# Солнце тоже преподносит сюрпризы

MLPMihail

Принцесса Селестия, которая чувствует себя немного одинокой, просит принцессу Кейденс помочь ей найти особенного пони.

По ходу дела принцесса Селестия заново открывает себя.

[Изображение: https://cdn.everypony.ru/storage/02/26/12/2024/05/17/e65c6ab2a7.png]

Редактор: Randy1974

Продолжение: Опасный роман лебедей

Все рассказы из вселенной Видверс

## Глава 1

— Кейденс, мне одиноко.

Кейденс посмотрела на свою тетю и увидела, как Принцесса Селестия превратилась в просто Селестию, ее маска сломалась, и на ее лице появился поток эмоций. Крылья Кейденс затрепетали, и она глубоко вдохнула, пытаясь сдержать собственную реакцию, которая, как она боялась, захлестнет ее.

— Кейденс, мне очень одиноко, но я не знаю, смогу ли я снова пройти через любовь. Я не знаю, что делать. Я не хочу, чтобы мне причиняли боль, и не хочу причинять боль другим пони, но мое сердце не желает прислушиваться к моему собственному разуму и логике. Я не могу заставить эту боль утихнуть.

Кейденс, которая была очень практичной пони, применила очень практичный подход к решению этой проблемы. В конце концов, она была принцессой любви.

— Итак, тетя, есть ли у тебя на примете какой-нибудь пони? Какой-нибудь пони, который привлекает твое внимание?

— Нет. — Селестия покачала головой, и уши Кейденс навострились от единственного слова, произнесенного ее тетей.

— Кейденс, мне очень трудно. Я не знаю, стоит ли мне это делать. Каждый раз, когда я влюблялась, это заканчивалось разбитым сердцем или катастрофой. — Селестия издала измученный вздох, и ее уши опустились. — От меня так многого ждут. Многие обязанности я обязана нести. И я делаю это в одиночку. Кейденс, дорогая, иногда я думаю, как долго я еще смогу продолжать. Я устала.

— Понимаю. — Губы Кейденс сжались в задумчивую складочку. — Значит, тебе нужно что-то серьезное, а не интрижка…

— Кейденс!

— … и это должно быть с тем пони, который понимает долг и самопожертвование. Это будет непросто, но я думаю, что справлюсь с этим новым делом. — Кейденс одарила тетю победной улыбкой.

— Так я теперь дело? — спросила Селестия, ее уши встали дыбом.

— Ну… — Кейденс тщательно обдумала свои слова; она была принцессой любви. Вот чем она занималась. Она помогала пони найти любовь всей их жизни. Она помогала пони с трудными или сложными потребностями найти любовь. Кейденс помогала любви случиться. Кейденс искала все новые и новые варианты, пока не находила пони, который, как она знала, был подходящей потенциальной парой, чтобы стать для кого-то самым особенным пони. Она посмотрела на свою тетю и не смогла сдержать улыбку. Тетя собиралась стать ее самым сложным делом в жизни, в этом не было никаких сомнений.

— Кейденс?

— Я тут подумала, — ответила Кейденс, — и попыталась придумать мягкий ответ. Конечно, ты — дело. Тетушка, это то, чем я занимаюсь. Я нахожу любовь там, где, казалось бы, ее не найти. И пары, которые я создаю, почти идеальны.

— Это меня беспокоит, — призналась Селестия низким, хриплым голосом, который сейчас был наполнен эмоциями. — Кейденс, дорогая, если ты найдешь мне любовь всей моей жизни, и мне придется смотреть, как он стареет, я не думаю, что смогу это вынести. Это плохая идея, и лучше бы я ничего не говорила. Я должна идти…

— Садись, — приказала Кейденс, когда Селестия поднялась из-за стола, за которым они сидели. Когда Селестия не села, Кейденс нахмурила брови. — Сядь… — На этот раз в ее голосе прозвучала безошибочная твердость, и она постучала копытом по краю стола.

Как отруганная кобылка, Селестия села, кусая и жуя нижнюю губу.

— Тетя, мне неприятно это говорить, но лучше любить и потерять…

— Кейденс… ты любила, но никогда не теряла. Не читай мне нотаций. — Глаза Селестии сузились, и на мгновение гнев вспыхнул в ее глазах, как два живых уголька. — Ты не знаешь, что такое потеря, но однажды ты узнаешь. Тогда приходи ко мне и поделись своими веселыми, оптимистичными банальностями.

— Справедливо, — ответила Кейденс. Все еще видя следы гнева в своей тете, Кейденс немного сменила тему. — Ты готова довериться моим действиям? Я делаю все по-другому. Я свожу пони вместе таким образом, что это позволяет им узнать друг друга изнутри, не отвлекаясь на посторонние вещи. Мои методы своеобразны, но они работают. У меня очень высокий рейтинг успешности, и тебе придется подчиниться тому, как я это делаю.

— Мне давно интересно, как ты делаешь то, что делаешь, — сказала Селестия, когда ее гнев угас, а взъерошенные перья улеглись. Она глубоко вздохнула, ее грудь расширилась, и она опустилась в очень нехарактерной сутулости. — Кейденс, мне страшно.

— Любовь — это страшно. — Кейденс качнула головой в знак согласия. — Шайнинг Армор говорит, что он скорее пойдет на войну, чем попытается понять любовь и ее многочисленные подводные камни. К счастью, я облегчила ему задачу. — Кейденс рассмеялась и не по-принцесски фыркнула. — А вот Флурри Харт все усложнила. Забавно, как что-то такое простое может стать таким сложным.

Оставшаяся на столе посуда звякнула и зазвенела, когда Селестия наклонилась и оперлась на край стола, упираясь передними копытами в шелковую скатерть. Она посмотрела на Кейденс, ее глаза расширились от беспокойства, и на краткий миг можно было забыть, что Селестии тысячи лет, потому что она выглядела как очень растерянная кобылка, которая боится наступающей взрослой жизни.

— Я избавляюсь от отвлекающих факторов, которые мешают нам любить друг друга, — начала Кейденс, став серьезной. — У меня очень методичный подход, и каждый раз, когда я это делаю, я совершенствую процесс. Твайлайт мне очень помогла. Самое сложное — найти объект привязанности, но потом становится легче. На первой встрече я использую повязки на глаза и магию изменения голоса. Я хочу, чтобы оба кандидата узнали друг друга изнутри. Я не хочу, чтобы они видели пегаса, или единорога, или земного пони… или, в данном случае, аликорна. Я не хочу, чтобы они отвлекались на такие вещи, как цвет шерсти или кудрявость чьей-то гривы. Ослепив их и сделав неузнаваемыми, я смогу заставить их говорить и быть открытыми. Пони могут быть очень разговорчивыми, когда чувствуют себя анонимными. Я наблюдаю за этой встречей, и мое любовное чувство говорит мне все, что мне нужно знать. После этого я назначаю еще встречи, еще свидания, все вслепую и в маскировке. Каждая встреча, или свидание, если вы хотите их так назвать, привносит новые элементы. Я обнаружила, что пони действительно могут влюбиться на этой ранней стадии. В конце концов, происходит большое разоблачение.

— А у тебя когда-нибудь было так, что все пошло совсем не так? — спросила Селестия.

— Конечно, — ответила Кейденс, не пропуская ни одного мгновения и не испытывая ни малейшего колебания. — Но у меня бывало и так, что все шло ужасно плохо, а потом становилось просто замечательно хорошо после консультаций с парами. Самые худшие случаи, когда все шло не так, происходили потому, что кто-то из пони был не до конца честен со мной на ранних стадиях, когда я задавала кучу вопросов. И они сами накликали на себя беду. — Глаза Кейденс сузились, и она замолчала, чтобы дать своим словам время дойти до сознания.

— Понятно, — ответила Селестия, вникая в слова Кейденс. — Я буду стараться быть открытой и честной.

— Если ты не сможешь этого сделать, я пойду к твоей сестре, чтобы узнать все, что мне нужно. — В голосе Кейденс не было и следа веселья или смеха; ее глаза были жесткими и острыми. Она пристально смотрела в глаза своей тети и не отворачивалась. — Предупреждаю тебя, тетя, я — аликорн любви. Я очень серьезно отношусь к тому, что делаю. Я знаю, какой ты можешь быть. Я знаю твои привычки. Я знаю, как ты любишь вводить в заблуждение и дразнить. Я требую, чтобы ты отнеслась к этому со всей серьезностью, которой оно заслуживает.

— Конечно, Кейденс. — Селестия испустила крошечный вздох и кивнула своей племяннице. — Я даю тебе слово твоей тети, что буду вести себя хорошо. — Селестия вытянула одно копыто с золотым накопытником, согнула переднюю ногу и постучала себя по сердцу.

— Спасибо, — ответила Кейденс. Одна бровь приподнялась. — Я проведу с тобой собеседование сегодня вечером. Приготовься… Я имею в виду, именно приготовься. Я вернусь после захода солнца и укладывания Флурри спать. Я наслаждалась нашим совместным чаепитием. Я уверена, что бедняжка Шайнинг сейчас в полном расстройстве от того, что его оставили наедине с Твайлайт и Флурри на последние несколько часов.

Не удержавшись, Селестия рассмеялась и кивнула головой в знак согласия. Она смеялась несколько долгих мгновений, ни разу не отрывая взгляда от племянницы. Кейденс выросла. Теперь Кейденс была матроной и имела такую мягкую, но царственную осанку. Кейденс была императрицей, и она очень хорошо играла эту роль. Она доверяла Кейденс свое хрупкое сердце. Она почувствовала прилив благодарности.

— Кейденс, спасибо тебе, — сказала Селестия хриплым, растроганным голосом, в котором слышались эмоции.

— Не стоит благодарности, — ответила Кейденс, — ты заслуживаешь счастья и любви, как и любая другая пони. — Кейденс улыбнулась. — Будь готова. Сегодня вечером. После заката. После того, как Флурри Харт будет уложена в постель… или привязана к кровати, в зависимости от того, как оно пойдет, я вернусь.

Селестия, почувствовав маленькую, хрупкую искорку надежды, кивнула:

— Я буду ждать…

* * *

Принцесса Селестия чувствовала себя так, словно ей снова всего пара сотен лет. Она расхаживала по своим покоям, нервничая, ее сердце колотилось, а стрелки вспотели. Она не могла отделаться от ощущения, что совершила ошибку, ужасную ошибку, и что все это закончится слезами. Когда появилась Кейденс, у Селестии возникло искушение все отменить.

Она отказывалась признать это, но Селестия была в ужасе. Ее последняя любовь была катастрофической и закончилась ужасной душевной болью. Раздраженная звуками, которые они издавали, Селестия сбросила свои золотые накопытники; один из них она отшвырнула слишком сильно, и он ударился о стену. Разочарованная, злая, испуганная, она сорвала с шеи регалии и швырнула их на кучу подушек, надувая щёки от волнения.

Корона также была бесцеремонно брошена в кучу подушек. Иногда она ненавидела эту проклятую вещь. Она была безвкусной, броской, а сама Селестия в моменты вспыльчивости имела склонность заставлять золото плавиться. Конечно, в моменты сильного гнева плавились даже камни, поэтому так важно было быть терпеливой и спокойной.

Маленькие пони тоже могли плавиться.

Принцессу отвлек стук в дверь. Она замерла, широко раскрыв глаза, и уставилась на дверь. Ее рот открылся, и она хотела пригласить Кейденс войти, но из него не вырвалось ни слова, только писк. Несколько раз она пыталась заговорить, но слова не выходили. Наконец, дверь открылась, и Селестия была избавлена от необходимости что-либо говорить.

В дверях стояла Кейденс, выглядевшая очень профессионально. В руках она держала толстую тетрадь, планшет и вычурную чернильную ручку шокирующего розового цвета. Селестия смотрела, как Кейденс оглядывает комнату, и она знала, что Кейденс видит снятую обувь, регалии и корону. Одна из бровей Кейденс изогнулась, и Селестия вдруг почувствовала себя очень виноватой, не имея возможности сказать почему.

— О… ты выглядишь взволнованной. — Кейденс говорила голосом няньки для жеребят или школьной учительницы. Она несколько раз моргнула, поцокала языком, а затем мягким командным голосом сказала: — Теперь садись, устраивайся поудобнее и приготовься к откровенности.

* * *

Моргнув, Селестия попыталась устроиться поудобнее на куче подушек, и тут что-то укололо ее в идеальный, плюшевый белый зад. Она хрюкнула — совсем не как принцесса — и после секундного колебания вытащила из-под себя корону и снова швырнула ее через всю комнату. Она со звоном ударилась о стену и упала на мраморный пол. Повернув голову, она увидела, что Кейденс неодобрительно прищурила один глаз.

Так вот каково было маленьким пони, когда она ругала их или давала понять, что не одобряет их поступки? Это было ужасно. Селестия выдержала всю тяжесть осуждающего взгляда аликорна, и ей захотелось провалиться сквозь пол, чтобы никогда больше не видеть ее. Кейденс тоже была хороша в этом, даже слишком хороша. Уроки Селестии окупились с лихвой.

— Бедный Шайнинг Армор… он поддался во время купания. Твайлайт пала вскоре после этого. Я думала, что обречена, но на помощь пришла Твайлайт Вельвет. Она уложила Флурри Харт в кровать, а Спайк спел ей на сон грядущий. Найт Лайт сделал то, что он делает со светом, чтобы маленькие жеребята заснули. — Кейденс устало вздохнула, а потом рассмеялась. — Твайлайт Вельвет уложила в постель обоих своих взрослых жеребят, и мы хорошо посмеялись над этим. У нее удивительная выносливость для кобылы ее возраста. — Кейденс несколько раз моргнула, достала ручку и открыла блокнот.

Розовый аликорн прочистила горло, вежливо кашлянула и достала маленькие очки для чтения. Она водрузила их на мордочку, посмотрела сквозь них, чтобы сфокусировать взгляд, а затем обратила свое внимание на Селестию.

— Итак, давай начнем. Сексуальные предпочтения. Кольт или кобыла? — Кейденс одарила Селестию терпеливой улыбкой и стала ждать.

— Кейденс, ты меня знаешь. Кольт, конечно же.

Кейденс раздраженно поморщилась:

— Честность… от тебя требуется честность…

— Я не понимаю, о чем ты, — сказала Селестия низким, строгим голосом, в котором слышался намек на гнев.

— Послушай, давай покончим с этим… Я знаю все о чувствах, которые ты испытывала к Твайлайт и все еще иногда испытываешь. — Глаза Кейденс сузились. — У тебя были чувства и к другим кобылкам.

— Кейденс… я… это…

— ЧЕСТНОСТЬ! — рявкнула Кейденс голосом, достаточно сильным, чтобы зазвенели безделушки на соседней полке. — Ничего не получится, если ты не будешь честна! Не лги мне… это оскорбительно, тетя.

— Да, были времена, когда у меня были определенные фантазии о Твайлайт. — Селестия повесила голову. — Но я никогда не стала бы действовать в соответствии с ними. Она была моей ученицей… моей подопечной… Хотя я и думала об этом, я бы никогда не стала действовать. Это было бы аморально и неэтично. — Селестия сделала паузу и на мгновение закрыла глаза. — Хотя иногда я задаюсь вопросом, что могло бы быть.

— Теперь я спрошу снова. Кольт или кобыла? — Губы Кейденс искривились в недовольную гримасу, и она ждала честного ответа от тети.

— Жеребец, — ответила Селестия низким голосом, почти писком. — Мне нужен мужественный пони, возможно, немного властный, но не в плохом смысле. Кто-то достаточно храбрый, чтобы быть мне равным. Кого-то, рядом с кем я могу расслабиться и знать, что он защитит меня. Кто-то, кто будет заботиться о моих нуждах.

— Мммм… — Кейденс кивнула, пока ее ручка царапала страницу блокнота, на которой она писала.

— Кто-то, кто пробудит во мне лучшее, — продолжала Селестия, — кто-то, кто пробудит все мои лучшие качества.

— С кем могут сложиться отношения учитель-ученик, — сказала Кейденс.

— Нет… нет, Кейденс… только не это… — Селестия покачала головой.

— Почему нет? — спросила Кейденс, навострив уши. — Ты лучше всего проявляешь себя, когда являешься учителем. Ты только что призналась, что у тебя есть чувства к Твайлайт. Тебе будет наиболее комфортно и ты будешь наиболее открыта, когда будешь делать то, что у тебя получается лучше всего. А ты, тетя, ты — учитель. Поэтому тебе нужен ученик, с которым можно быть немного непослушной…

— Кейденс! — Рот Селестии открылся в шоке.

— Я не говорю, что тебе нужно заставлять их оставаться после уроков, чтобы ты могла отшлепать их за то, что они плохие пони… только если ты не хочешь… а ты должна хотеть… это весело. — Кейденс подмигнула тете, а затем продолжила записывать что-то в тетрадь.

Селестия знала, что ее племяннице нравится здоровая личная жизнь, но Селестия никогда не задумывалась об этом. Флурри Харт существовала потому, что Кейденс и Шайнинг Армор проводили много времени, выражая физическую любовь. Но Селестия никогда не задумывалась об этом. Она старалась не думать об этом. Но теперь, теперь она стала задаваться вопросом, кто кого отшлепал; кто был учителем, а кто учеником. Могла ли Кейденс все еще втиснуться в свой школьный наряд кобылки? Способен ли Шайнинг Армор на самом деле отшлепать любовь всей своей жизни, или это просто нежные любовные прикосновения в игре?

— Мы чередуемся, — с усмешкой сказала Кейденс и усмехнулась, увидев, как лицо ее тети исказилось от дискомфорта. — Как я могу понять сложные потребности и любовь других, если я сама не экспериментирую в этих вещах?

Потрясенная, Селестия издала шокированное хныканье в ответ на слова Кейденс.

— Хорошо, тетя… глубоко дыши… и начинай рассказывать мне о том, что тебе нравится, — сказала Кейденс Селестии, раздвигая ноги и устраиваясь поудобнее на диване. — Не стесняйся. Будь открытой, будь честной… помоги мне, чтобы я могла помочь тебе.

— Я люблю дождь и дождевые облака, — промурлыкала Селестия, удивляясь легкости, с которой слова сорвались с ее губ. — Я всегда считала, что хорошая гроза заставляет пони еще больше ценить солнечный свет. Мне всегда нравились грозовые облака… Мне нравятся их цвета. Мне нравится, когда солнце светит сквозь грозовые тучи… оно почему-то всегда выглядит ярче, когда светит сквозь пушистые серые облака. Эти моменты, когда лучи света пробиваются сквозь темные тучи, как копья солнечного света… — Слова Селестии оборвались.

— Это хорошо. Это помогает мне понять тебя. — Ручка Кейденс продолжало царапать страницу, на которой она писала в своем блокноте. — Моя тетя — безнадежный романтик, — пробормотала Кейденс тихим голосом.

— Мне нравится прыгать по лужам…

— Я знаю. — Ручка Кейденс на мгновение остановилось, пока она смотрела на свою тетю. — Ты была очень удивлена, когда я нашла тебя и присоединилась к тебе. Это был один из самых счастливых моментов моего детства. Мы вместе прыгали по лужам и были так счастливы. Я дорожу этим воспоминанием.

— Я тоже, Кейденс… я тоже. Так мало пони могут увидеть меня такой, какая я есть на самом деле. Однажды я пыталась прыгнуть в лужу рядом с Твайлайт, но она просто прочитала мне лекцию о гигиене. — На мордочке Селестии расплылась расслабленная улыбка. — Твайлайт не прыгает по лужам.

— Как и Шайнинг Армор, — сказала Кейденс, поделившись секретом со своей тетей.

— Твайлайт Вельвет воспитала их правильно, — сказали обе кобылы в унисон.

Моргнув, Кейденс рассмеялась, и Селестия почувствовала, что расслабилась еще немного. Она почувствовала, как напряжение в мышцах ослабевает, а стрелки уже не так потеют. Она чувствовала, что ее настроение улучшается. Все шло хорошо.

— Как ты относишься к жеребятам? — спросила Кейденс.

И тут же Селестия почувствовала, что ее стрелки снова начали потеть. Не ожидая такого вопроса, она сглотнула. Она почувствовала, как мышцы ее шеи сжались, и ей стало трудно дышать. Она слегка фыркнула, а затем сказала:

— Кейденс, это очень сложно.

— Честность, — сказала Кейденс мягким голосом.

Селестия вздохнула, понимая, что выпутаться из этой ситуации невозможно:

— Кейденс, я не просто так стала учителем. Я удовлетворяю свои внутренние материнские потребности опосредованно, присматривая за чужими жеребятами. — Селестия глубоко вздохнула. — Мне нравятся жеребята. Мне нравятся дождевые облака, мне нравится топать по лужам, и мне нравятся жеребята. В них столько надежды и потенциала.

Кейденс посмотрела на Селестию поверх верхнего края своих очков:

— Тетя, это уже не старые темные времена. Сейчас все по-другому. Тебе не нужно так беспокоиться о дворянах, которые борются за власть и пытаются отравить своих соперников. Теперь все стало безопаснее. Если ты действительно хотела иметь собственных жеребят, ты должна их иметь. Я знаю, это сложно, и я знаю, что когда-нибудь это закончится болью в сердце, но ты должна хотя бы попытаться.

— Кейденс… Я не знаю… Кейденс, я пережила очень мрачные времена. То, что я видела…

— Это как грозовые тучи. Конечно, на какое-то время стало темно, но солнце пробилось сквозь них, и теперь, пробившись сквозь все эти темные тучи, солнце кажется намного ярче. Разве это не приятно? Разве это не красиво? — Кейденс ободряюще улыбнулась своей тете.

Селестия сидела с пустым выражением лица и думала, когда же Кейденс стала такой мудрой. Кажется, совсем недавно Селестия спросила Кейденс, не хочет ли она посидеть с очень беспокойной кобылкой, которая задавала слишком много сложных вопросов.

— Я бы хотела иметь жеребят… если бы нашла подходящего жеребца, готового остепениться. — Селестия почувствовала, что ее лицо начинает гореть, и она даже не представляла, насколько розовой она стала. Начиная с шеи и выше, она становилась похожа на Кейденс.

— В этом деле так много доверия, — сказала Кейденс низким, серьезным голосом. — Ты должна доверять своему партнеру. Ты должна доверять своим маленьким пони. Ты должна верить в их доброту и надеяться, что они не причинят вреда. — Кейденс прочистила горло. — Я думала, что доверяю Шайнингу… То есть, я действительно думала, что доверяю ему. Мы вместе прошли через множество сексуальных экспериментов, и я считала, что доверяю ему. Но потом я забеременела и поняла, насколько я доверяю Шайнинг Армору. Я доверяю ему Флурри Харт, самое дорогое и близкое моему сердцу. Он такой терпеливый, нежный и добрый.

Селестия почувствовала, что ее глаза увлажнились, когда она слушала, как Кейденс раскрывает свое сердце. Она почувствовала стеснение в горле. Она узнавала о Кейденс разные вещи, шокирующие и хорошие, она узнавала Кейденс как кобылу, а не только как ученицу или императрицу Кристальной империи. Даже если весь этот опыт сошел на нет, Селестия утешалась тем, что эта ее глупая идея сблизила ее и Кейденс.

— Семья — это было бы неплохо. — Селестия вздохнула. — Правда в том, что я не так нужна, как раньше. Твайлайт упорядочила работу правительства. Луна справляется со своей частью политической работы. У меня появилось больше свободного времени, чем за последние столетия. У меня есть пони, которым я могу доверять, которые заботятся о моих интересах. Правда в том, что я мог бы уделять себе больше времени, но я этого не делаю. Я не знаю, почему.

Селестия моргнула, удивленная собственной откровенностью. Она действительно не знала, почему. Привычка? Рутина? Была ли она действительно старой, упрямой и закостенелой? Она не знала. Возможно, пришло время перемен. Она посмотрела на Кейденс и направила свою тревожную энергию на то, чтобы погрызть губу.

— Да? — спросила Кейденс, ожидая какого-то вопроса от тети.

— Мне нужен кто-то достаточно смелый, чтобы выманить меня из зоны комфорта, — сказала Селестия.

Кейденс улыбнулась:

— Это можно устроить, я уверена.

— Он должен быть романтиком, — добавила Селестия.

— Это само собой разумеется, — ответила Кейденс.

Селестия снова закусила губу и задумалась над тем, что она хотела сказать дальше. Она напомнила себе, что Кейденс — взрослая кобыла и аликорн любви. То, чего хотела Селестия, было восхитительно грязным, но у нее были свои причины.

— Кейденс?

— Да?

— Я знаю, как это может прозвучать, но это относится к тому, что я учительница.

— Да? — Кейденс выгнула бровь в любопытстве.

— Я хочу девственника…

— Тетя!

— Нет, выслушай меня, Кейденс. — Селестия сделала паузу и подождала, пока хихиканье Кейденс утихнет, и почувствовала, что у нее самой пересохло в горле. Когда хихиканье Кейденс утихло и перешло в несколько фыркающих смешков, Селестия продолжила. — Я стара и устоялась в своих взглядах. Мне не нужен любовник с кучей плохих сексуальных привычек. Мне не нужен пони, которому придется объяснять, как правильно делать работу, и объяснять, почему все, что они сейчас делают, неправильно. Мне нужен молодой пони, жаждущий, но готовый учиться. Мне нужен этот юношеский энтузиазм ученика, который хочет быть в школе. Кейденс, я…

— Я понимаю, — сказала Кейденс серьезным, торжественным голосом. — Я полностью понимаю. Ты хочешь подарить одному счастливому пони самый волшебный и самый замечательный образовательный опыт всей жизни.

— Да, наверное, хочу, — признала Селестия. — Может быть, я неразумна или прошу слишком многого?

— Нет, — ответила Кейденс, покачав головой. — Я так не думаю. А теперь расскажи мне больше о себе, чтобы я могла помочь тебе. Мы растопили лед, и ты начинаешь чувствовать себя более комфортно. Приготовься, тетя, сейчас мы поговорим о действительно неловких и неудобных вещах.

Проглотив огромный комок, который только что появился в горле, принцесса Селестия почувствовала сильный страх, но в то же время она была готова к этому испытанию. Поэтому она сделала глубокий вдох и приготовилась рассказать Кейденс все, что могла, чтобы Кейденс смогла помочь.

К тому же, было бы неплохо поговорить о таких вещах с кем-то, кроме Луны.

Луна была той еще дразнилкой.

## Глава 2

Булавки и иголки. Все было как на иголках. Последние три дня были почти мучительными. Селестия видела Кейденс в течение последних трех дней, но Кейденс была в отпуске, и Селестия ничего не говорила, чтобы Кейденс могла насладиться своим временем и отдохнуть. Но сегодня… сегодня Кейденс собиралась прийти для разговора. Она передала, чтобы та была готова.

Селестия не понимала таинственных путей Кейденс. Она знала, что у Кейденс есть клиенты; пони, которым она помогает. У нее была целая сеть помощников, обладавших самыми разными талантами — от сватовства до психоанализа. А еще была сама Кейденс и ее загадочное чувство любви. Кейденс знала, когда присутствовало влечение, Кейденс знала, когда была влюбленность, и она знала, когда были созданы все условия для того, чтобы любовь расцвела. Ни одно чувство любви не могло быть скрыто от Кейденс, и Селестия была тому свидетелем. Кейденс знала о ее маленькой фантазии о Твайлайт — безобидной, ни разу не воплощенной в жизнь фантазии о том, чтобы стать учителем Твайлайт в любви.

Твайлайт была такой очаровательно неловкой.

Теперь Кейденс работала, что бы это ни значило, даже в свой отпуск. В том-то и дело, что у аликорнов не было отпусков. Солнце и луна должны были продолжать движение. Твайлайт управляла приливом и отливом магии, даже если сама этого не осознавала. Что это будет за день, день, когда Твайлайт по-настоящему осознает масштабы своего таланта. Это будет знаменательный день открытий, и Селестия не могла дождаться. Пони продолжали влюбляться и испытывать трудности в любви. Поэтому Кейденс и ее сеть были необходимы.

Любовь была забавной и непостоянной вещью для вида, зависящего от судьбы. Иногда судьба путалась и нуждалась в помощи. Для каждого пони найдется подходящая пара, но с учетом демографического взрыва, огромных городов и огромного количества пони, иногда любви требовалась помощь, чтобы свести два сердца вместе. Судьба и в самом деле была забавной штукой. Судьба указывала вам направление, она помогала вам идти вперед. Судьба, как и кьютимарка, могла подтолкнуть вас в правильном направлении, но в конечном итоге пони должен был сам проделать этот путь, а после искать помощи, если он забуксовал.

Принцесса Селестия однажды была опустошена, но она никогда не металась. Нет.

К счастью, у судьбы были такие помощники, как Метконосцы и принцесса Ми Аморе Каденза. Пони, которые упорно трудились, чтобы помочь волшебству случиться. Эти помощники сделали мир лучше самим своим существованием. Теперь нужен был только пони, который помог бы управиться с именами — они стали немного громоздкими. Сансет Шиммер, Твайлайт Спаркл, Старлайт Глиммер; существует не так уж много способов описать вечер как время суток при помощи всего двух слов. Какая бы космическая сила ни отвечала за имена, она явно устала, измоталась и нуждалась в помощнике или трех помощниках.

Известие о приезде Кейденс заставило Селестию засуетиться, как взволнованную кобылку-школьницу.

* * *

Увидев Кейденс, Селестия не могла не почувствовать себя немного разочарованной. Флурри Харт не была со своей матерью. Конечно, Флурри Харт была здесь, в Кантерлоте, вчера, когда Кейденс была в гостях, и они все вместе весело провели время, но сейчас Кейденс работала, а маленькая Флурри была в Понивилле. Возможно, она разрушает замок Твайлайт, заставляет своего отца и тетю молить о пощаде и, несомненно, избалована своими бабушкой и дедушкой.

Селестия издала тоскливый вздох. Кантерлот все еще был относительно цел после визита Флурри.

— И снова здравствуй, Кейденс, — сказала Селестия, желая поскорее покончить с любезностями и начать разговор о настоящей причине, по которой Кейденс оказалась здесь. Но Селестия должна была быть терпеливой, милостивой, она должна была сбавить обороты и вести себя соответственно своему возрасту. Она была еще довольно молода, если судить по всему, но обычная маленькая пони этого не понимала.

— Я нашла кое-кого, — ответила Кейденс, опускаясь на диван и испуская усталый, измученный вздох — вздох изможденных матерей, которые распространены повсеместно. Розовый аликорн устроилась поудобнее и принялась есть цветы из стоящей рядом вазы, жуя их с почти оргазмическим выражением удовольствия на лице.

Так скоро? Потрясенная, Селестия покачала головой. Она знала, что ей следует сесть, но не могла. Ей хотелось гарцевать, она не могла стоять на месте, и она была в таком возбужденном, взвинченном состоянии, что ее собственные перья зудели и жарко прижимались к бокам. Она почти не могла выносить предвкушения.

— Я не хочу говорить слишком много, так как хочу защитить процесс, но я могу рассказать тебе кое-что, — сказала Кейденс с полным ртом маргариток.

Селестия ерзала на месте, сдерживая себя от того, чтобы не запрыгнуть на диван рядом с Кейденс, чтобы обнять ее, прижать к себе, а затем сделать все необходимое, чтобы заставить Кейденс говорить и вынудить Кейденс рассказать ей все… все. У каждого пони есть слабое место, и его можно заставить говорить.

— Он текущий клиент. Уже некоторое время. Он немного старомоден, он традиционалист, как ты скоро узнаешь, и у него романтические, придворные идеалы. Он хочет найти кобылу, которая сможет ценить его таким, какой он есть, а не смеяться над ним, потому что он другой. Последнее любовное приключение ранило его, и у него нежное сердце. Он боится, что ему снова будет больно, поэтому он и ходил на консультации.

— Кейденс, дорогая…

— Да, тетя?

— Прости меня за прямоту, но похоже, что его последняя встреча оставила его немного более чем раненым… если ему было настолько больно, что он обратился за помощью, значит, все было очень плохо. — Глаза Селестии сузились, и ее острый, логический ум уже подбирал каждое слово, сказанное Кейденс, пытаясь собрать как можно больше информации.

— Он… ну… хмф. — Кейденс посмотрела на пустую вазу для цветов и выглядела разочарованной. — Я не хочу вдаваться в подробности, но, как уже было сказано, у него есть определенные представления о придворной любви. Он бережет себя для брака, видишь ли. Знаешь, это забавное старое устаревшее понятие…

— Кейденс, это важная традиция для многих, — сказала Селестия негромким голосом.

— Я знаю, — согласилась Кейденс, покачав головой, — но я считаю, что это чревато. Пара должна попробовать, прежде чем вступать в брак. Иногда вещи не всегда подходят друг другу. — Уши Кейденс поникли, и она строго посмотрела на тетю. — Это значит, что иногда мне приходится много работать, чтобы восстановить отношения… Я просто хочу сказать, что практично экспериментировать, прежде чем сказать "да" и посвятить себя тому, что должно быть партнерством на всю жизнь.

— Думаю, я понимаю, — сказала Селестия, стараясь быть любезной.

— Как бы то ни было… — продолжила Кейденс, — на него оказывали сильное давление, и он согласился. Я нахожу его поступок довольно смелым. А вот кобылка, с которой он встречался, очень плохо восприняла его отказ. Она высмеяла его, опозорила, а потом распустила о нем ужасные слухи и разнесла их по школе. Это причинило ему много горя.

— Это ужасно. — Селестия подняла голову выше. — Как один пони мог так поступить с другим?

— Я не знаю, — ответила Кейденс, — но они это делают. И она это сделала. Но он был храбрым и поступил правильно. Он обратился за помощью к психологу. И это все, что я собираюсь сказать на эту тему. — Кейденс усмехнулась, широкая довольная улыбка расплылась по ее мордочке.

— Кейденс, ты должна рассказать мне больше, — властным тоном сказала Селестия.

— Нет. — Кейденс покачала головой. — Это все, что ты получишь.

— Но мне нужно знать больше. — Селестия сделала шаг вперед, и ее уши напряглись от звука взъерошенных перьев. Она поняла, насколько коварной была Кейденс. Кейденс только что сказала ей достаточно, чтобы затронуть ее эмоции и заставить ее волноваться. Она проклинала компетентность и непоколебимость Кейденс. Селестия слишком хорошо поработала с этой ученицей. Кэйденс была извергом. Маленький розовый кошмар. Селестия никогда еще не испытывала такой гордости. В принцессе должно быть ровно столько безжалостности, сколько нужно, а Кейденс — это сахар и пряности с добавлением озорства.

— Сегодня ты узнаешь больше, — сказала Кейденс своей тете дразнящим тоном, — потому что сегодня ты пойдешь на свое первое свидание.

Селестия, которая поднимала солнце, а иногда даже луну, теперь с трудом удерживала собственное тело. Ее колени подкосились, и она почувствовала, как дыхание перехватило в горле. Ее грудь сжалась, и она издала самый неловкий звук икоты.

— Нам нужно обсудить некоторые основные правила. Думаешь, ты сможешь выдержать серьезную дискуссию? — Кейденс посмотрела на свою тетю, ее брови сошлись вместе, и несколько слабых морщинок украсили ее мордочку.

— Да. — Селестии захотелось распластаться на полу в луже. Ее благородный, царственный, величественный голос теперь звучал как ржавый шарнир. Она надеялась, что Кейденс это нравится. Селестия воздержалась от дальнейших слов, не желая слышать звук собственного голоса.

— Никаких имен, — начала Кейденс. — Ты будешь называть его Мистер, а он тебя — Мисс. Вы не должны раскрывать друг другу, кто вы такие. Я буду наблюдать за вами и ждать с заклинанием молчания, чтобы справиться с любыми неудачами в этом процессе. Никакого раскрытия племени… Ты не поверишь, насколько это может быть вредно. Пони узнают племя и сразу же начинают с вредных, обидных предвзятых представлений о том, как должны вести себя разные племена.

Селестия кивнула, чтобы показать, что она внимательна.

— Ты не должна раскрывать, что ты принцесса… это было бы плохо. Он поймет, кто ты, только путем дедукции. Большое открытие должно произойти позже. Будь мягкой. Никаких допросов. Я доверяю тебе подчиняться моим правилам и следовать моим методам. Я знаю, насколько ты умна и как хорошо разбираешься в государственном устройстве. Если я обнаружу, что ты используешь свои навыки, чтобы подорвать мои усилия и обойти мои методы, мне будет очень, очень больно, и я разочаруюсь в тебе. Возможно, я даже откажусь от этой затеи. Мне нужно, чтобы ты поняла, насколько это может повредить нашим отношениям, если ты попытаешься найти способ обойти установленные мной меры защиты. Я горжусь своей работой, и я не причиняю пони боль, я им помогаю. Я не хочу, чтобы ты пострадала, и я не хочу, чтобы он пострадал. Уважай мои методы и не вмешивайся в мои меры предосторожности.

— Я понимаю, — сказала Селестия писклявым голосом кобылки. — Я буду вести себя наилучшим образом, обещаю.

— Он немного застенчив и напуган до смерти. Я точно знаю, что и ты тоже. Имей это ввиду: у вас двоих уже есть что-то общее. Общая почва, и все такое. — Кейденс поджала губы и изучала свою тетю. — Свидание будет простым. Я уже выбрала кафе здесь, в Кантерлоте, и подготовила безопасную комнату. Ты пойдешь туда вслепую, и он тоже. Будет использована магия, чтобы изменить ваши голоса. На столе будет выбор лакомств и угощений, которые вам придется потрудиться найти, а в ваших напитках будут соломинки. Никакой магии… Я имею в виду именно это — никакой магии. Магия может выдать что-то и раскрыть что-то до того, как оно будет готово. Так что в конечном итоге у тебя может оказаться немного шоколада на носу. Смирись с этим. Я буду находиться в комнате с вами обоими, следить за всем и оценивать ваши реакции. Я буду проверять все своим любовным чувством и пытаться определить, с чем я работаю. Я уже пообещал ему первый отчет по окончании, но в какой-то момент завтра я приду и дам тебе знать, как все прошло с моей точки зрения, а мы с тобой поговорим о том, как все было. Я также могу дать тебе список вещей, которые тебе нужно улучшить, если ты хочешь, чтобы это сработало.

— Хорошо, — ответила Селестия, осознавая всю серьезность ситуации. Было почти удивительно видеть Кейденс в роли командира, с таким контролем, таким самообладанием, таким профессионализмом. Селестия поняла, что никогда по-настоящему не видела работу Кейденс — она никогда не уделяла Кейденс и ее работе того внимания, которого она заслуживала. Селестию охватило чувство вины: она увидела все только потому, что была в отчаянии и пришла к Кейденс за помощью.

Когда все закончится, Селестия планировала сесть и искренне поговорить с Кейденс по душам, чтобы сказать ей, какая она великолепная и замечательная пони. Селестия хотела, чтобы Кейденс знала, как она гордится ею.

— Сегодня вечером. В девять часов. Будь готова. И снова, я должна сказать, не разочаруй меня.

Селестия кивнула, скорее для того, чтобы укрепить собственную решимость, чем для того, чтобы дать понять Кейденс, что она ее не подведет. Просто на карту было поставлено слишком многое.

## Глава 3

Селестия подумывала о том, чтобы заболеть, лишь бы покончить с этим. Она имела дело с войнами, злобными яками, упрямыми бюрократами, сбежавшим дракониусом, случайным тысячелетним злом, вновь поднявшим свою уродливую голову, и даже родительскими вечерами в школе, но мало что за последние семьсот пятьдесят лет или около того заставляло ее так нервничать или волноваться. Она почувствовала, что у нее свело живот, и на мгновение подумала о том, чтобы все отменить.

Какая-то часть ее понимала, что Кейденс не позволит ей все отменить. Не без тяжелых последствий. И, по правде говоря, Селестия не хотела отменять это. Одиночество стало просто мучительным. Она хотела, чтобы оно закончилось, но чтобы оно закончилось, ей нужно было пережить некоторый дискомфорт. Селестия вздохнула и смирилась с тем, что ей придется принять лекарство, как большой кобылке.

Она чувствовала жар и зуд во всем теле. Она вспотела и, думая о том, что вспотела, начала беспокоиться о том, не воняют ли ее подкрылки. У нее были большие, тяжелые крылья, и запах под крыльями был настоящей проблемой. Проблема заключалась в том, что, по мнению Селестии, пони никогда не мог чувствовать себя так же, как другие пони. Селестии снились кошмары, как она расправляет крылья, и целая толпа маленьких пони опрокидывается на спину, кверху пузом, с высунутыми языками, выпученными глазами, маленькими ножками, подергивающимися от зловонного запаха. Это был постоянный, ноющий страх, который всегда таился в глубине ее сознания.

У Луны, конечно, не было таких страхов, она все еще застряла в прошлом, в тех давних временах, когда купание было необязательным, а некоторые даже считали его опасным для здоровья. В старые добрые времена пони еще использовали мочу для чистки зубов. Старые добрые времена закончились еще не скоро. Луна, громкая, дерзкая Луна, могла расправить крылья и устроить страже настоящее испытание на выносливость. Низвержение Луны можно было назвать в лучшем случае увяданием цветов, а в худшем — актом войны. Одним взмахом крыльев Луна могла оглушить яка, и принц Резерфорд вернулся домой с довольно интересной историей — правда, грязной.

Восемь тридцать. Пора было отправляться в путь. Селестия почувствовала, как ее желудок снова сжимается, превращаясь в болезненные узлы, и стиснула зубы, ожидая, пока пройдут болезненные спазмы. Словно ей снова всего пара сотен лет, тот мучительно неловкий возраст, который тянулся слишком долго.

С пересохшим ртом Селестия открыла двери своих покоев и вышла в коридор, готовая к выходу.

* * *

— Тетушка… э-э, ваше величество. — Шайнинг Армор склонил голову, когда Селестия вышла из кареты.

— Шайнинг, я удивлена видеть тебя здесь, — обратилась Селестия к своему племяннику. — Как так получилось, что тебе удалось сбежать? Где малышка Флурри?

— О, я обманул Твайли, заставив ее присматривать за Флурри в одиночку. — Шайнинг Армор усмехнулся, глядя на Селестию. — Мама поможет, а Спайк будет рядом, если ситуация изменится к худшему.

— Спайк хорошо ладит с жеребятами, не так ли? — Селестия опустила голову и ласково погладила Шайнинга Армора. — Конечно, помогает то, что Флурри его обожает. Природная броня Спайка защищает его от маленьких… всплесков Флурри.

Прочистив горло, Шайнинг Армор отстранил голову от Селестии.

— Ты должна простить меня, но у меня есть инструкции от Кейденс. Я должен завязать тебе глаза и подготовить тебя к необнаружению. Мы не хотим, чтобы шелест твоих крыльев выдал тебя. Когда я закончу, от тебя останется только голос и ничего больше, но это будет не твой собственный голос. Мы должны защитить процесс.

Селестия кивнула:

— Я понимаю и охотно подчиняюсь.

— У твоего кавалера сильная нервозность. Кейденс пытается его успокоить. Ему чуть не стало плохо прямо перед твоим приходом, так что, пожалуйста, будь с ним терпелива. Он плохо себя чувствует. — Пока он говорил, Шайнинг Армор достал широкую черную бархатную повязку на глаза и подержал ее в воздухе с помощью своей магии.

Слова Шайнинг Армора заставили Селестию задуматься. Она все еще чувствовала себя больной, ее все еще тошнило от беспокойства, и она чувствовала, как ее желудок урчит. По какой-то причине она утешалась тем, что ее спутник так же нервничал, как и она. Почему-то от этого становилось легче. Это ставило их на одну ступеньку. Может быть, им будет о чем поговорить.

Возможно, им будет о чем поговорить.

Селестия нервно топнула копытом по булыжникам, когда Шайнинг Армор надвинул повязку на ее глаза и плотно прижал ее к лицу. Повязка была плотной и толстой, бархат был одновременно гладким и пушистым на ее безупречной шелковистой шерстке. Мир потемнел, и Селестия почувствовала магию. Казалось, не будет никакого обмана, никакого подглядывания сквозь повязку с помощью недозволенных средств. Селестия почувствовала магию Твайлайт и поняла, что Твайлайт должна была помочь Кейденс. Селестию утешало, что две кобылы так хорошо работают вместе. Это сулило хорошее будущее для Эквестрии.

Шелест ее собственных перьев прекратился; она ничего не слышала, даже если хлопала крыльями по бокам. Она услышала хихиканье Шайнинг Армора и поняла, что когда она делала пробное взмахивание, то нечаянно пощекотала его. Она сложила крылья по бокам и изо всех сил старалась вести себя прилично, но у нее было искушение продолжать щекотать его, как она это делала, когда он был маленьким, очаровательным жеребенком. Она любила его тогда, любит и сейчас. Он дополнил Кейденс, он был ее родственной душой. Селестия старалась не думать о том, как ужасно смертен Шайнинг Армор.

Шайнинг Армор всегда издавал самые очаровательные фырканья, когда его щекотали. Это воспоминание приятно отвлекало Селестию от мрачных мыслей и поднимало настроение. Она почувствовала легкое потягивание и поняла, что ее ведут за собой. Она пошла следом, боясь оступиться, но потом пришла к выводу, что Шайнинг никогда не позволит ей оступиться и упасть. Зная это, она с вновь обретенной уверенностью пошла вперед, следуя за Шайнингом.

* * *

Уши принцессы Селестии напряглись в поисках звуков дыхания в комнате, и она поняла, что даже они были заглушены. Умные пони могли различать племена по звуку дыхания; Селестия не могла этого сделать, но Луна могла, и ее Надзиратели тоже. Что-то мягкое коснулось ее задних ног, и она почувствовала, как ее опускают на пол. Большая мягкая подушка почти поглотила ее спину, а перед ней оказался низкий стол.

Напрягая уши, Селестия ждала, надеясь на какие-нибудь указания. Она подозревала, что Шайнинг Армор все еще рядом, но его голос был приглушен. Она знала, что Кейденс должна быть где-то в комнате. Селестия принюхалась и почувствовала запах чего-то сладкого. В воздухе витал аромат роз, шоколада и других лакомств.

— Э-э, привет?

Селестия чуть не проглотила собственный язык и почувствовала, что во рту пересохло. Она кашлянула, но ни звука не вышло. Она знала, что ее спутник ожидает ответа, но Селестия с трудом справлялась с простой задачей — произнести одно слово приветствия.

После нескольких попыток она пискнула:

— Привет.

— Я почти не пришел… но я рад, что пришел.

В произнесенных словах была простая честность, и Селестия напомнила себе, что голос, который она слышала, не был настоящим голосом ее собеседника. После минутного раздумья она решила тоже быть честной.

— Я тоже почти не пришла. Мне было очень плохо. Я так нервничаю.

Ожидая, напрягая слух, Селестия сидела на мягкой, объемной подушке и гадала, что будет сказано дальше. Каждый мускул ее тела был слишком напряжен. Ее крылья прижались к бокам, а стрелки чесались и потели.

— От этого мне вроде как стало легче. — Наступила пауза. — Итак, чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Я торгую фьючерсами, — ответила Селестия без колебаний, ее ум мгновенно придумал умный ответ. — Я занимаюсь фьючерсами и ценными бумагами. А также управляю энергией. — Селестия гордилась своим остроумным ответом. В каждом сказанном слове была доля правды.

— Я служу в гвардии.

— О, правда… — Селестия была заинтригована. Она дорожила своими гвардейцами. — Что заставило тебя вступить в гвардию?

— О… это. — Последовала еще одна долгая пауза. — Ну, видишь ли… э-э, ну, об этом трудно говорить. Я учился в средней школе, и что-то случилось… что-то ужасное.

Мышцы Селестии напряглись. Она уже знала, что произошло.

— Что-то случилось, и это доставило мне массу неприятностей. Все было настолько плохо, что мне пришлось оставить школу, мне пришлось оставить дом, мне пришлось оставить город, где я родился и вырос. Я приехал в Кантерлот и вступил в гвардию, потому что не мог понять, что еще делать или что я хочу делать с собой и своим будущим.

— Ты когда-нибудь решал, чем хочешь заниматься? — спросила Селестия.

— Когда я получу стипендию, которую могут получать гвардейцы, я хочу вернуться в школу. В университет. Я не знаю, что я буду там делать, но у меня есть время, чтобы это выяснить.

Вопросы. У Селестии были вопросы. Он сбежал из дома и поступил на службу в гвардию. Сколько ему было лет? Он должен быть молод, но насколько? Что сделала Кейденс? Были молодые, а были слишком молодые. Она попыталась вспомнить минимальный возраст для вступления в гвардию, но ничего не смогла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она прикусила губу и начала жевать, поглаживая кончиком языка щекочущие волоски на краю губы.

— Я думаю, что хотел бы изучать историю, но не знаю, как превратить это в работу.

— О, историки всегда нужны, — сказала Селестия, слова просто лились из ее рта с легкостью, которая удивила ее саму. — Если ты знаешь правильных пони, то легко получить работу архивариуса или историка. Возможно, ты удивишься, узнав это, но во дворце всегда не хватает сотрудников, когда дело касается этих ценных специалистов.

— Правда?

— Правда. — Крошечная, хрупкая искра надежды зажглась в груди Селестии. Ей было что рассказать. Она была историей. Она была живым сосудом истории, хранящим тысячелетние рассказы о Эквестрии. Найдется ли у нее слушатель? Кто-нибудь, с кем можно поговорить? Кто-нибудь, кто разделял бы ее любовь к истории? Селестия почувствовала, как у нее сжалось горло.

— Итак, кроме истории, что еще ты любишь? Расскажи мне больше о себе. — Селестия обнаружила, что ей любопытно; она хотела знать больше. Ей уже было любопытно узнать о своем собеседнике, Кейденс рассказала ей достаточно, чтобы заинтересовать ее, и Селестия хотела узнать все, что могла.

— Я люблю музыку, искусство и театр. Мне нравятся мелодии из шоу…

Наступила пауза, и Селестия почувствовала, что что-то не так. Она чувствовала напряжение в воздухе. Ее уши дрожали в ожидании новых слов. Она ощущала почти материнское беспокойство. Она хотела отбросить стол в сторону и узнать, что случилось с ее маленьким пони. Ее маленьким пони-охранником.

— Забавно… именно потому, что я люблю историю, музыку, искусство, театр и мелодии, мне пришлось уйти из дома. Потому что я другой. Потому что я люблю культурные вещи, и из-за того, что я такой, как есть, кто-то из пони сказал обо мне что-то… что-то ужасное, и все остальные пони поверили, что это правда из-за стереотипов.

— Кто-то из пони сказал, что ты гей, не так ли? — спросила Селестия голосом, который звучал как голос незнакомца.

— Как ты узнала?

— Просто догадка, — ответила Селестия голосом, который, как она надеялась, звучал как нежный. Голос, выходящий из ее рта, был настолько странным, что она еще не определила, как звучат разные оттенки ее голоса.

— Трудно быть не таким, как все… еще труднее, когда вся средняя школа смеется над тобой, дразнит и издевается… Вся команда по хуффболу была против меня. Почти каждый день вспыхивала драка. Я не мог ничему научиться. Я не мог быть внимательным на уроках. Я был все время в напряжении и параноидально боялся, что кто-то из пони на меня набросится. Когда я понял, что проблема не решится сама собой и не станет лучше, я ушел.

— Мне очень жаль, что все это случилось с тобой. — Селестия покачала головой и почувствовала тяжесть в сердце. По какой-то причине этот разговор казался намного тяжелее, чем Селестия думала. Она на мгновение задумалась о причине, и после некоторого раздумья поняла, что не было никаких отвлекающих факторов, ничего, что можно было бы увидеть, ничего, на что можно было бы уставиться, ничего, что могло бы украсть или отвлечь ее внимание. Она слушала, потому что ей больше нечего было делать. Она опустила голову и стала пытаться нащупать что-то вокруг. Она почувствовала, как соломинка прижалась к ее губам, и подала голову вперед.

Соломинка попала ей в нос.

Это было отвратительно, и Селестия была благодарна, что ее спутник этого не видел. Несомненно, Кейденс наблюдала за происходящим. Несомненно, Кейденс будет смеяться над этим позже.

— Уйти было правильным решением, — сказала Селестия голосом, который стал немного громче.

— Я нашел себя в гвардии. Дома я был никем. Я был странным жеребенком, над которым все пони смеялись и издевались. В гвардии я самый компетентный пони в сигнальном корпусе и один из немногих рядовых, которых терпит сержант. Он говорит, что я слишком умен, чтобы служить в гвардии, но он чертовски рад, что я у него есть. Я не думаю, что я такой уж умный, просто я держу рот на замке, говорю только тогда, когда ко мне обращаются, и научился стоять очень, очень тихо.

По морде Селестии расползлась улыбка, невидимая улыбка.

— А что насчет тебя?

Оооо, с чего начать? Селестия понятия не имела, как начать. Как она могла говорить о себе? Как она могла сказать о себе хоть что-нибудь? Ей нужно было быть осторожной в своих словах, в том, что она открывала.

— Я ничем не отличаюсь от других пони, — начала Селестия, — я хочу того же, чего хотят все остальные. У меня есть надежды и мечты. Мне тоже приходится иметь дело со стереотипами, очень трудно, чтобы со мной обращались как с равной. Пони строят обо мне предположения. Из-за всех этих стереотипов мне очень одиноко, и я замкнулась в себе.

— Я могу относиться к тебе как к равной.

Селестия почувствовала, как ее бровь выгнулась дугой под бархатной повязкой.

— Я знаю, каково это… хотеть, чтобы тебя принимали таким, какой ты есть, но пони относятся к тебе плохо или по-другому из-за предвзятого отношения. Достаточно сложно вписаться в общество, когда ты не такой, как все, но пони должны сделать это еще сложнее… они должны сделать это невозможным. Трудно быть принятым, когда ты не совсем такой, как все остальные пони.

Селестия почувствовала, как ее сердце затрепетало, словно птица в клетке:

— Я бы посоветовала тебе быть искренним с самим собой и не бояться того, кто ты есть, но простая правда заключается в том, что я была бы лицемеркой, если бы так поступила. Я отступала и пряталась. Мне приходилось скрывать свою истинную сущность от мира и жить под маской, чтобы иметь возможность быть принятой.

— Почему мир не может просто принять нас такими, какие мы есть?

Покачав головой, испустив тихий, неслышный вздох, Селестия пожала плечами, но потом вспомнила, что ее спутник не может этого видеть. Она прочистила горло и сказала:

— Я не знаю. — Она хотела сказать что-то еще, но мудрых слов не нашлось. Она начала шарить по столу, стараясь не опрокинуть свой бокал, и нашла маленькое блюдце, полное маленьких круглых шоколадных шариков. Она взяла один из них губами, втянула в рот и откусила. Это была вишня в шоколаде. Сладкий сироп стекал по ее подбородку, и она подумала, есть ли здесь салфетка.

Ей было интересно, что делает ее спутник. Как она ни старалась, она слышала только его голос, но это был даже не настоящий голос. Ничто не могло отвлечь ее, кроме найденной ею вишни в шоколаде и других угощений, которые были на столе.

— Это так несправедливо, когда пони просто считают, что ты должен быть определенным по какой-то причине. Это меня так злит. В основном потому, что я ничего не мог с этим поделать. Я ненавижу ввязываться в драки. Это заставляло меня чувствовать стыд за себя. Я лучше, но мне приходилось защищаться.

Услышав слова своего спутника, Селестия навострила уши:

— Иногда, в силу обстоятельств, насилия не избежать. — Селестия подумала о своей сестре Луне и почувствовала укол вины и стыда.

— С тобой так легко говорить… Кейденс обещала, что это будет легко и что ты хороший слушатель.

Польщенная, Селестия высоко подняла голову:

— Мне очень приятно говорить с тобой. Здесь очень приятно, и я наслаждаюсь этим. Приятно просто иметь возможность говорить и не беспокоиться о том, что кто-то может сделать обо мне предположения. Приятно просто общаться с другими пони и хорошо проводить время. — Она снова опустила голову и пошла искать еще одну вишенку в шоколаде.

— Я держу себя в рамках, и никто из других стражников не знает о моих увлечениях или о том, чем я занимаюсь. Я просто не говорю об этом. Я не хочу, чтобы у них сложилось неправильное мнение. Я так боюсь быть собой в окружении других пони. Я не хочу, чтобы мне снова было больно. Я не хочу, чтобы мне пришлось убегать.

За повязкой Селестия почувствовала, что ее глаза немного слезятся, пока она жевала свое лакомство.

— Так скажи мне, почему тебе приходится прятаться? Это из-за того, какая ты? Из-за чего-то, что тебе нравится? Это что-то, что пони видят, когда смотрят на тебя?

— Когда пони видят меня, они склонны реагировать слишком бурно, — промурлыкала Селестия и была потрясена собственной откровенностью.

— Ну… я обещаю, что буду добрым пони, когда увижу тебя. Что бы с тобой ни случилось, я не отвернусь. С тобой что-то случилось? У тебя есть инвалидность? Ты искалечена? Если да, то расскажи мне, я обещаю, что отнесусь с пониманием. Я знаю, каково это, когда тебя обижают, и я никогда не хотел бы такого по отношению к тебе или любой другой пони.

С тяжелым сердцем Селестия поняла, что у нее есть физическое уродство, которое отличает ее от других. У нее были и крылья, и рог. Она не знала, что сказать, и задавалась вопросом, о чем сейчас, должно быть, думает Кейденс:

— У меня есть несколько очень заметных отличий. Это отличает меня от других. Признаюсь, я делала все, чтобы скрыть их, чтобы казаться нормальной. Я жила во лжи, чтобы иметь друзей. У меня есть друзья, которые никогда не видели меня такой, какая я есть на самом деле, и каждый день стыд, который я испытываю, становится немного тяжелее, поскольку я продолжаю их обманывать. Я так боюсь, что если бы они увидели меня такой, какая я есть на самом деле, они бы относились ко мне по-другому. Я так боюсь потерять их. Я не хочу, чтобы ко мне относились по-другому. Я не очень хороший друг, потому что не могу набраться смелости, чтобы быть с ними честной.

— Это трудно, когда ты просто хочешь, чтобы тебя принимали таким, какой ты есть. Мне жаль, что тебе приходится скрывать себя. Что бы с тобой ни было, все должно быть очень плохо, если тебе приходится скрывать это от других пони, но я обещаю, что тебе не придется скрывать это от меня.

Услышав слова своего спутника, Селестия разрывалась между слезами и смехом. Ей было интересно, считает ли он ее страшной или с гротескными уродствами. Небольшая часть ее души надеялась, что он выполнит свое обещание, если она на самом деле уродлива или безобразна. Она хотела верить, что он сделает это. Она хотела верить в доброту своих маленьких пони.

— Кейденс учит меня любить себя. Это очень трудно. Она говорит, что если я хочу, чтобы кто-то из пони любил меня, я должен сначала полюбить себя. Мне должно быть комфортно в своей шкуре. Она отправила меня к нескольким психологам. Просто получение помощи создает мне проблемы. Я скрываю это от своих коллег-стражников, потому что боюсь, что они узнают, что я хожу к нескольким психологам, и подумают, что я чокнутый.

— Может, мне нужна консультация? — спросила себя Селестия. Возможно, да. Может быть, ей нужно поговорить с Кейденс о помощи. Селестия, как бы ей ни хотелось в этом признаться, знала, что у нее есть некоторые проблемы с собой, со своим образом себя, и она задавалась вопросом, достаточно ли она себя любит. Она всегда стремилась заботиться о нуждах других и редко находила время для того, чтобы подумать о своих собственных нуждах. Кто заботился о ней? Это был хороший вопрос, и Селестия призналась себе, что у нее нет ответа.

— Забавно, я внушаю столько уверенности другим, но с этого момента я начинаю понимать, что мне не хватает уверенности в себе, — призналась Селестия своему спутнику. Она почувствовала, как ее грудь напряглась, но признание принесло облегчение. Было приятно обнажить душу. Было что-то такое в анонимности свидания и слепоте.

— Я думаю, что разговор с тобой повышает мою уверенность в себе.

— Правда? — Селестия проглотила еще одну вишенку в шоколаде, последнюю на блюдце, и стала ждать продолжения.

— Кейденс сказала мне, что ты одна из самых замечательных пони, которых она знает. Она сказала, что ты удивительная… что ты замечательная, но ты также застенчивая и что тебя обижали. И когда я сидел здесь и думал обо всем этом, я понял, что Кейденс, должно быть, тоже считает меня особенным, если она доверяет мне настолько, чтобы познакомить меня с хрупкой пони, которую, по ее словам, она очень любит. Она дорожит тобой. Она так сказала.

Селестия чуть не подавилась своей вишней. Она проглотила ее, но большая часть так и осталась непрожеванной, и в горле у нее стоял твердый, болезненный комок.

— Кейденс доверяет мне, чтобы я не причинил тебе вреда, и, должно быть, я делаю что-то правильное, раз она мне доверяет. Сейчас я чувствую себя намного лучше. — Наступила короткая пауза. — Ух ты, хех, это похоже на полное облегчение. Может быть, теперь я могу расслабиться.

Селестия услышала слабый нервный смех. Она сглотнула, все еще чувствуя ком в горле, несмотря на то, что конфета была проглочена. Она чувствовала, как пот стекает с ее стрелок и по шее. Она начала беспокоиться о потных подкрылках. Под повязкой она чувствовала, как дергается уголок одного глаза. Она чувствовала себя слишком разгоряченной, почти ошеломленной, но была полна решимости держать себя в копытах.

Она хотела узнать этого пони. Что-то произошло. Услышав, как он пережил момент самореализации, она зажгла что-то глубоко внутри себя. Это был пони, которого она могла научить, и он был бы восприимчив. Она хотела узнать о нем больше. Он был искренним, нежным, чувствительным, и она хотела узнать его самым отчаянным образом, какой только можно себе представить.

Сделав глубокий вдох, Селестия собрала всю свою храбрость и прикрутила ее к месту:

— Итак, расскажи мне побольше о своих увлечениях и о том, чем ты любишь заниматься в свободное время…

## Глава 4

Стыдно было бы признаться, но Кейденс почти наслаждалась дискомфортом своей тети. Селестия была существом рутины, и можно сказать, что она была непоколебима. Бывали, конечно, хорошо замаскированные попытки немного повеселиться, но можно сказать, что в эти моменты Селестия действительно была сама не своя.

Вчера вечером ее тетя была сама собой. Она обнажила свою душу. Прошлой ночью Селестия установила связь с другим пони как простая пони. Не как монарх, не как Солнечная Императрица, не как принцесса солнца, не как правительница Эквестрии, не как учительница, объясняющая ученику тайну жизни — прошлой ночью она была просто Селестией.

По мнению Кейденс, свидание прошло хорошо, гораздо лучше, чем ожидалось. Все прошло настолько хорошо, что Кейденс теперь не теряла надежды. Она начала позволять себе немного помечтать о тете, и ее беспокоило, что тетя мечтает о себе. Мечты Селестии всегда были направлены на благо других.

— Кейденс…

Подняв голову, Кейденс увидела на лице тети сосредоточенное выражение. По крайней мере, она перестала расхаживать взад-вперед. Кейденс, конечно, ничего бы не сказала, но ее тетя нервничала настолько, что оставляла на полу влажные отпечатки копыт из-за своих потных стрелок. Это был личный момент, драгоценная вещь для Кейденс, это была Селестия, которую никто не видел, даже Твайлайт, при всем ее знании о Селестии, никогда не видела Селестию в ее худшем состоянии.

— Кейденс, дорогая, сколько ему лет, если ты не возражаешь, если я спрошу… Я чувствую, что имею право знать.

— Тетушка, со временем…

— Нет, Кейденс, я действительно должна настаивать на том, чтобы знать это прямо сейчас, чтобы я могла принять решение. — Голос Селестии был твердым, суровым, жестким и ожесточенным. — Я сделала все, чтобы уважать твои методы, но теперь ты должна уважать мои.

— Тетя, он достаточно взрослый, чтобы умереть за тебя на службе… достаточно взрослый, чтобы быть отправленным за границу и сражаться на другом континенте. Он достаточно взрослый…

— Насколько? — Селестия обратила на Кейденс властный взгляд.

Уши опустились, Кейденс поняла, когда ее победили. Она согнула шею, чтобы успокоить тетю. Она привела хороший довод, и Кейденс должна была уважать то, как ее тетя разбирается с делами. Кэйденс кашлянула, прочистила горло, а затем ответила:

— Ему пятнадцать.

— Кейденс, правда? Пятнадцать? — Селестия выглядела ошеломленной, она стояла и смотрела на свою племянницу.

Пора было спасать положение. Брови Кэйденс сошлись, и выражение ее лица стало почти таким же суровым, как у тети. Она заставила свои уши подняться, как будто поднимала свой флаг, свой боевой штандарт, готовясь к затяжному бою. Селестия, конечно, размазала бы ее по скалам за считанные секунды, если бы захотела, но Кейденс была капитаном, который пойдет на дно вместе со своим кораблем при любом раскладе.

— Как я уже сказала, он достаточно взрослый, чтобы умереть за тебя. Он очень взрослый и ответственный пятнадцатилетний подросток. Он посылает большую часть своей зарплаты домой своей матери, чтобы она могла жить безбедно. Он вступил в гвардию, когда ему было четырнадцать, минимальный возраст, и у него было разрешение матери. К тому же, во всем этом есть и твоя вина.

— Моя вина? — Селестия моргнула в шоке и удивлении. — Моя вина? Как это моя вина? Расскажи!

Чувствуя удовлетворение собой, Кейденс ощутила прилив мужества. Она заставила Селестию растеряться и обороняться. Теперь ей оставалось нанести расчетливый удар и надеяться на лучшее:

— Да, это твоя вина. Ты хотела девственника! Знаешь ли ты, как трудно сейчас в современном обществе найти девственника разумного возраста? Или среди гвардейцев? Твои гвардейцы трахают все, что движется, а если оно не движется, они достаточно вежливы, чтобы сначала проверить пульс.

Зачет! Кейденс увидела, что нанесла прямой удар по тяжелым доспехам Селестии. Она видела, как ее тетя сделала шаг назад, и Кейденс подумала, не нужно ли нанести следующий удар. Уши Селестии поднимались и опускались, когда ее губы шевелились, но слов не было, по крайней мере сейчас. Кейденс выбрала прямую бомбардировку.

— Неважно сколько ему лет, все равно твое желание смахивает на совращение малолетнего. Зато в качестве дополнительного бонуса, если мы найдем тебе хорошего молодого жеребца, ты получишь несколько дополнительных лет, которые ты не сможешь получить с полностью взрослым жеребцом. Ты можешь получить целый век от этих отношений. Ты научишь его делать все правильные вещи, и я осмелюсь предположить, что ты сама кое-чему у него научишься. Он умен, остроумен и добр… из него получится замечательный консорт, и Шайнинг Армор уже проверяет его.

Кейденс, испытывая огромное личное удовлетворение, смотрела, как Селестия идет ко дну. Тетя рухнула вниз, ее задняя часть издала приглушенный звук "хлюп!", когда ударилась о каменный пол. Крылья Селестии прижались к бокам, а ее рот открылся.

— Тетя, пожалуйста… позволь этому случиться… это может быть самым замечательным, что может случиться с тобой в эту эпоху. Не позволяй такой мелочи, как несколько лет возраста, лишить тебя счастья. Пожалуйста? — Кейденс, в качестве последней попытки, перевела грустные жеребячьи глаза на тетю и позволила своим губам сжаться в хорошо отработанную гримасу.

— Очень хорошо, Кейденс. Я поднимаю белый флаг капитуляции. У меня есть некоторые сомнения по этому поводу, но я доверюсь твоему мнению в этом вопросе. В конце концов, ты бы не решилась на это действие, если бы не обдумала его и не проанализировала возможные последствия.

— Хорошо. — Выражение лица Кейденс стало выражением радостного триумфа, и она наклонилась вперед. — Это хорошо. Потому что сегодня у тебя еще одно свидание…

— Что?

Шокированное выражение лица ее тети было бесценным, и Кейденс будет наслаждаться им долгие годы:

— У тебя сегодня еще одно свидание. Свидание вслепую. Мой клиент нашел в себе мужество. Я разговаривала с ним сегодня утром. В отличие от тебя, он не большой боязливый пони. Он взволнован, жаждет и рвется вперед. Если сегодня все пройдет хорошо, мы даже сможем сделать разоблачение.

— Кейденс, мне кажется, ты слишком торопишься. — Селестия покачала головой.

— Тетя, мы действуем, когда мне подсказывает мое чутье и интуиция. Так работает процесс. Я собираю пони вместе. Это то, чем я занимаюсь. Я свожу вместе пони, которые должны быть вместе, и устраняю все препятствия, которые отделяют их друг от друга. Я устраняю все барьеры, которые мешают им быть счастливыми. Ты двигаешь солнце и делаешь все регулярным, как часы. Любовь не похожа на солнце… она больше похожа на вихрь. Все происходит по собственному расписанию. Ты не можешь управлять этим, ты можешь только направлять это, а затем наблюдать, как это происходит.

— Любовь — это огонь… ты разжигаешь его и убегаешь, пока не сгорела, — сказала Селестия.

Кейденс пожала плечами. Обжечься было частью работы, и она давно научилась минимизировать риски. Одна бровь приподнялась, и Кейденс оттолкнулась от своего преимущества. Она чувствовала, что теперь может общаться с тетей на равных, и была уверена, что у нее все получится.

— Если разоблачение произойдет сегодня, он будет знать, кто ты. Конечно, ему будет сказано быть осторожным. Шайнинг Армор уже готовится к предстоящей тяжелой работе. Он не кажется мне тем типом, который пойдет хвастаться и бахвалиться перед своими товарищами по гвардии, что он ходил на свидание с какой-то глупой сексуальной белой аликорн…

— Ми Аморе Каденза!

— Что? — Кейденс моргнула на свою тетю и попыталась выглядеть как можно более невинной.

— Кейденс!

— Что? — повторила Кейденс, не желая сдаваться.

— Кейденс! — На этот раз Селестия покачала головой, выражая свое неодобрение.

— Ты думаешь, что только у тебя есть фантазии? — спросила Кейденс, играя в опасную игру правды. — Позволь мне сказать тебе кое-что… когда я была моложе, у меня были горячие липкие мечты о том, как я погружаю свою мордочку глубоко в твою зефирную вкуснятину.

— Кейденс… — Голос Селестии был писком.

— Да… подумай об этом. Я запала на учителя. Это совершенно естественная реакция. У большинства учеников первые сексуальные фантазии связаны с теми пони, которым они доверяют. С кем-то близким, с кем-то безопасным и доступным. Я часто предавалась воображаемым ролевым играм, и мне нравилось то, чем это было… фантазией. Наличие этих нормальных, здоровых сексуальных фантазий помогло мне в моем сексуальном развитии. Ты можешь стать сексуальной фантазией моего клиента… воплощенной в жизнь.

На этот раз Селестия не произнесла имени Кейденс, но Кейденс видела, как ее тетя пожевала губу. Селестия все еще сидела на полу и выглядела очень похожей на огромную растерянную кобылку.

— Раньше я мечтала, чтобы ты оценивала меня по успеваемости, — призналась Кейденс, чтобы посмотреть, как тетя будет извиваться.

Комната наполнилась шелестом перьев, когда Селестия расправила одно крыло и начала им обмахиваться. Кейденс улыбнулась, чувствуя удовлетворение, и ей не пришлось упоминать Селестии, что у Шайнинг Армора тоже были подобные фантазии о том, чтобы стать любимцем учителя, или что Кейденс сама не раз играла роль очень непослушной принцессы Селестии и отправляла Шайнинга под арест.

— Мне очень лестно, что ты так обо мне думаешь, — сказала Селестия негромким голосом, который совсем не походил на ее обычную красноречивую манеру.

— Как ты думаешь, сможешь ли ты справиться с раскрытием сегодня вечером, если я сочту, что время пришло? — спросила Кейденс. Она наблюдала, как мордочка ее тети сморщилась, а уши Селестии дернулись, словно крошечные семафорные флажки, пытающиеся передать сигнал о крайнем дискомфорте. — Рано или поздно это случится. Ты не сможешь долго прятать аликорна в комнате. Это как срывать пластырь. Лучше сорвать его одним махом, чем медленно мучиться.

— Кейденс, постарайся дать мне еще немного времени.

Кейденс, услышав боль в голосе тети, согласилась. После ее предыдущей победы, она должна была быть удовлетворена. Она кивнула в знак согласия и изучила лицо Селестии, надеясь понять свою тетю.

— Если ты действительно считаешь, что время пришло для раскрытия, то так и сделай, но по личным предпочтениям, я бы хотела больше времени. Я верю, что ты поступишь правильно. — Пока Селестия говорила, ее крыло сложилось на боку.

— Продолжая аналогию с пластырем, — начала Кейденс, — любовь — это как прыжок в прохладную воду, чтобы искупаться. Заходить в холодную воду — это пытка… гораздо лучше просто нырнуть и покончить с этим. Вот так и с любовью, тетушка, лучше всего отдаться ей целиком и полностью, а потом посмотреть, что произойдет. Слишком многие пони колеблются. Они медлительны. Они хотят все контролировать. — Кейденс сделала паузу и на мгновение обдумала свои слова, она смотрела, как Селестия слушает.

— Вот почему первая любовь такая пьянящая и сильная. Мы просто бросаемся в нее, и она поглощает нас целиком. Этот опыт поглощает нас. Для многих это единственная любовь, которую они когда-либо знали, как родители Твайлайт, Найт Лайт и Твайлайт Вельвет. Для таких пони, как ты, — Кейденс показала копытом на тетю и покачала головой, — ты пережила эту волшебную первую любовь, а теперь она ушла. Она оставила тебя израненной и обиженной. Ты не можешь броситься туда. Ты не можешь отдать себя. Очень трудно повторить тот пьянящий порыв первой любви во второй раз, потому что мы приучены к тому, что нам больно… что нам причиняют боль… наши нежные сердца не позволяют нам просто так полностью отдаться.

Кейденс увидела, как взгляд Селестии опустился на пол, и ее тетя закрыла глаза.

— Поэтому мы оберегаем наши сердца, и большинство из нас никогда больше не узнают того прилива всепоглощающей любви. Каждый раз, когда мы любим после этого, мы становимся более осторожными, более горькими, более циничными, более издерганными, жизнь продолжает изматывать нас, пока, наконец, наши сердца не становятся каменными, и мы чувствуем лишь самые скудные эмоции. Рубцовая ткань затвердевает, и шрамы поверх шрамов мешают нам чувствовать самую волшебную из всех эмоций, они лишают нас того, что вознаграждает нас за продолжение жизни. — Кейденс наблюдала, как Селестия подняла голову и посмотрела на нее.

— С каких пор ты стала такой мудрой? — спросила Селестия.

— О, у меня был замечательный учитель. Замечательный, мудрый и остроумный учитель… который был просто немного сексуальным. — Кейденс сохраняла серьезное выражение лица, но на мордочке Селестии появилась слабая, грустная улыбка. — Однажды, я искренне надеюсь, что смогу найти способ удалить все шрамы с сердца пони и позволить им снова почувствовать любовь свободной и раскрепощенной. Я надеюсь, что вся любовь будет похожа на первую любовь, и пони будут счастливы.

— Это благородная цель, — сказала Селестия своей племяннице хриплым, раскатистым голосом, который бурлил эмоциями, как кипящий котел.

Кейденс рассмеялась, надеясь, что ее смех заставит Селестию почувствовать себя немного лучше:

— Эй, у кобылы должно быть хобби…

## Глава 5

Вздохнув, принцесса Селестия посмотрела на свою дремлющую сестру и улыбнулась. Луна уснула за столом, ее голова покоилась на тарелке со сладкими булочками. При каждом выдохе и вдохе крылья Луны подрагивали у нее на боках. Бедная Луна так старалась быть бодрой днем, но в солнечную погоду у нее начиналась настоящая нарколепсия. Бесплотная грива Луны переливалась в стакан с водой, а крошечная мерцающая звезда заставляла напиток Луны сверкать как бриллиант.

Луна была счастлива. Она вообще стала счастливее, пони пришли насладиться её ночью, одиночество Луны было смягчено, а Селестия обнаружила, что её сестра была несказанно рада узнать, что Селестия встречается. Возле головы Луны дымилась наполовину выпитая чашка кофе — чашка, которая никогда не будет допита.

Пока Луна бодрствовала, она дала ей несколько полезных советов. Селестия вытерпела легкую ругань от Луны по поводу возраста. Если бы дело было не в его возрасте, Селестия призналась сестре, что нашла бы что-то другое, на чем можно было бы сосредоточиться, какую-то причину, чтобы попытаться отступить. Теперь Селестия понимала, почему Кейденс выбрала анонимность; если бы Селестия нашла какую-то другую деталь, на которой можно было бы сосредоточиться, она могла бы также использовать это как оправдание или причину, чтобы попытаться избежать этого. Луна каким-то образом восстановила уверенность Селестии; она умела это делать. Луна, у которой была своя собственная хрупкая уверенность, всегда знала, что сказать или что сделать. Луна знала, как исправить ситуацию и сделать ее правильной.

Селестия чувствовала себя гораздо увереннее на этом свидании. Все, что должно было произойти, должно было произойти. Она изо всех сил старалась не обращать внимания на напряженные мышцы и на то, что пространство под ее крыльями словно раскалилось. Она старалась игнорировать намек на головную боль, пульсирующую в основании черепа, тупой стук, отдающийся в голове и заставляющий ее не решаться моргнуть веками из страха разозлить затаившегося зверя.

В одиночестве, когда не с кем было поговорить, Селестия погрузилась в прошлое. Давным-давно она была общительной. У нее были друзья, друзья, по которым она теперь очень скучала. У нее было все: она ходила на балы, вечеринки, важные мероприятия, многие из которых проводились в ее честь. Именно ее популярность и общительный характер были источником ревности Луны, но Селестия не обращала на это внимания; она продолжала быть социальной бабочкой, порхая с мероприятия на мероприятие, она всегда была хозяйкой бала. Но после того, как Луна оступилась… Селестия моргнула и попыталась прогнать меланхоличные мысли из головы. Это были действительно темные времена. Она отступила, замкнулась в себе, Луна осталась одна на луне, а Селестия — одна в Кантерлоте.

Она наказывала себя за неудачу — проблему, с которой Селестия не могла справиться даже сейчас, проблему, которая все еще требовала решения, но Селестия никак не могла найти способ справиться с ней. Потянувшись крылом через стол, Селестия коснулась щеки сестры, которая была липкой и к ней прилипла изюминка.

Ждать оставалось всего несколько часов.

* * *

Ночной воздух был прохладным для ее разгоряченного тела, а сильный ветерок щекотал ее крылья. Сегодняшнее свидание проходило в саду, но Селестия не знала, в каком именно. Ей завязали глаза еще до того, как она вошла в карету. Воздух благоухал цветами, и сильный аромат щекотал ей нос. Зная, что ее не видно и не слышно, она расправила крылья и позволила прохладному ветерку пронестись под ними.

Некоторое время ее вели по гравийной дорожке, а потом она заметила прохладную траву под своими стрелками. Она старалась не захихикать, когда почувствовала, как колючая трава касается нежной плоти ее стрелок. Селестия носила обувь по практическим причинам — она боялась щекотки, а большинство пони этого не знали. Ее обувь была практичной и защищала ее от внезапного хихиканья в самые неподходящие моменты, например, при ходьбе по красным коврам с длинным ворсом.

Шайнинг Армор ничего не говорил, пока они шли, и было похоже, что ее ведет за собой призрак. Нервозность Селестии переросла в головокружение, а потом, что еще хуже, она подумала о том, что Кейденс говорила и о ней, и о Шайнинг Арморе. Не в силах остановиться, Селестия начала хихикать, пока ее вели.

Тут ее мягко подтолкнули в спину, и она опустилась на траву, стараясь не фыркать и не хихикать. Мир погрузился в тишину, и она даже не слышала стука копыт Шайнинг Армора по траве, когда он удалялся.

— И снова здравствуй…

По шее Селестии пробежал теплый румянец:

— Ну, здравствуй.

— Сегодня твой голос звучит гораздо бодрее.

Селестия удивилась тому, насколько более расслабленной она себя чувствовала. Ее уши не напрягались, чтобы слышать, и вообще она была довольно спокойна. Она подумала о возможном разоблачении, и эта мысль уже не пугала ее так сильно, как раньше.

— Сегодня мне лучше, — ответила Селестия.

— Мы с Кейденс сегодня долго разговаривали, и я кое-что прояснил. Прошлая ночь была действительно хорошей для меня, и я достиг прогресса в моем лечении. У меня отличное настроение.

— Я очень рада это слышать. — И Селестия, на самом деле, была рада это слышать. Она не просто вела светскую беседу, ее слова были искренними. Она опустилась на траву, перейдя из сидячего положения в лежачее, и скрестила передние ноги. Она глубоко вдохнула и попыталась понять, что за цветы она нюхает. Запах отвлекал, но это было хорошее отвлечение. Что-то в этом запахе настраивало ее на романтический лад.

Желая прогнать тишину, Селестия взяла инициативу в свои копыта:

— Я знаю, что у тебя лечебный курс, и знаю, что ты не знаешь, что делать со школой, но есть ли у тебя какие-нибудь планы или желания для себя?

После минутного ожидания последовал ответ:

— Я хочу создать семью. Даже если мне было больно, я все равно этого хочу. Боль не изменила этого. Я хочу стать отцом… ну, со временем. После нашего вчерашнего разговора я решил, что вернусь в школу, как только смогу, и буду изучать историю. После того, что ты сказала, я, кажется, обрел уверенность в себе.

Селестия улыбнулась, слушая:

— И почему ты хочешь стать отцом в таком юном возрасте?

— Я никогда не знал своего отца. — Наступило долгое молчание, и где-то вдалеке послышалась слабая музыка. — Моя мать была матерью-одиночкой, и она была самой замечательной матерью на свете. Но нам было трудно, хотя она очень старалась. Ей пришлось бросить школу, чтобы родить меня и заботиться обо мне. Но у нее все получилось. Я хочу стать отцом… потому что я думаю, что это поможет мне чувствовать себя лучше, и я хочу, чтобы моя мама гордилась мной. Мне очень важно, что мама думает обо мне, и я хочу, чтобы она мной гордилась. Я немного разочаровал ее, бросив школу, но после того, как все утихло, она признала, что это было необходимо. Я был в очень токсичной ситуации, и это вредило моему психическому здоровью.

— Ты всегда можешь вернуться в школу и заставить свою мать гордиться тобой. — Селестия, все еще улыбаясь, начала обмахивать себя крылом, пытаясь создать небольшой ветерок, чтобы охладить ее взволнованное лицо. — И я тоже буду гордиться. Должна признаться, что ты мой потенциальный жених, и у меня есть определенные стандарты.

— Правда?

— Правда. — Селестия кивнула, хотя ее не было видно.

— У меня тоже есть стандарты.

— Неужели? — Селестия, ухмыляясь, была заинтригована.

— Я хочу выйти замуж молодым и не хочу связываться ни с кем из пони, если они не готовы рассмотреть идею брака.

О, это было интригующе:

— Почему?

— Ну… — Последовала пауза, а затем усмешка. — Я говорю своей маме и всем пони, которые спрашивают, что это потому, что я хочу поступать правильно и следовать своим традиционалистским ценностям, но с практической точки зрения у меня есть определенные потребности, которые мне трудно игнорировать, и я не хочу оступиться. Я хочу оставаться верным тому, во что верю, но делать это становится все труднее. Я молод, и у меня есть все силы молодости.

— Очень честно с твоей стороны признать это, — сказала Селестия своему спутнику.

— Я на взводе.

Услышав эти слова, Селестия почувствовала, что у нее пересохло во рту, а ягодицы сжались.

— Я нахожусь в напряжении и очень боюсь подвести себя. Я не хочу поступаться своими ценностями. И мой терапевт, и Кейденс говорит, что мне нужно быть терпеливым, держаться и ждать, пока я не найду пони, которая разделяет мои ценности. Кейденс говорит, что когда я найду, она тоже будет в предвкушении от ожидания, и все будет стоить того, чтобы подождать.

— Я тоже ждала. — Селестия размышляла над тем, что сказать дальше, как много открыть, и не вмешается ли Кейденс, прежде чем слишком многое будет раскрыто. Несмотря на некоторое напряжение, Селестия чувствовала себя довольно спокойно.

— Я знаю, что ты уже была замужем, Кейденс говорила мне, и она сказала, что ты чуть старше меня. Я не возражаю, я знаю, что всякое случается. Пони умирают, разводы случаются. Я не против, что бы там ни было.

Что-то в словах жеребца привлекло Селестию, но она не могла сказать почему. Ее любопытство росло, и ей стало интересно, как он выглядит. Пока она сидела, размышляя, что сказать, и прислушиваясь, не прозвучат ли еще какие-нибудь ценные слова, она поняла, что чувствует запах гардений и магнолий. Воздух был насыщен их ароматом. Трава прохладно касалась ее живота и самых чувствительных, щекотливых мест, которые слишком долго не получали должного внимания.

— Тебе нравится быть в гвардии? — спросила Селестия.

Потребовалось мгновение, но ответ был получен:

— Я хожу туда-сюда. Бывают времена, когда мне это не нравится, но бывают времена, когда это здорово. Я достаточно умен, чтобы попасть в корпус связистов, поэтому мне не приходится беспокоиться о действительно тяжелых, трудных вещах. Я работаю с карандашом. Корпус связистов в шутку называют "силой стула". Я многому научился в области связи и посещал курсы по командованию и ораторскому искусству. Мой командир говорит, что если я поступлю в университет, то смогу остаться в гвардии и стать офицером. Я не знаю, буду ли я это делать, но, возможно, буду. Я просто еще не знаю.

— У меня есть некоторый опыт командования, — сказала Селестия негромким голосом. — У меня есть звание в гвардии, но я отошла от активной службы.

— Итак… ты занимаешься фьючерсами, ценными бумагами, управлением энергией, и ты была на службе. Признаюсь, я в недоумении. Я знаю, что ты честна со мной, Кейденс не позволила бы тебе лгать, но я не могу понять, как ты столько всего успела сделать. Все, что я знаю, это то, что я не в своей лиге, и я не могу дождаться, чтобы узнать тебя получше.

Селестия хихикнула и с трудом остановилась:

— У кобылы должны быть хобби. Мне нравится постоянно заниматься самосовершенствованием. Я читаю, когда у меня есть возможность. Я постоянно учусь в Кантерлотском университете. Тебе об этом не говорят, но если ты получишь план пожизненного обучения и хотя бы один пони, у которого есть план пожизненного обучения, порекомендует тебя, это будет довольно дешево. Ты можешь позволить себе это на свою зарплату гвардейца, однако тебе нужно будет найти немного дополнительных средств. Но они совершенно не афишируют это.

— Не могла бы ты поддержать меня? — спросил собеседник Селестии, ни секунды не раздумывая.

— О, я могла бы это сделать, — ответила Селестия. — Мы могли бы вместе ходить на занятия. Я нахожу интеллектуальные занятия стимулирующими.

— Правда? Ты бы ходила со мной на занятия?

— О, конечно. — Селестия почувствовала растущее волнение. Это было не совсем планирование совместного будущего, но это было приятно, и это наполняло ее чувством надежды. — Когда мы узнаем друг друга получше, ты поймешь, почему все мои потенциальные спутники должны быть движимы желанием полностью реализовать свой потенциал. Если мы останемся вместе, я не могу обещать, что твоя жизнь будет легкой. От тебя будут многого ожидать.

— О, я понимаю. У меня тоже есть ожидания.

— Расскажи, — сказала Селестия самым заманчивым тоном, на который только был способен ее искусственный голос.

— Я хочу жеребят. Как я уже сказал, я хочу стать отцом. И я хочу, чтобы кобыла, на которой я женюсь, была хорошей матерью, но не просто матерью. Она должна быть учителем. Она должна прививать ценности. Она должна быть хорошим моральным ориентиром, потому что все хорошее в пони начинается дома, и обычно это начинается с того, чему мать учит своих жеребят. Возьмем, к примеру, мою маму… Она знает, что совершила несколько ошибок, когда была моложе, но она их признала. Она использовала их, чтобы научить меня, почему я должен быть ответственным, быть хорошим и стремиться делать правильные вещи всегда, когда это возможно. Она действительно особенная, и я ее очень люблю.

— Так ты действительно серьезно настроен создать семью, я так понимаю? — Селестия почувствовала растущее раздражение от своей повязки. Ей хотелось снять ее. Она хотела почувствовать прохладный ветерок на своем лице. Ей хотелось увидеть пони, с которым она разговаривала.

— Я как-то читал, что жеребята, выросшие у матерей-одиночек, по статистике сами становятся плохими отцами и рожают внебрачных жеребят. Я хочу доказать, что могу преодолеть эти трудности.

В жизни были цели и похуже. Селестия подумала о своем спутнике: он был целеустремленным, умным, и он ей нравился.

— Я должен доказать, что могу делать все правильно. Я должен доказать, что вся та тяжелая работа, которую проделала моя мать, стоила того. Все, через что мы прошли вместе, все жертвы, которые она принесла, как она страдала, я хочу, чтобы она знала, что все, что она сделала, было не напрасно.

Селестия ничего не сказала, но это были благородные цели и стремления, которые она могла поддержать. Она понимала и могла оценить то, что делал жеребец.

— Вот почему я посылаю маме большую часть своей зарплаты. Я не обязан это делать, она работала на стольких работах и тратила столько часов на тяжелый труд, чтобы заботиться обо мне. Теперь ей не нужно работать. Я посылаю ей достаточно денег, чтобы платить за квартиру и чувствовать себя комфортно, и она наконец-то может взять заслуженный отдых. Теперь, когда я решил вернуться в школу, я планирую сделать карьеру, которая позволит мне заботиться о ней. Она очень дорога мне, и я многим ей обязан.

— Я понимаю, что значит полностью отдать себя, чтобы заботиться о нуждах других. — Селестия глубоко вздохнула. — У меня есть… у меня есть много пони, о которых я забочусь и опекаю. Полагаю, ты можешь назвать их семьей. Признаюсь, я считаю себя их матерью и отдаю себя настолько, насколько могу, чтобы убедиться, что их потребности удовлетворены. — Селестия думала о своей школе, о своих подопечных и об Эквестрии. Она ничего не могла сказать о масштабах и количестве пони, которых она воспитывала.

— Кто заботится о тебе?

Селестия повернула голову в ту сторону, откуда слышала голос своего спутника. Она попыталась ответить, но слова не шли. Она почувствовала, как ее пробирает дрожь, а грудь затряслась.

Она изо всех сил старалась держать себя в копытах и после нескольких долгих мгновений затрудненного дыхания заставила дрожь утихнуть.

— Никто не заботится о тебе… это ужасно.

— Это не совсем так. Есть те, кто заботится обо мне. Хотя, наверное, я упрямая, и стараюсь их тоже опекать. На самом деле я не позволяю им заботиться обо мне и сопротивляюсь, если они пытаются. Это… трудно перестать быть опекуном после того, как ты делал это так долго. — Селестия начала думать, какие последствия могут быть, если она снимет повязку. Не то чтобы она это сделала; она никогда бы не проявила неуважения к Кейденс таким образом, но она не могла не задаться этим вопросом. Хотя анонимность имела свои прелести, Селестия хотела видеть лицо пони, с которым разговаривала. Она хотела заглянуть в его глаза. Она хотела услышать его голос.

Селестия обнаружила, что немного увлечена. Как бы странно это ни казалось, она не могла этого отрицать. Несомненно, Кейденс уже знала об этом, и Селестия получит по ушам. Она с нетерпением ждала этого разговора, потому что хотела похвалить Кейденс за все ее труды.

Лежа в траве, вдыхая сильный, пьянящий аромат цветов магнолии и гардений, Селестия начала размышлять о том, каково это — быть влюбленной. Ей стало интересно, какой может быть совместная жизнь. Она начала проявлять любопытство и открывать для себя возможность романтики.

— Стало тихо, — сказал жеребец.

— Я думала о том, чтобы узнать тебя получше, — ответила Селестия. — Должна признаться, ты меня заинтриговал.

— Ты меня тоже заинтересовала, — признался он. — Знаешь, молчание гораздо заметнее, когда тебе завязывают глаза. Не на что смотреть и нечем заняться, а разговоры избавляют от скуки.

— Мне так страшно, — пролепетала Селестия, и она была уверена, что если бы у нее был ее настоящий голос, то он был бы ломающимся. — Я хочу, чтобы ты знал, кто я, но я так боюсь, что когда ты увидишь меня, все шансы на то, что мы будем вместе, разобьются о скалы.

— Мне тоже страшно, — ответил ее собеседник, — я не хочу разочаровываться. Я молод, а ты, судя по всему, немного взрослее меня. Я не знаю, что из этого следует, но я беспокоюсь, что ты увидишь меня и подумаешь, что я слишком молод, а мне очень нравится разговаривать с тобой, с тобой так легко общаться, и я не хочу разрушать то, что у нас уже есть.

— Есть только один способ узнать, сработает ли это. — Селестия почувствовала растущий ком в горле, пока говорила, и снова ее стрелки стали потными. — Я не знаю, справедливо ли продолжать это… скрывать наши личности. Чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что это нечестно по отношению к тебе — не знать, с кем ты имеешь дело…

Губы все еще шевелились, и Селестии понадобилось мгновение, чтобы понять, что ее заставили замолчать. Она ничего не сказала, и ей стало интересно, рассердилась ли Кейденс. Ее уши опустились, и она надеялась, что сможет заслужить прощение Кейденс.

— Прежде чем я скажу что-нибудь еще, я не сержусь, — сказала Кейденс негромким голосом с некоторого расстояния. — Но я думаю, что была высказана хорошая мысль. Похоже, вам двоим комфортно друг с другом. Вы оба — сильные, исключительные личности. Хотите ли вы снять повязки?

Наступила тишина. Мертвая тишина обеспокоила Селестию. Под повязкой ее лицо было горячим и покрасневшим. Она почувствовала жуткий страх, который сравнился с тем ужасом, который она испытала, услышав безумный смех Луны более тысячи зим назад. Это было смешно и нелепо, но она не могла этого отрицать. Когда повязка с глаз была снята, она никак не могла понять, что произойдет дальше.

— Я сделаю это, — сказал жеребец. — Мне надоело бояться. Я хочу знать и хочу видеть.

Не имея возможности говорить, но не из-за заклинания молчания, Селестия кивнула, зная, что Кейденс увидит. Она ждала, не зная, что сейчас произойдет, и ждала, когда с нее снимут повязку.

— Думаю, вы двое готовы к предстоящему зрелищу. Гослинг, приготовься к небольшому шоку, — сказала Кейденс твердым командным голосом. — Я собираюсь представить тебя моей тете.

Селестия почувствовала, что ее повязка на глазах дернулась…

## Глава 6

Мягкие звуки далекой музыки достигли ушей Селестии, когда она стояла и впервые смотрела на своего спутника, и ее сердце присоединилось к музыке, когда оно начало биться в такт. Гослинг был пегасом, и оооо… каким пегасом. Он был немного низковат, но Селестия не собиралась жаловаться на это. По сравнению с ней все пони были коротышками. Он был черным или почти черным возле копыт, а дальше его шерсть становилась все более светло-серой, пока на спине, шее и голове он не стала мягкой, грязно-серой, как грозовая туча. Его грива и хвост казались сделанными из настоящего серебра в мягком свете ярких разноцветных бумажных фонариков, развешанных по саду.

Его яркие серые глаза были устремлены на нее, и он стоял, не отрываясь. Он не поклонился, не опустился на землю и не встал в позу, он просто стоял и смотрел, и Селестия восприняла это как обнадеживающий знак. А может, это была просто его гвардейская выучка.

— Ну, некоторые вещи теперь имеют гораздо больше смысла, — сказал Гослинг напряженным голосом, своим собственным естественным голосом. — Тем не менее, я не теряю надежды. Теперь я еще более решительно настроен добиваться тебя.

— Ухаживать за мной? — Селестия удивленно моргнула. — Разве пони вообще ухаживают?

— Этот — да, — ответил Гослинг.

Селестия слышала, как Шайнинг Армор и Кейденс хихикали. Она почувствовала, как по ее шее пополз горячий румянец. Смущение? Желание? Головокружение? Она не могла сказать, да и не была уверена, что хочет знать. Она просто хотела продолжать смотреть на Гослинга, потому что он был приятен для глаз. Селестия была почти уверена, что у дерзкого жеребца впечатляющий размах крыльев.

— Гослинг… прости меня за вопрос, но я должна знать…

— Да? — Он сосредоточился на Селестии, и на его мордочке появилось нечто, почти напоминающее ухмылку.

— Я уверена, что с твоим именем связана интересная история, и у меня есть сильная потребность узнать, в чем она кроется, — сказала Селестия своему спутнику. Она стояла и ждала, ее сердце бешено колотилось, гадая, чем закончится эта ночь. Она увидела, как Гослинг сделал глубокий вдох, и Селестия ждала с нарастающим нетерпением.

— Забавная история, — ответил Гослинг со слабым юношеским писком в голосе. — Я происхожу из длинного рода белых или почти белых пегасов. Насколько я знаю, мой отец тоже был белым, как свежевыпавший снег. Моя мать была очень удивлена, когда у нее родился я и ее сестра, моя тетя, она в шутку назвала меня гадким утенком. Маме это очень понравилось, — Гослинг на мгновение замолчал, и его мягкие серые щеки потемнели, как грозовые тучи, обещающие дождь, — она назвала меня Гослингом, потому что любила своего маленького гадкого утенка. Это было подходящее имя… Она не могла уберечь меня ни от воды, ни от луж. Если лужа была мокрой, я должен был прыгнуть в нее. Я и сейчас так делаю, если думаю, что мне это может быть безнаказанно. Мой сержант расстраивается и читает мне нотации.

— О, дорогой. — Селестия, чувствуя себя немного дерзкой, была вынуждена сглотнуть улыбку и устремила на жеребца свой лучший строгий, материнский взгляд. — Если ты будешь разводить грязь в моем замке, мне придется сослать тебя в подземелье.

— Возможно, это не так уж плохо. — Гослинг сел обратно в траву и посмотрел на Селестию широкими, обожающими глазами.

— Может быть, не так уж плохо? — Бесцеремонность Селестии теперь сопровождалась любопытством.

— Ну, это зависит от того, на самом деле… Ты со мной в подземелье, и если да, то что мы делаем? — Гослинг приподнял одну бровь, и в его глазах появился озорной блеск.

В животе Селестии вспыхнул огонь. Гослинг, похоже, был прирожденным беззастенчивым обольстителем, но делал это без грубости. Он оставил любой намек на извращение полностью на ее стороне. Он был умен, дерзок и любил прыгать по лужам. Селестия краем глаза взглянула на Кейденс, которая стояла на небольшом расстоянии. Она перевела взгляд на Гослинга. Он был молод, но стоял на пороге зрелости. Он был достаточно взрослым, чтобы носить доспехи, и достаточно большим, чтобы хорошо их носить.

Гвардейцы называли тех, кто помладше, "лязгающими", когда те вживались в свои доспехи, но Селестия подозревала, что доспехи Гослинга не лязгают. Какая-то часть ее души хотела увидеть его в доспехах. Другая ее часть хотела увидеть его в доспехах и помочь ему снять их. Она прикусила губу — было еще слишком рано думать об этом, но она ничего не могла с собой поделать. Ей нравились пони в доспехах. Это была тихая, невысказанная причина, по которой так много стражников вокруг замка были жеребцами. Приятно было отвлечься на приятное зрелище. Она знала, что Кейденс тоже увлекается доспехами, не зря же Кейденс так безумно влюбилась в Шайнинг Армора.

— Мадам, я не знаю, как вы предпочитаете, чтобы я к вам обращался, — сказал Гослинг.

Навострив уши, Селестия заметила, что он не назвал ее "Величеством". По правде говоря, втайне она ненавидела этот титул:

— У меня есть имя. Но лишь немногие называют меня по имени. Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой обращались друг к другу по именам. — Селестия увидела, как Гослинг склонил голову, низко наклонив ее, — не настоящий поклон, а скорее признание.

— Мы с Шайнинг Армором собираемся немного прогуляться вон туда. — Кейденс негромко хихикнула и прижалась к мужу. Она начала удаляться, широко улыбаясь, а Шайнинг Армор последовал за ней, ведя себя как послушный муж.

Селестия смотрела, как они уходят, и у нее заложило уши, когда она услышала хихиканье. Она чувствовала себя немного виноватой за то, что оторвала их от отдыха, но в то же время ей было приятно, что у них появился шанс побыть вместе. Маленькая Флурри Харт предъявляла много требований к своим родителям; несомненно, Шайнинг Армору и Кейденс не помешало бы немного побыть вдали, чтобы провести время друг с другом.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказал Гослинг, когда Кейденс и Шайнинг исчезли за высокой живой изгородью.

— Что будет дальше? — спросила Селестия.

— Правила… протокол… что будет дальше. Я достаточно умен, чтобы понимать, что наше общение будет осложнено. Я понимаю, что все будет непросто, если мы решим идти вперед. Я знаю, что пресса будет преследовать мою мать, мои коллеги-гвардейцы будут преследовать меня и… и я просто знаю, что все будет непросто.

Глядя на лицо Гослинга, Селестия увидела понимание, немного страха, но также и решимость, которой она восхищалась. Она была поражена тем, насколько он был хитер, насколько умен, он быстро сообразил, что к чему:

— Ты уверен, что готов вытерпеть все это?

Ответ Гослинга был не таким, как ожидала Селестия, когда она услышала его:

— А ты?

Она закусила губу и начала ее жевать — нервная привычка, которую она так и не смогла побороть, даже с помощью подсказок близких друзей, таких как ее помощница Рейвен. Она поднялась, встала, едва заметно покачиваясь, и начала немного расхаживать из стороны в сторону, понимая, что глаза Гослинга следят за каждым ее движением.

Пока она шагала, она посмотрела на Гослинга, и ее взгляд привлекло желтое пятно. Повернув голову, она посмотрела на Гослинга, пытаясь разглядеть, что это за желтый цвет, но стараясь сделать это так, чтобы не показалось, что она смотрит. Ей это не удалось. Широко раскрыв глаза, она сосредоточилась на его спине, ее уши подались вперед, когда она сказала…

— Это резиновая уточка.

— О, это неловкая история. — В голосе Гослинга стало немного больше писка.

— Резиновая уточка…

— Да.

— Резиновая уточка… это восхитительно!

— О нет, только не ты. — Гослинг покачал головой. — Ты знаешь, как невозможно быть устрашающим охранником с резиновой уточкой? Единственное спасение для моей кьютимарки — это то, что это одна из тех туманных меток, которые позволяют мне делать все, что я захочу, будучи взрослым. — При этих словах Гослинг хихикнул.

Селестия шагнула вперед, чтобы получше рассмотреть его. Она опустила голову чуть ниже и посмотрела на резиновую уточку, немного прищурив глаза. На краткий миг она подумала, не крякнет ли Гослинг, если она его сожмет. Она испытала сильное искушение. Она высоко подняла голову и выпрямила свою длинную, как у лебедя, шею. Считалось плохим поведением случайно поднимать маленьких пони и тискать их, и то, что они были очаровательны, не было оправданием. После возвращения Луне пришлось осваивать новые понятия, такие как личное пространство, и ей все еще было трудно справляться с общением. Если верить слухам, Флаттершай, Элемент Доброты, была известной пискуньей.

Селестия села рядом с Гослингом, достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему, но она держалась уверенно. Она сидела, не беспокоясь о пятнах травы, довольная и счастливая быть самой собой. Она была и напряжена, и расслаблена одновременно. Гослинг был довольно красив, независимо от того, есть ли у него кьютимарка резиновой уточки или нет, и ей нравилось его общество. Она задалась вопросом, был ли он так же противоречив внутри, как и она.

— Должна признаться, ты меня привлекаешь, — призналась Селестия негромким голосом. — Мне любопытно узнать тебя получше, и я хочу узнать тебя получше. Однако все будет очень непросто. Я уверена, что ты понимаешь, что от тебя будут ожидать определенных вещей, если ты решишь продолжать ухаживать за мной.

— Я понимаю, что возвращение в школу будет очень важным, — сказал Гослинг, сделав удачное умозаключение, когда у него появился шанс, — и что мне придется постоянно заниматься самосовершенствованием. Я должен буду сделать себя достойным тебя. Я не слишком беспокоюсь об этом, но есть кое-что, что меня пугает.

— И что же? — спросила Селестия.

— Моя мать, — ответил Гослинг, — и ее личная жизнь. Как только об этом станет известно, ее начнут преследовать. Я очень терпеливый пони и не склонен к насилию, как я уже говорил тебе, но я очень, очень защищаю свою мать.

— Это достойное восхищения качество. — Селестия посмотрела на Гослинга и увидела, что его крылья судорожно взмахивают. Она догадалась, что он нервничает так же, как и она сама. Какая-то часть ее души хотела утешить его, глубокая материнская часть, но она проигнорировала ее. Как потенциальный жених, это был пони, которому она не могла быть матерью. Ей придется быть осторожной и осмотрительной, поскольку она не хотела ранить его чувства или умалить его.

— Признаюсь, у меня много вопросов, например, как мне подойти к тебе? Можно ли мне прикасаться к тебе? Могу ли я находиться рядом с тобой на публике или мы должны скрывать нашу привязанность? Я уверен, что есть правила, но я их не знаю. — Гослинг покачал головой, его уши раздвинулись в стороны, а грива упала на глаза.

В этот момент, увидев его лицо, его выражение, Селестия почувствовала, что сердце ее защемило. Она почувствовала ощутимую искру, которая заставила ее внутренности затрепетать. Кейденс выполнила свою работу слишком хорошо. Видеть Гослинга таким, какой он есть, с ниспадающей гривой, растопыренными ушами, в нем было что-то привлекательное. Что касается его зрелости, Селестия обнаружила, что ее сомнения отпали. Он подходил ко всему этому с рассудительностью и зрелостью, что произвело на нее впечатление.

— Я бы хотела, чтобы общественность увидела, как ты ухаживаешь за мной, — ответила Селестия негромким голосом. — Ну, иногда подглядывала, я полагаю. Как и любая другая пони, я люблю уединение. Мы должны это обсудить. Честно говоря, я не знаю, как поступить. Я планирую спросить совета у Кейденс, так как она уже сталкивалась с этим и имеет опыт. — Пока она говорила, она видела, как подергиваются мышцы шеи Гослинга, и это вызвало реакцию ее собственного тела. В животе у нее разлилось обжигающее тепло, а на пупке выступили капельки пота.

Наличие таких больших крыльев было не только преимуществом, но и недостатком. Все эти перья служили мощным теплоизолятором, и перегреться было слишком легко, поэтому она ходила с расправленными крыльями. Это было не для того, чтобы выглядеть величественно или устрашающе, хотя она и понимала, как это выглядит, а просто для того, чтобы ее бока обдувал прохладный ветерок.

Она почувствовала легкую нервозность — ей не хотелось быть потной, вонючей пони, но в то же время она не хотела расправить крылья и дать возможность Гослингу сделать неправильное предположение. Ночной воздух был прохладным, но он просто не дотягивался до нее. Она стиснула зубы и подумала о том, сколько всего приходится терпеть кобыле.

— Я так понимаю, ты хочешь завести семью? — спросил Гослинг. — Как Кейденс?

— Думаю, хотела бы, — ответила Селестия, чувствуя себя еще более потной и нервной. Она чувствовала себя неловко, но в то же время головокружительно, легкомысленно и странно. — Я хочу того же, что и все остальные пони. Я могу быть бессмертным аликорном Солнца, но у меня те же потребности, те же желания… Я все еще из плоти и крови.

— Я знаю, что ты влюблялась и до меня, — сказал Гослинг низким, тихим голосом, — на самом деле, я полагаю, что до меня их было немало. Я понимаю это, но… и прости меня за прямоту, но когда ты любила в последний раз? Я имею в виду любовь… Я говорю не только о том, что, ну, ты знаешь, но и обо всем, что с этим связано.

Селестия закрыла глаза и почувствовала, как сжимаются мышцы ее живота. В ее горле образовался комок. У нее возникло странное, нежелательное чувство, будто она не знает, то ли ей хихикать, то ли ее сейчас стошнит. Она попыталась заставить себя успокоиться и задумалась над словами Гослинга. Ее испугал теплый, немного влажный нос, уткнувшийся ей в шею. Она отпрянула назад, каждый мускул ее тела напрягся от страха и удивления, а когда открыла глаза, то увидела Гослинга, который смотрел на нее широким, испуганным взглядом. Она не слышала, как он подкрался к ней. Он был близко, так близко, настолько близко, что она чувствовала его запах, и ее парализовал беспричинный страх, что от нее воняет.

Нежное поглаживание, обычный, простой обмен взглядами между двумя пони, едва не привел к ее срыву. Ее дыхание перехватило в сухом, теперь уже пересохшем горле. Она смотрела вниз, не в силах отвернуться, чувствуя, что не может моргнуть, боясь, что если она это сделает, он воспользуется моментом слепоты и снова уткнется в нее носом. Она видела беспокойство в его серых глазах. Земля под ней накренилась, и на одно тревожное мгновение Селестия испугалась, что упадет в две мерцающие серые лужи, которые были глазами Гослинга. Настоящая паника охватила ее, ужасная паника, и Селестия боялась, что страх одолеет ее.

Она пыталась дышать, но, казалось, не могла набрать воздуха в горло или выпустить его оттуда. Она с трудом втягивала столь необходимый воздух, ее легкие горели, и она чувствовала, что ее немигающие глаза начинают сохнуть. Она слышала стук собственного сердца в ушах и чувствовала, как оно пульсирует в горле — большой пульсирующий комок перекрывал дыхательные пути. В ее поле зрения проплывали маленькие световые пятна. Ей было очень жарко, слишком жарко, а крылья казались слишком тяжелыми. Ей следовало сделать больше, чтобы охладиться, но теперь было уже слишком поздно.

Задыхаясь, она почувствовала, что опрокидывается, ее зрение помутилось, и последнее, что она осознала, было ощущение двух передних ног, нежно обхвативших ее шею. Без слов она погрузилась в черноту, уходя в бархатные глубины неизвестности, и последней ее мыслью был Гослинг и то, что он должен был думать о ней.

## Глава 7

Моргнув, Селестия подняла глаза и увидела три обеспокоенных лица, смотрящих на нее. Они были размытыми, не в фокусе, а глаза жгло, так как в них текли струйки пота. Она промокла насквозь. Она лежала на спине, свесив ноги, и до ее сознания начало доходить, что это нелестная и не женственная поза. Тем более на втором свидании. Она лежала там, на спине, раскинув ноги, демонстрируя свои несомненно аппетитные прелести, и не могла не чувствовать себя немного смущенной всем происходящим.

— Что случилось? — Голос Селестии звучал странно в ее собственных ушах. Сухой, хриплый, как будто ее горло было забито песком и гравием.

— Тетя, ты упала в обморок, — ответила Кейденс голосом, который можно было описать только как обеспокоенный.

— Я не падала! — огрызнулась Селестия, чувствуя себя беспричинно подавленной самой мыслью о том, что такое могло произойти. Она моргнула глазами, пытаясь собрать все в фокус. Она покачала головой, и ее крылья затрепетали на земле.

— Тетя, конечно же, ты это сделала. — Кейденс бросила на тетю извиняющийся взгляд за то, что она ей противоречит.

Селестии не нравился наставительный тон в голосе Кейденс. Это раздражало ее и вызывало чувство раздражения. Она хрюкнула, дрыгнула ногами, и ее сухой язык прилип к своду рта. Она попыталась сглотнуть слюну, но во рту оставалось сухо.

— Я точно не делала этого! — Селестия покачала головой. — Я сразила легионы Тартара! Я столкнулась с Дискордом в битве! Я сокрушала своих врагов, гнала их перед собой и слышала причитания их самок! Я повергла врагов моих в прах на скалах! Я познакомила своих врагов со славными чудесами орбитальной бомбардировки! И я, конечно же, не падала в обморок!

Шайнинг Армор прочистил горло:

— Ваше величество, вы упали в обморок. Конечно, перегрев мог способствовать этому…

— Да, мне было очень жарко, — призналась Селестия сухим, скрипучим голосом. Она снова поджала ноги, взмахнула крыльями и с титаническим усилием перевернулась, измазав свою белую шерсть зелеными пятнами травы. Поднявшись самым величественным образом, на который она только была способна, взмахнув крыльями, она заставила двух испуганных маленьких жеребцов разбежаться в разные стороны, чтобы убраться с ее пути.

Кейденс, храбрая, стояла на месте, когда ее тетя поднялась и дала ей мощную встряску. Клочья травы полетели с Селестии, когда она тряслась и хлопала крыльями. Капельки пота летели, как капли дождя. От ее спины, шеи и крыльев поднимался видимый пар.

Чувствуя себя немного менее величественной, Селестия огляделась вокруг, осматривая окрестности в поисках чего-нибудь, чего угодно, что могло бы помочь ей охладиться. Она увидела пруд в некотором отдалении, там были скамейки, живая изгородь окружала его с трех сторон, и отражение разноцветных бумажных фонариков было видно на спокойной поверхности воды.

Издав звук, который можно было описать только как трубный зов, Селестия топала к воде, уже не заботясь о том, что подумают другие пони, ее мозг все еще был в смятении. От нее шел пар, пока она удалялась от остальных, и когда она достигла кромки воды, она не колебалась ни секунды — она прыгнула в воду с плеском и начала пробираться к более глубокой воде.

Она окунула свои крылья, намочила их, наслаждаясь прохладной водой на своей разгоряченной, потной коже. Она была такой горячей, потной и соленой, что ее подкрылки полыхали. Она улеглась в воду, плавала, гребла ногами, очень похожая в этот момент на лебедя.

Она опустила голову в воду, когда услышала еще один всплеск, который испугал ее. Задыхаясь, она вскинула голову, прохладная вода стекала по ее шее и была похожа на бриллианты в свете фонаря. Оглянувшись, она увидела, что Гослинг плавает в пруду вместе с ней, выглядя невозмутимым, спокойным и собранным.

В этот момент она поняла, что любит его. Она почувствовала что-то сильное, что-то дернуло ее за ниточку судьбы, и она знала это. Это было как зажечь свечу и прогнать тьму. Она на мгновение нырнула под воду, погрузившись полностью, а затем снова вынырнула на поверхность пруда, трясясь всем телом и хлопая крыльями, пытаясь охладить свое разгоряченное, перегретое тело. Она взмахнула крылом и окатила Гослинга водой, полностью намочив его, пока он греб рядом с ней.

Кейденс и Шайнинг Армор стояли на берегу. Шайнинг Армор выглядел обеспокоенным — он был вечным гвардейцем, всегда на защите, всегда на посту, — но Кейденс улыбалась.

— Они похожи на двух лебедей, — сказала Кейденс, не пытаясь скрыть смех в своем голосе. — Посмотри на них… скажи мне, что они не похожи на лебедей, Шайнинг.

Отвернувшись, Селестия поплыла по кругу, наслаждаясь прохладным воздухом и прохладной водой. Вода впитывалась в горячие, потные, липкие, зудящие места и успокаивала их. Рядом с ней плыл Гослинг, похожий на гораздо меньшего лебедя. Она улыбнулась ему, ее пыл утих, и ей стало легче от того, что рядом с ним она может быть самой собой. Обморок был верным способом испортить свидание, и Селестия была очень, очень рада, что не упала в обморок.

Однако она была рада, что Гослинг оказался достаточно заботливым пони, чтобы поймать ее в тот момент, когда она не упала в обморок. Похоже, он был вполне доволен тем, что плавал рядом со своим монархом в грязном утином пруду в чьем-то частном саду, и делал это с апломбом и пафосом, которые привели Селестию в восторг.

— Полагаю, есть вещи и похуже, чем "Царевна-лебедь", — сказала Селестия, замирая и плавая в воде, ее ноги болтались под ней. Она покачала головой, отчего ее уши затрепетали, пытаясь выгнать воду.

— Гослинг…

— Да, Селестия?

— Ты должен знать… хотя я и аликорн, я все еще пони. Хотя я бессмертна, я не неуязвима. У меня есть слабости. Я менее чем совершенна. Я из плоти и крови, в этом не может быть сомнений, и у меня есть все недостатки, которые сопутствуют этому.

— Значит ли это, что тебе нравится, когда тебе трут спину? — спросил Гослинг.

— Вообще-то, да, — ответила Селестия, когда улыбка вырвалась на свободу и расползлась по ее морде. Она снова окунула крылья и задрожала, когда прохладная вода вытеснила тепло, запертое в ее перьях. Она услышала плеск позади себя, а затем второй плеск. Раздался пронзительный крик протеста.

Обернувшись, она увидела, как Кейденс бороздит водные просторы, дергая за хвост Шайнинг Армора и вытаскивая его на глубину. Шайнинг Армор издал пронзительный звук протеста, но был бессилен противиться воле Кейденс.

— Так вот чем занимаются королевские особы, когда никто не смотрит? — спросил Гослинг.

— Ну, это то, что эта особа делает прямо сейчас, — ответила Селестия, — и если мне захочется, если будет настроение, я вполне могу сделать это снова. — О, это замечательное ощущение. Я позволила себе слишком разгорячиться. Мои извинения, Гослинг.

— Нет причин извиняться, это замечательно. Я люблю плавать. — Гослинг усмехнулся и стал наблюдать, как приближаются Кейденс и Шайнинг Армор. Жеребец позволил себе приблизиться к Селестии, выглядя при этом очень довольным собой.

— Тебе лучше? — спросила Кейденс, приближаясь к тете, с обеспокоенной улыбкой на мордочке. — Ты нас всех изрядно напугала. Шайнинг Армор был в ужасе…

— А вот и нет, — проворчал Шайнинг.

— Так же, как и я не упала в обморок, — тихим шепотом сказала Селестия Шайнингу.

На лице Шайнинг Армора появилась нерешительная улыбка, которая превратилась в ухмылку, когда он столкнулся с Кейденс в воде. Маленькие лошадки, от природы плавучие, прекрасно держались на воде. У Шайнинг Армора, однако, не было крыльев, и поэтому он не выглядел в воде как лебедь, как остальные его спутники.

— Настоящая заслуга принадлежит Гослингу. Он поймал тебя и не дал тебе получить шишку на носу. Он ни на секунду не запаниковал и не потерял самообладания. Говорю тебе, эти ребята из корпуса связистов — самые уравновешенные пони в кризисной ситуации, которых ты когда-либо имела удовольствие встретить. — Шайнинг Армор кивнул Гослингу, а затем посмотрел Селестии в глаза, приподняв бровь. — Он хорошо справился с кризисом.

— Это был не кризис, — пренебрежительно ответила Селестия. Она снова взмахнула мокрым крылом — на этот раз она направила поток воды на Шайнинг Армора, почти опрокинув его и потопив.

— Я приношу свои самые искренние извинения, если мои красивые черты заставили вас упасть в обморок. — К чести Гослинга, он сказал это с серьезным лицом и не потерял самообладания. Одна бровь выгнулась дугой в такой совершенной манере, что стало очевидно, что жеребец репетировал ее перед зеркалом.

Селестия попыталась сдержать смех, но ей это не удалось. Хихиканье хлынуло с ее губ, и она ничего не могла сделать, чтобы остановить его. Она почувствовала, как ее сердце заколотилось, когда она засмеялась.

— Эквестрия не может позволить себе, чтобы ее сигнальный корпус замерзал во время кризиса, — сказала Кейденс серьезным тоном. — Одна из многих причин, по которым я знала, что Гослинг — почти идеальная пара.

— Почти идеальная? — спросили Гослинг и Принцесса Селестия вместе.

— Ну… — Слова Кейденс прервались, и на ее губах появилась любопытная улыбка. Она посмотрела на тетю, потом на Гослинга, а затем бросила взгляд в сторону Шайнинг Армора. — У Гослинга была одна просьба, и я знала, что ему придется столкнуться с разочарованием.

— И что же это будет? — ответила Селестия, устремив любопытный взгляд на племянницу.

— Эм, ну, это вроде как… — Кейденс начала хихикать и не смогла закончить.

Подняв голову, Селестия окинула племянницу властным, но веселым взглядом:

— Мне нужно знать. Ты должна сказать мне. Иначе я спрошу у Гослинга.

— Э-э… — Гослинг нахмурил брови, пытаясь понять, что происходит. — Она ненавидит макароны с сыром?

— Нет. — Кейденс усмехнулась. — Тетушка любит макароны с сыром. Она любит есть их холодными, с горячими жареными огурцами. — Кейденс бросила на тетю коварный взгляд, а затем снова начала хихикать.

— У меня нет идей, — признался Гослинг, проплывая рядом с Селестией.

— Кейденс? — Селестия наморщила брови, и в уголках ее глаз появились морщинки смеха, когда она устремила свой властный взгляд на племянницу. Она ждала, раздувая ноздри, и только и могла, что сдерживать смех. Ей уже давно не было так весело.

— Гослинг, мне так жаль, — извинилась Кейденс, взглянув на жеребца рядом с Селестией. Кейденс кашлянула и прочистила горло. — Рядовой Гослинг дал понять, что ему нужна кобыла, которая могла бы… ну… ему нужна кобыла, которая могла бы проговаривать алфавит во время отрыжки…

Селестия издала величественный трубный зов, когда взорвалась смехом.

— …и я решила, что ему придется смириться с разочарованием в этой сфере. — Ухмылка Кейденс стала виноватой, когда она слушала бурный смех своей тети. По крайней мере, Селестия получала удовольствие, и Кейденс не могла жаловаться.

— Я не только могу отрыгнуть весь эквестрийский алфавит, но и отрыгнуть весь драконий алфавит. — Глаза Селестии весело блестели, когда она говорила, и она наслаждалась, видя шокированные выражения на лицах Кейденс и Шайнинг Армора.

Что касается Гослинга, то он выглядел ошеломленным, а не потрясенным.

— Дипломатия. Я должна была заставить драконов уважать меня. За мое безупречное выступление драконы согласились на продление мирного договора, потому что были так впечатлены. — Селестия позволила себе довольную улыбку, а ее глаза сузились. — Я тренируюсь в душе, чтобы не потерять навык. Никогда не знаешь, когда у драконов снова появится настроение.

— Не могла бы ты мне показать? — спросил Гослинг тихим, почти благоговейным шепотом.

— Прямо сейчас? — ответила Селестия. Она понимала, что, сделав это, она сможет доказать, что идеально подходит ему. Она всегда стремилась к совершенству. У нее было подозрение, что и Гослинг окажется для нее идеальным — Кейденс была хороша в своем деле.

— Тетя, нет! — взмолилась Кейденс.

Не обращая внимания на племянницу, Селестия глубоко вздохнула и приготовила Королевский Кантерлотский Голос к импровизированному концерту, который ей предстояло исполнить…

## Глава 8

Королевские сады были в цвету и обещали идеальный вечер. Солнце задерживалось у горизонта, как будто все еще не могло решиться продолжить свой путь. Принцесса Селестия высоко подняла голову и ждала, мягкая, теплая улыбка украсила ее мордочку, когда ее спутник двинулся следом за ней.

Ее спутник, Гослинг, с трудом справлялся с простой задачей ходьбы. Он шагал на скрипучих коленях, его суставы поскрипывали, и на его лице можно было заметить страдальческую гримасу. Селестия наблюдала за ним, на ее царственных чертах было написано выражение любви. Кейденс сказала, что она получит от него столетие, и Селестия была благословлена. Принц-консорт Гослинг всего несколько дней назад отпраздновал свой сто двадцать пятый день рождения.

Если раньше он был молод и полон сил, то теперь он был стар и полон озорства. Он все еще был бесстыдным льстецом, но с его проблемами со зрением он обычно заигрывал с горничными, портьерами или тележкой с десертами, а однажды ему удалось заставить Кейденс окраситься в очень яркий розовый цвет. Один глаз стал мутным, но другой по-прежнему оставался пронзительно ярким серым.

Гослинг настаивал на том, чтобы взять ее за шею и хорошенько поласкать, но сейчас ему требовалась помощь. Она должна была стоять очень, очень спокойно и терпеливо, чтобы он мог найти нужный угол. Сейчас ему было не до гусиных ласк, да и умение плавать давно покинуло его. Сейчас он казался просто усталым.

— Возлюбленный…

Навострив уши, Селестия почувствовала, что у нее защемило сердце. Даже когда он был стар, она все еще поддавалась его чарам, и ей нравился звук его голоса, даже если это был голос усталого, измученного старого жеребца.

— Любимая, я чувствую усталость… Думаю, мне нужен отдых. Ты измотала меня… ну, ты и наши пра-пра… о, черт… не помню, сколько их там… наша внучка — проказница… тебе придется присматривать за ней. Кейденс научит ее быть нарушительницей спокойствия, раз уж Шайнинга больше нет здесь, чтобы заставить Кейденс вести себя хорошо.

Грустная улыбка Селестии расширилась, но от этого не стала менее печальной. Принц-консорт Гослинг прожил полную, замечательную жизнь. Они столько всего пережили вместе. Вторжения. Чейнджлинги. Нападения монстров. Торговые войны с минотаврами, три из них. Твайлайт Спаркл заболела аликорньим гриппом. Рождение достаточного количества жеребят, чтобы создать свою собственную частную армию. Многочисленные беременности Селестии были настолько частым явлением, что если она не была беременна, пресса становилась бешеной, и начинались обвинения в ссоре королевской семьи, возможно, даже в том, что они спят в разных кроватях. Через все, хорошее или плохое, Гослинг был ее постоянным спутником.

— Мне нужно присесть, — сказал Гослинг, когда одно из его бедер заныло.

Ничего не сказав, Селестия повела его на участок травы, чувствуя тупую боль. Солнце, возможно, почувствовав настроение Селестии, задержалось у горизонта, и не зашло. Она почувствовала, как Гослинг прикоснулся к ней, и даже сейчас, все эти годы спустя, его прикосновение вызвало у нее дрожь; по позвоночнику все еще бежали мурашки, от которых взъерошивались перья.

Селестия хотела бы, чтобы кто-нибудь из ее многочисленных жеребят был сейчас здесь, но они жили своей жизнью, принося пользу миру, и все они унаследовали от отца чувство преклонения перед матерью. С помощью своей магии она опустила Гослинга на траву, следя за тем, чтобы он не слишком ударялся.

Он так легко ушибался.

— Восход прекрасен, — негромко сказал Гослинг, поворачивая голову, чтобы посмотреть на далекое солнце. — Ты… ты хорошо поработала.

Сглотнув, Селестия не стала его поправлять. Вместо этого она прижалась к нему, прикоснувшись мордой к его морде, отчего по ее позвоночнику пробежали холодные мурашки. Ее губы нашли его губы, и она поцеловала его. Может быть, он и был немного староват, но он был выдержан, как прекрасное вино. Его поцелуи по-прежнему были пылкими, но это было почти все, на что он был способен. Поцелуй длился до тех пор, пока Селестия не была уверена, что ее сердце разорвется, и тогда она отстранилась, глядя в глаза Гослинга.

Она все еще держала его своей магией и почувствовала, как он ослабел. Она опустила его на мягкую, нежную траву, обнимая его своей магией. Она слышала его сбивчивое дыхание. Поцелуй возбудил его так же сильно, как и ее. Он смеялся, совсем чуть-чуть, усталым, измученным смехом, но, тем не менее, это был веселый смех.

Раздался тихий лязг доспехов нескольких стражников, когда они привлекли к себе внимание. Селестия не стала отвлекаться. Она снова прижалась к Гослингу, желая почувствовать его прикосновение, нуждаясь в нем так, как никогда не могла объяснить. Он завершал ее. Все, чем она была, все это становилось лучше, когда он был рядом. Она полностью реализовала свой потенциал, когда он был рядом.

— Я устал, — вздохнул Гослинг. — Надеюсь, ты не будешь разочарована, но мне нужно поспать. Ты просто слишком большая кобыла для меня. Все это постоянное ухаживание жеребца. Разумеется, я был только рад услужить.

— Льстец, — сказала Селестия достаточно громким голосом, чтобы Гослинг ее услышал, когда помогала ему опустить голову на траву. Она легла рядом с ним и с грустной, терпеливой улыбкой приподняла его голову, а затем положила ее на свою переднюю ногу, чтобы ему было на чем отдохнуть. Она почувствовала, как он придвинулся ближе, или попытался придвинуться. Его попытки были крайне слабыми.

Рядом с ней она почувствовала, как он на мгновение напрягся. Раздался последний вздох, глубокий, спокойный вздох, затем Гослинг вздрогнул и затих. Селестия зажмурила глаза, наклонила голову и положила ее на шею Гослинга, но сделала это с максимально возможной легкостью. Все было кончено, все закончилось, Гослинг использовал каждую драгоценную секунду, которая была ему дана.

Когда слезы начали стекать по ее щекам, Селестия позволила солнцу зайти.

* * *

Почти ослепшая от ярости и горя, Селестия со скрежетом зубов и налитыми кровью глазами неслась по коридору. Слезы текли по ее щекам, когда она бродила по коридорам в поисках своей сестры Луны. Она шла, расправив крылья, и от ее спины поднимался пар. В таком эмоциональном состоянии ей было трудно сдерживаться, и от некоторых из ее сильных ударов мраморный пол покрылся трещинами.

Она чувствовала, что Луна приближается. Какая наглость… какая наглость… какая беззастенчивая наглость. Скрежеща зубами, Селестия приготовилась высказать Луне все, что думает. Когда она закончит, Луна будет жить в другом замке, предпочтительно не в Эквестрии.

В конце коридора открылись двойные двери, и Селестия, почти ослепшая от ярости, с трудом разглядела свою сестру. Она могла различить лишь неясные, размытые голубые очертания. Какая-то часть Селестии хотела выплеснуть свою ярость и наказать Луну.

— КАК ТЫ МОГЛА! — От голоса Селестии задрожали стекла, и она топнула копытом, чтобы подтвердить свои слова. От силы удара в мраморе открылась трещина.

— Я не смогла предотвратить это! Мне так жаль!

Селестия, которая чуть не сошла с ума от ярости, теперь была безупречно здравомыслящей. Голос Луны был наполнен болью, её младшей сестре было больно. Многочисленные эмоции Селестии сменились на противоположные: чувство беспокойства за Луну захлестнуло ее. Она слышала страх, боль и чувство вины в голосе сестры.

— Мы не просим прощения! — Голос Луны дрожал от боли. — Мы не всегда можем контролировать магию… мы чувствуем страх, мы чувствуем слабость и отвечаем!

Сгорая от стыда и злясь на себя, Селестия бросилась вперед к Луне, которая не двигалась и застыла от страха. Луна испуганно вскрикнула, когда Селестия обхватила сестру крыльями. Они вместе рухнули на пол, прижавшись друг к другу, когда в длинный коридор начали входить гвардейцы.

— Я не хотела этого делать, — всхлипывала Луна, — Я пыталась сделать так, чтобы это прекратилось. — Младшая из двух сестер фыркнула и прижалась к шее старшей сестры. — Когда я поняла, что происходит, я сделала все возможное, чтобы это прекратилось, но я была бессильна.

Селестия прижала Луну к себе и пыталась придумать, что сказать. Ей было страшно. Она была в ужасе, даже если не хотела признавать этого. Будущее с Гослингом было таким неопределенным. Было так много неизвестных. Это было будущее, которое закончится душевной болью. Горестный, скорбный крик сорвался с губ Селестии, и как бы сильно она ни зажмуривала глаза, она не могла остановить поток горячих, жгучих слез. Она чувствовала, как Луна всхлипывает рядом с ней, она чувствовала собственные слезы Луны на своей шее.

— Мне жаль, Луна…

— Мне тоже! — Голос Луны был почти криком боли. — Я больше никогда не хочу причинять тебе боль!

Сблизившись от боли, сестры изо всех сил старались утешить друг друга.

* * *

Остатки от предрассветного чаепития были разбросаны по столу. Луна, красная и с мутными глазами, сидела и жевала кусочек тоста с изюмом. Ее мордочка была липкой, измазанной маслом и джемом. Она ела с энергией пони, который обратился к еде за утешением. Тысячу лет назад Луна жила в скудные времена, когда еды было мало, а сейчас, в более современную эпоху, Луна радовалась тому, что живет в стране, где есть много еды.

Сидя напротив Луны, Селестия с рассеянным видом откусывала круассан. Она капнула виноградным соком на подбородок, и он стекал по ее шее, оставляя за собой фиолетовое пятно. Она взглянула на сестру, почувствовала укол вины и отвернулась.

Увидев и почувствовав виноватый взгляд сестры, Луна моргнула и проглотила огромный кусок тоста с изюмом. Она закусила губу, не сводя глаз с сестры:

— Ты ведь знаешь, что твое чувство вины приведет лишь к новым снам. — Луна кашлянула, на мгновение смутилась, покачала головой и повторила попытку. — Сестра, когда чувство вины зовет, когда страх манит меня, я должна ответить.

— Я знаю, Луна, — сказала Селестия тусклым, безэмоциональным голосом. — И да, сейчас я чувствую себя виноватой. Я предполагала о тебе самое худшее. И снова я прошу у тебя прощения.

— Я не могу остановить сны так же, как ты не можешь остановить солнце, — ответила Луна и откусила огромный кусок тоста с изюмом. Она жевала с большой энергией и причмокивала губами — ее манеры поведения за столом устарели по меньшей мере на тысячу лет.

Бросив недоеденный круассан на тарелку, Селестия фыркнула:

— Что мне делать, Луна?

— Побороть свой страх, — ответила Луна, набивая рот маслом, джемом и тостом с изюмом.

— Как? — спросила Селестия, качая головой. — Я даже не уверена, чего именно я боюсь. Я почувствовала это, Луна, я почувствовала искру любви с первого взгляда прошлой ночью. Это было так чудесно. — Селестия подняла свою чашку, налила еще чаю и бросила в нее по меньшей мере полдюжины сахарных кубиков. — Но, признаюсь, я боюсь. Я не хочу усложнять ему жизнь. Я не хочу, чтобы он страдал. Я не хочу, чтобы он беспокоился о безопасности и счастье своей матери. Я не хочу…

— Тише! — Луна проглотила свою еду и попыталась слизать липкое с губ, ее оранжевый язык на мгновение высунулся. — Сестра, не тебе принимать такие решения. Это его решение, и ты должна уважать его способность выбирать то, что ему подходит. — Луна указала копытом на сестру. — Ты не имеешь права лишать его свободы выбора. Он примет решение, к добру или к несчастью, а потом будет жить с последствиями.

— А как насчет меня и последствий, с которыми я столкнусь? Я сталкиваюсь с ними одна, Луна. — Селестия покачала головой и почувствовала, как под поверхностью бурлит гнев, ведь она знала, что жалеет себя. — Он уйдет, и я останусь одна.

— Такова цена нашего бессмертия. Пока есть солнце и луна, мы будем продолжать выполнять свои обязанности. — Луна запихнула остатки тоста в рот, отчего ее щеки порозовели, а когда она откусила, джем вместе с маслом потек по ее подбородку.

Потягивая чай, Селестия обдумывала слова сестры. Она думала о том, чтобы отказаться. Она все еще могла. Гослингу будет больно, но он поправится. Он был еще молод и вынослив. Однако это будет больно, Селестия знала это. Одно дело, когда тебя обожгла кобылка, совсем другое — когда тебя обожгла принцесса-аликорн. Селестия была уверена, что Гослинг достаточно силен, чтобы прийти в себя.

Но он был красив. Он был смел. Он был остроумен. Он был бриллиантом в недрах земли, и Селестия это знала. Если Селестия что-то и знала, так это потенциал. У Гослинга был потенциал. Его мать воспитала его правильно, как говорится.

Потенциал. Если Селестия возьмет его в консорты, он сможет реализовать свой потенциал. Если же она отвергнет его, она не могла не задаться вопросом, сможет ли он реализовать весь свой потенциал. От этих мыслей ее уши опустились. Она отпила глоток чая и нахмурилась, продолжая терзать свой беспокойный ум. Отвергнув его, она лишила бы его потенциала.

Кроме того, существовал вопрос увлечения. Селестия внутренне сжалась. Влюбленность? Была ли она честна с собой? Часть ее знала, что это любовь, но она смягчит удар, если назовет это увлечением. Она не знала, что делать, и ей предстояло принять трудное решение. Она почувствовала приближение головной боли и прокляла напряжение в своем теле. Ей хотелось снова заснуть. Больше всего на свете она хотела вернуться в свою теплую, уютную постель.

— У нас будет еще много ранних чаепитий вместе, — сказала Луна грустным голосом.

— Почему ты так говоришь? — спросила Селестия.

— Из-за кошмаров, которые ты скоро накличешь на себя, — ответила Луна.

Глядя на свою сестру, Селестия почувствовала, что ее кровь холодеет.

## Глава 9

Разочарование. Селестия была разочарована собой. Она не могла не скривиться от стыда, когда думала о том, как она обращалась с Луной. Она вела себя как кобылка. Несмотря на все, с чем Селестия столкнулась, казалось, что любовь почти всегда была ее гибелью. Она сидела в своих покоях, шторы были закрыты, и солнце не проникало в ее комнату.

Ее регалии, корона и накопытники были разбросаны по комнате. Она принарядилась, намереваясь предстать перед придворными, но когда она стояла у дверей, то обнаружила, что не может смотреть на мир. Вместо этого она уединилась. Она имела право на выходной. Рейвен могла управлять империей в течение дня без проблем.

Кем же она стала? Она думала о своих многочисленных победах и неудачах. Ее любовь числилась среди ее неудач, и от мысли об этом у нее защемило сердце. Она боролась со своим решением, подобно собаке, ищущей кость. Она ходила взад и вперед, испытывая при этом всю гамму эмоционального спектра. Ненависть к себе, жалость к себе, гнев, разочарование, грусть, печаль, горе — все это бурлило из глубины души, как родниковая вода, и выливалось наружу в виде слез.

Селестия пришла к выводу, что она не та пони, которой себя считала. Она слишком поспешно отвернулась от сестры. Что могло бы случиться, если бы она не сдержала свой гнев? Она не справилась со своими прошлыми обидами; она лишь признала их и пошла дальше. Это было не то же самое, что справиться с ними.

Сейчас она сидела в своей комнате и хандрила после одной из самых волшебных, самых чудесных ночей в своей жизни. И это было чудесно. Гослинг был идеальным нежным пони. Он прыгнул в грязный утиный пруд, чтобы поплавать с ней. Он был открытым, честным и искренним.

Селестия поморщилась, подумав о том, что он заслуживал большего.

Он влюбился в притворство. Он влюбился в образ, который она создавала; идеальный, безупречный, первозданный, белый, чистый образ, который она демонстрировала всему миру. Она была пони, какой ее хотел видеть мир. Что мог подумать мир, если бы увидел ее такой, какой она была сейчас в своей комнате?

Хандра в одиночестве в своей комнате только усиливала ее одиночество. Она могла бы пойти к сестре, но Луна, без сомнения, спала. Если бы она пошла к Твайлайт, бедняжка Твайлайт, несомненно, впала бы в ступор, увидев свою наставницу в таком состоянии. Кейденс была в отъезде; если бы Кейденс была здесь, Селестия не сомневалась, что ей бы прочли нотацию. В какой-то момент Кейденс повзрослела и стала правительницей, которой, как Селестия всегда надеялась, она станет, но ценой этого стала необходимость прятаться от Кейденс в кризисные моменты, как сейчас.

Разочарованная, эмоциональная, взвинченная, Селестия решила пойти и помассировать свои эмоции в ванне.

* * *

После долгой ванны Селестия не почувствовала улучшения. Ничто не могло удовлетворить зуд, потребность в компании. Она бродила по комнате, все еще злясь и разочаровываясь в себе. Только теперь она чувствовала себя еще более неустроенной, еще более не в своей тарелке и еще более пристыженной. Раньше забота о собственных нуждах никогда не вызывала у нее чувства стыда, и она была не в состоянии объяснить, почему она чувствует себя так, как сейчас.

В ванне она испытала откровение: ей нужен кто-то из пони в ее жизни. Нет ничего хуже, чем когда тебе приходится самой чесать себе спину (или кое-что еще), когда ты чувствуешь себя одинокой, подавленной и несчастной. Это откровение только усилило ее тревожное беспокойство и заставило чувствовать себя еще более неуверенно. Она не была уверена, что сможет пройти через это. Она не могла попросить Кейденс или Твайлайт помочь ей решить эту проблему. Точнее, она могла бы, но после этого все уже не было бы как прежде. Возникло бы слишком много сложностей. Твайлайт бросится искать книги, а Кейденс, без сомнения, будет критиковать ее поведение. (Дрочить умнее, а не жестче). Нет, это было не то, с чем они могли бы ей помочь.

Селестия стояла перед забором, не зная, с какой стороны подойти к этому вопросу. Она слышала, что хороший правитель может превратить забор в трибуну, но не знала, как это относится к данной ситуации. Ей, конечно, не хотелось стоять на трибуне и объяснять, что она не находит удовлетворения в момент уединения в ванне, потому что ей очень одиноко.

Так пришло второе откровение: Селестия отчаянно нуждалась в ком-то, кто заполнил бы ее конфликт поколений. Это было не только эмоциональное одиночество, но и физическое. Ей нужно было как минимум три месяца на каком-нибудь красивом тропическом острове, бесконечное количество фруктовых ромовых напитков с маленькими зонтиками и достаточно молодой и выносливый пони, чтобы пережить этот отпуск. Такой пони, как Гослинг. Селестия закусила губу, думая о нем. У него действительно был впечатляющий размах крыльев, она видела это. Она даже думала об этом в ванне.

У гвардейцев были впечатляющие режимы физической подготовки, и три месяца в тропиках дадут Селестии возможность оценить их показатели. Она еще немного пожевала губу и принялась расхаживать по комнате, стараясь держать свои эмоции под контролем.

Если она все-таки решится на это, ей было интересно, как отнесется Эквестрия к тому, что она сбежит. Она не хотела иметь дело с головной болью, хлопотами и суетой. Ей также не хотелось ждать. Ей были тысячи лет. Ожидание, хотя иногда и было необходимо, было уделом слабаков. Она тысячу зим ждала возвращения Луны и не собиралась терпеть ненужное ожидание, чтобы выйти замуж.

Если, конечно, у нее все получится. В этом и заключалась проблема, или невозможность проблемы, в зависимости от обстоятельств. Неспособность достичь кульминации в ванне не была причиной спешить замуж, но это заставило ее сосредоточиться. У нее были потребности. Физические потребности. Эмоциональные потребности. Эти потребности больше нельзя было игнорировать.

Селестия не понимала, что ведет себя как молодая кобылка, охваченная безумным увлечением. Когда она зашагала, ее захлестнула мощная волна тошноты. Ей стало жарко, она запыхалась и вся чесалась, хотя только что приняла долгую ванну.

Нужно было столько всего обдумать… Что, если чейнджлинги вернутся? Что, если Гослинга похитят и будут держать с целью выкупа? Селестия не хотела снова прибегать к орбитальной бомбардировке — в последний раз, когда она это делала, карты известного мира пришлось переделывать, и нужно было учесть много новых береговых линий. К тому же, астероиды было так трудно правильно нацелить. В общем, это было больше похоже на лотерею, правда.

Любить — значит быть уязвимым. Это значит иметь слабость. Рычаг, который может быть использован против нее. Самое дорогое в ее жизни было бы в постоянной опасности. У нее были враги. Что, если Грогар вернется? Было еще слишком много неучтенного тысячелетнего зла. Селестия прикусила губу достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Она окрасила подбородок в алый цвет и тонкой, узкой струйкой стекала на пол.

Что касается рождения жеребят… О чем она только думала?

Почти парализованная страхом, она знала, что сон не принесет ни утешения, ни безопасности, она не могла даже задремать или попытаться задремать, чтобы все это прошло. Магия Луны зацепится за ее спутанные эмоции, и будут новые кошмары, ужасные кошмары, такие как наблюдение за смертью Гослинга или воспоминания о том дне, когда у нее на носу появился огромный прыщ, и никто не удосужился сказать ей об этом из-за страха сказать лишнее.

Она содрогнулась при воспоминании о том, как армия ее школьных жеребят певучим голосом называла свою директрису "мисс Носорог". Уголок ее левого глаза дернулся, а край рта приоткрылся, чтобы они могли вместе станцевать веселую румбу.

Что бы сказал Гослинг, если бы увидел ее в таком виде?

* * *

Нахмурившись, Кейденс подошла к двойным дверям в покои Селестии. Она получила тревожный сигнал, очень тревожный. Ее тетя большую часть дня провела взаперти в своей комнате и не хотела, чтобы ее беспокоили. Она шла вперед целеустремленно, решительно и уверенно. Селестия увидит ее, Кейденс была уверена в этом.

А если нет, то она просто сорвет двери с петель. У нее было именно то, что нужно ее тете, чтобы почувствовать себя лучше, и, к счастью, ее любимая тетушка должна была это увидеть. Кейденс глубоко вздохнула, набираясь сил, и задумалась, в каком состоянии она найдет свою тетю. Служащие замка сообщили, что было принято несколько ванн и что в личных покоях принцессы Селестии были слышны громкие удары.

Тетя нуждалась в лечении, в этом не могло быть никаких сомнений. Кейденс уже готовилась к этому. Но пока лечение не началось, нужно было использовать другие контрмеры, и Кейденс знала, что Гослинг уже вовсю работает над задуманным сюрпризом.

Когда она подошла к двустворчатым дверям, то не стала стучать. Она толкнула дверь, почувствовала сопротивление и нахмурилась. Ее рог засветился яростным светом, и дверь распахнулась. То, что она увидела внутри, повергло ее в ужас.

Ее тетя была в плачевном состоянии. Белые перья были разбросаны по полу, как снежинки. Она уже не расправляла крылья, а выщипывала собственные перья. Она пожевала губу до крови. Кейденс покачала головой, чувствуя тревогу и грусть. Последний раз она видела тетю в таком состоянии за несколько дней до возвращения Найтмер Мун. Селестия готовилась, она знала, и мучилась, посылая Твайлайт справиться с угрозой. Она вырывала перья из своих крыльев, пока не превратила их в кровавое месиво.

— Здравствуй, Кейденс, — сказала Селестия дрожащим голосом.

Выпятив нижнюю губу, Кейденс уставилась на тетю, отмечая подергивания, тики, потрескавшиеся, блестящие ноздри — у нее была нервная привычка облизывать нос, а также жевать губы. На белых крыльях тети Кейденс заметила капельки крови. Кейденс решила строго поговорить с кем-нибудь из пони о том, чтобы они оставили Селестию в покое, и наиболее вероятной целью была Рейвен. Рейвен из всех пони должна была знать лучше. Будут слова. Много, много слов.

Селестия переминалась с ноги на ногу:

— Я пыталась разобраться с некоторыми вещами.

— Я вижу, — сказала Кейденс мягким голосом, тем самым, который она использовала в детстве, когда ей приходилось объяснять, почему нужно вытащить занозу или принять лекарство.

— Я снова думала об отречении от трона. — Пока Селестия говорила, Кейденс заметила расплавленную корону в углу. Драгоценные камни превратились в мелкий блестящий порошок.

Шагнув вперед, Кейденс покачала головой. Самая жесткая кобыла, которую она знала, была также одной из самых хрупких. Жесткость Селестии сочеталась с хрупкостью. В глубине души у Селестии было самое нежное сердце.

— Тетя, у меня для тебя сюрприз, — сказала Кейденс, приближаясь к тете.

— А? — Селестия изогнула бровь, и ее потрескавшиеся, потрескавшиеся губы сложились в кривую, болезненную улыбку.

— Гослинг работал над сюрпризом…

— О нет, Кейденс, нет… он не может видеть меня в таком виде. — Селестия покачала головой и начала отступать. — Мне нужно немного времени, Кейденс. Я думала… думала обо всем и пыталась разобраться в своих чувствах.

— Я вижу, — ответила Кейденс мягким, успокаивающим голосом. Она сделала еще один шаг вперед. — Прости, тетя, но я не позволю тебе отвертеться от этого…

— Но он не может видеть меня такой, — шипела Селестия, делая еще один шаг назад.

— Да, он может. Давай признаем, что в какой-то момент он увидит тебя в таком виде. Я думаю, он удивит тебя. Дай ему шанс. — Кейденс сделала еще один шаг вперед, моргнула и сфокусировала свой властный взгляд на тете. — Не усложняй ситуацию. Не заставляй меня будить Луну и звать на помощь Твайлайт…

— Ты не посмеешь! — рыкнула Селестия, отступая от наступающей племянницы.

— Попробуй. — В голосе Кейденс была жесткость.

— Кейденс, пожалуйста, не надо, — умоляла Селестия, гнев исчез из ее голоса, когда она начала умолять. —  Кейденс, не заставляй меня пройти через это. Я просто не могу с этим справиться.

— Не сама, нет. — Кейденс смягчила голос, поскольку Селестия перешла к уговорам, а не к прямому отрицанию или гневу. — Ты была счастлива прошлой ночью. Я чувствовала в тебе любовь. Я не позволю, чтобы это было отброшено или выброшено. Тетя, если ты так поступишь с собой, будет старая добрая битва. Я не позволю этому случиться. Как у принцессы любви, моя власть выше твоей в этом конкретном случае. И как пони, которую ты называешь своей племянницей, я обязана заботиться о нуждах моей тети, особенно если она станет не способна заботиться о своих собственных нуждах.

— Наверное, да, — ответила Селестия, стараясь казаться разумной.

Указав крылом в сторону ванной комнаты, Кейденс сделала еще один шаг вперед:

— Сейчас я помогу тебе привести себя в порядок, и затем помогу тебе помыться. После этого ты присоединишься ко мне на балконе. Мы не должны терять времени, и скоро ты увидишь, почему…

* * *

Когда она потянула тетю к балконным дверям, Кейденс услышала ее хныканье. На мгновение Кейденс испугалась, что ей придется тащить Селестию через двойные двери, но потом она почувствовала, что тетя снова зашевелилась. Кейденс открыла двери и встала рядом с ними, жестом приглашая тетю пройти.

Селестия нуждалась в небольшом успокоении, но благодаря нежному прикосновению Кейденс, она начала приходить в себя. Ей просто нужно было немного уверенности, вот и все. Немного твердой уверенности от той пони, которую она любила и которой доверяла. Кейденс знала все о доверии. Как один из краеугольных камней любви, Кейденс обладала чувством доверия и мощным внутренним знанием его работы.

— Ну же, тетя, — сказала Кейденс мягким, уговаривающим голосом. — Пройди через эти двери и позволь кому-то из пони полюбить тебя.

Моргая, Кейденс смотрела, как ее тетя проходит через двери…

* * *

Когда Селестия вышла на яркий солнечный свет, ее глаза горели. Солнце садилось и светило ей прямо в глаза. Весь день она провела в помещении с закрытыми шторами, прячась в своей затемненной комнате. Она несколько раз моргнула, глаза заслезились, и тут она заметила вдалеке летящую фигуру, размытые очертания которой мелькали и метались.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем Селестия поняла, что она видит. Гослинг летал поблизости — не было сомнений, что это был Гослинг, — и создавал закат.

Он использовал облака так же, как художник использует акварель. Он расставлял пушистые облака разной прозрачности и толщины, размещая их на линии прямой видимости между балконом и заходящим солнцем. Были видны пурпурные, золотые, розовые, яркие оттенки оранжевого, ярко-синие, мазки индиго и сочные оттенки красного. Он использовал тонкие облака как призмы для рассеивания света, а более плотные облака — как экраны проектора, чтобы чтобы задержать и запечатлеть рассеянный свет от тонких облаков.

Общий эффект был захватывающим. У Селестии открылся рот, и она стояла и смотрела, широко раскрыв глаза, никогда не видя ничего подобного. Маленькая искра любви в ее груди превратилась в пылающий ад, и, почувствовав перегрев, Селестия чуть не сбила Кейденс прямо с балкона, когда ее крылья с громким "ПОМФ!" распахнулись во всю ширь. Даже в своем несколько растрепанном, взволнованном состоянии Селестия все еще была великолепным созданием.

Солнце опускалось все ниже, усиливая световое шоу, создаваемое Гослингом. Он носился с огромной скоростью, гоняя облака по небу, пытаясь поймать великолепие заходящего солнца. Он бил по некоторым, делая их плотнее, и растягивал другие, словно сахарную вату.

— Не отбрасывай это, — прошептала Кейденс своей ошеломленной тете, которая стояла с открытым ртом. — Уверяю тебя, такой идеальной любви ты не найдешь еще эон или два. Пожалуйста, пожалуйста, сделай то, что правильно для тебя.

— Я подчиняюсь, — ответила Селестия, — Я поднимаю белый флаг капитуляции.

Стоя бок о бок, Селестия и Кейденс вместе наблюдали, как солнце садится за далекий горизонт. В глазах Селестии был влюбленный блеск, а мордочку украшала лучезарная улыбка. Кейденс, стоявшая рядом с тетей, торжествующе победно улыбалась.

Она снова свела двух пони вместе, и настоящая любовь была обретена.

## Глава 10

Отойдя в сторону, Селестия освободила немного места на балконе, чтобы Гослинг мог приземлиться. Она наблюдала за тем, как он с удивительной легкостью опустился на балкон, как его крылья сложились по бокам, и он приземлился на каменный пол с минимальным стуком копыт. При свете дня он выглядел еще более впечатляюще. Длинные черные ноги, настолько черные, что казались синими внизу, возле копыт, и становились все светлее по мере подъема, пока не стали угольно-серыми на животе и боках. Его крылья тоже были угольно-серыми, но перья имели серебристый оттенок. Его спина, вдоль позвоночника и вдоль спины, была цвета грозовых облаков, обещающих дождь. Она заметила деталь, которую не заметила прошлой ночью: на его голове, прямо между ушами, было белое пятно, почти скрытое гривой.

— Ты великолепно творишь, — сказала Селестия, не придумав ничего лучше. Она все еще была расстроена, все еще не в себе, и ей было неловко, что ее видят в таком состоянии. Она понимала, что натворила; она саботировала себя, надеясь, что Кейденс сжалится и позволит ей спрятаться.

Кейденс не была милосердна, и Селестия была рада этому.

— Ты в порядке? — спросил Гослинг, изучая Селестию.

Она посмотрела на него, и Селестия увидела его резинового уточку. У нее был оранжевый клюв, и она была яркого, слишком яркого желтого оттенка на фоне его темной шерсти. Она увидела, как он моргает ей. Все, что она могла делать, это стоять и пить его, как жаждущий пони, которого подвели к воде и который решил, что упрямство — плохая идея, а пить — хорошая идея. Он был очень, очень пригоден для питья.

— У моей тетушки был очень тяжелый день, — негромко сказала Кейденс Гослингу. Кейденс подняла голову и посмотрела на свою тетю. — Рядовой Гослинг, первое, что вы должны узнать о моей тете, это то, что она не идеальна. Она сильная, независимая, упрямая, волевая и не любит, когда ей помогают.

— И это мои хорошие качества. — Селестия заговорила дрогнувшим голосом. Она почувствовала, как сильный ветерок обдувает ее расправленные крылья, и все ее тело затрепетало, когда она ощутила чудесную прохладу.

Гослинг, не обращая внимания на все услышанное, кивнул:

— Этого следовало ожидать.

— Чтобы вы оба знали, я подняла белый флаг капитуляции. Я отказалась от сопротивления. — Селестия надулась. — Я покорилась. У пони Фэнси есть церемониальное блюдо из сыра, которое они подают во время капитуляции. Интересно, у кого-нибудь из пони есть настроение отведать сыра…

Кейденс подняла бровь и посмотрела на тетю обеспокоенным взглядом.

— Я бы не отказалась от кусочка сыра. — Селестия моргнула. — Я так одинока, что мне больно.

Навострив уши, Кейденс перевела взгляд на Гослинга, и ее брови нахмурились, когда она посмотрела на него. На его лице появилось обеспокоенное выражение, но он не выглядел так, будто хотел бежать. Нет, он выглядел так, будто собирался остаться. Что-то в манерах Гослинга напомнило ей о Шайнинг Арморе.

— Я хочу любить кого-то из пони, — сказала Селестия дрожащим, тягучим голосом, — и чтобы это не закончилось катастрофой. Я не хочу ни головной боли, ни хлопот, ни душевной боли. — Она покачала головой, и уголок ее рта дернулся вниз. — Я не хочу злоупотреблять своей властью только для того, чтобы меня оставили в покое. Хотя я понимаю, что являюсь одним из правящих монархов Эквестрии, я нечто большее. Я хотела бы быть матерью и не беспокоиться о том, что моих жеребят украдут журналисты или натравят на них разъяренную публику, которая вымещает на них свои разногласия со мной. Я бы хотела дать им нормальную жизнь, но я уже даже не знаю, что такое нормальная жизнь. Я живу в укрепленном жилище, окруженном стражей. За каждым моим шагом следят. Моя шея устала от тяжести моей короны.

— Значит… тебе нужен пони, чтобы погладить тебя по шее? — спросил Гослинг.

— Да! — воскликнула Селестия голосом, в котором было слишком много громкости. — Может быть?

— Тебе нужно время, чтобы разобраться с прошлыми обидами, разобраться с ними и исцелиться от них. — Кейденс подняла голову как можно выше и попыталась посмотреть на тетю глаза в глаза. Селестия все еще была немного выше ее. — Немного терапии пойдет тебе на пользу. Это помогло Гослингу и сделало его лучшим пони.

— Это точно, — признал Гослинг. Он повернулся и обратился к Селестии. — Когда я впервые попросил Кейденс о помощи, у меня не было никакой уверенности в себе. Честно говоря, у меня до сих пор есть некоторые проблемы с уверенностью, но Кейденс научила меня притворяться, пока не получится. Поэтому я веду себя уверенно, хотя внутри я себя так не чувствую. Пони думают, что я уверен в себе, и это помогает мне создавать лучший образ себя.

Наклонив голову на одну сторону, Селестия уставилась на Гослинга широкими, немигающими глазами:

— Тебе не хватает уверенности? Ты один из самых смелых пони, которых я когда-либо видела. Я не понимаю. Ты даже флиртовал со мной и без колебаний бросился в пруд.

— Я так нервничал, что был почти уверен, что меня вырвет. Я даже пытался сказать Кейденс, что меня сейчас вырвет. — Гослинг сделал небольшую паузу и отвел взгляд от Кейденс, уставившись в землю. — Кейденс сказала мне, что если придется, то можно срыгнуть. Она сказала, что если я изрыгну частички и разбросаю повсюду свое печенье, а ты не убежишь, значит, это настоящая любовь. Но если я буду изрыгать, а ты убежишь, то ты явно не та пони, которая нужна мне в жизни, и тогда доброго пути.

Селестия прочистила горло и повернулась, чтобы посмотреть на племянницу. Она увидела, что Кейденс безмятежно и мудро улыбается. Селестия моргнула, сначала правым, а через полсекунды левым глазом. Через мгновение она снова перевела свой маниакальный взгляд на Гослинга. Почему-то она знала, что если в этот момент она сблюет, жеребец не убежит. Хотя в своем нынешнем состоянии она должна была выглядеть отвратительно: с потрескавшимися губами и изуродованными, гротескными крыльями.

— Желаешь ли ты ухаживать за мной? — спросила Селестия скрипучим, шелестящим голосом, который она не признавала своим собственным.

— Да, — без колебаний ответил Гослинг. — Но боюсь, я не понимаю, что именно это значит. Это как помолвка?

— Считай, что это помолвка, перед обручением, — сказала Кейденс, вклиниваясь в разговор гладкими, мягкими словами. — Королевский жених должен быть образцом добродетели, а образец добродетели не ходит на свидания. Он берет на себя обязательства. Он смело дает обещание и отказываются от внимания всех остальных. Что касается продолжительности ухаживания, то это полностью зависит от пары.

Кивнув, Гослинг навострил уши и посмотрел на Кейденс:

— Я понимаю.

— Ухаживание можно отменить, но это чревато. У прессы будет день открытых дверей. Конечно, будет скандал. Селестия возьмет часть ответственности на себя, но ты, Гослинг, ты вызовешь гнев целой нации, и они будут ненавидеть тебя за то, что ты бросил их любимого монарха.

Гослинг сглотнул, и на мгновение его ноги затряслись, колени почти сошлись. К его чести, жеребец пришел в себя и восстановил самообладание; он снова встал прямо и почти во весь рост:

— Ну, я надеюсь, что это так… Что за достойный жених бросает своего любимого монарха?

Слова, произнесенные жеребцом, заставили Селестию нервно захихикать. Она чувствовала растущее влечение к Гослингу; с небольшим уходом, с небольшим руководством, он мог бы стать таким пони, которого бы обожала пресса. Что касается самой Селестии, то она уже обожала его.

— Итак, что дальше? — спросил Гослинг.

— Ты делаешь то, что тебе говорят, следуешь инструкциям, и все пони проходят через это с минимальным количеством суеты, — ответила Кейденс. — У тебя осталось несколько месяцев обязательной службы в гвардии. Когда она закончится, мы должны вернуть тебя в школу. Это будет полезно для твоего общественного имиджа. Я бы посоветовала тебе остаться в гвардии — это будет хорошо для твоего имиджа и прекрасно для имиджа королевской гвардии. После университета ты сможешь стать офицером. Это даст общественности уверенность в том, что ты достоин их любимого монарха. — Кейденс сделала паузу, моргнула, а затем посмотрела на Гослинга. — Мы также начинаем позитивную кампанию в сфере пиара.

— Это все хорошо и прекрасно, но что дальше для нас с Селестией? — Челюсть Гослинга сжалась, мышцы напряглись, и он ждал ответа.

На лице Кейденс появилась смущенная ухмылка:

— Рядовой Гослинг, у меня есть для вас задание.

Приученный к ответной реакции, Гослинг вскочил на ноги. Это вызвало восхитительное напряжение в крыльях Селестии, но она никак не показала своего физического влечения. Кейденс, однако, почувствовала его.

— Рядовой Гослинг, кажется, я обратилась к вам, — прошипела Кейденс властным тоном.

Жеребец напрягся, навострил уши, встал на жесткие ноги, шея высоко поднята, спина такая ровная, что на ней можно было подать чай и не пролить ни капли. Кейденс улыбнулась, и ее глаза, сверкающие озорством, на секунду переметнулись на тетю. Уголок ее рта вздернулся вверх, а грудь расширилась, когда она сдерживала смех.

— Императрица.

— Так будет правильнее, рядовой Гослинг. — Кейденс поднялась во весь рост. — У меня есть для тебя задание. Принцесса Селестия нуждается в отдыхе и релаксации. Она собирается взять недельный отпуск от своих обязанностей. На это время ей понадобится личный охранник. Ты станешь этим личным охранником и будешь делать все, что она прикажет.

— Да, как прикажете, императрица. — Гослинг говорил, но не двигался.

— Однако есть исключения. Если она попытается отстранить тебя, ты должен игнорировать этот приказ. Ты должен всегда оставаться с ней. Ее покои — это твои покои. Для тебя будут организовано спальное место. Ты должен заботиться обо всех ее нуждах, подчиняться каждому ее приказу и следить за тем, чтобы о ней заботились.

— Конечно, императрица. — Гослинг остался стоять и смотрел прямо перед собой.

— Будь осторожен, она жульничает в карты…

— Кейденс!

— … и отрицает это. Ты поможешь ей скоротать время, чтобы она могла хорошо отдохнуть, расслабиться и снова стать пригодной для правления. Вы также можете использовать это время, чтобы лучше узнать друг друга. В конце недели мы сделаем объявление для общественности, если вы решите пойти на это.

— Императрица, мне неудобно делить покои с принцессой. Это кажется неприличным, и я беспокоюсь о том, что могут подумать другие…

— Уже беспокоишься о том, что подумают другие, рядовой Гослинг? — Кейденс наклонила голову, пока не оказалась нос к носу, нос к носу с жеребцом. — Ты долго не протянешь, если уже беспокоишься о том, что подумают другие пони. Планируешь ли ты сделать что-то неподобающее с моей тетей, или ты просто маленький жеребенок-пегас?

— Ну, нет… Я бы никогда не сделал ничего подобного, и да, я просто пупсик! Я предпочитаю музыкальный театр и чай, а не борьбу и сражения на поле боя! Не зря я служу в корпусе связи! Мы не пачкаемся…

— Именно поэтому я доверяю тебе. — Глаза Кейденс сверкнули весельем, а ее уши подались вперед, нависая над ее лицом. — Используйте это время с умом. Узнайте друг друга получше. Это может быть последний кусочек уединения, который у каждого из вас есть на довольно долгое время. После этого все станет сложнее. Это нельзя будет скрывать вечно, и в какой-то момент об этом узнает пресса.

— Я понимаю, — сказал Гослинг. — Мне нужна защита для моей матери… Я не могу допустить, чтобы ее преследовала пресса… Что нам делать…

— Для твоей матери будут приняты меры. — Кейденс немного ослабила свою воинственную позу и посмотрела на тетю. — Я продлю свой отпуск на некоторое время, тетя. Я буду заходить, чтобы проведать тебя. Обещаю, я буду с тобой на каждом шагу, чтобы помочь тебе все уладить. Позволь Гослингу заботиться о тебе и просто позволь этому случиться. Здесь живет сильная любовь, не растрачивай ее.

Селестия склонила голову, затем кивнула:

— Спасибо, Кейденс. — Она посмотрела на Гослинга и почувствовала притяжение. — Гослинг, у нас есть неделя, когда мы можем быть вместе и узнать друг друга получше. Я с нетерпением жду этого.

— Я тоже. — Пока Гослинг говорил, он оставался внимательным. — Мне не терпится разобраться с тобой.

— Ооо… ты собираешься разобраться со мной? — Глаза Селестии расширились от удивления.

— Да. — Гослинг повернул голову и посмотрел на Селестию, когда небо над головой потемнело. — Ты в полном беспорядке, и кто-то должен помочь разобраться с тобой. — Жеребец немного расслабился, и на его мордочке появилось что-то похожее на улыбку, когда он взглянул на своего монарха, его глаза расширились от неприкрытого обожания.

— Я сейчас уйду, — сказала Кейденс и тете, и Гослингу. — Проведите время вместе с пользой. Я буду рядом. — Кейденс глубоко вздохнула и сделала Гослингу последнее предупреждение. — Также, рядовой Гослинг, присматривайте за Луной.

— Что? Почему?

Кейденс не ответила, но расправила крылья и спрыгнула с балкона. Она несколько раз взмахнула крыльями, набирая высоту, ее мощные крылья придавали ей огромную скорость. Улетая, она смотрела, как ее тетя и Гослинг становятся все меньше и меньше. Она почувствовала, как в ее сердце поднимается волна любви, и, глядя, как уменьшается пара внизу, она поняла, что все будет хорошо.

* * *

↼ Эпилог ⇁

* * *

Одарив мужа знойным взглядом, Кейденс опустилась на кровать рядом с ним. Она прижалась к нему, поглаживая его шею своим крылом, и быстро чмокнула его в щеку. Поцелуи будут позже, а пока она хотела поговорить. Она заглянула ему в глаза, притянув его ближе, и спросила:

— Много ли хлопот доставила малышка Флурри?

— Не знаю, — ответил Шайнинг Армор с улыбкой. — Я предоставил Твайли, маме и папе разбираться с ней. Я их не видел. — Шайнинг Армор столкнулся своим носом с носом Кейденс, и его пульс участился, когда он почувствовал ее горячее дыхание на своей морде. — Ты разобралась с тетушкой?

— Думаю, да. — Кейденс продолжала поглаживать шею мужа своим крылом, поднимаясь и опускаясь вверх и вниз мягкими, плавными движениями. Ей нужно было, чтобы Шайнинг был восприимчив к тому, что она собиралась ему сказать. Она хотела, чтобы он был в самом хорошем настроении, которое она могла из него вытянуть.

— Как ты думаешь, чем это закончится, Кейденс? — спросил Шайнинг Армор, от страха его глаза слегка потемнели. — Как ты думаешь, все получится? Мы вложили в это много труда. Я несколько месяцев наблюдал за Гослингом, как и ты просила. Сложно подготовить пони так, чтобы он не знал, что его готовят. Особое внимание может заставить пони обратить на себя внимание.

— Все получилось, Шайни. — Кейденс прижалась поближе к мужу. — Все будет хорошо. Лебеди, Шайнинг… лебеди.

— Я не понимаю. — Шайнинг Армор покачал головой.

— Шайнинг Армор, лебеди живут в паре всю жизнь. Они преданные, верные друг другу супруги. Самцы живут в благородном служении своим возлюбленным. Они вместе воспитывают своих детенышей. Лебеди продолжают романтические отношения и ухаживания друг за другом на протяжении всей своей жизни.

— Хм… — Шайнинг Армор, почувствовав прилив чувств, поцеловал свою жену в уголок рта.

— Лебеди сражаются вместе, Шайнинг, и мало найдется таких свирепых животных, как лебеди. Они защищают друг друга и яростно оберегают своих птенцов. Ты не должен тревожить их гнезда. — Кейденс удовлетворенно вздохнула и погладила мужа по мордочке. — Луна может читать по звездам, Твайлайт может читать книги, Селестия может читать солнечные ветры…

— А что читаешь ты, Кейденс? — спросил Шайнинг.

— Знаки и предвестия романтических отношений, — ответила Кейденс, глядя в глаза своему мужу. — Мы станем свидетелями ухаживания лебедей, Шайнинг. Наверняка будет много шума и трубных зовов. Они могут быть очень голосистыми. Лебеди — не сдержанные существа. Все, что они делают, они делают шумно.

— Ммм, шумно… Я не могу дождаться, когда мы вернемся домой, чтобы мы с тобой снова могли пошуметь. Тяжело пытаться заботиться о делах, когда твоя сестра и твои родители находятся в комнатах вокруг тебя. — Шайнинг Армор потерся своим носом о шею Кейденс и издал довольное мурлыканье, когда почувствовал, как вздрогнула его жена.

— Мне немного не по себе, Шайни, — призналась Кейденс.

— Не по себе? — Шайнинг Армор откинул голову назад и посмотрел Кейденс в глаза.

— Тетушка думает, что я пошла на это вслепую и просто свалила все в одну кучу. Она не знает обо всех усилиях, которые были приложены, чтобы это произошло. Она не знает, что я готовилась к этому долгое время. Я очень, очень много работала, чтобы уладить все с Гослингом. По правде говоря, она пришла ко мне раньше, чем я была готова к этому. Я думала, что у меня будет больше времени для работы над Гослингом, но она меня удивила. Мне неловко хранить от нее секреты. Вдвойне после того, как я уговаривала ее быть честной.

— Аликорны — загадочные существа, и у них тайные пути. — Шайнинг Армор обвил передней ногой шею Кейденс, притянул ее ближе и начал осыпать маленькими поцелуями прямо под ее подбородком. — Ммм, но я знаю твои секреты изнутри и снаружи, да, знаю.

— О, теперь ты так говоришь, — ответила Кейденс дразнящим голосом. Она хихикнула, когда Шайнинг поцеловал ее. — Но у меня тоже был от тебя секрет.

— О, мы не должны хранить секреты… это плохо…

— Тебе придется отшлепать меня, Шайнинг, но ты должен быть нежным.

— Нежно? — Шайнинг Армор откинул голову назад и заглянул в глаза Кейденс.

— Да, нежно. — Кейденс одарила мужа знойной улыбкой. — Скажи мне, Шайнинг, как бы ты отнесся к тому, чтобы снова стать папой?

↼ Конец? ⇁

Примечание автора:

Опасный роман лебедей.

Гослинг появится в "Школе принцессы Твайлайт Спаркл для фантастических жеребят".

Это было в истории гораздо большей вселенной, Видверс. Вам стоит заглянуть туда.