Я немного успокоился, когда вернулся обратно и застал всех в сборе. Первым мне кланялся молодцеватый офицер Морти. Если Депфоль отвечал за внутризамковую стражу, то Морти был функционером, имевшим влияние много дальше рва, отсекавшего Кантерлот от всей остальной Эквестрии. Нередко стольный град сравнивали с отдельной страной, хотя если уж посмотреть, то у нас было полно городов ничуть не хуже: Лас Пегас, северный Балтимейр, южная Филидельфия…Ой, я как старик начинаю!
А у нас единственным «стариком» был Фолькантер. Старый аристократ и бюрократишка, обозлившийся на Селестию за опалу. Одну из самых жестоких. Точнее, мы её считали жестокой. Нам казались несправедливыми попытки Селестии искать измену. Да кто она такая! Мы – свободны! Тогда нам казалось, что мы всего лишь хотим думать и говорить, что нам кажется правдой. И Селестия этому очень мешала.
Занятно, что оба они, аристократ Фолькантер и офицер Морти, нашли себя в одном сообществе. Когда-то прежде мы собирались вместе в усадьбах, раскладывали карты, открывали хорошее вино Тамики 399 года и начинали говорить, говорить, говорить. Сколько было сказано в этих стенах!
Неудивительно, что однажды под покровом бурых туч мы собрались на квартире у Фолькантера. Ночь была так крепка, что даже Луна, ярко светившая в эти дни, не могла дотронуться до кончиков петушиных носов на флюгерах. Мы были в страхе, мы ждали измены, мы наплели себе годы ссылок, но мы собрались, и мы основали общество!
Только потом мы узнали, что таких сообществ в Кантерлоте – воз и маленькая тележка. И многие из них существовали даже не годы, а десятилетия. Но у них, как говорится, свои бывали сходки, а мы дорожили нашими замыслами, мерно вызревавшими в голове, как желток луны, выплывающий из опаленной глади дышащего озера.
Там-то я и познакомился с Морти, «выскочкой», как за глаза называл его Фолькантер. Он был из новой аристократии, на сельский манер называвшей себя «джентри», выходцем из низов, заслужившим дворянство службой, выучкой и умом. Для Фолькантера, наблюдавшего за крестьянской работой только на картинах своей усадьбы, встреча с подобным «элементом» – как падение в лужу. И даже фамилия, переделанная на аристократический лад, явно бывшая «Мортенс», не могла выдать юное, хитрое, но несколько неотесанное лицо за потомственного аристократа шпаги. Но делать нечего – у нас общий враг.
— Какой франт! Эдак у нас еще и в моде будет переворот! – осклабился Морти, глядя на моё новое одеяние. – Ну что, готовы?
— Всё должно быть размерено и красиво. – чинно ответил я. – Что по поездке?
— Селестия застряла и очень надолго. – смакуя каждое слово отрапортовал Морти. Он имел своих пони на таможне и вовне страны и использовал их на полную для пользы общего дела. – Ножи и пули сделают свое дело. Даже на богов находится свой Лонгин!
Он засмеялся. Я поежился. У меня почти не было поводов не доверять его мании к цареубийству. Но откуда он этого нахватался? Мы привыкли считать аристократов меча слишком обязанными Селестии, чтобы против неё выступать. Всё-таки в нашей разношерстной компании Морти всё еще оставался самым выделяющимся элементом.
В разговор вклинился наш говорун и вьюноша Рафаэль, до этого о чем-то шептавшийся с Фолькантером:
— Рад видеть борца революции! – он произнес это и восторженно, и жеманно. Ему это шло. Нежные кудри, белая шерстка. Молодость им дышала. Он был самой молодостью. Умея всем нравиться, он заслужил и нашу похвалу. Мы пророчили ему место президента при условии, что республика будет управляться советом старейшин, а не единолично.
— Я говорил месье о плане дальнейших действий. – почтенно и важно разлился Фолькантер. – Мятеж останется мятежом, а вот удачный мятеж станет революцией.
— Приучаешь к правильному настрою? – я улыбнулся.
— Oui. Важно правильно себя подать. Скоро все будут в сборе. Александр, сообщи Депфолю, чтобы он выводил войска на площадь. Их вид придаст нашим аргументам веса. – он скривил губы. Все усмехнулись.
— Газеты перехвачены? – сообразил я.
— Гэллоп обо всем позаботился. – продолжил Фолькантер. – Он же разослал всем письма. На заднем дворе уже копошатся кареты. Будьте внимательны: заседание откроется в семь, что рано для этой братии. Даже запуганная аристократия всё равно остается наглой и изнеженной в вопросах личного комфорта. Недовольство и ропот неизбежны хотя бы из-за этого. Но факты принудят их быть с нами.
Мы вальяжно двинулись в сторону замка. Теперь уже внутри наэлектризовывалось нетерпение.
Шесть с половиной.
Рафаэль увязался со мной пока мы проходили по площади. Еще утро, и на этой площади ни души. Наш цокот, как заблудившийся, тревожно аукал на всю округу.
— Неужели ты не думаешь сейчас о том, как это будет, а? – потирая копыта, Рафаэль прилепился ко мне.
— Зачем загадывать? – я улыбнулся. – Увидим своими глазами.
— Я не про Генеральные Штаты! Про республику! И про то, что будет, если… — он зачесал копытами. – Ну ты понимаешь…Мне кажется, мы мало обсудили эти вещи. – я пропустил вторую фразу мимо ушей:
— Так или иначе вся следующая неделя будет посвящена только этому. У новой страны всё новое: и конституция, и законы, и новые права… Сколько мороки! – при мысли об этом захотелось всплеснуть копытами.
Конечно, мы об этом уже говорили. Подобно другому заговорщику прошлого, месье Пестелю, я даже родил нагора собственную конституцию с подробным освещением административных вопросов. Но памятуя те Генеральные Штаты, которые я успел застать, я знал, что в течение первого часа всё скатится в бесконечный крик, перья и позор: единороги будут бросаться молниями, пегасы бить крыльями, а остальные вцепятся кому-нибудь зубами в уши. И это еще мы не допустили до участия представителей третьего сословия! Ну… ладно. Возможно, я несколько преувеличил.
— Не дай нам солнце закончить так, чтобы оказаться в лапах царского кривосудия! – мелко затараторил Рафаэль, уже не обращая внимания на мои слова. – Мне припомнят многое. И воровство леса, и те статьи о богатых усадьбах, и пасквиль о дворце Селестии из чистого золота на юге…
— Да-а-а, они взорвали наш Кантерлот тогда! – я усмехнулся.
— Я надеюсь, мои поклонники силой выбьют меня из их пут! – Рафаэль вдруг мечтательно посмотрел вдаль. - А дальше – республика! Еще больше газетных статей! Воззвания, речи, публичные выступления! Ах, солнце, как это будет прекрасно!
— Трибуном видишь себя? – с лукавством спросил я.
— Нет, почему… — сделав круглые глаза, начал было отвечать он, да осекся. Да-а-а! Рафаэль метил куда выше… — Я вижу себя частью…частью республики! Я вижу торжество Закона, понимаешь? Как у Полибия.
— Да, Закон это и есть наш бог! – я кивнул, чтобы не продолжать этот разговор.
Забавно, что для торжества закона мы его же и нарушали. Мы подкупали, мы обманывали, мы захватывали власть. Получается, и избрали мы себя сами! Но как же избраться, если вообще нельзя никого избрать?
Дилемма-с!
— Главное не забывать никогда о мечте. Иначе станем как тот понь, который отказался быть аристократом ради судьбы тюремщика. – забегал глазами Рафаэль.
— Тюремщика? – его жеманная манера и мельтешащие мысли сбивали с толку. – Элегантная метафора: тюремщик восторженных грёз! – я решил сбалагурить, поскольку Рафаэль уже порядком мне надоел. Он умел быть притягательным для толпы, но вот лицом к лицу…
Слишком какой-то он был… Да сейчас его никто и не помнит! А тогда…
Популярность его лилась через край. Даже прогулки совершались по Кантерлоту вокруг замка, организованные им одним. Никаких требований – только прогулка вместе с молодым и очаровательным пони, который разоблачает рвачей-аристократов. Сколько народу, и молодых, и старых, выходило в те дни и шло за ним! В копытах они несли желтые резиновые уточки, бросали вверх синие шарики, а на лацканы своих одежд прилепляли белые ленточки.
Это было своего рода развлечением, но уж больно серьезным и важным. Особенно среди молодых. Было даже стыдно учиться в университетах столицы и ни разу не поучаствовать в прогулке мистера Рафаэля! Это значило быть белой вороной. Точнее – серой массой.
Потому мы никак не могли обойтись без такой популярной фигуры, хотя и я, и Фолькантер сходились во мнении, что он может быть вдохновляющим лицом, но страшно представить себе каким лидером. Это была проблема. Насущный вопрос тех дней.
И всё это сгинуло.
Помучив меня немного бессмысленными расспросами, Рафаэль наконец вбежал на лестницу ко входу замка, чтобы поспеть за Фолькантером. Отвязался! Я мотнул головой. Хотелось прийти в себя после этого нудного разговора. Видно, что он волнуется. Но он же не мальчик в конце концов! Я взглянул на полоску солнца, поднимавшегося вдали. Оно резануло мне по глазам и так больно, что мысли о Рафаэле выветрились сами собой. Действовать!
Я быстро зацокал в сторону казарм, где уже раздавался голос Депфоля, мерно и по-старчески вещавшего гласом, прилипших к нему армейской выучки и дисциплины, пропитавших собою и местных бойцов настолько, что, по-видимому, больше ничего другого в них не оставалось.
Депфоль обернулся, завидев меня. В этот раз он подходил медленно, с достоинством. Видимо, сами боги армейских наук вселяли в него эллинский энтузиазм выглядеть и вести себя иначе, когда под его началом находились неустанные копыта, сжимающие ружья.
— Выступать? – голос его был трубен и тверд, но я-то заметил в них очередную ноту страха, упрека и мольбы.
— Да. На площади. В ряд. Покажем им. Намерения у нас самые серьезные. – невольно, я ответил тревожной скороговоркой. Мольбой на мольбу. Страхом на страх. Даже повторил то, что тот и так знал.
Но Депфоль не улыбнулся. Заговорщическая улыбка ему была не к лицу? Или он не понял? Тут я поймал его взгляд. Вместо прежнего в нем сияло…презрение? Разочарование? Осознание?
Может я и преувеличил тогда, но я почувствовал раздражение. Старик поверил в нас, как в богов. Авгуров, спустившихся с небес для решения его проблем. Теперь же он увидел перед собой «обычных пони», причем, на контрасте, даже более обычных, чем те, на кого он с презрением наблюдал со стен этого треклятого дворца.
— Будет исполнено. – вместо армейского «Так точно» это дворецкое выражение лишь подтвердило мои мысли. Он, что, подумал, не выкажи нам своей привычной сервильности, Селестия его сразу же пощадит?
Силой я сдержал презрительную улыбку:
— Все в сборе?
— Так точно.
— Укомплектованы?
— Так точно.
— Позиции на площади размечены?
— Так точно!
Депфоль несколько вышел из себя.
— Тогда вперед. – тут я уже позволил себе улыбку.
Да. Волна раздражения и в самый неподходящий момент. Солдаты стояли как статуи. Но, думаю, многое слышали. Если, конечно, они умеют слушать.
Конфликт!
Я попытался выставить их главу старым дураком, которому срочно понадобились очки, и теперь он ищет их по всему дому, а они – на его голове. Но уж Депфоль-то меня понял.
«Это тебе за сомнения». – подумалось тогда мне. Да-а-а. В такие моменты я начинал понимать некоторые вещи в Селестии, когда она мягко, но очень колко осаживала всех, кто выходил за рамки того, что она считала приличием и добродетелью.
Я вышел обратно ко дворцу.
Все громче пахла сирень. Как сейчас помню. Постепенно разгоралась жара, и я начинал видеть в воздухе всполохи и языки разгоряченного воздуха. И дворец, огромный королевский дворец из мрамора и адамантового камня, вдруг затанцевал, зацокал галопом перед моими глазами. Он так и танцует перед ними даже до сего дня. Вроде бы такая мелочь, но сколько потом с ней оказывается всего связано! Память всегда оставляет сокровенные зарубки на платяных скрижалях нашего сердца, соедини их и ты поймешь его во всю свою широту, высоту и глубину.
Я почувствовал, как солнце окутало теплотой брусчатку под ногами, заставив исчезающие тени ретироваться в ложбинки. Новый день вступает в права. Перед дверями я остановился.
Вспомним всё, о чем говорили. Обсудить как будем вести речь. Обсудить причину исчезновения. Потребовать решительных действий. Сместить акценты. Вынудить признать республику…Нет! Провозгласить её. Не мы, а пожаловавшая аристократия её провозгласит. Сделаем так, будто бы это её собственный выбор!
В коридоре встретился служка из зебр:
— Ваше превосходительство!
Я кивнул и спросил, где мои друзья.
— Они вышли в залу-с. В ту комнату.
Я поспешил туда.
Да-а-а. Зебры!
Медиатизация Священной Зебрийской Империи. Сколько лет назад это было? Расколотая на мелкие княжества и графства, для нас она не представляла никакой угрозы. Княжества и графства были упразднены, а их владельцы и суверены предоставлены сами себе. Теперь бывшие графы и князья прислуживали во дворце.
Нет, кто-то нашел себя равным и нашим древним родам, особенно выиграли мелкие зебрийские князьки. Но множество других потеряло всё. Неудивительно, что служка реагировал на нас с неподдельным равнодушием, лишь механически прислуживая навязанным господам.
В комнате Фолькантер, Рафаэль и Морти ожесточенно пережевывали одну какую-то мысль. Я еще за дверями услышал эти переливания из пустого в порожнее.
— Скоро здесь будет Гэллоп. Прямо в этой комнате. – многозначительно процедил Фолькантер. – Если что-то пойдет не так, ему очень не понравится…
— Да-да! Ну сколько можно? – фыркнул Морти. – Фолькантер, сотню раз за сегодня!
— А если она вернется живой..- Фолькантер заёкал, не обращая на Морти ни малейшего внимания. – Ой! Ой! Ой!
Так продолжалось бы еще долго.
Фолькантер криво улыбнулся. Моя молодость нет-нет да и вызывала в нем жгучую зависть. Зависть того толка, когда сам прожил бездарно те годы, отданные всегда чему-то другому нежели самим себе.
И хочется наверстать упущенное, впиться зубами в тугую молодость, высосать её размашистый и привольный сок, но даже не силы, а сама воля бытия говорит тебе: «Нет. Время твое прошло!».
Старик, ударившийся в молодость, смешон. Вместо героической свежести, он источает отвратительную глупость. Всем кажется дураком и теряет остатки заработанного всею прежнею жизнью уважения и почитания. Фолькантер всё это знал и потому скорбел вдвойне. Я прочел всё это в его сердце по одним лишь только глазам.
— Молодость освежает всё наше дело! – выдавил из себя парафинистую сентенцию Фолькантер.
— Молодость! Такое приходит в голову не по молодости, вспомните тех, кто сюда приехал! Такое рождает только многолетнее безделье! – я рассмеялся. Мне хотелось приободрить всех для предстоящего дела. Но теперь-то мне кажется, что я не так уж и не прав. Мятежная наука – это ловушка, рождаемая умами взрослых шалунов. Умами, погруженными в забавы и самих себя.
— Наш канцлер, как всегда, умеет приободрить. – весело оскалился он, не сводя с меня глаз. – Итак, теперь все в сборе. Возможно, будущий президент (он кивнул Рафаэлю), премьер-министр (он посмотрел на меня), ваш почетный слуга, взваливший на свои плечи статс-секретаря по иностранным делам, министр инфантерии.
— Еще Гэллоп. – сухо встрял Морти, рассматривая копыта.
— Да, контролёр финансов. – согласился Фолькантер, пропустив бестактность мимо ушей. Он помолчал, а затем обратился к нам. – Всё-таки, что же нам делать с Гэллопом?
— Нужно ждать! Однозначно ждать! – залепетал Рафаэль.
Куда как не ему! Гэллоп и был его первым и главным спонсором и протектором, выведшим его в пони. Кто бы позволил выскочке развести политические акции! После успехов Рафаэля Фолькантер и сам уверовал в силу Гэллопа решать любые вопросы, если даже такие дерзости прощаются как по мановению палочки, когда высокие двери закрываются за спиной этого богача.
— А если он не приедет? Ну опоздает там? – бросил Морти. Он, кажется, не понимал деликатность ситуации, верил в свои связи. В грубую силу.
— Республика потеряет…Это такие деньги, Морти! Такие деньги! – начал жестикулировать Рафаэль, с мольбой посмотрев на Фолькантера. Фолькантер медленно кивнул:
— Так и есть. Если крупный капитал не пойдет за нами, то встанет производство. Уж они-то знают, что такое для империи мануфактура! Они станут штрейкбрехерами республики. Найдут способ собрать народ вокруг Селестии, образа Селестии, если….
— ...Если им не предложить больше. – Кивнул я. – Но Гэллоп разве не знает, что может задержаться? И что нам теперь, сидеть и заставлять ждать других? А что будем делать если аристократам взбредет в голову развернуться и уйти? Селестия всегда была пунктуальна, они почуют подвох. Мы сделаем себе только хуже, если врасплох их не застанем.
Этот конфликт был весьма примечателен. Функционер Морти, завоевавший доверие Селестии своей верной службой на опасных и весьма отдаленных рубежах империи, и успешный делец Гэллоп, всегда крутившийся у её юбки здесь, в Кантерлоте. Две силы, две подпорки монархии, давшие трещину. Что их объединило? Случайное стечение обстоятельств или общие интересы?
Тогда я об этом не думал. Всё казалось лишь средством для главной цели. И основной мой метод, главная мысль, которую я понимал и лелеял, была в том, чтобы как можно большее число пони приняло мою задачу, мою цель, мою мечту как свою собственную.
Как этого добиться? Для того, чтобы что-то изменить стоит сначала красочно и завирально об этом рассказать! Всем нужен вкус, вкус к тому, что вы будете делать. И надо научиться прививать его!
Фолькантер замолчал. Калькулировал в голове. Морти сложил копыта на груди и присоседился у стены. Рафаэль хотел было что-то сказать, но я его перебил. Думаю, к лучшему.
— Фолькантер, Гэллоп не сопливая гимназистка. И не развращенный барчонок. Кому-кому, а уж ему-то точно стоит знать о важности времени. Он поймет. Должен понять. В конце концов, это не шутки. Нами движет либо удача, либо рок.
— Либо… – усмехнулся Фолькантер. – И страсть и ненависть к отчизне! – отшутился он и торжественно замолчал. Я ждал ответа. Он закусил губу и кивнул. – Если он не явится еще через десять минут…Пора!
Этого хватило обсудить дальнейшие детали. Помню, мы обсудили положение всех сословий, устройство и проведение Генеральных Штатов, правовые основы республики. И параллельно этому – нашу миссию.
Нет, Миссию! И ради неё можно пойти на всё. На всё то, что мы привыкли порицать и судить, приписывая ненавистному режиму и его олигархической клике, даже если сами её же частью и являлись. И в конце кто-то, уж не помню кто, вдруг сказал, удивленно спросив меня:
— Неужели…и через жизни несогласных надо переступить…?
— Обязательно переступить! – выпалил я сходу. В голове витали мысли о выборах, свободе печати, радости и любви. – Мы же за прогресс! Как вы можете жалеть кого-то кто встал между нами и прогрессом? Мы молоды, мы умны, мы и есть сама перспектива. Мы и есть прогресс!
С такими словами я и зашел за дверь, где начиналась новая жизнь страны. Готовый говорить, играть, управлять и картинно плакать, если это будет полезно делу.