Накануне

Цель наша была обговорена накануне. Селестия уехала далеко за море вместе с префектом провинции, и ей еще не скоро предстояло вернуться. В идеале – совсем никогда. Был солнечный летний денек, такой хороший, один из тех, когда в воздухе можно уловить даже тихое сопение бабочки и мотылька, порхающих где-то там далеко, и их писк проносится на километры вдаль легким дуновением ветерка.

Над землей возвышались дивные и древние своды домов, дворцов и святилищ, и над всем этим сияло небо. Над всей Эквестрией в тот день сияло тихое и безоблачное небо.

Оставалось только всем разойтись по своим местам, а мне дать сигнал, который бы произвел в действие наш план.

Значит сперва – к главе Королевского Отделения, замковой стражи. Точнее к капитану отрядом. Точнее парадом, потому что эти войска служили, в основном, живой декорацией королевских праздников и ритуалов. Почетно. И крайне бесперспективно.

Вздыхаю: мне ли теперь рассуждать о перспективах?

Времени – вагон и маленькая тележка, думал я, медленно прихорашиваясь и направляясь в казармы шестого отделения. Поставленные несколько лет назад очень красивые здания не были бы настолько хороши без леденящей своими размерами сердце любого захожанина трещине в основании каждого здания, трещине, так явственно проступающей, что в душу закрадывались подозрительные сомнения в долголетии этого комплекса. А сомнения в таких делах мужам государевым нужно отставить!

В день, когда трещина явственно обозначила себя и заявила свои претензии на наш шедевр, сразу всё прояснилось: зря мы купили тогда кирпич с копыт, пусть и обошлось это нам дешевле. В ошеломлении мой помощник лишь выдавил из себя присказку: Мы с Джоном, сыном Филча, работали на дизеле…

Только Селестия, как кажется, была довольна низкой ценой строительных работ, цокая не столько копытами, сколько языком от выгодной сделочки. Она, что, не заметила? Как-то не верится.

Хорошо хоть весь этот ужас скрывала милая пышная сирень, которая росла как раз под стенами военного здания. Со временем я стал помнить ее яснее прежнего, и ее тихий спокойный цвет, я думаю, успокоил бы и самого ретивого из коней, и даже бабочка бы села ему на нос.

С другой стороны, не будь в моей памяти этой сирени – я точно учуял бы что-то неладное. Значит и походка моя изменилась, и мышцы мои сопрели, и глаза уже не видят так далеко как прежде. Память, эта эксцентричная хозяйка, выхватывает из потока жизни только то, что интересно только ей самой, а ты только мучайся дальше, недоумевая, почему именно это стало твоим символом молодости, любви и красоты.

Пройдя дальше сквозь арку и процокав по песку внутреннего двора к открытому всем ветрам входу в казарму, я чуть не врезался в бегущего капитана, который вырвался из дверей, словно из лап великана. Капитан был не так молод и ловок, как я, поэтому отойдя, я сделал ему лишь хуже – вместо мягкой подушки в моем лице он угодил прямо на твердый сухой песок.

Немного осатаневший от песочных ванн капитан Жан Депфоль – так его звали – встал и, отряхнувшись, неподражаемо поприветствовал меня. Дело в том, что его голос всегда умудрялся быть старчески твердым, как у бывалого военного, и вместе с тем по-идиотски плаксивым, как у пойманного на месте преступления воришки.

— Всё мыслями в эмпиреях, а лучше бы тоже были ближе к земле…– гугнивый голос его даже и не поприветствовал меня, а сразу начал пенять. – Эдакая походочка в день светопреставления!
— Светопреставления! – я медленно улыбнулся. – Вы готовы?
— Чёрта с два, Лоре, мне быть неготовым! Войска верны и готовы выступить.
— Они знают?
— Они знают то, что нужно.
— Ну…хорошо!
— Лоре, мальчик мой, у меня только один вопрос к тебе: когда? – опять загугнивился, задрожал и занабатился его по-детски умоляющий голос. И почему именно сейчас он так это спрашивает? И почему он именно занабатился? Как будто что-то большее, чем он или я, было сказано в этом сдавленном лукавым шепотком голосе.
— Примерно…через часа полтора. – я суетливо улыбнулся и попытался отшутиться. – Вы принарядитесь, найдите лучший парфюм, лучшие фалды, лучшие запонки в конце концов. Мы же здесь с вами таким делом заняты, какого не было в этой стране уже пятьсот лет! Мы благодетели этого народа! Мы господа! А господа должны выглядеть…ну понимаете меня, да?

Он выслушал молча и, подождав, сухо отсыпал:
— Я и так в двубортном.
И сам испугавшись возникшей тишины добавил:
— Значит, через полтора часа?
— Именно так. – примирительно, но сдержанно склонил голову я.

Разошлись, как в море корабли! Это я так называю. Депфоль твердо кивнул и юркнул, как сдувающийся мяч, в свою трирему с трещиной сидеть там совсем уж не юным Ахиллом, хмуро соображая всё возникающие обиды.

А мне предстояло спуститься к своей Эвридике. Где every и δίκη^[1] явно не сулят мне ничего хорошего. Впрочем, это я завираю: тогда-то мне голову вскружило от гордости! Из ноздрей чуть ли не пар выходил, уши разбегались по сторонам, а волосы на голове распирало сбросить цилиндр прямо на тротуар – в летнюю милую лужу, в которой только-только так благостно аллели ночные сверчки, и бабочки едва напились из неё прозрачной ночной воды.

Но каждому спуску нужен свой стиль. Своя особенная стать. Как иные верят в богов и в божий свет, так и мы тогда отчаянно-остервенело трепетали перед переливчатыми изваяниями нашего ума.

Я помню, отец подарил мне шкатулку, из розового марципана. Это такой особый камень, бывший в обиходе на севере, в Кристальной Империи. Шкатулка была расписная, украшенная вензелями. И если вывести её на солнечный свет, она загоралась огоньками, которые, переливаясь, орошали перламутровым светом всё вокруг. И я смеялся и хлопал в копыта, ведь мне было тогда всего пять лет.

В ней я хранил самое сокровенное и даже когда уже вырос из своей бычьей погремушки, я всё пытался уложить в шкатулку то, что мне было дорого уже в юные годы. Помню, это был Руссо, чьё разочарование в неравенстве так и не влезло в шкатулку, будучи даже сложенным вчетверо. Тогда я обозначил для себя, что детство моё окончательно кончилось.

Погруженный в себя, я не заметил, как дошел до выхода из замка. Внутреннее пространство с арифметически выверенными углами, сочленениями улиц и общей композицией площади упиралось в острый угол черных чугунных ворот. Старые, еще до-королевские. Еще более ancien, чем сам régime. Значит, им как раз пятьсот лет, подумал я.

Тут я заметил старые круглые пластины, повыше запоров, открывавших жителям Кантерлота путь в святая святых их привычного королевства. Пластины изображали луну и солнце, но всё остальное было затерто стыдливой щеткой. Значит там даже не было Селестии, а был кто-то другой. Кто-то или что-то.

«Да-а-а. Страна с непредсказуемым прошлым!» – я невольно выветрил свою мысль, задумчиво сказав её вслух. Признаться, прошлое действительно непредсказуемо. Особенно, когда смотришь на неё другими глазами. Я слышал, сейчас так принято в мире столь ценимых массами точных наук: считать, что наблюдатель как бы пугает саму материю, не дает ей вести себя привычно. Мне кажется, это утверждение равно применимо и к эквестрической истории.

Выйдя за ворота, я направился к домику, о котором в этот день рассуждать мог только один я. Едва ли кто-нибудь из моих gentilles équidés^[2] догадывался, что мне могло прийти в голову идти именно туда и именно в такой день! И в такую рань: на улицах не было ни души, только птички ласково и пугливо наблюдали за моим мерным шествием по сопящим улочкам города. Я любил это время и часто прохаживался по этим улочкам, наблюдая заспанные глазки закрытых ставен.

Вот оно: голубая черепичная крыша, всегда удивлявшее меня отсутствие вывески и узкая старинная лестница на второй этаж. Пахло дубом, мылом и вином. Просторная дверь со стеклом и занавеской была распахнута: портной ждал гостей.

В комнате царил бардак, но, как мы знаем, nigra sum sed formosa^[3], да и одно часто дополняет другое. Ведь красивому стану подобает легкость, юркой живой душе необходима мерная стать, а целеустремленному творцу – творческий беспорядок. Тут и там на меня глазели обрывки сукна, наэлектризованные ремешки, искрящиеся запонки и знойные платки. Тут и там стояли, лежали и упирались лбами манекены с наброшенными тканями. Тут и там порхали с полок на стены, со стен на пол и с пола опять на полки разнообразные сукна с разметками для вырезания. Просторная для одежд, тесная для гостей – негде и голову приложить. И посреди всего этого как древо жизни посреди рая сидел и что-то шил портной.

Он поднял вечно недреманные глаза:
— А! Месье Лоре! Рад приветствовать в день Сатурна! Проходите, садитесь. Чаю? – он стремительно, мягко и деловито начал подготавливать комнату гостю.
— Шейв, рад видеть вас бодрствующим в такую рань! – я искренне улыбнулся. Видеть его мне было приятно. И дело было не в том, что он считался лучшим портным нашего города, вокруг которого кружились самые знатные особы, которых сам он, кажется, не замечал вообще. Что-то в нем было еще. Такое волшебное. Не знаю что. Но с ним было хорошо. И спокойно.
— Бодрствуйте, ведь не знаете часа, когда придет тать. – он подмигнул. Любитель древних присказок и выражений! Да, неколебимая древность мне сейчас не помешает.
— Неужели вы всю ночь работали над костюмом? – деликатно поинтересовался я.
— Спешите? Не волнуйтесь, я всё подготовил. А работаю, когда приходится. Ни я, ни отец и дня не могли пожить спокойно.
— Какая самоотверженность! И тем больше жаль, что у вас даже нет вывески, не говоря уже о более просторном рабочем месте.
— Для иголки достаточно и одного пальца. – он улыбнулся. — Кто-то должен гарцевать, кто-то перебирать пальцами. Каждому свой шесток.
— Грифоны бы оценили. – я улыбнулся в ответ. И сухо выцедил. – Жаль, что не всегда всё так радужно.
— Вы о чем? – заинтересовался он.
— Да так... – я осмотрелся по сторонам. Комната показалась широкой – столько в ней всего было! Я усмехнулся. – У вас тут бардак, но при этом я знаю, что для вас здесь царит порядок.
— Да, наверное, – он почесал за ухом. – Всё подчинено одной цели. Шить. Всё под копытом, всё на своем месте.
—Вот и я к тому же – иногда есть лишь видимость порядка... – я, конечно, ходил по тонкому льду. Такие речи – явно маркер заговорщика. Не знаю, зачем я вообще начал ему это говорить. Я вроде бы и спокоен, и свеж и зорко гляжу на рассветное солнце. Но речь меня выдала. С другой стороны, откуда портному знать, на что я там намекаю? Да и даже если…что он сейчас-то сделает?
 — А как вы это поймете? – удивился он.
— Разве это неочевидно?
— Знаете… Я был портным с пятилетнего возраста. – Шейв почесал переносицу, с которой только-только снял пенсне. – Помню, один из первых костюмов, что мы делали с отцом это какие-то странные длинные кафтаны с такими рукавами, распоротыми и длинными, где-то в метр-полтора. У нас было немного денег, и потому отец брался за любой заказ, а меня учил сразу на нём, потому что времени учиться на примерах не было. Это я сейчас понимаю, что это кафтаны яков. А тогда… — он покачал головой. – Я подумал, что это расписная одежда бедняков. Бродячего театра. Или клоуна. И шил её с этой мыслью.

Отец десять раз распарывал мою работу, и я начинал её заново. Сначала он думал, что я всего лишь учусь и потому воспринимал это легко. Но на седьмой раз, на восьмой, на девятый…Он начал под разными предлогами спрашивать, что я делаю. И почему. И зачем. Ему было интересно понять ход моих рассуждений, ведь каждый новый результат не совпадал с предыдущим. И когда он, наконец, достучался до моего зеленого еще ума и объяснил, что это одежда другого народа, что-то в моем мозгу начало проясняться. И я посмотрел на этот костюм другими глазами. Даже красоту особую увидел в конце концов. Заметьте, один и тот же фасон. Одна и та же форма!

— То есть.. — усмехнулся я и посмотрел на него во все глаза.
— Если позволите… — он задумчиво пожал плечами. –  Сперва стоит разобраться что вообще происходит. И что вообще вы сами хотите. – мило улыбнулся портной. — Впрочем…  — он снова повеселел и извинительно улыбнулся. – Мы с вами ушли в эмпиреи. Магия утра, не иначе! Вот, примерьте.

Он подал мне разглаженный синий фрак, белое жабо и алый аксельбант для левого кармашка. Последний, как оказалось, почему-то был тяжелее обычного.
— Что это за мода такая? – спросил я про карман.
— Мешает? – живо поинтересовался тот.
— Ну…нет? Наверное. Просто странно.
— Способ шитья. – пожал плечами портной. – Долго объяснять.
— Баланс явно сместился, но… — я порасхаживал по мастерской в костюме. – …стало даже удобнее. Merci, к карману привыкну.
— Теперь и я, если позволите, хочу спросить. – он подлил мне чаю, и мы выпили еще по кружке. – Зачем аксельбант? Впервые вижу такую моду, а вы меня знаете. Праздник что ли какой?
— Оттепель! – улыбнулся я. – Летняя мода. Вы знаете, маркиза де Мертей объявила новую коллекцию, но пока для круга близких друзей. Так что это секрет.
— Что вы говорите! – поднял брови Шейв и почесал копыта. И подмигнул. – Буду надеяться получить еще больше таких тайных заказов от ценителей новой моды!
— О-о-о. Я думаю, скоро их будет много! Совсем скоро. – я расплылся в мечтательной улыбке.
— Что-то вы затеваете, месье Александр. – я поднял на него взгляд. Его лучистые глаза пронзили меня.
— Да-а-а..- стушевался я и попытался перевести всё в шутку. – Мы, пони Её Величества, изобретательные да многохитростные в вопросах моды.
— Что делаете, делайте скорее. – словно по-отечески улыбнулся он, и мы распрощались. Точнее я обнаружил себя у выхода вперившимся в то место, где обычно у других портных весит вывеска – в железный прут.

Он как будто знал! Помню, это меня и покоробило, потому и вылетел из его домика пулей. Не могло этого быть! Размышляя, сопоставляя и калькулируя в голове всё произошедшее в тот день, я до сих пор убежден, что он никак не мог знать, что тогда было и чем всё это должно было закончиться. Но тот взгляд…

Неужели это и есть та пресловутая мудрость, которая всё познаёт без слов и о которой столь упорно талдычили нам наши балагуры-отцы? А мы их не слышали. Не слышали, потому что не слушали, не слушали, потому что не уважали, не уважали, потому что они балагуры! И сами стали такими же! Отличнейший герменевтический круг на целое поколение.