же тихо упала маленькая пони, не пискнув, не всхлипнув, ничего не произнеся. Она будто бы споткнулась, будто бы совершенно случайно сорвалась с коньков и теперь падала в снег. Только кровь вокруг была лишней да покрасневший снег под её небольшим тельцем. И последнее, что видел Фандерхуф в её глазах, была немая боль, жеребячий страх и просьба о помощи. Точно такая же, как тогда, в их встречу у дома. В этом была и надежда на светлое будущее за пределами одной деревни, где были бы мама и папа.

Этот выстрел был громче всех других, громче всех выстрелов, взятых вместе. Он был так силен, что от него погибло сразу двое пони. Двоих одним ударом – сердце сначала билось медленно, потом еще медленнее, а потом – остановилось.

Марта упала в снег.

Стрелявший солдат выронил пистолет.

– Упс, – произнес он. – Простите, командир, я уронил тут... Сейчас!…

Но командир не слышал его. Он так же, как и Фандер, смотрел на тело маленькой убитой кобылки, не веря своим ушам, своим глазам, своим чувствам.

– Л-лейтенант… – выдавил из себя он. – В-вы только что…

– А? – тот поднял лучезарный взгляд, улыбнувшись. – А, да. Кажется, она была нам больше не нужна… если цель не верила, что я застрелю кобылку, в чем был шантаж? А вот теперь – другое дело. Теперь можно ещё раз стрельнуть… Командир вы всё равно не последний…

Серый пегас взмахнул крыльями. Единственное, что успел сделать лейтенант, это, подняв пистолет, небрежно выстрелить в сторону летевшего пони, но пуля лизнула Фандерхуфа по копыту, не задев ничего жизненного важного.

А дальше всё было так, как должно было быть.

Пегас со всей своей силы бросил тушу командира в своего врага, врезавшись задними копытами в голову лейтенанта. Они разлетелись каждый в свою сторону. Младший по званию – почти без сознания. Командир – с переломанными конечностями. Серый же нашел в себе силы встать.

Он некоторое время смотрел на ситуацию, которая сложилась. Двое его врагов валялись без сил, не способные больше двигаться. И был он – горевший. Сжигавший. Способный уничтожить.

За ним поднялся лейтенант, схватившись копытом за голову. Пистолет его валялся неподалеку. И, на счастье Фандера, пони не успел так быстро прийти в себя.

Фандерхуф подпрыгнул к нему примерно тогда же, когда солдат восстановил зрение и готов был к нападению. Лейтенант выставил одно копыто, защитившись от прямого удара пегаса сверху. После – он перекатился от упавшего с неба Фандерхуфа и, когда пегас, не ожидавший такого маневра, на секунду растерялся, с рыком лягнул его по ребрам. Тот упал в снег, вскрикнув.

Лейтенант напрыгнул сверху, решив задушить свою жертву, но встретил горячий отпор – в морду ему заехало копыто пегаса. Они стали бороться в снегу, Фандерхуф – пытаясь скинуть с себя солдата, тот – всеми силами пытаясь добраться до шеи врага.

Спасли пегаса только крылья. Он и сам про них забыл в схватке со смертью, а лейтенант – тем более, однако когда солдат надавил на шею серого так сильно, что мысли его сменились инстинктами, забились и крылья, нарушив равновесие солдата, туши перевернулись и, решив взлететь, Фандер со всей силы лягнул врага в морду.

Лейтенант отлетел бы, если бы мог, но он лишь взвыл.

Серый пони и белый снег. Пара капель крови на том месте, где он стоял. Высокие деревья, резавшие небо. И тишина, тишина, тишина. Вопли и тишина.

Пегас приземлился рядом с пистолетом и поднял его.

Хромая, Фандрехуф подошел к лежавшему на земле пони. Тот очень тяжело дышал, с каждым новым вдохом теряя сознание. Удар по голове был такой силы, что из ноздрей у него струилась кровь, а копыта, и задние, и передние, дрожали, не слушая своего хозяина.

Пегас наступил на левое всем телом, будто сам этого не заметив. Земнопони истошно завопил, распахнув от боли так широко глаза, что стал похож безумца с налитыми кровью белками. Фандерхуф наклонился над его мордочкой.

Он стоял так и слушал, как вопил пони, чувствуя, что этим заставлял стынуть кровь в жилах его товарища. Но до него ему предстояло ещё дойти.

– Эй, товарищ, – прошептал он на ухо жертве, перестав давить на копыто. Прошептал сиплым, низким, неестественным голосом, словно из самого Тартара. Тот, быстро и тяжело дыша, в слезах стал сразу молить о пощаде, даже не зная, кого – в глазах стояла непроглядная пелена тумана. – Ты сдохнешь, как сука. Ты сгоришь с такой болью, блядина, что твоё тело даже родственники не опознают. Я тебе обещаю, после смерти я найду тебя, где бы ты не оказался. А даже если после неё ничего нет, это «ничего» будет с тобой всегда.

После этих слов Фандерхуф подвел дуло пистолета к подбородку пони и вместо того, чтобы выстрелить, стал грубо толкать его в глотку, пока пони громко кричал. Он толкал туда ствол, слыша, как орал раненый, но не останавливался, пока не порвалась кожа, и, когда появилась первая дыра, он, опершись копытами о землю, со всей силы вогнал пистолет насколько мог глубоко в голову солдата. Звуки эти походили на звуки роющихся в земле тысяч червяков, собранных в одном месте. А после, когда на замену криков пришли бульканья теплой густой крови, пегас, наконец, милосердно выстрелил.

Фандерхуф стоял над телом солдата, пока его белые копыта не покраснели от вылившейся в снег крови. Только тогда, оставив внутри пистолет, он медленно стал приближаться к старшему по званию. Тот старался пятиться, но, из-за страшной боли не мог даже подвинуться.

– Не подходи! Не подходи! Ты чудовище! – кричал он, обливаясь потом. – Ты монстр!

Пегас ухмыльнулся, пройдя мимо лежавшего. Он дошел до крыльца, кивнув, улыбаясь, бабуле, которая там же грохнулась в обморок, взял веревку, оставленную на какой-то бочке, и, обернувшись, накинул её на шею солдата.

– Что ты заду… – спросил было тот, но Фандер сразу её натянул.

– Сейчас увидишь, – он ещё раз перекинул веревку через шею врага, закрепил узел у своих копыт, вокруг себя, и взлетел. Его не беспокоило больше, жив ли болтающийся снизу пони или нет. Не волновало то, что ждало его за такую жестокую расправу.*

Он лишь нашел высокую сосну прямо рядом с трассой. И повесил на неё посиневшее тело.

В деревне после этого слышали только один звук. Это был звук удара: земля – лопата, земля – лопата. Пегас работал около часа, пока не похоронил убитого им же лейтенанта чуть левее крайнего дома.

И ещё – был огонь. Был огонь, пепел и дым от того костра, который стоял около трассы. И, как говорили потом очевидцы, перед отъездом пегаса над этим домом последний раз воспарил сноп искр. Наверное, упала последняя деревяшка. Наверное.

А дальше всё было так, как должно было быть.

Машина тронулась к разветвлению: Сладкий, Конзань, Равенское.

Сладкий, Конзань, Равенское. Сладкий, Конзань, Равенское.


Альтидия сидела в своём кабинете, записывая что-то очень важное, от чего нельзя было отвлечься. Стоял вечер, на улице был мороз, а в её комнате – тепло и свет, тишина и спокойствие.

Слегка трещало перо, пока пони дописывала последнюю строчку. Она была совершенно одна – разве что охрана караулила вход. На всякий случай.

В окно постучался ветер. Такой же обычный, как и всегда. Такой же самолюбивый и своенравный, как всегда. Неподвластная, не покорившаяся погода. И вечер, что сменялся вечером, другим вечером и снова вечером.

Перечеркнув последнюю строчку, пони вздохнула, встав с места. Работа с каждым годом становилась всё раздражительнее, всё сильнее терялась под звуками то дождя, то снега концентрация, а потому – ничего и не выходило. Вождь зажмурилась, сняв очки. Без них стало как-то свободнее.

Темно-красная тень постояла у стола. Отошла к окну, решив взглянуть на черневшую улицу. Тревога и спокойствие смешались как в городе, так и в душе вождя, хотя, казалось бы, невозможно было их совместить. Но это испытывала Альтидия, глядя на бесцветные деревья, на дым высоких труб огромных заводов, на всё новые и новые свои законы.

Путь, который выбрала себе страна, казался этой небольшой пони чем-то вроде туннеля шахты. Нужно было идти по нему, идти, взявшись копытом за копыто, приготовившись к любому удару, пригибаясь, чтобы головой не задеть тяжести всех выпавших испытаний, стойко переносить и ядовитый газ, вырвавшийся вследствие утечки, и потерю освещения. И всё ради того, чтобы найти светлый выход, люк, ведущий туда, наверх. К истине, к свету, к равенству.

Так и было. Медленными шагами. Но так и было.

Пони опустила голову. А под копытами – паркет.

На всякий случай Альтидия, хотя и не собиралась прибегать к этому средству, но хранила у себя небольшую склянку с двумя таблетками. Обе – смертельный быстродействующий яд. Она держала их в столе, в самом конце полки, и никогда не открывала, чтобы взглянуть. Пони не боялась того факта, что смогла бы принять их при необходимости. Просто не хотелось ещё раз их видеть.

Способны ли были на это пони, её окружавшие?

Внезапно размышления её прервал стук в дверь и, обернувшись, Альтидия своим привычным голосом попросила:

– Входите.

Как вождь и ожидала, у двери при входе показался серебристо-серый пони с взъерошенной полуночно-синей гривой и светло-голубыми глазами. Он выпрямился и по-солдатски кивнул, закрыв за собой дверь.

– Добрый вечер, товарищ Альтидия, – начал он, но темно-красная его быстро прервала, вернувшись к своему рабочему столу.

– Да-да, Невский, здравствуй. Что нужно, с чем пожаловал? – она снова села за работу, надев очки и с серьезным выражением мордочки уставившись в документы.

– Командир четвертой Краснопшеницкой роты пограничных войск подтвердил мои догадки: эквестрийцы перевели одну свою дивизию, отправив её от нашей границы куда подальше. Судя по всему – вглубь своей страны, – пони стоял прямо, рассматривая карту на столе верховного главнокомандующего.

– Ну, я рада, что так произошло. Ты только с этим? – пони подняла взгляд на генерала. Тот покачал головой.

– Помимо всего, на сегодняшнем собрании высшего военного командования отсутствовал товарищ Понярчук. И было принято заявление об отставке бывшего генерала Тейлвилова. Он отправился на пенсию в Красивск.

– А, Тейлвилов, – Альтидия задумалась. – Да, он был хорошим генералом ещё со времен революции. Позаботьтесь о том, чтобы он прожил остаток дней в спокойствии и, главное, дожил до своего собственного последнего дня, без помощи… злоумышленников, – пони кашлянула, многозначительно взглянув на жеребца, и снова принялась за документы.

– Так точно, я лично за этим прослежу, – кивнул Невский, оглядев весь рабочий кабинет.

– Если это всё, то можешь быть свободен, – спокойно выдохнула темно-красная пони. Она только этого и ждала.

– По правде говоря, есть ещё кое-что… – снизил голос серебристый пони, нахмурившись. Альтидия прислушалась.

– М-да?

– Говорят, на Василия и Когвила было организовано покушение на их пути домой. Пару дней назад, ночью, – Невский замялся, сделав шаг назад. Он не был уверен, какие слова подобрать. Но, заметив реакцию вождя, смолк.

Альтидия подняла испуганный взгляд, одним движением копыта сбросила с себя очки. После – поднялась, снова села, снова поднялась и спросила:

– Он… он-н-ни живы? – пони пристально взглянула на генерала.

– Да, оба, – ответил тот, чувствуя, как пересохло в горле.

– И откуда известно, что там было… покушение? – темно-красная пони сделала шаг в сторону собеседника. Тот не шелохнулся.

– Слухами земля полнится, – произнес он, недоумевая.

– Ужасно… – сглотнула пони и, повернувшись к окну, стала рассматривать падающий снег. – Ещё одно покушение, причем на Василия… что же происходит с тобой, страна моя?

– То есть Вы… не знали? – погружался Невский в ещё большее недоумение.

– Нет, совсем, – пожала плечами пони. – Надеюсь, и товарищ Понярчук, и товарищ Пенцушенко в полном порядке.

Она обернулась, обеспокоенно коснувшись взглядом формы генерала. Тот пришел в исступление.

– То есть…

– Товарищ Невский, пожалуйста, – произнесла Альтидия, подойдя к пони. Она коснулась его копыта, и он сразу почувствовал её волнение: вождь почти дрожала. – Не могли бы Вы завтра же утром непременно пригласить ко мне Василия с Когвилом? Мне нужно быть уверенной, что…

– Н-но это разве… не вы? – произнес ошеломленно серебристый, смотря куда-то поверх вождя. Та удивилась.

– Не я? Что? Что вы имеете в виду?

– Ну я… то есть… ам… – запнулся Невский, отступив. – Я обязательно передам ваши слова Василию и Когвилу. Но, если не ошибаюсь, Пенцушенко планировал поездку в Петерсхуф…

– Ах… – Альтидия села, опустив голову. – Тогда… ах…

– Могу я быть свободен? – Невский попятился к выходу под удивленный взгляд верховного главнокомандующего.

– Да, конечно, – произнесла та, недоумевая. – Доброй ночи.

– Доброй ночи, – ответил пони и скрылся так быстро, как только смог.

Альтидия не двинулась с места, рассматривая входную дверь. Не совсем ей была понятна произошедшая сцена, начиная со странного вопроса её генерала. Неужели кто-то считал, что сама вождь могла устроить покушение на своих-то советников?

Темно-красная кобыла встала у окна.

– Ох, Сталлионград, – покачала она головой. – Как же штормит тебя. И всё мне кажется, что рушится постепенно каждая твоя улица, фонарь за фонарем. Будто умирает старое, сгорает, дотлевает дружба, а на смену ей, вместо обещанного равенства, приходит что-то на их грани и в их смеси.

Ночь темнела, темнела, как отраженный её свет в небольшой стране на затерянной в космосе планете. Солнце вставало совсем не скоро.

Впрочем, это ещё должна была решить Селестия.


Фандерхуф стоял на одинокой трассе, там, где и остановился, подъезжая к деревне. Он чувствовал, как покачивался кузов машины от наступившей на него погоды. Бил прямо в лобовое стекло снег, добавляя работы дворникам, которые старались избавиться от тумана на окне как можно скорее.

Тускло светила фара – единственный огонь на дороге к Сладкому. Не было никого и ничего, только лес да дорога, холодная, заснеженная, грубая. Там, впереди, она переходила в сплошные кочки, иногда – в каток, иногда – в белевший ковер, уводивший пони вперед и вперед.

Неприступной стеной высились сосны вдоль утекавшей реки магистрали, не позволяя даже взгляду проникнуть сквозь них, увидеть среди чащи опушку, полную снега и страха звездного неба. А звездам можно было вести счет: одна, вторая, третья, четвертая, пятая… одна, вторая, третья, пятая…

Пони в этой своей маленькой машинке был ничем по сравнению с тем огромным темным ночным лесом, окружавшим его. Да, у него был свет, но этого света не хватало даже на собственную душу пегаса. Чего уж там о кромешной темноте мира, в котором за каждым деревом ждал то ли друг, то ли враг. Пони уже находился, нагулялся по тропам своей судьбы: там кровь, там тоже кровь, а за высоким старым дубом – кладбище, собранное из могил тех, кто был ему дорог. Они ждали.

Сосны у дороги как раз этим ему и были: надгробья, надгробья, надгробья. Пегас не совсем понимал, ехать ли в следующий город, или медленно и тихо ступать по кладбищу, по снегу среди могил, на каждую из которых приходилась частица его души. Что там впереди? Там не было света?

Почему же пегас родился серым? Фандерхуф был равнодушен к цвету своей шерстки, честно говоря. Но… серый так был отчетлив. На нём хорошо, даже слишком хорошо выделялась кьютимарка в виде горящего белого пера. Обычного, не тем, которым пользовались писатели. Горящее перо.

В этом была загадка: огонь и серый цвет его шерстки. И очень, очень много красных капель на ней. Так почему же он был серым, если душа его была чернее наступившей ночи, а копыта – краснее самого алого рассвета? Почему он всё-таки был серым?

А тишина обнимала. Подкралась и, ни слова не шепнув, села рядом, заставив весь мир вокруг потерять звук. Потому что был только свет, он говорил громче, значил больше, чем всё другое. Звезды соглашались с ним, мерцая, будто кивая.

Пегас сидел тихо в машине. Он завел её не так давно, но она успела согреться. На месте водителя было более-менее тепло, а вот снаружи – суровый холод.

Пони вышел из неё. Он вдохнул обжигающий, пьянящий воздух, – тот, который больше не тронет она, – и прислонил копыто к груди. Сердце было на месте, оно всё ещё билось.

Тогда Фандерхуф обошел машину, отойдя к обочине и, немного постояв, закашлялся, после чего пригнувшись, продемонстрировал снегу и погоде, тишине и ночи всё своё отвращение, все свои переживания, – его стошнило. Хотя с утра он ел только раз – в машине, еще до встречи с Мартой.

Он стоял там, на обочине, почти лежа грудью, и всё судорожно трясся, чувствуя, что тело его покидало кое-что ещё. Это были чувства. Это были эмоции. Это было сердце, был свет его глаз, цокот его копыт, улыбка и смех. Его всё то, что пони не ценили, считая совершенно обыденным. Даже биение сердца.

Как только Фандерхуф более-менее пришел в себя, он снова подошел к машине, но не сразу в неё сел. Он снегом вытер копыта и мордочку. Холода пони даже не почувствовал. Так, всего-то вода. Достал бутылку. Выпил всё, что в ней осталось, бросил на заднее сидение.

Замолк.

А вот после – он наконец сел внутрь, и, не смыкая глаз, взял курс на нужный ему город.

Наверное, он нашел ответ своему окрасу. Дело было не в составе его души, не в таланте, не в цвете глаз, не в том, как он чувствовал мир вокруг себя.

Дело было в химических элементах, в клетках, в законах биологии. В его родителях. Как и цвет его глаз, как и его метка.

Зато теперь, двинувшись в путь, он явно видел: вокруг были только сосны. Ничего больше, никаких могил – исключительно деревья. Еще снег, еще земля, еще ветки и шишки. На небе отдавали энергию космосу сверхтяжелые гиганты, менявшие под собой пространство космоса, пласт галактики. И, как и любая другая планета, мир маленьких пони, двигаясь по своей орбите, крутился еще и вокруг своей оси – поэтому рано или поздно приходил свет.

А еще: что было в книге, которую он вез с собой? Буквы. Там были буквы, которые выстраивались в слова, а слова в предложения, которые, в свою очередь, выливались в абзацы, тексты, в главы. Но вез он с собой краску, черную краску, которая на темно-желтой бумаге составляла причудливые каракули. Вез, жертвуя своим временем. Жизнями.

Оставалось только доставить товар в пункт назначения, потому что тогда Фандерхуф стал бы абсолютно свободным, без миссии, без цели, как, впрочем, и все его окружающие, и весь мир. А это значило, что его мыслям, к счастью, пришел бы конец.

С точки зрения науки, космос не молчит. Он, напротив, очень шумный. Он шумит таким излучением, что слышно его в каждой точке бесконечной Вселенной. И звезды в космосе сияют, потому что это реакции, это закономерности физики. И вот это всё – шум темноты и тишина света – и есть жизнь. И больше ничего. Никакая книга, никакая судьба или проведение. Да нет же, вот – жизнь.

Это атомы, молекулы, клетки. Магия, которая, как и всё, тоже имеет свою основу, определенные частицы, определенный закон. Да, он не изучен, но раньше не было изучено и то, плоская ли планета, далек ли космос. Эти все кристаллы, единороги – ещё немного времени, ещё всего лет семьдесят-сто и, поверьте, никакой тайны не останется. Всего лишь время или, допустим, всего одна, но разрушительная война – и всё. Никакой мистики. Никакой романтики.

Думаете, умершие пони там, среди звезд? Считаете, что Селестия действительно поднимает солнце? Так из чего состоит тогда принцесса? Не из атомов ли, не из молекул и связей? Как космос соткан из еще миллиардов звезд, которые даже больше, чем жалкое светило вблизи планеты пони, так и она, поверьте, она соткана из того же, из чего соткан Фандерхуф.

Хотя было кое-что ещё, что забавляло пегаса: одна фара вдруг начала мерцать, а вторая засветилась ярче. Видимо, нерационально распределилась энергия, потому что одной лампочке досталось больше.

Пони улыбнулся.

Вода с его щек испарится после.


Мороз смиренно склонился перед черными сапогами разгневанного пони. Комиссар стоял у дороги, мрачно осматривая опустившиеся верхушки деревьев да уродливые поля. В его взгляде читалась лишь ненависть. Злость и ненависть, которые давали ему ту непозволительную роскошь свободы.

Пони сплюнул, спустившись с трассы в умершие ещё осенью посевы. От них остались лишь воспоминания самой земли, редкие убогие извержения замерзших колосьев и высокое небо, поддававшееся только взгляду.

Его звали Комиссар. Настоящего имени не знал никто. Говорили, что даже своих близких он подстрелил, чтобы с ними ушло и воспоминание о его прошлом. Для всех он был Комиссар. Такой же, как и все пони. Равный им.

На его фуражке красовалась красная звезда – то, что отличало его от остальных. Потому что она сияла, сияла всегда, на солнце или под облаками. В ливень, в метель, в пургу – лишь звезда и неизменная серость выражения мордочки Комиссара. Товарища Комиссара.

Как только грязно-коричневый пони спустился в поле, к нему подскакал щуплый синий сержант. Он, явно младше на несколько лет, выпрямился, стараясь успокоиться, и, перебирая в памяти нужные слова, быстро начал:

– Т-товарищ ком-миссар, там… – он запнулся, затаив дыхание. Коричневый даже виду не подал, что заметил. – Т-труп там, лежит… в поле. От морды мало, что уцелело, но, судя по метке и цвету шерстки, это он.

– Мгм… – протянул, оглядывая местность, старший по званию. – Застрелился?

– Т-так точно! – икнул от страха сержант, сделав шаг назад. – Вероятно, несколько часов тут… как… ну… да… Его семью ещё не нашли.

– Ищите тщательнее, – грубо отрезал комиссар, направившись к центру поля.

– Так мы ищем! Просто… – за ним поспешил синий. – Сложно найти их, преступник-то был единорогом. Дискорд знает, что он сделал с ними!

– Дискорд едва ли это знает, – усмехнулся пони, злобно улыбнувшись. – Эта тварь вообще мифическая. Так что нечего его сюда вмешивать.

– Как… скажете, товарищ комиссар, – ответил сержант, осунувшись.

Компания двух пони остановилась в нескольких метрах до трупа. Комиссар, командовавший всей этой разведывательной операцией, уже оттуда услышал свойственный останкам запах, подтвердив тем самым ещё один свой успех – в погоне за контрабандистом он поймал ещё одного известного террориста. Естественно, главная цель, Фандерхуф, уже лежал мертвый в деревушке неподалеку. По крайней мере, так должно было быть. Там ведь пара прекрасных подчиненных Комиссара.

Грязно-коричневый оскалился, довольный:

– Замечательно, – протянул он, усмехнувшись. – Двух зайцев…

– Если можно, товарищ комиссар… – обратился синий, отвернув нос от источника запаха. – А почему так ценен этот труп? И почем этого единорога вообще разыскивали?

– Этот пони стрелял из своего ружья в небо, – просто отозвался комиссар, рассматривая место, вокруг которого стояли три вооруженных пони из его отряда. Остальные сосредоточились или вокруг машины, или у леса.

– Не сдал оружие… и поэтому его так отчаянно искали? – удивился сержант.

– Он стрелял в воздух каждый день, путешествуя от одного неизвестного места к другому. Делал он это совершенно непредсказуемо. Пока не застрелился в том месте, откуда начал свой долгий путь.

– Разве это тоже… угроза такого большого уровня?

– Да тут дело в том, что стрелять он в небо начал, застрелив в лесу всю свою семью: жену, двоих жеребят и брата. Ну и пустился в странствие.

Замерев от страха, сержант открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, не найдя ни слова, закрыл его. В голове больше не осталось фраз, которые бы описали его чувства.

– Тащимся дальше. К вечеру и второй должен быть в наших копытах. Там эта парочка… я надеюсь на них.

С этими словами Комиссар развернулся и направился к машине, даже не взглянув на труп. Сержант и сам не хотел больше видеть то месиво, которое осталось от мордочки единорога. И самого единорога он предпочел бы больше никогда не видеть.

А мир вокруг сгущался, сгущался и сгущался.

И было тихо, разве что слышен снег под копытами нескольких пони, ветер и темный свет.

А всё остальное диктовали сердца.


*То, как повесил Фандер пони

Продолжение следует...