# Опасный роман лебедей

MLPMihail

***

Начиная с того места, где остановилось "Солнце тоже преподносит сюрпризы", мы продолжаем наблюдать за любовными отношениями лебедей.

***

Рядовой Гослинг, который теперь ухаживает за принцессой Селестией, должен научиться играть в сложную и порой опасную игру. Гослинг, известный своим хладнокровием, спокойствием и собранностью под давлением, вскоре обнаруживает, что влип по уши. Дворяне, пресса, один немного обиженный принц, а также ужасающая Ночная принцесса, которая бродит по ночным залам замка, — все они продолжают испытывать его на прочность и испытывают его терпение.

Принцесса Селестия, опытный ветеран игры, вместо этого сталкивается с внутренними проблемами.

Смогут ли они вдвоем преодолеть все трудности или этот зарождающийся роман закончится разбитым сердцем?

[Изображение: https://cdn.everypony.ru/storage/02/26/12/2024/06/11/a917b1999b.jpg]

Редактор: Randy1974

Начало: Солнце тоже преподносит сюрпризы

Все рассказы из вселенной Видверс

## Глава 1

* * *

Опасайся Луны… Почему пони постоянно твердят ему об этом? Гослинг остановился и оглядел перекресток коридора. Он глубоко вздохнул, чувствуя себя потрясенным и встревоженным, а затем, ничего не увидев, продолжил идти по коридору. Он решил немного прогуляться, пока принцесса Селестия принимала душ и приводила себя в порядок.

В данный момент молодой жеребец был растерян, обеспокоен и немного напряжен. Его мать приезжала в Кантерлот и скоро узнает, что он ухаживает за принцессой Селестией. Он не был уверен, как его мама отреагирует на это. Одна мысль о том, что она приедет в Кантерлот, заставляла его дрожать и нервничать. Он остановился на середине шага, расправил крыло и просунул под него голову, пытаясь проверить, не воняют ли его подкрылки.

Это был постоянный, почти парализующий страх. Быть вонючим в компании любимого монарха. Он вытащил голову из-под крыла, фыркнул, несколько раз взмахнул обоими крыльями в надежде впустить под них свежий воздух, а затем продолжил путь по коридору.

Гослинг, жеребчик, стоявший на пороге взрослой жизни, в данный момент был довольно нервным. Он жил в личных апартаментах принцессы Селестии по довольно уникальной договоренности с принцессой Кейденс. Живя в таком тесном контакте с принцессой, он должен был стать суперпони. Идеальные, неизменные манеры. Никакой отрыжки. Не пукать. Каким-то образом он должен был существовать и функционировать так, словно его лошадиное тело не вырабатывает газы.

Именно поэтому он немного прогулялся, пока хозяйка принимала душ. Он несколько раз хорошенько встряхнул хвостом, поводил им из стороны в сторону, надеясь, что удастся вытряхнуть все застоявшиеся запахи. Он умирал от давления и напряжения, вызванных его выступлением.

Возвращаясь в покои принцессы Селестии, Гослинг заметил, что попал в странную темноту. Лампы еще работали, но темнота в коридоре казалась почти гнетущей. Она была густой, черной и какой-то маслянистой, словно живая. Лампы давали лишь небольшой круг света. Он несколько раз моргнул, гадая, не сказался ли на нем стресс. Фонари казались такими же яркими, как и раньше, но казалось, что свет просто поглощается ночью.

Рядовой Гослинг, специалист по связи из корпуса связистов, почувствовал, как у него похолодела кровь. Что-то было не так, перья чесались. Он приостановился, задержавшись в крошечном островке, образованном электрическими лампами на стене, и посмотрел в коридор. Что-то было не так. Темнота вокруг него клубилась, как живая, словно коридор каким-то образом превратился в гигантскую лавовую лампу. Это было, мягко говоря, тревожно.

Шаркая копытами, Гослинг перебирался от одного островка света к другому, вздрагивая от того, что темнота скользила по его коже. Замок был старым, а в старых местах обычно бывает жутко. Он не знал, почему так происходит, но просто принял это как одно из правил жизни, одно из тех, которые помогают объяснить одну из непостижимых загадок. Этот замок, без сомнения, был полон вневременных, нестареющих, блуждающих духов.

Гослинг не мог не задаться вопросом, был ли кто-нибудь из них бывшим партнером принцессы Селестии, и если да, то смотрели ли они на него сейчас с завистью? С ненавистью? Желали ли они ему добра и надеялись ли на его успех? От этой мысли ему стало не по себе, он был потрясен и встревожен. Принцесса Селестия была кобылой, существовавшей вне времени. Она бывала замужем, она познала любовь, и вот теперь он, молодой, неопытный жеребец, пытается ее завоевать. Какая-то часть его души боялась, как его оценят в сравнении с другими из ее прошлого. Его недостатки могут быть замечены критическим взглядом. Постоянный страх почти парализовал. Каждый поцелуй, каждая ласка, каждое любовное прикосновение, несомненно, будут оцениваться по стандартам, установленным теми, кто сделал это первым или сделал это лучше всех в прошлом. Гослинг мог произвести неизгладимое впечатление только в том случае, если совершит нечто выдающееся, но он был неопытен и молод. Селестия станет его первой, если все получится, и поэтому он не надеялся на что-то выдающееся.

Это было почти невыносимо.

Он крался от одного пятна света к другому, оставаясь наедине со своими мыслями в темном, жутком коридоре. Вздыхая и размышляя, что же ему делать с собой, он завернул за угол, отвлекся, и это едва не стало его гибелью.

Перед ним в темноте вырисовывалось нечто отвратительное. Бледное, раздувшееся, уже не живое. По жирной плоти извивались личинки. Видна была лысина. Гнилые уши, распухшие и разложившиеся, свисали с недоразвитой, неправильно сформированной головы. Молочно-белые глаза закатились в опухших глазницах. Сморщенный язык свисал с гнилых, мерзких губ, сжатых для отвратительных поцелуев, а может быть, для выгрызания мозга.

Столкнувшись с неживым ужасом, Гослинг сделал единственное, что мог сделать пони в его ситуации. Он закричал. Он кричал, кричал, кричал, и для пущей убедительности закричал снова, едва не испачкав себя при этом. Произошла яркая, ослепительная вспышка света, а затем Гослинг закричал еще раз, на этот раз с чувством.

— Оооо, это было здорово, — сказал тихий голос, звучавший так, будто он почти хихикал, — и это пойдет в мою коллекцию!

Поняв, что имеет дело с пони, Гослинг отреагировал самым разумным образом, на какой только был способен, поскольку сердце его колотилось в груди, а мочевой пузырь грозил взорваться.

— Ты невыносимая соплячка! — Он глубоко вдохнул, хрипло дыша, пытаясь взять под контроль свое перепуганное тело. — Я тебе уши надеру!

— Что ты сделаешь? — В голосе больше не было ни смеха, ни веселья, только холодная властность. Это был голос абсолютного, непререкаемого правила.

Задыхаясь, Гослинг понял, что в этот момент совершил ошибку. Он все еще был ослеплен яркой белой вспышкой, взорвавшейся за несколько секунд до этого. Он стоял, моргая, перед глазами плясали пятна, а ведь он только что грозился надрать уши принцессе Луне.

— Ооо, ты очень красив, у тебя такие тонкие, точеные черты лица. Мы понимаем, почему ты нравишься нашей сестре. — Раздался негромкий кашель, а затем принцесса продолжила: — Кхм, я понимаю, почему ты нравишься моей сестре.

Она поправляет себя, понял Гослинг, пытаясь отвести взгляд от пляшущих пятен в глазах. Он глубоко вздохнул и задумался о том, сколько неприятностей ему грозит за угрозу надрать уши принцессе. Или назвать ее невыносимой соплячкой.

— Я буду бережно хранить эту фотографию, — сказала принцесса Луна, держа ее. — У тебя такие выразительные черты. Твое лицо действительно очень упругое и гибкое. Ты очень комичен в своих реакциях.

— Простите меня…

— За что? — Голос принцессы Луны снова стал дразнящим. — За то, что не сказал сначала "пожалуйста", прежде чем обратиться ко мне с просьбой?

Чуть не проглотив язык, Гослинг, спотыкаясь, сделал отрывистый шаг назад и повторил попытку:

— Принцесса Луна, я смиренно прошу вас простить меня за то, что я…

— За то, что ты сказал в момент ужаса, сжимающего кишечник и сфинктер? — спросила Луна, складывая моментальную камеру в компактную, более портативную форму. Принцесса Ночи откинула голову и рассмеялась.

Когда смех эхом разнесся по коридору, Гослинг вспомнил уроки истории. Когда-то принцесса Луна была носительницей Элемента Смеха. Он глубоко, с хрипом вдохнул, покачал головой, взмахнул крыльями, а затем попытался взять себя в копыта.

— Ты добиваешься моей сестры. Из-за этого я должна мучить тебя и насмехаться над твоим существованием. Я знаю, что скоро ты будешь прикасаться к ней, дышать ей в затылок, и, если повезет, королевские ясли скоро снова будут заселены.

Во рту пересохло, и зрение Гослинга прояснилось настолько, что он увидел стоящую перед ним Луну. Ее бока тряслись от смеха, глаза были яркими и веселыми. Она смотрела на него, ее уши были приподняты, а улыбка была радостной и прекрасной.

— Раньше любой жених, желающий вступить в брак, должен был ухаживать за нами обеими и брать нас обеих в жены, — Луна сделала паузу, когда Гослингу показалось, что у него начинается гипервентиляция, и она издала мягкое, почти музыкальное хихиканье, — … к счастью для тебя, времена изменились, мой маленький пони.

Стоя почти в полной готовности, Гослинг чувствовал, как пот катится по его шее, а затем стекает по передним ногам. Его крылья зудели, пот со спины стекал по бокам, а мышцы судорожно сжимались.

— Ты мне нравишься, — сказала Луна Гослингу голосом, в котором звучали нотки смеха. Она сделала шаг вперед, а затем продолжила: — Ты мне очень нравишься. Ты делаешь мою сестру счастливой. Я не держу на тебя зла, и я тебя благословляю. Приходи ко мне, когда волнуешься, сомневаешься или боишься. Не стесняйся. Мы ведь станем семьей, не так ли?

Гослинг кивнул.

— Ночью эти проходы принадлежат мне. Броди по ним на свой страх и риск. — Принцесса Луна улыбнулась, склонила голову, а затем исчезла. Она растворилась в облаке ароматного, пьянящего дыма, забрав с собой фотоаппарат и фотосвидетельства ужаса Гослинга.

Покачав головой, Гослинг понял, что его постоянно предупреждали о принцессе Луне. Потный, взволнованный и не в духе, он поспешил вернуться в покои принцессы Селестии.

* * *

Пытаясь сдержать дыхание и опасаясь, что его подкрылки теперь точно воняют, Гослинг остановился прямо перед дверью принцессы Селестии. Один из двух стражников, стоявших в алькове на небольшом расстоянии, отдал честь. Гослинг не знал, что и думать. До сих пор реакция стражников была неоднозначной. Одни поддерживали его, другие — не очень. Он нервно усмехнулся, а затем постучал копытом в дверь.

— Да? Кто так нежно стучит в дверь моих покоев?

Ее голос. Гослинг почувствовал, как напряглись мышцы его спины. Ее голос. На его мордочке появилась одуряющая ухмылка, и страшная встреча с принцессой Луной была забыта. Как он любил ее голос. Ее голос был похож на солнечный свет. Он был теплым, ярким, полным жизни. Он наполнял счастьем и радостью каждый сантиметр его существа.

— Это я, рядовой Гослинг, и я прошу вашего разрешения войти внутрь, принцесса Селестия.

— О боже… так смело заявить о своих намерениях!

Гослинг вздрогнул, превратившись в птицу-лошадь другого вида.

Во рту у него пересохло, когда его собственные слова эхом отдались в ушах. Он услышал, как позади него захихикали стражники. Его крылья обмякли и поникли по бокам, а голова низко опустилась. Его уши обвисли, а хвост обвился вокруг задних ног. Он издал тихий, болезненный, скрипучий вздох, который прозвучал так, словно кто-то только что сжал резиновую уточку, что было тем более забавно, что его кьютимаркой она как раз и была.

Он удрученно вздохнул, гадая, может ли его ночь стать еще хуже.

— Если я не открою тебе двери, ты придешь ломиться в мои врата, чтобы жестоко разграбить мою казну? — спросила Селестия с другой стороны двери. — Ты красивый чужеземный военачальник, жаждущий завоеваний?

Стражники снова заржали. Гослинг глубоко вздохнул и задумался о том, как бы ему половчее выкрутиться. Возможно, Луна сможет напугать его до смерти. Совсем недавно ей это почти удалось.

Дверь открылась, и на пороге появилась принцесса Селестия, ухмыляющаяся и пахнущая цветочным мылом, щекочущим нос. Ничего не говоря, она схватила Гослинга в золотое сияние своей магии, втащила его в дверь, а затем, смеясь, захлопнула дверь и скрылась в своей комнате:

— Слишком давно я не опустошала свою сокровищницу!

* * *

— Гослинг, ты выглядишь потрясенным. — Селестия наблюдала за тем, как Гослинг устраивается в мягком кресле, напоминающем по форме бокал для мартини, но стоящем низко к полу. Она следила за каждым его движением, не в силах оторвать от него взгляд. Она уселась в глубокое углубление в полу, заваленное подушками, и устроилась поудобнее, как большая белая птица, устраивающаяся в гнезде.

— Принцесса Луна, — ответил Гослинг, не зная, что еще сказать. А что еще можно сказать? Ему было интересно, показывает ли Луна сестре свою коллекцию фотографий. Конечно показывала, сказал он себе в тихом, невысказанном внутреннем диалоге.

— Надеюсь, она не слишком тебя напугала. Убийца-психопат в хоккейной маске или зомби-нежить? — Теплая, приятная улыбка расплылась по мордочке Селестии, когда она устремила свой ласковый взгляд на Гослинга.

— Зомби. — Гослинг сложил передние ноги и устроился в кресле необычной формы в позе пони-буханки. — Мы немного поговорили, и она дала мне свое благословение. — Жеребец откашлялся, а затем попытался произнести следующие слова с таким изяществом и апломбом, на какие только был способен. — Полагаю, в прошлом у тебя с сестрой был общий муж?

— Да, — кивком головы ответила Селестия. Она вздохнула, повернулась и посмотрела на богато украшенные механические часы. — С течением времени старые обычаи и традиции исчезают. Но да, было время, когда мы с сестрой делили все, что у нас было. Полагаю, сейчас это кажется пошлым и немного…

— Вовсе нет, — сказал Гослинг, мягко прервав разговор несколькими негромкими словами. — Все так, как есть. — Гослинг, почувствовав в воздухе явное напряжение, не знал, что ответить, и промолчал, надеясь, что надвигающуюся неуютную тишину удастся как-то развеять.

— Ты должен понять, — обратилась Селестия к Гослингу, — что я очень люблю свою сестру. Я многим готова пожертвовать ради ее счастья. В том, чтобы быть одной семьей и иметь общего мужа, есть что-то успокаивающее. Мы. — губы Селестии сложились в мягкую, поникшую гримасу — Я доверяла ему. Он хорошо себя зарекомендовал и был пони с сильным характером. Я поделилась им с Луной в надежде, что он облегчит ее одиночество. Он был послушным, добродетельным, и какое-то время мы были счастливы все вместе.

Селестия закрыла глаза и покачала головой:

— По крайней мере, я так думала. Но горечь и ревность Луны росли… она становилась обидчивой. — Когда Луна оступилась… когда она… она… она… Луна очень хотела причинить мне боль любым способом, и она это сделала… Гослинг, прости меня, я не должна была говорить об этом, мне очень жаль.

Открыв глаза, она ожидала увидеть на лице Гослинга страх, но его не было. Вместо этого она увидела… понимание? Она увидела беспокойство в его серых глазах. Что-то в его выражении дало ей надежду:

— Сейчас ей гораздо лучше. Она все еще ищет свой путь, и ее преследует ее прошлое и то, что она сделала.

— Наверное, да, — ответил Гослинг, его ответ был добрым, мягким, нежным и понимающим. — Думаю, это объясняет, почему ты немного не решаешься завязать отношения.

— Моя сестра во всем стоит на первом месте. — Селестия снова закрыла глаза, чувствуя себя в безопасности, защищенной и достаточно смелой, чтобы обнажить свою душу. — Я не совершу ту же ошибку дважды. Я подвела ее однажды и никогда не сделаю этого снова. — Почувствовав необходимость сменить тему, Селестия кашлянула, сделала глубокий вдох, задержала его, а затем сказала: — Твоя мама приезжает в Кантерлот. Ты волнуешься? — Она открыла глаза и стала ждать ответа Гослинга.

— Немного, но я больше волнуюсь из-за большого пресс-релиза.

Что ж, это было понятно. Селестия тоже волновалась по этому поводу. Собирался званый вечер, и пресса будет иметь полный доступ. Селестия почувствовала, как у нее сжалось горло. Столько всего могло пойти не так. Все может пойти наперекосяк. Твайлайт Спаркл может начать танцевать.

— У меня есть все эти необоснованные страхи, которые сводят меня с ума…

Она посмотрела на Гослинга и увидела, как он сузил глаза, а его уши прижались к голове. Он был очарователен, когда выглядел обеспокоенным, и она почувствовала, как сердце затрепетало у нее под ребрами.

— Глупые страхи, которые просто парализуют меня. — Глаза Гослинга расширились, и он посмотрел на свою принцессу с нескрываемой нежностью. — Если я признаюсь в чем-то, что может показаться глупым, но чего я действительно боюсь, ты обещаешь не смеяться?

— О боже, неужели в наших начинающихся отношениях наступил тот момент, когда мы признаемся в постыдных секретах? — После этих слов губы Селестии сжались в тонкую линию. Она ждала, когда Гослинг обнажит свою душу.

— У меня есть страх… почти фобия… То есть, это пугает меня так, что ты не поверишь. — Крылья Гослинга затрепетали по бокам, а перья взъерошились, распушившись. — Мне снятся плохие сны на эту тему, так что, думаю, принцесса Луна уже знает, а если знает, то наверняка когда-нибудь расскажет тебе, — Гослинг втянул воздух с такой силой, что послышался свист, — я боюсь, что у меня будут вонять подкрылки…

— О, МОИ ЗВЕЗДЫ, НЕУЖЕЛИ? — Селестия изумленно моргнула.

— Правда, — пискнул Гослинг, ошеломленный реакцией Селестии. — Я постоянно проверяю себя, и меня до смерти пугает, что я могу расправить крылья и какая-нибудь затаившаяся вонь, о которой я не знаю, чуть не убьет какого-нибудь пони. Я знаю, это звучит глупо, но меня это пугает.

Селестия не сразу поняла, что ее бока вздымаются. Она облизнула губы, чувствуя нервозность, волнение, нервное возбуждение. Конечно, она и сама испытывала необоснованный страх перед этим.

— И все это усугубляется тем, что ты рядом. Я так старался быть хорошим жеребчиком и вести себя рядом с тобой наилучшим образом. Я держу крылья прижатыми к бокам, даже когда мне слишком жарко, и я не могу просто распахнуть крылья, потому что боюсь, что буду вонять, и, о боже, ты не поверишь, о чем еще я беспокоился, и я…

— Гослинг… — Мягкое слово Селестии заставило жеребца замолчать. — Я тоже беспокоюсь о вонючих подкрылках.

— Правда?

— Правда.

Мордочка Гослинга сморщилась, а глаза сузились:

— Мы могли бы проверить друг друга…

— Могли бы! — Селестия кивнула, ее голова покачивалась с большим энтузиазмом. — Мы могли бы проверить друг друга! Ты не всегда можешь учуять себя, особенно когда твой нос перестает работать!

Жеребец моргнул, как будто не мог поверить в свою удачу. Его глаза расширились, мордочка разгладилась, а уши навострились и встали дыбом. Одно ухо дернулось, отчего его серебристая грива рассыпалась по морде:

— У нас так много общего, — вздохнул он, не в силах придать голосу хоть какую-то громкость.

— Кейденс — удивительная пони… Могу только представить, что она отправилась к Луне, чтобы узнать о наших тайных страхах и сравнить их. — Селестия почувствовала, как в горле у нее запершило: эмоции грозили захлестнуть ее. Ей хотелось притянуть Гослинга к себе и обнять его. Она хотела сжать его, поцеловать. Она хотела прильнуть к его губам и дышать тем же воздухом, глядя ему в глаза. Она хотела видеть его юношеское любопытство, его обожание, она хотела заглянуть в его душу.

Этого еще не было. О, был нежный поцелуй в щеку после того, как они договорились ухаживать друг за другом, но это не был поцелуй. Она подумывала о том, чтобы притянуть его к себе и сделать из него жеребца, но понимала, что он выжидает. Ожидание было ужасным, но она уважала его желания.

— Всю эту неделю ты вел себя как идеальный нежный пони, — обратилась Селестия к своему спутнику, — но я должна спросить тебя кое о чем, Гослинг.

— Да?

— Когда я была в обмороке, ты смотрел на мои прелести? — спросила Селестия. Она смотрела, как Гослинг корчится, и знала ответ. Она улыбнулась и почувствовала, как тепло расцветает в ее чреслах.

— Я старался не смотреть, — ответил Гослинг, опустив уши, и покачал головой. — Но ты такая совершенная, белая и красивая. — Жеребец глубоко втянул воздух, чуть не поперхнувшись, а затем глотнул еще. — Я заметил, что у тебя есть пупок. Вот он… просто смотрел на меня. Кейденс заметила, что я смотрю, и улыбнулась мне. Она сказала, что ты не сильно отличаешься от меня. Она заметила, как я взволнован, и подумала, что это забавно, хотя она волновалась за тебя.

— Ты смотрел на мой пупок? — Селестия моргнула от удивления и шока. — У тебя была возможность осмотреть все, и именно мой пупок привлек твое внимание?

Взволнованный молодой жеребчик почти заикался:

— Спроси Кейденс, потому что я сказал ей кое-что об этом…

— Гослинг…

— Да?

— Мне пришло в голову…

— Да, принцесса?

— Что я еще не видела твоего пупка… Справедливость есть справедливость, в конце концов…

## Глава 2

* * *

— Рядовой Гослинг, сидите спокойно. — Принцесса Луна изогнула бровь самым идеальным образом, когда она заговорила, и обратила свой холодный взгляд на жеребца, сидящего рядом с ее сестрой. Взяв вилку, она указала на него, а затем вздохнула. — Ты должен научиться расслабляться или хотя бы казаться расслабленным. — Зная о важности внешнего вида, Луна изо всех сил старалась не выглядеть сонной.

— Ничего не могу с собой поделать, — негромко произнес Гослинг, вспомнив, что нужно сидеть прямо. Он покачал головой. — Скоро приедет моя мама. Она мне очень дорога. Я давно ее не видел. Она, наверное, думает, что меня покалечили в каком-то конфликте или что-то вроде того, ведь ей просто сказали приехать в Кантерлот без конкретной причины.

Ничего не сказав, принцесса Селестия поднесла чашку с чаем к губам, сделала глоток и, отстранив чашку, улыбнулась. Она посмотрела на Гослинга, который сидел рядом с ней, а затем на свою сестру Луну, которой она почти незаметно кивнула.

Подтверждая невысказанные слова сестры, Луна ответила ей незаметным кивком и моргнула в ответ. Не в силах больше сопротивляться, Принцесса Ночи зевнула — утро было для нее слишком поздним. Она прикрыла рот копытом и сморгнула сонливость.

Немного наклонившись над столом, Луна наклонила уши вперед в несколько агрессивной манере:

— Знаешь, чего бы мне сейчас не помешало? — Напряженный взгляд Луны устремился на Гослинга, который моргнул, поняв, что обращаются к нему. — Пирог был бы самым вкусным угощением.

— Сестра, ты ошибаешься, — строго ответила Селестия. — Торт — самое вкусное угощение, которое выходит из кухонь.

— О, ты, как всегда, ошибаешься. — Луна поднялась и окинула сестру холодным взглядом.

— Торт влажный, вкусный, покрытый кремовой глазурью… за исключением тех случаев, когда это не так, но даже торты без глазури очень вкусны. — Селестия поставила чашку на стол и агрессивно навострила уши.

— Пирог гораздо совершеннее, — настаивала Луна голосом, который становился все громче. — Пирог можно есть как блюдо, например, соленый овощной пирог. А вот торт, напротив, нельзя съесть на ужин без обвинений в обжорстве, дорогая сестра, и я уверена, что тебе это известно.

Гослинг сидел молча, переводя взгляд с одной сестры на другую, пока они по очереди говорили. Он отпил глоток чая, нахмурив брови, и изо всех сил старался выглядеть культурным и утонченным — то есть сидел в кресле и держался очень, очень спокойно.

— И на что же ты намекаешь? — стальным голосом спросила Селестия.

— Рядовой Гослинг, — сказала Луна, проигнорировав строгий вопрос сестры, — скажите, рядовой Гослинг, что лучше? Торт или пирог? Каковы ваши личные предпочтения? — Луна постучала серебряным копытом по краю стола и устремила требовательный взгляд на жеребца, сидевшего рядом с сестрой.

— Эм…

— Это не торт и не пирог. — Голос Луны был одновременно сонным и грубым. Она снова склонилась над столом и устремила свой напряженный, нетерпеливый взгляд на Гослинга, который отшатнулся от нее. — Как принц-консорт, вы должны иметь свое мнение по поводу важных вопросов. Вы оказали моей сестре плохую услугу своим невнятным ответом, рядовой Гослинг. Как досадно.

Жеребчик прижал уши к голове, впитывая слова Луны. Он повернулся, искоса взглянув на Селестию, а затем устремил свои серые глаза на Луну. Подняв крыло, он смахнул гриву с лица и почувствовал, как несколько бисеринок пота скатились по его шее.

— Ну же! — Луна навострила уши и уставилась на Гослинга кинжальным взглядом. — Тысячу лет назад в твоем возрасте ты мог бы командовать армией! Тебе могли бы доверить охрану и безопасность империи! В наши дни жеребцы слишком расхлябанны и легкомысленны! Ты слишком похож на жеребенка! — Луна сморщила мордочку и посмотрела на сестру. — Может быть, лучше взять более взрослого пони, дорогая сестра?

— Ни то, ни другое, — ровным, спокойным голосом сказал Гослинг, глядя Луне прямо в глаза.

— Ни то, ни другое? — Луна дернула головой назад. — Тебе задали вопрос о том, что лучше — пирог или торт. Что значит "ни то, ни другое"? Нельзя просто воздержаться от вопроса. Объяснись, жеребец.

— Пирог — это хорошо, торт — прекрасное лакомство, но я выступаю за печенье. — Глаза Гослинга сузились, и он набрался храбрости и посмотрел на Луну жестким, сосредоточенным взглядом. — Печенье — идеальное лакомство. Чтобы съесть его, не нужна тарелка или вилка, можно съесть больше одного без обвинений в обжорстве, и печенье можно запивать стаканом молока. Попробуйте сделать это с пирогом или тортом.

— Хаха… ХАХА! — Луна стукнула копытом по столу и посмотрела на сестру. — Я же говорила тебе, дорогая сестренка, Я ЖЕ ГОВОРИЛА ТЕБЕ!

— Что происходит? — спросил Гослинг, выглядя более чем просто немного растерянным от всего, что его окружало, и от бурной, буйной реакции Луны. Он услышал мягкое, мелодичное хихиканье Селестии, и его уши встали дыбом. Его крылья ощущали жар и зуд в области ребер.

— Небольшой тест, — ответила Селестия, поднимая чашку с чаем. — И, похоже, моя сестра была права на твой счет. Она настаивала на том, что ты найдешь способ выкрутиться, чтобы не принимать ничью сторону. Это предвещает тебе хорошее будущее, Гослинг.

— Тест…

— Рядовой Гослинг, все станет испытанием. — Веселье Луны исчезло в одно мгновение, и выражение ее лица стало жестким и непреклонным. — О вас будут судить по каждому вашему слову, по каждому вашему поступку, каждый ваш поступок будет разбираться на части и подробно обсуждаться.

— Все?

— Все. — Луна кивнула. — Стоит хоть одному перышку оказаться не на своем месте, и найдутся те, кто разорвет тебя на части. Ты будешь под пристальным вниманием. Ничто не останется незамеченным. Добро пожаловать в наш мир, рядовой Гослинг. Мы — сестры, которые не могут сделать ничего плохого.

Наклонившись, Селестия ткнула Гослинга копытом:

— Когда я впервые узнала о твоем возрасте, я беспокоилась, что ты не будешь достаточно зрелым, чтобы справиться с грядущим натиском. Однако за прошедшую неделю ты проявил удивительную зрелость, которой не хватает многим твоим ровесникам. Слишком многих жеребят слишком долго опекают, и жеребячье детство искусственно продлевается до тех лет, которые должны считаться взрослыми.

Гослинг моргнул, затем повернул голову и посмотрел на Селестию:

— Наверное, дело в моем воспитании. Мы с матерью были бедны. Когда я был жеребенком, у меня не было времени на пустые траты. От меня слишком многого ждали. Меня не опекали. Свою первую работу я получил в возрасте десяти лет: я развозил продукты и различные товары для специализированного магазина. Потом нужно было делать домашние задания. — Гослинг сделал небольшую паузу, покачал головой, а затем уставился в свою чашку с чаем. — Наверное, я не такой, как большинство жеребцов моего возраста. Моя мать так старалась, чтобы привить мне определенные ценности…

— Сначала я сомневалась в твоем возрасте, потому что не хотела отнимать у тебя последние остатки жеребячьего возраста. Однако гвардия очень хорошо отучает от этого тех, кто вступает в ряды рано. — Селестия потянулась и погладила копытом переднюю ногу Гослинга. — Но… — Селестия подняла копыто и потрепала Гослинга по подбородку — …я не жалею о своем решении быть с тобой.

Серые щеки Гослинга потемнели, когда он повернулся, чтобы посмотреть на Селестию. Он смотрел на нее, поражаясь ее красоте, грации, мудрому, выразительному лицу. Подняв переднюю ногу, он вытянул ее и ухватил Селестию за согнутую ногу. Он сжал ее, начал что-то говорить, но замолчал, продолжая смотреть ей в глаза. Он глубоко вдохнул, когда мордочка Селестии приблизилась к его морде, но не отвернулся и не откинул голову назад.

— Я иду спать, — объявила принцесса Луна, обращаясь к влюбленной парочке, — доброго дня вам обоим.

* * *

По садам гулял прохладный ветерок, шевелящий перья. Садовники ухаживали за живыми изгородями, пруды чистили от грязи, и до Селестии доносились звуки далеких голосов, когда она стояла и смотрела на прекрасную экспозицию рододендронов.

Неподалеку стояла Кейденс, низко опустив голову, и нюхала цветы рододендроновых кустов. Селестия умилилась своей племяннице — ведь именно Кейденс принесла в ее жизнь столько счастья. Ей хотелось прижаться к Кейденс, обнять ее, поваляться с ней в траве, смеяться и быть счастливой. Искушение было сильным, очень сильным.

— А, как раз та пони, которую я надеялась увидеть.

Услышав голос Рейвен, Селестия повернулась, чтобы посмотреть на свою самую надежную помощницу. Она наблюдала за тем, как Рейвен подходит к Гослингу, и Селестия видела, что ее крошечная, очень ценная помощница настроена по-деловому. Ей стало интересно, в чем дело.

— Рядовой Гослинг, — произнесла Рейвен ровным, властным голосом, — я забрала вас с вашей нынешней должности. Отныне вы будете работать с принцессой Селестией, а я…

— Подождите, — мягким голосом сказал Гослинг и покачал головой, — я же сказал, что не допущу никакого особого обращения только потому, что ухаживаю за принцессой… Я не хочу льготного обращения как пони-гвардец. Я чувствую себя виноватым, получив неделю отдыха.

— Рядовой Гослинг… Я допущу этот промах в командовании только один раз, — сказала Рейвен, ее голос стал властным и холодным, — и только один раз. — Рейвен сделала шаг вперед, потом еще один, еще и еще, пока не оказалась с Гослингом нос к носу. — Теперь послушайте меня, рядовой Молокосос… Вы — член корпуса связистов. Вы специалист по связи, что означает, что ты посыльный. Когда я говорю, что ты будешь работать с принцессой Селестией и со мной, на самом деле я имею в виду, что ты будешь работать на меня. — Рейвен сделала небольшую паузу, чтобы ее слова дошли до сознания.

— И не заблуждайтесь, я намерена работать с вами. Мне нужен посыльный. Мне нужен быстрый, способный летун для работы с конфиденциальными сообщениями. Вы не получаете никаких преференций, вы получаете одну из худших работ, которую может получить любой пони в гвардии. Добро пожаловать в мои помощники, рядовой Гослинг, теперь вы работаете на Дневной Ужас.

Приведя себя в порядок, Гослинг взмахнул крылом в знак приветствия.

— Как только вы вернетесь на службу, вы будете являться ко мне каждое утро с рассветом и пораньше. Если в окна льется солнечный свет, значит, есть работа, которую нужно сделать. Все ясно? — Рейвен потянулась и ткнула Гослинга копытом в грудь.

— Мэм, да, мэм!

— О, восхитительно, — сказала Кейденс, оборачиваясь. Рядовой Гослинг, это значит, что мы увидимся в Кристальной Империи. — Рейвен и Шайнинг Армор играют в шахматы по почте. Мы с тетушкой тоже посылаем друг другу много сообщений, чтобы поддерживать настроение.

Гослинг сглотнул и продолжил стоять на месте, глядя прямо перед собой.

— Рейвен, дорогая, будь помягче, — обратилась Селестия к своей помощнице.

Рейвен повернулась и посмотрела на принцессу Селестию:

— Нет.

— Нет? — Селестия поднялась во весь рост. — Нет?

— Нежностью ничего не добьешься. — Рейвен покачала головой. — Это неэффективно. Это не помогает империи работать.

— Рейвен, дорогая, я действительно должна настаивать. Я бы хотела, чтобы к концу дня от рядового Гослинга хоть что-то осталось. Если он совсем вымотается, что мне с ним делать? — Селестия напряглась, чтобы уголки рта не выдали ее, но, как она ни старалась, уголки ее губ дернулись.

— Хмф… — Рейвен сделала шаг назад от Гослинга, запрокинула голову, повернулась лицом к Селестии и раздраженно заскулила.

Гослинг, понимавший, что его судьба висит на волоске, ничего не сказал, ничего не сделал, он оставался статным и смотрел прямо перед собой в совершенном сосредоточении. Он не видел, как дернулись уголки рта Селестии, как усмехнулась Кейденс.

— Мать рядового Гослинга должна прибыть чуть позже трех. Я распорядилась, чтобы ее доставили в замок в частном порядке. Я взяла на себя смелость подготовить небольшую отдельную комнату для этого случая, а для ее пребывания в замке приготовлены прекрасно оборудованные апартаменты.

— Очень хорошо, спасибо, Рейвен, — ответила Селестия. Она несколько раз прищелкнула языком, шаркнула копытами, а затем ее уши раздвинулись в стороны. — Признаться, я нервничаю.

— Судя по всему, Слит — симпатичная пегаска, надеюсь, она будет благоразумна и сочтет тебя достойной своего сына, — сказала Рейвен, не обращая внимания на Гослинга, который прочищал горло. Однако она бросила взгляд на Кейденс, услышав ее хихиканье. — Она очень гордая пегаска, имейте это в виду.

— Спасибо, Рейвен. Ты свободна. — Уши Селестии опустились еще ниже, и она покачала головой. Высокая кобыла вздохнула, покачала головой и посмотрела на Гослинга, который все еще стоял наготове.

Склонив голову в ответ, Рейвен поспешно удалилась.

— Тетя, успокойся… мать хочет лучшего для своего жеребенка… и, учитывая все обстоятельства, лучше принцессы не найти. — Кейденс прочистила горло и с трудом сдержала хихиканье. — И Гослинг нашел себе принцессу… большую. Гадкий утенок нашел свою принцессу-лебедь.

Услышав слова племянницы, Селестия улыбнулась:

— Кейденс… каково это было, когда ты встретилась с Твайлайт Вельвет, но не в качестве нянки Твайлайт, а в качестве предназначенной для Шайнинг Армора? — спросила Селестия, придвигаясь ближе к Гослингу. — Мне было бы интересно узнать.

— О… это… — Кейденс причмокнула губами, и ее крылья нервно затрепетали по бокам. Кейденс шаркнула копытами, и ее глаза расширились. — О… это просто потрясающая история. Я никогда в жизни не была так напугана. — Твайлайт хотела для своих жеребят самого лучшего… Даже когда я столкнулась с Призмией, мне не было так страшно, как в тот день, когда мы с Шайни рассказали ей о нашей помолвке…

## Глава 3

* * *

— Мама…

Слит была такой же белой[1], как и ее имя. Она была еще молода, но от забот и тревог на ее лице появилось измученное, усталое выражение. Принцесса Селестия — теперь она должна была быть Принцессой Селестией — терпеливо ждала, стоя неподалеку, пока Слит осматривала жеребчика, обнюхивала его и трогала крыльями.

— Слишком худой, — ворчала она, проводя передним краем крыла по шее Гослинга. Слит покачала головой. — Ты стал выше. — Белая пегаска по-матерински сделала шаг назад от сына, повернула голову и посмотрела на принцессу Селестию. — Что с ней? — Слит наклонила голову и прошептала Гослингу на ухо.

Глубоко вздохнув, Гослинг начал отвечать, но не смог. Он стоял и смотрел то на мать, то на принцессу Селестию, то оглядывал маленькую уютную комнату, в которой они стояли. Он не знал, что сказать матери в этой ситуации.

— У тебя какие-то неприятности? — спросила Слит, поднимая голову. В ее глазах появился яростный блеск, когда она взглянула на сына. — Ты вел себя как нашкодивший мальчишка? Гослинг, ответь мне! Что я тебе говорила о драках? Разве я не говорила тебе быть хорошим?

— Может быть, тебе лучше присесть, — предложила принцесса Селестия, протягивая крыло и жестом указывая на небольшой, но удобный диванчик, размер которого как раз подходил для маленьких пони.

— Наверное, будет лучше, если я узнаю, что происходит, — ответила Слит, бросив на принцессу Селестию дерзкий взгляд. — Может, гвардия и забрала моего сына, может, у них и есть его тело, но его сердце по-прежнему мое. Не забывай об этом.

Моргнув, принцесса Селестия поднялась во весь рост. Она стояла, удивляясь смелости Слит, и понимала, откуда у самого Гослинга взялась такая храбрость. Ей стало казаться, что Слит из тех бесстрашных матерей, которые могут вступить в схватку с мантикорой, если того потребует ситуация.

— Мать, все в порядке…

— Лжец, ты продолжаешь называть меня Матерью…

— Я слишком взрослый, чтобы называть тебя мамочкой, а говорить мама в присутствии принцессы Селестии как-то не очень правильно. — Гослинг бросил на маму умоляющий взгляд и покачал головой. — Послушай, это и так очень тяжело, а ты еще больше усложняешь ситуацию.

Слит отступила от сына на шаг, вдохнула, раздула грудь, расправила крылья, а затем одарила сына взглядом. Гослинг отшатнулся от матери и посмотрел на другую кобылу в комнате, его глаза умоляли о помощи.

— Слит, можно тебя на минутку…

Надутая пегаска обратила свой злобный взгляд на гораздо более крупного аликорна.

— Уделите мне немного времени, чтобы я могла поделиться с вами хорошими новостями. — Принцесса Селестия сделала глубокий, успокаивающий вдох. — Ваш сын объявил о своих намерениях в отношении меня. Мы ухаживаем друг за другом, и если все пройдет хорошо, ваш сын станет моим королевским консортом.

Уши Слит прижались к голове, но она по-прежнему держалась на прямых ногах и нахохлилась. Она несколько раз моргнула, обдумывая слова принцессы Селестии, и после нескольких медленных морганий повернула голову и посмотрела на своего сына. Увидев обнадеживающую улыбку Гослинга, она сдулась, надула губы и издала звук, похожий на отрыжку.

— Должна сказать, Слит, ваш сын произвел на меня впечатление, — сказала принцесса Селестия, пытаясь лестью успокоить мать Гослинга.

— Конечно, впечатлил, — ответила Слит, — я правильно его воспитала. — Она повернулась лицом к сыну. — Встань прямо! Не сутулься! Перестань выставлять меня в плохом свете! — Она потянулась и ткнула сына крылом. — Хватит выставлять ее в дурном свете!

Гослинг резко обернулся, а принцесса Селестия издала тихий смешок, который не смогла сдержать. Пока принцесса стояла и смотрела, Слит метнулась вперед и поцеловала сына в щеку.

— Ты молодец… я говорила тебе, что ты можешь добиться большего, чем та глупая кобылка, которая тебя обидела. Вот чего ты достоин, Гослинг. Ты заставил меня гордиться тобой. Я все время говорила тебе, что ты предназначен для чего-то большего. — Переполненная материнской любовью, Слит ударила сына головой — милым, ласковым ударом по черепу — отчего тот зашатался.

Принцессе Селестии не нужна была Кейденс, чтобы понять, что здесь есть любовь. Слит, дерзкая, вздорная кобыла, любила своего сына всецело и безоговорочно. Это была та самая любовь, которая укрепляла веру Селестии в мир, та самая добрая любовь, которая делает мир лучше. Она наслаждалась ею, наблюдая, как Слит трется щекой о шею сына, прижимается к нему, издавая при этом довольные фырканья и повизгивания.

Ободренная, она шагнула вперед, намереваясь получить свою долю ласки. Она опустила голову, подошла ближе, и тут, к ее удивлению, хотя она и ожидала этого, Слит обратила на нее свою материнскую ласку. У маленькой пегаски не было ни сомнений, ни страха, ни беспокойства по поводу того, что Селестия — принцесса; она ничего не скрывала. Закрыв глаза, Селестия позволила своим напряженным мышцам расслабиться, когда почувствовала, как мордочка Слит прижалась к ее мордочке. Давненько она не испытывала ничего подобного от своих маленьких пони.

Прикосновение было ободряющим, жизнеутверждающим, как чувство принятия, когда кого-то принимают в семейное стадо. Селестия вздрогнула, а затем заскулила, охваченная наплывом эмоций. Было ясно, что Слит ее одобрила. Она чувствовала, как в ее груди расцветает мягкое, знакомое, но почти забытое тепло. У нее была привязанность Кейденс, Шайнинга Армора, у нее была Твайлайт, у нее были те, кто ее любил, но все это было как-то иначе. Она не могла сказать, почему или как, но это было так. Что-то в этом было… материнское. Любовь без всяких оговорок.

Неужели она так долго была в изоляции, что эти чувства стали ей чужды?

Колени подкосились, и задняя часть тела Селестии приземлилась на пол с глухим хлюпаньем. Принцесса несколько раз фыркнула, пытаясь сдержать жгучие слезы, а затем одарила Слит и Гослинга своей самой лучшей и храброй улыбкой. Все было хорошо, пока Слит не притянула ее поближе, и тогда Селестия почувствовала, что ее грудь подрагивает. Был неловкий момент, когда одна очень маленькая пони пыталась утешить гораздо более крупную пони, размер пытался встать между ними, но Слит была решительной кобылой, которая никогда не уклонялась от вызова.

Слит обхватила одной передней ногой шею Селестии и сжала ее; так можно было снять боль. Ты выжимаешь ее. Ты обнимал, растирал, разминал, сжимал или, если нужно, бил головой. Так было принято у пегасов с незапамятных времен.

— Мне стало так одиноко, и Гослинг был очень добр ко мне, — призналась Селестия, всхлипывая. — Я обратилась за помощью к своей племяннице Кейденс, и она нашла мне Гослинга.

— Вот так, — ответила Слит успокаивающим голосом, — выпусти яд.

Гослинг, молчаливый, сидел с двумя самыми важными кобылами в его жизни, не зная, что делать, но понимая, что важно, чтобы он был рядом. От него этого ждали. Он понял, что у Селестии те же потребности, что и у любой другой пони, те же чувства, те же желания и стремления. Она истекала кровью, ей было больно, и она боялась вонючих подкрылок так же, как и он. Она была пони — факт, о котором многие забыли.

И когда ей было столько лет, у нее не было матери. О, у нее была мать, это точно, у Селестии был пупок, но матери Селестии больше не было рядом. Мать Гослинга могла стать матерью всего, что попадется ей под копыта, в том числе, похоже, и аликорнов, охваченных эмоциями.

— Я уже так привязалась к нему… он делает меня счастливой… он нарисовал для меня закат… — Сжав грудь, Селестия начала рыдать.

Гослинг увидел, как мать взглянула на него — взгляд был настолько напряженным, что у него перехватило дыхание. Он не был уверен, что она хотела сказать, но знал, что узнает об этом позже. Сейчас же его волновали другие вещи.

Селестия сдерживала рыдания достаточно долго, чтобы сказать:

— Я не знаю, что на меня нашло.

— В последнее время она очень эмоциональна, — сказал Гослинг своей матери.

— Я думаю, что для нее это большое, душераздирающее решение — снова полюбить, — ответила Слит. Протянув крыло, Слит подтолкнула сына, побуждая его подойти ближе.

Получилось нечто вроде трехстороннего объятия, очень интимный момент, и Селестия поняла, что ее охрана больше не нужна. Она была окружена теми, кто заботился о ней, чувствовала себя в безопасности, защищенной, теплой, и даже несмотря на слезы, она была счастлива. Она обнаружила, что может расслабиться. Она обнаружила, что может выпустить все наружу.

И она так и сделала.

* * *

Гослинг наблюдал, как его мать готовит чай. У нее были самые ловкие крылья, она обладала тонкой точностью и контролем, которые могли сравниться с телекинезом большинства единорогов. Подавать чай было одной из ее многочисленных обязанностей на протяжении всей жизни, и теперь она могла делать это, даже не задумываясь.

Через стол от него сидела Селестия, с красными глазами, но улыбалась. Он волновался за нее, и это было тихое, сдержанное беспокойство. Ничего не говоря, он протянул крыло и погладил Селестию по шее, все еще испытывая ноющее чувство беспокойства по поводу того, разрешено ли ему прикасаться к ней. Она подняла голову от его прикосновения, ее глаза засияли, а уши встали прямо.

Улыбаясь, Гослинг ободряюще кивнул ей.

— Как я вижу, у нас с тобой много общего, — сказала Слит Селестии, когда та начала накрывать на стол. — Я тут подумала, и мы с тобой на одном облаке.

— Прости, Слит, но я не понимаю. — Селестия покачала головой и в замешательстве вздернула одну бровь. Она схватила печенье, когда тарелка была поставлена на стол, и запихнула его в рот, даже не потрудившись посмотреть, что это за печенье.

— Мы матери-одиночки, — сказала Слит, как будто это все объясняло. Она сделала паузу и посмотрела на Селестию, которая с пустым выражением лица жевала свое морковное овсяное печенье. — Ты не видишь этого, да?

Помедлив с ответом, Селестия снова покачала головой.

— Ты и я, мы — матери-одиночки. Мы волнуемся, переживаем, до поздней ночи беспокоимся о том, что любим. У меня есть Гослинг… у тебя… у тебя есть вся Эквестрия. Мы не доверяем никому другому свою работу. Нам нужно растить жеребят… и мы не надеемся на компетентную помощь. Мы несем эту задачу на своих плечах, потому что знаем, что она должна быть выполнена и выполнена правильно.

Ловким, быстрым движением Слит поставил на стол чайник с чашками и блюдцами. За ним последовала сахарница, затем маленький серебряный кувшинчик для сливок, несколько ложек и тарелка с маленькими пирожными.

Слит перевела свой жесткий взгляд на сына:

— Она доверяет тебе своих жеребят. Не испорти все. — Слит ткнула сына крылом. — Не испорти. Я серьезно. Помоги мне, после всех трудов и слез, которые я пролила, чтобы вырастить тебя правильно, тебе лучше не облажаться. Она просит тебя помочь ей заботиться о жеребятах… о том, что она любит… о том, ради чего она существует. — Слит моргнула и вытерла глаза. — Вот почему я так и не вышла замуж. Я не могла найти пони, которому доверяла бы настолько, чтобы он взялся за твое воспитание. Я просто делала это сама, потому что хотела, чтобы все было сделано правильно. — Пегаска-мать начала фыркать и, выпустив мощный фырк, отвернулась от стола.

— Кажется, я понимаю, — сказала Селестия, обращаясь к Слит.

— Мы так зациклены на своей работе… мы так упорно добиваемся, чтобы все было сделано правильно, и в итоге остаемся одни, — напряженным голосом ответила Слит, стоя спиной к сыну. Она несколько раз фыркнула, и ее уши зашевелились.

— Мама, я…

— Не испорти все!

Уши Гослинга прижались к его лицу:

— Да, мама, я все сделаю правильно.

— Я знаю, что сделаешь, — ответила Слит, — потому что я правильно тебя воспитала.

Переведя взгляд с жеребчика на кобылу, а затем обратно на жеребчика, к которому она испытывала все большую привязанность, Селестия взяла еще одно печенье и запихнула его в рот. Она наблюдала, как Слит обернулась, и увидела, что в льдисто-голубых глазах Слит блестят слезы.

— Мама, нам нужно многое обсудить, — сказал Гослинг, жестом приглашая Слит сесть рядом с ним. — Нам нужно многое уладить…

— Например? — спросила Слит, радуясь смене темы. Она забралась в богато украшенное деревянное кресло, села и устроилась поудобнее.

— Ну, например, что делать с тобой, — ответил Гослинг, — когда мы объявим о наших отношениях, разразится буря эпических масштабов. Я не хочу, чтобы тебя преследовала пресса. Я хочу, чтобы ты была в безопасности и оставалась в покое. К тебе будет приставлена охрана…

— Что? — Слит моргнула и покачала головой.

— У меня есть идея получше. — Селестия слизала крошки печенья со своей мордочки. — Почему бы тебе не перебраться сюда и не остаться с нами?

— Ну, я не знаю…

— Мама, ты не работаешь, я посылаю домой свою зарплату, чтобы ты не нуждалась. Тебя ничто не держит в этой крошечной, тесной квартирке.

— Гослинг, дорогой, я должна признаться, я взяла подработку…

— Мама!

— Мне стало скучно, — сказала Слит, пытаясь успокоить сына.

Гослинг зашипел, его уши затряслись, а глаза сузились, когда он закипал от гнева:

— Послушай, я много работаю, чтобы тебе не приходилось работать. После всего, что ты для меня сделала, это меньшее, что я могу сделать… И ты нашла работу на полставки? Мама… я… даже не знаю, что тебе сейчас сказать.

— Мне стало скучно, мой маленький гадкий утенок, — извиняющимся тоном сказал Слит.

Закатив глаза, Гослинг в отчаянии покачал головой.

— Слит, переезжай к нам. Я помогу тебе найти полезную работу в замке, способ скоротать время, но ничего слишком напряженного, чтобы Гослинг мог выполнять свои обязанности без тревоги и беспокойства.

— Но она уже так много сделала… Я хочу…

— Ты хочешь, чтобы твоя мать умерла от скуки? — спросила Селестия.

Фыркнув от поражения, Гослинг откинулся в кресле и, сложив передние ноги на груди, окинул мать угрюмым взглядом:

— Нет. — Он снова фыркнул. — Нет, я не хочу, чтобы ей было скучно. Я просто хочу, чтобы у нее была приятная, легкая жизнь. Она это заслужила.

— Слит, переезжай к нам, пожалуйста… Я бы так хотела узнать тебя получше. — Голос Селестии был терпеливым, добрым и просящим.

— Ну, мне скучно и немного тоскливо дома. Если я не работаю, то проверяю почтовый ящик и надеюсь, что мне пришло письмо от Госси.

Услышав свое прозвище, Гослинг смущенно поморщился.

— Наверное, я приду и останусь, — сказал Слит, — вам обоим нужен кто-то, кто присмотрит за вами. Гослингу понадобится моя помощь, а тебе, — Слит указала копытом на Селестию, — еще необходимо разобраться в себе. Мы понимаем друг друга, и я могу тебе помочь.

Гослинг сглотнул, посмотрел на мать, потом на Селестию и почувствовал, как по его шее скатились капельки пота. В животе у него забурчало, а горло сжалось. Он не был уверен в том, что чувствует, когда его мать здесь. Она должна была быть… полезной.

В пруду появился еще один лебедь.

## Глава 4

* * *

Стоя посреди комнаты, Гослинг рассматривал новую комнату матери. Она находилась в замке, но не в самом замке. Она находилась в сторожке, где располагалось несколько апартаментов для высокопоставленных лиц, дипломатов и других достойных персон. Она была небольшой, но хорошо обставленной, с окном, выходящим во внутренний двор замка, и по сравнению с их прежней квартирой выглядела просто роскошно.

Он почувствовал, как мать прижалась к его боку, а потом по позвоночнику пробежали мурашки, когда она погладила его по челюсти своей мордочкой. Наедине с ним она была совсем другой пони, и он надеялся, что принцесса Селестия это заметит. Когда мир смотрел на нее, Слит была жесткой, безрассудной, не берущей пленных пегаской. Наедине с ним она была тихой, сдержанной и любящей.

От него не ускользнул тот факт, что он был влюблен в кобылу, которая носила публичную маску. Когда мать осыпала его ласками, Гослинг удовлетворенно заворчал, радуясь, что мама рядом. Он ужасно по ней скучал.

— Мой маленький жеребенок подрос…

— Ма…

— Мой маленький жеребенок вырос и стал жеребцом. Хорошим жеребцом. Я им очень горжусь…

— Ма, пожалуйста…

— Госси…

— Ма, не называй меня так в присутствии принцессы.

— Госси, я никогда не считала, что рождение тебя было ошибкой. Мне был брошен вызов. Поэтому я удвоила усилия и осмелилась мечтать вместе с тобой. Есть много матерей-одиночек, и они просто сводят концы с концами. Но с тобой… Я пыталась привить тебе чувство культуры. Я следила за тем, чтобы ты приобщался ко всем необходимым вещам. Музыка, искусство, театр… Я работала вдвое больше, чем нужно, только чтобы у тебя было чувство утонченности…

— Ма…

— Это окупилось, Госси. Все слезы, вся тяжелая работа, все переживания, все эти бессонные ночи. — Слит захрипела. — Каждая мать хочет знать, что ее труд окупается. Каждая мать хочет знать, что все эти часы труда стоили того…

Гослинг закатил глаза, когда мать продолжила его баюкать:

— Ма!

— Эти твои маленькие крылышки. Ты высунул их, и доктор не думал, что ты когда-нибудь выйдешь в мир. Ты доставил мне столько хлопот, Госси…

— Ма… пожалуйста, я не хочу слышать о рождении еще раз.

— Госси, я никогда не одобряла твою школьную возлюбленную…

— Я знаю, мама, знаю. Я слышал об этом каждый день.

— Но я одобряю твою новую возлюбленную. — Голос Слит сорвался от волнения.

— Я рад, что ты одобряешь, ма.

— Выслушай меня, мой маленький гадкий утенок.

Гослинг ждал. Он наклонил голову и прижался к морде матери.

Слит глубоко вздохнула:

— Ты будешь хорошим отцом. Она пробудит в тебе все самое лучшее. Благодаря ей ты станешь самым лучшим маленьким пегасом, каким только можешь быть, я это точно знаю.

Когда мать сделала паузу, Гослинг понял, что где-то тикают механические часы. Он не стал смотреть, где именно. Он был слишком сосредоточен на своей матери. Он смотрел на нее снизу вверх, а она — на него, и он видел свое отражение в ее голубых глазах.

— У матери есть особый долг, Госси…

— Ма, список твоих особых обязанностей растет с каждым днем…

— Госси, закрой рот и слушай меня!

— Да, ма, прости, ма. — Гослинг снова закатил глаза и почувствовал мягкий пинок под переднюю ногу. Он постарался не улыбаться, зная, что это только вызовет еще один пинок и мама начнет суетиться. Он никогда не дождется конца этого, раз уж она здесь.

— У матери есть особая, священная обязанность, Госси, — снова заговорила Слит, — она должна научить своего жеребенка обращаться с маленькими кобылками, а потом и с кобылами так, как она сама хотела бы, чтобы обращались с ней. Это непростая вещь, Гослинг. Я пыталась привить тебе уважение к кобылам. Чувство ценности. Я пыталась внушить тебе, что они — это то, что нужно ценить, уважать, любить и лелеять. Я хотела убедиться, что ты никогда не станешь таким, как твой отец. Или любой другой гнилой самец, о которых ты слышал. Я никогда не хотела, чтобы ты бил их или любил и бросал. Я хотела, чтобы ты был жеребцом из жеребцов. Нежным пони. И поэтому я знаю, что ты прекрасно справишься с ролью мужа и отца, Госси.

— Спасибо, мама. — Гослинг почувствовал, как по позвоночнику и крыльям пробежала дрожь, когда он поцеловал мать в нос.

— Ну вот, моя работа закончена, — сказала Слит, фыркая.

— Ма? — Гослинг вытянул крыло и обхватил им спину матери.

— Моя работа закончена, и мне пора отойти в сторону, чтобы не мешать…

— Ма, что ты говоришь, мама?

— Мой маленький жеребенок вырос. — Слит вздрогнула и одарила сына самой храброй улыбкой, но губы ее дрожали, а в голубых глазах блестели слезы. — Я буду рядом с тобой на каждом шагу, но ты больше не мой маленький жеребенок. Ты станешь ее жеребенком. Ты станешь отцом. Ты станешь мужем. А чтобы стать им, ты больше не можешь быть моим жеребенком. Я должна отдать тебя ей… а что касается нас с тобой… хотя ты всегда будешь моим сыном, наши отношения должны измениться…

— Мама?

—  … и мы должны относиться друг к другу не как мать и ее маленький жеребенок, а как мать и ее взрослый сын. Теперь мы должны общаться друг с другом как взрослые, Госси… Гослинг. Я так горжусь тобой. — Пока Слит говорила, слезы текли по ее щекам и проливались на пол.

— Мне нужно поговорить с горничной, здесь пыльно, — сказал Гослинг, моргая глазами и принюхиваясь.

— Гослинг?

— Да, ма? — Гослинг почувствовал щекотку в горле, когда слушал и смотрел, как плачет его мать.

— Не хочу показаться ужасной, но есть одна вещь, которую я прошу в обмен на всю ту работу, которую я сделала, — сказала Слит своему сыну.

— Для тебя, ма, все, что угодно, — ответил Гослинг.

— Гослинг, я бы хотела маленького жеребенка… это может быть маленькая кобылка или жеребчик, я не привередлива, и я не против, если он окажется таким же, как ты, я не против еще одного маленького гадкого утенка, и я хочу посмотреть, смогу ли я сделать работу лучше во второй раз. Потому что, скажем прямо, хотя ты почти идеален, есть куда совершенствоваться…

— Ма… — Гослинг фыркнул, закатил глаза и покачал головой, отчего его уши затряслись.

— Ты готов к ужину? Ты нервничаешь? Как ты справляешься с давлением?

— Я в порядке, ма. — Гослинг покрепче обхватил мать крыльями, прижал ее к себе и притянул ближе. Он ласково потрепал ее по голове, а затем отошел от нее, улыбаясь. — Тебе нужно привести себя в порядок, да и мне тоже. Увидимся за ужином, ма.

— Хорошо, Госси, — ответила Слит. Она несколько раз моргнула, ее голубые глаза все еще были влажными от слез, и одарила сына зубастой улыбкой. — Я так горжусь тобой… так, так горжусь.

* * *

Его матери нигде не было видно. Гослинг позволил провести себя через столовую, и его усадили рядом с принцессой Селестией. Стол был большим и круглым. Там была Рейвен, и он увидел, что она улыбается ему, и улыбнулся в ответ. Луны не было, она, несомненно, спала.

Стол был накрыт идеально. Салфетки были сложены в виде лебедей. Столовое серебро, настоящее серебро, было отполировано до зеркального блеска. Бокалы для воды, бокалы для вина, ложки для супа, ложки для десерта, вилки для ужина, вилки для салата — просто перебор. Устроившись поудобнее, Гослинг не обращал внимания на стол. Слишком легко было запутаться во всех этих сложностях.

Через комнату провели единорога, он выглядел встрепанным, напряженным и немного не в себе. Он остановился рядом со столом, склонил голову и сказал:

— Тетя, — глядя на Селестию.

— Племянник, — ответила Селестия.

Принцесса повернулась лицом к Гослингу и сделала жест в сторону единорога, который с ней заговорил:

— Гослинг, это принц Блюблад. — Она повернулась и посмотрела на единорога, который теперь сидел. — Принц Блюблад, это Гослинг.

— Да, я знаю, меня проинструктировали, — сказал Блюблад, сделав пренебрежительный жест копытом. — Рядовой Гослинг, специалист по связи, ценный член корпуса связистов, умный и подающий надежды офицерский материал. — Блюблад поправил столовое серебро, освободив его от какого-то воображаемого изъяна в сервировке, и перевел взгляд на Гослинга. — Меня не волнует, что вы ухаживаете за моей тетей. Меня волнует, что вы потенциальный офицер. Есть ли у вас чувство долга, рядовой Гослинг?

— Блюблад, дорогой, никаких разговоров во время ужина, — сказала Селестия своему племяннику.

Нахмурившись, Блюблад фыркнул:

— Еще не время ужина, тетушка.

— Гослинг, Блюблад — один из неофициальных глав корпуса связистов. Он относится к своей работе со всей серьезностью, которая делает ему честь. Он занимается… разведкой.

— Понятно, — ответил Гослинг, глядя на Селестию. — Есть еще неофициальные главы, о которых я должен знать?

— Рейвен. — Селестия посмотрела на своего помощника, бросила взгляд на Блюблада, а затем вернула свое внимание к Гослингу. — Она возглавляет отдел коммуникаций. Блюблад занимается разведкой и информацией. Гослинг… дорогой, ты поймешь, что корпус связи — это гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

— Шпионаж? — поднял бровь Гослинг.

— Ну конечно, — сказала Рейвен гораздо более спокойным голосом, чем раньше. — Служба связи — это как…

— Мозг и центральная нервная система нашей прекрасной Империи, — сказал Блюблад, прерывая Рейвен. — Глаза, уши, все шесть известных чувств.

— Понятно. — Гослинг почувствовал слабое щекотание в заду и боролся с желанием поерзать на своем месте. — Итак, кто является верховным главнокомандующим? Я имею в виду, кто отвечает за все? Пони действительно главный?

— Ты сидишь рядом с ней, — ответила Селестия. — Но не волнуйся. Она уже не совсем действующая. Блюблад и Рейвен очень хорошо справляются с тем, чтобы все шло гладко. — Последовала долгая пауза, немного хихиканья, а затем Селестия продолжила: — Хотя в последнее время я думаю, не нужен ли нам неофициальный связной с Кристальной империей…

— Да, нужен! — в один голос сказали Рейвен и Блюблад. Они посмотрели друг на друга, Блюблад слегка кашлянул, а Рейвен принялась чистить очки. Блюблад повернулся лицом к Селестии.

— Все изменилось, тетушка. После присоединения Кристальной империи у нас теперь два места силы. Мы разделены. Если Кантерлот в основном в безопасности, то Кристальная империя — нет. Нам нужно больше ресурсов. С каждым днем у нас становится все больше агитаторов и диссидентов. Есть те, кто считает, что монархия устарела и не отвечает требованиям времени. Кроме того, у нас есть пони вроде Старлайт Глиммер, которые стремятся подорвать вашу власть…

— Старлайт Глиммер образумилась и с тех пор изменилась к лучшему, — сказала Селестия своему племяннику.

— Я ей не доверяю, — ответил Блюблад, его ноздри раздулись, а уши навострились. У ее движения за "равенство" все еще есть последователи… заблуждающиеся и недовольные, которые хотят лишить вас власти и авторитета.

— Более того, есть те, кто считает, что Старлайт была поставлена под контроль магическими средствами, заклинанием послушания или магическим внушением. Есть сообщения о тех, кто хочет освободить ее от принудительного подчинения. — Рейвен снова надела очки и посмотрела на Селестию. — Она стала чем-то вроде мученицы. Слишком многие верят, что она не по своей воле пошла на перевоспитание, а была вынуждена.

— Вот беда, — сказала Селестия тихим, обеспокоенным голосом. — Я взяла неделю отпуска, вернулась и услышала это. — На ее мордочке появилась хмурая гримаса. — Вот почему я не люблю болтать за ужином.

— Кхм, — сказал земной пони, просовывая голову в дверь. — Слит прибыла.

— Фантастика, я умираю от голода, — ответил Блюблад.

— Ужин будет подан через несколько минут, — сказал земной пони, проводя Слит через комнату.

— Простите, я опоздала, — извиняющимся тоном сказала Слит, — мне нужно было немного времени, чтобы прийти в себя…

## Глава 5

* * *

Делая осторожные, точные движения, Гослинг управлял ложкой с помощью крыла. Он заметно нервничал. Единороги (и аликорн) за столом не тратили усилий на то, чтобы накормить себя, но, будучи пегасом, пользоваться ложкой было опасно.

— Слит…

Подняв голову, Гослинг наблюдал, как Селестия обращается к его матери. Он откусил картофелину, которую достал из суповой миски, и стал ждать ответа матери. Блюблад, казалось, затерялся в своем собственном маленьком мирке и ничего не говорил, а Рейвен следила за каждым его движением.

— Да? — Слит вытерла лицо салфеткой.

— Ты называешь Гослинга своим маленьким гадким утенком, — сказала Селестия, произнося каждое слово с медленной осторожностью.

— И ты удивляешься, почему его зовут Гослинг, а не Сигнус?[1] — Слит улыбнулась, и ее глаза заблестели, когда она сдержала смех.

— Вообще-то, да. — Селестия слегка наклонилась над своей тарелкой с супом.

— Я не знала разницы. — Слит начала хихикать, и одно ухо у нее дернулось. — Это делает его еще более особенным для меня. Звезды мне в свидетели, я думала, что маленьких лебедей называют "гусятами". Когда я поняла разницу, было уже слишком поздно. Он был годовалым. Оказывается, это я была глупым гусем.

Сгорбившись над тарелкой с супом, Блюблад захихикал и чуть не уронил ложку. Селестия смотрела на племянника с удивленным выражением лица, а Рейвен начала хихикать, пытаясь проглотить суп. Она чуть не подавилась.

Гослинг, который всегда считал это забавным, слегка рассмеялся. Он посмотрел на мать, потом на Селестию, все еще беспокоясь о том, смогут ли они поладить. Селестия казалась забавной. Он поднял голову, откашлялся, а потом сказал:

— Когда я был жеребенком, я понял, что попал в беду, когда моя мать сказала мне: "Гослинг, твой гусь спекся!"

Отказавшись от своих лучших манер, Селестия начала хихикать и фыркать. Блюблад посмотрел на тетю расширенными от удивления глазами, и Принцесса Солнца была вынуждена отложить ложку, пытаясь взять себя в копыта. Смех Рейвен перешел в хихиканье. Слит засмеялась музыкальным, счастливым звуком, а затем Селестия разразилась громким смехом, заполнившим всю столовую.

— Итак, я хочу знать, как Гослинг получил свою кьютимарку? — спросила Рейвен.

— Его невозможно было вытащить из ванны, — ответила Слит. — Просто не подпускать его к воде, ой-вей, какой труд! Я не могла отвернуться ни на секунду. К счастью, у него прекрасная водоотталкивающая шерсть, как и у большинства пегасов, — гладкая, шелковистая, к которой вода просто не прилипает. С этим нам здорово повезло… да. Он сам научился плавать. — Слит глубоко вздохнула, закрыла глаза и несколько долгих мгновений смеялась. Когда она снова открыла глаза, они были яркими и веселыми. — Однажды вечером, когда я совсем измучилась, я уснула на диване. Этот маленький вонючка пошел в ванную и вылил весь флакон пены в ванну… пузырьки повсюду! Он переливает воду через край, потому что не видит уровень воды в ванне. И он плавает в ванне, а я просыпаюсь от его плеска.

В этот момент у Селестии заныли бока, но она сдержала смех, чтобы продолжать слушать. Гослинг почувствовал, что его щеки стали теплыми. Рейвен ухмылялась, как кошка, обнаружившая канарейку в клетке. Блюблад сидел, улыбаясь.

— Он был еще годовалым… ну, знаешь, тот период жизни, когда они такие милые, что им все сходит с копыт, и их матери не могут убить их за то, что они маленькие занозы в тухесе. — Слит перевела взгляд на сына, задержалась там на мгновение, а затем посмотрела на Селестию. — Я измотана, весь день на копытах, а он в ванне с пузырьками повсюду и "кря-кря-кря", пока вода еще течет. Ой, что же делать матери?

Уши Гослинга опустились, и он смущенно улыбнулся своим соседям по столу.

— Так что я иду в ванную и начинаю оттирать его, по крайней мере, его крошечный тухес будет чистым, понимаете? Вы же знаете, какими бывают маленькие жеребята… столько энтузиазма… эй, мамочка, послушай-ка! А потом этот маленький вонючка подпускает ветра! — Слит махнула копытом в сторону Гослинга, словно пытаясь отогнать вонь, и закатила глаза. — Жеребята — такая беда! Но почему-то они у нас постоянно появляются. Можно подумать, мы уже наученные, но нет!

Селестия залилась смехом и зажмурила глаза. Слеза скатилась по ее щеке и докатилась до линии челюсти, а затем впиталась в шерсть. Блюблад дрожал и кусал губы. На лице Рейвен появилось выражение почти садистского ликования, когда она слушала.

— И вот я захожу туда, чтобы помыть его, и нахожу на его боку маленькую резиновую уточку. Это был она. Как мать, я почувствовала облегчение. У него была своя кьютиметка! Он был слишком счастлив, чтобы заметить это, и крякал, пока я оттирала его милый маленький животик. — Слит вздохнула и вытерла глаза передней ногой. — Хозяину пришлось помочь убрать всю воду, и я переживала, потому что думала, что он рассердится, но он все понял и был очень мил.

— Простите меня за прямоту, — сказал Блюблад, пока его тетя пыталась взять себя в копыта, — но вы не просто из племени пегасов, вы из первого племени пегасов. Я не могу этого не заметить.

— Да, мы из Первого племени, — ответила Слит, теперь уже немного нервно глядя на Блюблада.

Селестия замолчала, Рейвен замолчала, а Гослинг, приподняв одну бровь, смотрел на Блюблада. Там, где раньше звучал смех, теперь царило напряжение. Гослинг взглянул на мать, потом снова на Блюблада.

— Я не хотел обидеть. — Блюблад сел чуть прямее. — Это гордая и благородная культура. Хорошие ценности. Упор на традиции. Я нахожу, что восхищаюсь вашим родом.

— Спасибо, — сказала Слит, немного расслабившись, но не сводя глаз с Блюблада.

— Простите, что спрашиваю, но я мало что знаю об этом предмете. Мне любопытно… может, кто-нибудь из пони введет меня в курс дела? — Рейвен бросила на Слит извиняющийся взгляд.

Глубоко вздохнув, Селестия сказала ораторским голосом:

— Рейвен, до того, как Основатели пришли на землю, которая теперь называется Эквестрией, здесь жили пони. Дискорд едва не уничтожил их. Мы с сестрой старались их спасти. Они были всем, что осталось от огромной, прекрасной цивилизации, которую Дискорд разрушил.

— Шлимазл! — Слит выплюнула это слово, словно оно оставляло во рту неприятный привкус.

— Когда Дискорд был окончательно побежден, а Основатели изгнали жестокую зиму, вызванную виндиго, они приняли Первые племена в свой новый народ. Как и следовало ожидать, это щекотливая тема, ведь Первые племена были здесь первыми. — Голос Селестии был спокойным и мягким.

— Первые племена поклонялись аликорнам, — сказал Блюблад непринужденным, разговорным тоном. — Строили храмы, посвященные им. У них была целая религия, созданная вокруг них. Эта часть их культуры утеряна для истории.

— А? Ты никогда не рассказывала мне об этом, мама. — Гослинг посмотрел на мать, приподняв бровь.

— А что тут рассказывать? Этот путь мертв и потерян для нас навсегда. — Слит горестно вздохнула и покачала головой. — Я сказала тебе то, что ты должен был знать. Прошлое осталось в прошлом. Некоторые вещи ушли от нас. Что мы можем сделать? — Слит пожала плечами и покачала головой.

— Я все еще помню, — сказала Селестия тихим голосом. — Когда я была маленькой. Храмы… города… фрески, искусство, красота повсюду. Все это было для них плодом любви. Мы никогда не просили их что-то создавать. Они просто делали… из обожания. Так же, как Гослинг нарисовал мне закат. — Голос Селестии дрогнул, и ее грудь сжалась.

— Думаю, Гослинг поклонялся бы тебе, если бы ты ему позволила, — сказала Слит, устремив на сына мудрый, любящий взгляд. Ее глаза затуманились, и она уперлась передними копытами в край стола, глядя на сына с нескрываемым обожанием.

— Ма, она просто пони, как и мы, — сказал Гослинг матери мягким, почти извиняющимся голосом.

— О, я не знаю… — Селестия вздохнула и подтолкнула Гослинга, улыбнувшись ему. — Было бы неплохо, если бы кто-то делал это так, чтобы не раздражало. Например, чтобы мои закаты были лучше.

Гослинг начал было отвечать, но стоявшая в дверях кобыла-единорог прочистила горло, чтобы объявить о своем присутствии, а затем четким голосом сказала:

— Главное блюдо подано. — Гослинг, глядя на аликорна рядом с собой, начал мечтать о будущем.

* * *

В лабиринте никого не было, кроме Селестии и его самого. Гослинг не знал, в какую сторону идти, поэтому последовал за Селестией. Прохладный ветерок шелестел в живых изгородях и топиариях. Дорожка освещалась бронзовыми бра, которые горели ярким оранжевым светом. Над бра кружили мотыльки, но некоторые, на свою беду, подлетали к пламени слишком близко. Дорожка была выложена гравием, но не просто гравием, а гравием, сделанным из дробленого белого и розового мрамора. Он хрустел под копытами при каждом шаге, а твердые, колючие края утыкались в нежные стрелки Гослинга.

— Мне нравится твоя мама, — сказала Селестия пегасу, который шел рядом с ней.

— Мне приятно это слышать, — ответил Гослинг. Он глубоко вдохнул, его щеки надулись, и он медленно, нарочито медленно выдохнул через сжатые губы. — Я знаю, какая она, и знаю, что она может раздражать некоторых пони, но я люблю ее до безумия и никогда не хотел бы, чтобы она изменилась.

Гравий хрустел при каждом шаге — ровный, повторяющийся звук, который почему-то успокаивал. Живая изгородь шелестела, а ветерок продолжал дуть, иногда порывисто. Гослинг посмотрел на кобылу рядом с собой: она была намного крупнее его, что создавало определенные трудности. Удивить ее поцелуем в будущем будет непросто — он не мог удержаться и часто думал об этом, — просто ее голова была слишком высоко поднята для быстрого и внезапного поцелуя. Когда он стоял во весь рост, кончик его носа доходил до основания ее шеи. Разница в размерах создавала и другие проблемы, но Гослинг старался не думать об этом — это было неприлично.

Но он думал об этом. Если бы эти отношения развивались, то в какой-то момент это должно было бы произойти. От него этого ждали. Он понятия не имел, как поступить в такой ситуации и каков этикет по отношению к монарху. Мать старалась подготовить его почти ко всему в жизни, но об этом не было и речи.

— Ты молчишь, — сказала Селестия своему безмолвному спутнику.

Гослинг почувствовал, как его щеки стали теплыми, а по шее поползли колючие мурашки:

— Я тут подумал… У меня много мыслей.

— Не сомневаюсь. — Голос Селестии был почти дразнящим. — Кстати, все, что тебе нужно сделать, — это попросить.

— Попросить? — Гослинг остановился, во рту у него пересохло, и он стоял и моргал, глядя на кобылу, которая теперь смотрела на него сверху вниз. — Что попросить?

— Я подозреваю, что ты думал о том, чтобы поцеловать меня, — сказала Селестия голосом, в котором слышалось веселье. — Темно, свет от бра романтичен, и мы находимся в уединенном лабиринте живой изгороди. Я знаю, я думала об этом.

— Возможно, чуть позже. — Гослинг переступил с левого копыта на правое и последовал за принцессой, когда она снова двинулась в путь. Она думала об этом! Она смотрела вперед, и он не мог видеть ее лица. — Я имею в виду, я не хочу быть непочтительным или сделать что-то, что расстроит тебя. Я действительно не хочу испортить все это каким-либо образом…

— Тогда будь смелее, — сказала Селестия голосом, в котором не было никаких подробностей о ее чувствах.

Принцесса свернула за угол, и Гослинг последовал за ней. Впереди показался участок травы, факелы, несколько статуй, и Гослинг понял, что они находятся в центре лабиринта. Селестия шла вперед, ее длинные ноги быстро преодолевали расстояние, и Гослингу приходилось идти в два раза быстрее, чтобы поспевать за ней. Все это время, потраченное на шествие, принесло свои плоды.

Когда Селестия присела на траву, Гослинг присоединился к ней. Над головой мерцали звезды. Невидимая сила потянула его ближе, и он оказался прижатым к ней. Она была теплой, мягкой и пахла десертом — мороженым, бананами и сливками, которые поджигали и давали застыть. Подняв голову, он совершил ошибку, заглянув ей в глаза. Ее глаза были розового цвета, как рассвет, поднимающийся над горизонтом. Она смотрела на него сверху вниз, и ее нос находился на расстоянии всего лишь сантиметра от его носа. Он почувствовал, что у него перехватило дыхание.

Как бы хорошо он себя ни вел, он все еще был бушующим клубком гормонов, жеребенком на пороге взрослой жизни. Некоторые его части отреагировали. Он корчился, поджав задние ноги, пытаясь сдержать себя. Он чувствовал, как она дышит на него. Он смотрел, как она моргает, — она была красива, но и возбуждающе-сексуальна. Она была кобылой, и взгляд, которым она смотрела на него, воспламенял его мозг и притуплял чувства. Его мозг предал его и начал думать о гораздо большем, чем просто целомудренный поцелуй. В его мозг хлынули все самые яркие образы из его копилки.

Он сгорал от желания и дрожал от нужды. Гослинг никогда в жизни так не возбуждался. Его внутренности болели, когда он пытался сдерживать себя. Ему стало трудно дышать. Он уловил запах чего-то, что не было десертом, не было мороженым, бананами и ромом — оно было мускусным, от него кружилась голова, а уши горели. Он чувствовал, как сердце бьется в горле.

Тогда будь смелее… — прозвучало у него в ушах. Вытянув шею, он сделал неуклюжий толчок вверх, и его нос ткнулся в нос Селестии. Не сдержавшись, он продолжил движение и впился своим ртом в ее рот, а затем стал прижиматься губами к ее губам — небрежный, неопытный поцелуй школьника.

Он почувствовал, как его обхватила передняя нога, притянула ближе, почти раздавила, и он почувствовал, как она взяла верх. Началось мощное всасывание, и на мгновение ему показалось, что его кишки сейчас засосет в горло и в рот. Его лихорадочный мозг впал в похотливое безумие, когда он последовал ее примеру. Она показывала ему, что нужно делать, и он подражал ее движениям. Поцелуй был обжигающе страстным. Целая неделя ушла на подготовку. Для пони возраста Гослинга неделя была почти вечностью.

А потом он почувствовал это. Тупая боль в кишках. Сердце заколотилось. Что-то происходило. Сжимать задние ноги в попытке сдержать себя оказалось очень плохой идеей. Он почувствовал, как его тело содрогнулось.

Это было самое ужасное из всего, что когда-либо происходило.

Он разорвал поцелуй и попытался отстраниться, но не смог. Он посмотрел на Селестию широкими, умоляющими глазами, и тут его бедра предательски дрогнули. Он почувствовал, как что-то трется, трется так, что все его тело затрепетало и задрожало.

— Шшш, это нормально — возбуждаться, просто позволь этому случиться, — прошептала Селестия ему на ухо, когда начались первые непроизвольные спазмы. Он почувствовал, как напряглись его задние ноги, мышцы ног стали твердыми, ягодицы сжались, и он задыхался.

Селестия не отпускала его, даже когда его глаза закрылись. Он закрыл глаза, почувствовал, как Селестия щекочет ему ухо, что-то шепча, но не мог разобрать слов — его оглушал рев в ушах.

Все в его теле сжалось, и тут это случилось.

## Глава 6

* * *

Когда Гослинг лежал на спине в траве, глядя на звезды, в его ушах звучал смех Селестии, и он тешил себя надеждой, что умрет от смущения. Ему было так стыдно за то, что только что произошло, что ему было все равно, что он лежит на спине, открытый. Он чувствовал себя пустым внутри, опустошенным, как будто в нем вырезали пустоту. Он совсем недавно поужинал, но внутри у него словно образовалась пустота. Рядом с ним Селестия сидела на крупе, вытянув длинные задние ноги и уперев одно переднее копыто в траву между ног.

— Это была моя вина. Я слишком сильно сжала тебя, и поэтому это произошло. — Селестия захихикала и протянула свободное копыто, чтобы потрогать Гослинга за бок. Ее ноздри сморщились, и она покачала головой. — Этот сыр должен был довольно долго вызревать в подвале, Гослинг.

Сморщившись, Гослинг прикрыл лицо передними ногами, закрыв глаза.

— Да ладно, рано или поздно это должно было случиться, — сказала Селестия, все еще подтрунивая над ним.

Гослинг застонал в ответ.

— Ты такой глупый пони, — сказала Селестия тихим голосом, делая копытом маленькие круги на груди Гослинга. — Когда ты будешь спать рядом со мной в постели, это обязательно случится. — Принцесса хихикнула, а затем подтолкнула Гослинга, пытаясь добиться от него хоть какого-то ответа. — Ты будешь спать рядом со мной в кровати, я перевернусь, или ты обнимешь меня во сне…

Хныча, Гослинг покачал головой и еще плотнее зажмурил глаза.

— Гослинг… что мне нужно сделать, чтобы ты почувствовал себя лучше? — Улыбка Селестии стала коварной, и она вытянула одно крыло. — О, подожди, я знаю! — Она провела кончиком крыла по животу Гослинга, начиная от ребер и спускаясь вниз.

Гослинг вскрикнул, а затем захихикал, перевернувшись на спину, и задрыгал ногами, пытаясь защитить свой чувствительный живот. Он посмотрел на озорного аликорна, сел, вздохнул и покачал головой.

— Гослинг, ты скоро поймешь, что мы, аликорны, все делаем лучше… магия, полет, наша сила… все. Я могу задуть свечу с другого конца комнаты.

Жеребенок захихикал, услышав слова Селестии, и смущенно улыбнулся:

— Прости. Наверное, ты права. В какой-то момент это должно было случиться. — Гослинг на мгновение приостановился, посмотрел в глаза Селестии и придвинулся к ней чуть ближе. — Странно слышать, как ты говоришь о том, что мы будем вместе в постели. Неужели это действительно предрешено?

— Предрешенный исход? — Селестия фыркнула, откинула голову назад и рассмеялась. Через мгновение после бурного смеха она снова посмотрела на Гослинга, выгнула шею и села с ним почти нос к носу. — Кейденс выполнила свою работу слишком хорошо. Ты очень дорог мне. Я уже очень привязалась к тебе, Гослинг.

— Мы потратили неделю на то, чтобы узнать друг друга, — сказал Гослинг.

— Для меня время течет по-другому. — Селестия обхватила Гослинга одним крылом и снова притянула его к себе. — Время для меня совсем другое. В некоторых отношениях время для меня гораздо ценнее, в других — оно потеряло для меня смысл, Гослинг.

— Помоги мне понять, — сказал Гослинг, поглаживая Селестию по шее.

— Неделя для тебя — это всего лишь несколько мгновений для меня, — начала Селестия, ее голос звучал почти печально. — Но для меня это драгоценные мгновения. Ты смотришь на все неделями, месяцами и годами… ты спешишь сделать все, беспокоясь о времени или о том, что его не хватит, но вы, маленькие пони, всегда так беспокоитесь о времени. Например, вы беспокоитесь, достаточно ли недели, чтобы узнать кого-то из пони, прежде чем вы сможете поцеловать его или позволить немного безобидной возни.

— Я все еще пытаюсь понять. — Гослинг потерся щекой о шею Селестии, ощущая мышцы под ее бархатной шерсткой, чувствуя, как кровь течет по ее венам, — он ощущал, что она жива, что она из плоти и крови.

— Гослинг, возможно, ты доживешь до ста лет, а может, и больше, и для тебя это будет очень долгим сроком. Для меня же это будет мгновение. Каждый миг, каждая секунда, проведенная с тобой, будет драгоценна. Возможно, у тебя будет почти сто лет, чтобы провести их со мной…

— Но с твоей точки зрения, у тебя будет только то, что покажется тебе годом? — закончил Гослинг.

Селестия кивнула и притянула Гослинга ближе:

— Кейденс была права, когда выбрала молодого пони… такого, как ты. Ты как раз подходишь. У меня будет еще несколько драгоценных мгновений с тобой.

— Я… я не знаю, что сказать. — Гослинг немного повернул свое тело так, чтобы оказаться лицом к Селестии, и наклонил голову, чтобы посмотреть на нее снизу вверх. — Значит, для тебя разговоры о том, что мы будем спать вместе, это просто… — Голос Гослинга прервался, так как слова подвели его. Он не знал, как закончить или что сказать. Его смертные перспективы разбились о бесконечность и распались на части.

— Для меня сейчас все сливается воедино. Есть только настоящее. Для тебя настоящее измеряется минутами и секундами. А для меня может пройти год, и это и есть мое настоящее. — Селестия еще немного выгнула шею, опустила голову и прижалась мордочкой к уху Гослинга. Она вздохнула, затем захихикала, наслаждаясь тем, как его тело прижимается к ее. — Время ускользает от меня, как пук на ветру… оно происходит, а потом исчезает так же внезапно, как и появляется.

— Что ты ждешь от меня? — спросил Гослинг тихим, напряженным голосом, чувствуя, как Селестия дышит ему в ухо. — Тебе нужно, чтобы я ускорился? Что мне делать?

— Просто продолжай быть собой, — ответила Селестия, ее слова щекотали ухо Гослинга.

— Может что-нибудь получиться между нами? — Гослинг слегка откинул голову назад и прижался носом к челюсти Селестии. Он чувствовал, как напрягаются ее мышцы. Ее тело могло сказать ему то, чего не сказали ее слова.

— Да, — без колебаний ответила Селестия, — да, может.

Напряжение в челюсти Селестии усилилось, и Гослинг закрыл глаза. Он понял, что теперь его ждет гонка со временем. Он должен был любить ее полностью и безоговорочно, сделать каждый момент их совместной жизни особенным, наполнить каждый момент смыслом, сделать так, чтобы каждый момент, проведенный с ней, мог стать последним. Он никогда не сможет воспринимать ни один момент как должное, каждое мгновение будет драгоценным.

С этими мыслями он извивался в ее объятиях, обхватил обеими передними ногами ее шею и задрал голову так высоко, как только мог. Сидя бок о бок, она все равно была намного выше его, так что нужно было что-то делать.

Гослинг должен был быть смелым.

Упираясь задними конечностями в землю, он подтолкнул Селестию на себя. Она почти не сопротивлялась, и, обхватив ее за шею, он опустил ее на траву, где она легла на бок. Он обхватил ее шею передними ногами, ее голова прижалась к нему, и он оказался в странном положении, когда она смотрела на него сверху, а он мог смотреть на нее снизу.

Во второй раз он поцеловал ее. Вспомнив, чему его научил предыдущий поцелуй, он прижался к ее рту, наклонил голову на одну сторону и прижался губами к ее губам. Тепло разлилось по его морде, рту, горлу и расцвело в животе. По мере того как поцелуй усиливался, крыло Селестии хлопало о ее бок, а другое крыло было прижато к телу и упиралось в траву под ней. Гослинг, вспомнив, что у него есть и другие вещи, кроме губ, потерся передней ногой о мягкий изгиб ее горла, когда целовал ее, и почувствовал, что шатается на крупе, едва не потеряв равновесие.

От трения поцелуя его губы стали горячими, по лицу поползли мурашки, а когда он закрыл глаза, на внутренней стороне век заплясали цветные пятна. Его крылья распахнулись, тело отчаянно пыталось охладиться, а поцелуй становился все жарче и жарче. Кровь словно закипела, крылья запульсировали, и тело бросило бурлящую кровь в конечности, чтобы охладиться.

Что-то прикоснулось к его губам, и его мозг загорелся, когда он понял, что это язык Селестии. Он приполз, ища входа, гадюка, вооруженная смертельным любовным ядом, который должен был его прикончить. Его губы слегка приоткрылись, он был осторожен, это было не в его лиге, не в рамках его опыта, это была неизвестная территория.

Она удивила его, лизнув небо его рта. Ее язык проворно ворвался внутрь, и он почувствовал, как кончик ее языка танцует по верхней части его рта. Так же стремительно, как и появился, он снова исчез, но лишь на мгновение, а затем вернулся, и на этот раз плоский кончик ее языка прошелся по небу. Он чувствовал каждый бугорок, грубая текстура заставляла дрожать все его тело.

Почувствовав себя смельчаком, Гослинг вторгся внутрь с яростью пегасьей армии, разграбляющей Роам. Возможно, он был неуклюж и неопытен, но в этот момент ему было все равно. Его собственный язык пробил ворота и пробрался в город Селестии, а ее квадратные зубы были словно маленькие домики для его языка. После нескольких тычков и толчков он протиснулся вглубь.

Он встретил сопротивление. Принцесса Селестия — Sol Invictus — была не из тех, кого легко завоевать. Он обнаружил, что его отталкивают назад. Ее язык скользил по его языку, она была одновременно ловкой и сильной. Его язык сражался с ней, но делал это с доблестью. Когда он закрыл глаза, она была кобылой, жаждущей, нуждающейся в ласке кобылой, мало чем отличающейся от кобылки-школьницы.

Все мысли о том, чтобы обращаться с ней как с принцессой, улетучились, когда он продолжил ее целовать. Он ласкал ее, ощупывая шею, и терял себя в этом моменте. В его объятиях была пони, очень похожая на любую другую. Она присосалась к нему, выбивая из него дух, и заставила его подчиниться. Он отстранился с влажным хлюпаньем и открыл глаза. Перед глазами плыли пятна. Он опустил взгляд и увидел два розовых глаза, которые смотрели на него сверху. Он обожал ее.

Он глубоко вдохнул, его легкие горели, и он продолжал держать ее голову в своих передних ногах. Она даже не дышала тяжело, выглядела спокойной и невозмутимой, но он знал, что это притворство: он чувствовал, как кровь приливает к ее шее, а сердце колотится с такой яростью, что он ощущал, как каждый удар проносится по ее плоти, по мышцам, по горлу и отдается в его передних ногах.

— Позволь мне провести остаток жизни, поклоняясь тебе, — вздохнул Гослинг, — твое тело станет моим храмом, и я буду проводить дни, познавая каждый секрет, скрытый внутри.

— Такие смелые слова, мой маленький пони, — ответила Селестия.

— Позволь мне воспеть тебе хвалу на ступенях, ведущих к твоему сердцу… — Гослинг не замечал ничего, кроме розовых глаз, в которые он попал; своего возбуждения, своего напряженного крылостояка, того, как сокращались мышцы его живота.

Селестия вздохнула, а затем захихикала. Она подняла переднюю ногу, обхватила ею затылок Гослинга и заглянула ему в глаза, ничего от него не скрывая.

Селестия опустила голову на траву и перевернулась на спину, видимо, ожидая от Гослинга чего-то еще. Она ждала, улыбаясь, одаривая Гослинга манящим, знойным взглядом, но Гослинг не сделал никакого другого движения, кроме как лег рядом с ней, вплотную к ней, тоже на спину.

— Ты знаешь, что я люблю? — спросил Гослинг запыхавшимся голосом.

— Меня? — ответила Селестия, чувствуя себя более чем нахально.

— Я люблю плавать в воде ночью… прозрачная, чистая вода… если посмотреть вниз, то можно увидеть звезды в воде, и кажется, что ты плывешь по ночному небу. Но это должно быть в темном месте, чтобы ты мог видеть звезды.

— Хм… — Селестия наклонила голову и посмотрела на Гослинга, чья голова находилась всего в нескольких сантиметрах от ее собственной. — Действительно, звучит приятно. Твоей школьной возлюбленной нравилось делать это с тобой?

Гослинг на мгновение замолчал, на его морде промелькнула хмурая гримаса, но потом сгладилась, когда он покачал головой:

— Нет. Она боялась темноты… боялась ночи. Как и многие другие. Она не видела в ней красоты, только неизвестность. Это пугало ее. Она любила уличные фонари и оставаться в безопасности города.

— Я не хотела причинить тебе боль, спрашивая о ней, — сказала Селестия, думая о выражении лица Гослинга. — Я спросила только потому, что мне было любопытно.

— Все в порядке. Кейденс помогла мне забыть ее. Я был дураком, — сказал Гослинг, покачав головой. — Я был так настроен жениться на первой кобылке, в которую влюбился. Все, о чем я мог думать, — это обязательства. Не знаю, о чем я думал… Я был дураком и глупцом, я полагаю. Я просто решил, что у меня все получится.

— Мне жаль, Гослинг.

— Это была даже не любовь, а похоть и увлечение. Хотя я стараюсь вести себя прилично, я не так уж сильно отличаюсь от любого другого жеребенка моего возраста. У меня сильные потребности. Я повзрослел… рано. Это ужасно беспокоило мою мать. — Гослинг вздохнул и сложил передние ноги на грудь, глядя на звезды. — Она усадила меня и очень подробно рассказала о похоти и сексе. Она не жалела деталей. Она ничего не скрывала. Она даже объяснила, как я могу позаботиться о своих собственных потребностях, чтобы не чувствовать такого давления, заставляющего меня искать кобылку, которая поможет мне снять зуд. Я не могу представить, как ей было трудно сделать то, что она сделала, но я рад, что она это сделала. Я не понимал всего, что она тогда говорила, но кое-что в тот день я все-таки понял.

— И чему же ты научился, Гослинг? — спросила Селестия, чувствуя себя заинтригованной.

— Я узнал, что могу говорить с мамой о чем угодно. О чем угодно. Она сильная кобыла, и я знаю, что она обижает некоторых пони, но со мной она всегда поступала правильно. Она никогда не отказывала мне в помощи, когда я в ней нуждался. — Гослинг снова вздохнул. — Без сомнения, она наверняка планирует еще один разговор… на этот раз о любви и браке. Возможно, она расскажет мне все, что нужно знать, чтобы кобыла была счастлива.

— Гослинг…

— Да?

— Прости меня за то, что я это говорю…

— Да?

— Но ты должен слушать свою мать, Гослинг!

## Глава 7

* * *

Принцесса Селестия двигалась с несомненной пружиной в шаге. Сомнений быть не могло, она была почти подпрыгивающей, а ее обычная сдержанная, сдержанная, полная достоинства походка теперь была пружинистой. Может быть, она и правительница, но она также была кобылой, и она была влюблена — ей хотелось скакать по коридорам и петь об этом.

Принцесса Кейденс и принц-консорт Шайнинг Армор поравнялись с ней, причем Шайнинг Армор рысил в два раза быстрее, чтобы не отстать от длинноногих аликорнов. На Шайнинг Арморе были его парадные доспехи и шлем.

Когда они шли, Шайнинг Армор посмотрел на принцессу Селестию и спросил:

— Ты взволнована? — На его лице отразилось беспокойство. — Ты нервничаешь? Ты волнуешься?

— Шайни, — сказала Кейденс тихим голосом, — не задавай так много вопросов.

— Я волнуюсь, — признался Шайнинг Армор своей жене.

— Я в порядке. — Селестия посмотрела на Кейденс, а затем на Шайнинг Армора. — Как Гослинг?

— Он был немного не в себе, когда я его проведал, — ответил Шайнинг Армор голосом, полным тревожной энергии, — но я думаю, рядовой Гослинг справится. Он уже в комнате для прессы, ждет.

— Слит — тот еще персонаж. — Кейденс издала мелодичное хихиканье, рыся рядом с тетей. — Мы с ней разговаривали сегодня утром. Мне нравится Слит. Она излучает сильную любовь.

— А где сейчас Слит? — спросила Селестия.

— Она с моей мамой, Твайлайт Вельвет, присматривает за Флурри Харт, — ответил Шайнинг Армор. — Мы здесь… Вы уверены, что с вами все в порядке, тетушка? — Шайнинг Армор остановилась и посмотрел на Селестию широкими, обеспокоенными глазами. — Я спрашиваю только потому, что знаю, какой ты бываешь.

Стоя у двери, Селестия посмотрела вниз на Шайнинга:

— Я в порядке, правда. — Селестия нахмурила брови. — Принц Блюблад на месте на случай, если пресса станет злобной?

— Да, и он в прекрасном настроении сегодня утром. Столько язвительности только и ждет своего часа. — Кейденс, которая теперь стояла рядом с тетей, жестом указала на дверь. — Уступаю место старшим.

— Кейденс, ты маленькая засранка. — Глаза Селестии сузились, и она одарила племянницу насмешливым взглядом. — Подожди, настанет день…

— Давайте сделаем это, — сказал Шайнинг Армор, открывая дверь.

* * *

Войдя в комнату, принцесса Селестия окинула взглядом все, что могла. Гослинг, ее драгоценный Гослинг, был в своих доспехах, но без заклинания единообразия, которое превратило бы его в безупречно белого пегаса без кьютимарки. Он был на виду. Он стоял рядом с принцем Блюбладом, который сидел на подушке и выглядел скучающим и незаинтересованным. Рядом с Блюбладом на другой подушке сидела Рейвен, на ее лице был строгий, почти суровый взгляд. Ничто в ней не выглядело дружелюбным, теплым или привлекательным. Идеально.

Рейвен была воплощением грубого запугивания, Блюблад — чистой язвительностью, а сама Селестия — чистым, лучезарным солнечным светом. Втроем они управляли публикой и подчиняли себе прессу. Роль Гослинга еще не была определена, им троим еще предстояло увидеть природные наклонности Гослинга, но как только его природные дарования будут определены, он будет подготовлен к тому, чтобы сыграть свою роль и сыграть ее хорошо.

Когда Селестия переместилась за подиум, а Шайнинг Армор и Кейденс встали по бокам от нее, Рейвен обратилась к ожидающей прессе: она встала и заговорила с ними безупречным, ясным голосом.

— Приветствую вас, представители прессы, сегодня вы собрались здесь для важного, исторического объявления. — Рейвен прочистила горло приглушенным вежливым кашлем, взглянула на рядового Гослинга, а затем жестом указала на принцессу Селестию. — Ваша принцесса хочет вам кое-что сказать, и я, Рейвен, ее самый доверенный советник, хотела бы напомнить вам, чтобы вы вели себя наилучшим образом. Заранее благодарю вас.

Словно по команде, все головы в ложе прессы повернулись, чтобы посмотреть на принцессу Селестию. Принцесса Кейденс стояла справа от нее, а принц-консорт Шайнинг Армор — слева. Только само солнце могло сравниться с сиянием улыбки принцессы Селестии.

Пресса ждала, и в зале воцарилась тишина. Принцесса Селестия стояла на подиуме и, моргая, смотрела на маленьких пони в ложе для прессы, на её мордочке сияла широкая улыбка, но слов не находилось, так как она застыла. Уголок ее глаза дернулся, и послышался слабый шелест перьев.

— Хорошие новости, все пони, — обратилась Кейденс к прессе, — ваша любимая принцесса начала ухаживать за своим будущим супругом! — Кейденс подтолкнула свою тетю, та забеспокоилась, но нацепила маску безупречного, непоколебимого спокойствия.

— Это красивый, достойный красавец, вон там, — сказал Шайнинг Армор, вступая в разговор и передавая слово. Он указал копытом на Гослинга. — Рядовой Гослинг, не могли бы вы подойти и встать с нами? — Пока Шайнинг Армор говорил, из ложи прессы послышался ропот.

Отсалютовав, рядовой Гослинг с секундной задержкой ответил на поданную ему команду. С отработанной, точной, милитаристской грацией он взошел на подиум и расположился рядом с Шайнинг Армором.

Обладая черным, серым и серебристым цветом шерсти, рядовой Гослинг в своих золотистых доспехах выглядел потрясающе. Было сделано несколько фотографий, вспыхнули лампочки, и по залу разнеслись звуки переговаривающихся между собой журналистов.

— Мне нравится рядовой Гослинг, — сумела произнести принцесса Селестия сиплым голосом.

Повернув голову, принц Блюблад приподнял одну бровь, как бы осмеливаясь сказать что-то невежливое, и бросил обеспокоенный взгляд на принцессу Селестию. Затем он перевел свой жесткий, язвительный взгляд на журналистов и зарычал на них. Никакая мягкость не могла сравниться с силой его взгляда.

— Принцесса Селестия нашла себе мальчика-игрушку, — сказала кобыла в ложе прессы. — Она нашла себе товарища по играм на школьном дворе, который поможет ей скоротать время.

Комната наполнилась гулом, но замолкла, когда Рейвен прочистила горло.

— Простите меня, — сказала принцесса Селестия голосом, который потрескивал от волнения, — но я только что поняла, что приглашаю всех вас разделить очень личный момент моей жизни. Личные моменты. Много личных моментов. Мы с Гослингом еще только начинаем узнавать друг друга. Он пользуется моей любовью… он очень дорог мне, и только сейчас, стоя здесь, я осознала, чему я его подвергаю. Я понимаю, что наши ухаживания будут в центре общественного интереса. Я понимаю, что будет много спекуляций… — Слова принцессы Селестии оборвались, и она замерла, глядя на пони, которые уставились на нее.

— Она просит вас, невыносимые, дегенеративные, паразитирующие, копающиеся в мусоре, поклоняющиеся грязи, подглядывающие в окна, заглядывающие в общественные туалеты, полубезумные, зловонные придурки, проявить немного сдержанности и милосердия…

— Принц Блюблад! — потрясенным голосом произнесла принцесса Кейденс, возвращаясь к отрепетированному и записанному в сценарии плану действий на случай, если все пойдет не по плану. Кейденс не могла винить Блюблада за вмешательство, но неужели он должен был делать это так хорошо? Она изучала ложе прессы, пытаясь уловить реакцию. У многих уши были опущены, и многие из них выглядели не только шокированными, но и пристыженными, а также виноватыми. Виноватый взгляд говорил обо всем, что нужно было сказать. Блюблад в очередной раз выполнил свою работу, став тем королевским ублюдком, который был нужен Королевским сестрам-пони.

Пресса еще не стала откровенно злобной, но Блюблад нанес упреждающий удар. Как бы ей ни хотелось, Кейденс не могла его винить. Это был кровавый бизнес, и Блюблад был опытным игроком в этой игре. Она взглянула на Гослинга, потом снова на прессу. Она почувствовала нарастающее напряжение в основании черепа, и от этого напряглись мышцы шеи. Она чувствовала это, ее чувства аликорна подсказывали ей, что опасность приближается. Это будет кровавая баня. Может, не сегодня, но скоро.

— Неужели у нее не может быть ничего, что делает ее счастливой, без того, чтобы вы, стервятники, не запятнали это? — спросил принц Блюблад сухим, надменным голосом. — Фу, мои легкие загрязнены от того, что я дышу тем же воздухом, что и вы! Вы мне отвратительны!

— Принц Блюблад, хватит, — властным голосом сказал Шайнинг Армор.

Пожав плечами, язвительный и саркастичный принц ничего не ответил. Напряжение в комнате нарастало. По комнате разнесся звук царапающих по бумаге перьев. Появилось еще несколько фотографий. Кейденс охватило беспокойство. Мантикоры были голодны, и кровь витала в воздухе.

— Думаю, мне нужно подышать воздухом, — негромко сказала принцесса Селестия Шайнинг Армору, стоявшему рядом с ней.

Военная выправка Шайнинг Армора была крепкой и прорезала напряжение в комнате, как нож, когда он рявкнул:

— Рядовой Гослинг, нам пора идти. Пожалуйста, помогите вашей принцессе.

— Сэр, это и долг, и привилегия, сэр, — ответил Гослинг жестким голосом, заставившим принцессу, которой он служил, удивленно моргнуть.

Принцесса Селестия обнаружила, что ее выводят, с одной стороны — Шайнинг Армор, с другой — рядовой Гослинг. Нежный, мягко говорящий Гослинг, которого она знала, исчез, его заменил незнакомец. Его твердость потрясла ее. Каким бы рядовым он ни был, его властная аура, командный голос, осанка и присутствие были безошибочны. Теперь она понимала, почему другие надеялись, что он станет офицером. Она собиралась отвести его в сторону и поговорить с ним наедине.

Уходя, она слышала ропот прессы и не могла не думать о том, что видела, чему была свидетелем. Она надеялась на радостное событие, но Рейвен оказалась права. Пресса руководствовалась лишь стремлением к сенсациям, а не журналистикой. Больше нет. Опечаленная, она покачала головой, понимая, что стала свидетелем конца эпохи. Что случилось с четвертой властью? Она будет оплакивать ее уход. Какое-то присутствие заполнило комнату, и Селестия уже давно не чувствовала себя такой уязвимой и незащищенной, как здесь. По ее коже поползли мурашки.

Переживая тревогу и стресс, принцесса Селестия почувствовала, как забурлил ее желудок. Не имея возможности предупредить или сказать, почему ей пришлось внезапно уйти, она телепортировалась прочь, исчезнув во вспышке света, исчезнув сквозь эфир, чтобы поспешить в уборную.

* * *

Вышагивая, Кейденс пыталась сдержать свою нервную энергию. Она пересекла комнату всего за несколько шагов, ее длинные ноги быстро преодолевали свободное пространство. На ее мордочке застыла грозная гримаса, а глаза оставались суженными. Ее уши то прижимались к голове, то агрессивно наклонялись вперед, то возвращались обратно.

Блюблад лежал на обморочной кушетке, пил вино и со скучающим видом наблюдал за тем, как Кейденс вышагивает. Он поднес бокал с вином к морде и, вздохнув от тоски, одним глотком осушил половину бокала.

— Что… что там только что произошло? — спросил Шайнинг Армор.

— Первые выстрелы в этой войне, — без колебаний ответил Блюблад. — Войне, которая наверняка будет долгой и кровавой. Черт бы их всех побрал… Они заставили меня начать пить, а еще даже не наступил полдень. — Он опустошил свой бокал, поднял бутылку вина, стоявшую на столе рядом с ним, и налил себе еще. — Я прибегаю к разврату, чтобы сохранить рассудок в эти трудные времена.

— Нам нужны новые корреспонденты, — сказала Рейвен, выхватывая у Блюблада бутылку с вином. Поднеся бутылку к губам, она откинула ее назад и сделала долгий глоток. Когда она отняла бутылку, ее губы окрасились в красный цвет. — У нас только что появились новые корреспонденты… эти должны были быть неплохими.

— Рейвен, ты забрала мое Каберне Фэнси, — прохрипел Блюблад. Его брови нахмурились, и он покачал головой:

— Ты за это заплатишь.

— Может быть, сегодня вечером, — рассеянно ответила Рейвен, пытаясь успокоить Блюблуда. — Я принесу розги, и ты сможешь надеть ту безвкусную, дешевую корону, которая тебе нравится.

— Я не пущу в свою постель похитителя изысканного вина. — Блюблад пренебрежительно махнул Рейвен копытом. — Прочь, грязная крестьянка, я не стану пачкать себя, разделяя твою плебейскую плоть своим королевским скипетром…

— Вы двое прекратите это? — потребовала Кейденс. — Нам нужно разобраться с кризисом. Кроме того, никто не хочет слышать о том, чем вы занимаетесь вместе за закрытыми дверями. Фу! — Кейденс вздрогнула от отвращения и высунула язык.

— Кризис? — мягким голосом спросил Гослинг. — Неужели все так плохо?

— Сейчас, — начал Блюблад, помахивая бокалом с вином, — пресса, несомненно, пробивает асфальт в поисках любого компромата на вас. Они найдут твою старую подружку-кобылку… и тогда в город приедет цирк. Попомните мои слова. Держу пари, мы увидим что-нибудь в вечернем выпуске или, самое позднее, в утренней газете.

— Блюблад, твой пессимизм не идет тебе на пользу. — Шайнинг Армор, нахмурившись, снял шлем и швырнул его на пол, где тот с лязгом отскочил. Он встряхнулся, взъерошив гриву, и навострил уши.

— О, правда, — ответил Блюблад. Ехидный сарказм в его голосе был настолько густым, что его можно было резать ножом для масла и намазывать на тосты, как очень горький и очень кислый мармелад. — Хочешь сделать ставку, Шайнинг?

Стиснув зубы, Шайнинг Армор устремил на Блюблада стальной взгляд, его ноздри раздулись, и через мгновение взволнованный жеребец покачал головой:

— Нет. Нет, не хочу. Потому что ты невыносимо самодовольный ублюдок, когда прав.

— Зачем они это делают? — спросил Гослинг.

— Сенсации… продажа газет… деньги за рекламу, — ответил Блюблад. Закатив глаза, Блюблад долго пил из своего бокала, почти опустошив его. Он причмокнул губами, и его уши оттопырились в стороны от головы. — Рекламодатели предлагают самые крупные и выгодные контракты тем новостным изданиям, которые продают больше всего газет. Настоящие новости продаются не очень хорошо, что и говорить. Поэтому все сводится к пустым материалам, сплетням и сенсациям. По этой же причине Мистер Типот постоянно появляется в газетах, и все пони читают о его приключениях. Он стал героем в глазах общественности. Очень опасным, если верить тому, что говорят СМИ.

— Нет, я встречала мистера Типота. Он безобидный. — Рейвен опрокинула бутылку и сделала еще один глоток, отчего Блюблад зашипел. — Газеты превратили его в мифическую фигуру из легенды. Каждый раз, когда упоминается его имя, продажи удваиваются.

— Неужели ты должна быть настолько вульгарной? — спросил Блюблад, наблюдая за тем, как Рейвен облизывает горлышко бутылки, и ее язык собирает капельки вина. — Газеты хотят, чтобы вы поверили, что он самый опасный единорог на свете.

— А я думала, что Старлайт — самый опасный единорог на свете? — Рейвен стукнула себя копытом по груди и издала ужасающий рык. — Думаю, мне нужны антациды.

— Мое изысканное вино не подходит к твоему крестьянскому желудку. — Блюблад оттолкнул бутылку с вином от Рейвен, наполнил свой бокал и поставил его обратно на стол. Он с отвращением посмотрел в свой бокал, а затем прищурился на Рейвен. — Мой напиток испорчен твоими простолюдинскими помоями. Мерзость! —  Подняв бокал, Блюблад отпил и вздрогнул, когда проглотил.

— Мне неприятно это говорить, но Блюблад прав. — Кейденс перестала вышагивать и встала рядом со своим мужем, Шайнинг Армором. — Нам нужно собраться и занять боевые посты. Нет ничего хуже, чем отвергнутый любовник. Ревность — сильный яд. — Кейденс посмотрела на Гослинга и покачала головой. — Приготовься, Гослинг, но я думаю, что Скайфайр Флэш доставит тебе немало хлопот.

— То есть недостаточно было обвинить меня в том, что я гей, и испортить мою репутацию, потому что я отверг ее ухаживания? — Гослинг фыркнул от недоверия. — Как будто я снова вернулся в среднюю школу. Уф. — Гослинг покачивался на копытах, глаза его сузились, и он издал отрыжку, заставившую его вздрогнуть от отвращения. — Кажется, меня сейчас стошнит!

Выбежав из комнаты, Гослинг бросился бежать, захлебываясь рвотными массами, которые грозили вырваться из его желудка.

— Так-так-так… все прошло великолепно, — сказал Блюблад, когда Гослинг с грохотом и лязгом вылетел в дверь. — Игра — аховая. Теперь у меня есть повод быть полным и абсолютным ублюдком.

— Как будто тебе когда-нибудь нужно было оправдание, — ответила Рейвен голосом, полным язвительного ехидства.

— Рейвен, дорогая, ты меня ранишь. — Блюблад бросил на кобылу, стоявшую рядом с ним, косой взгляд. — Почему ты должна быть такой грубой сукой?

— Если бы я была милой кобылой, ты бы потерял ко мне интерес, ленивый неблагодарный. — Глаза Рейвен сузились. — Кстати, а что случилось с "сначала дамы"?

— О-хо-хо… трогательно.

Рейвен фыркнула:

— Да, неважно, придурок.

— О, ради всего святого, может, вы двое просто пойдете и снимете себе комнату! — воскликнула Кейденс.

## Глава 8

* * *

Войдя в затемненную комнату, Селестия подождала, пока глаза привыкнут. Она чувствовала себя не очень хорошо, стресс сказывался на ней, а кислый запах рвоты прилипал к ноздрям. Она стояла, дрожа, чувствуя головокружение и не в себе. Пони, которых она искала, чтобы утешиться, собрались вокруг стола, и, когда Селестия присмотрелась, она увидела, что они играют в карты.

— Покер? — спросила Селестия, подходя к столу.

— Это не покер, — ответил Блюблад, — это богатый и полезный образовательный опыт для Гослинга.

— Это похоже на игру в покер. — Селестия опустилась на стул, который был ей маловат, и облокотилась на край стола: ее округлый плюшевый зад переливался через обе стороны стула. Она оглядела всех пони, которых любила и которым доверяла, и немного расслабилась.

— Ты ошибаешься, тетя. — Блюблад бросил на тетю обеспокоенный взгляд, а затем перевел взгляд на Гослинга. — Мы учим Гослинга играть в игру. Не в покер, а в игру. У него слишком много подсказок, и он долго не протянет.

Шайнинг Армор кивнул, покачивая головой вверх-вниз:

— Если тебе интересно, где Кейденс, то она с малышкой Флурри. Флурри нужно было побыть с мамой.

— Игра жестока, — сказала Рейвен, бросая карты и фыркая от отвращения. — Гослинг — примерный ученик.

— Блюблад считает, что это будет вечерний выпуск, Рейвен — что утренний. Хотите сделать ставку, тетушка? — спросил Шайнинг Армор, когда Блюблад тоже сложил карты. Шайнинг сбросил свои карты и посмотрел на Селестию.

Селестия собрала карты, перетасовала их, а затем с отработанной легкостью приступила к игре. Поднимая карты, она услышала вскрик и подняла голову.

— Ты и твои дергающиеся уши! — огрызнулась Рейвен, хорошенько дернув Гослинга за ухо своей магией. — Каждый раз, когда ты получаешь хорошие карты, твои уши выдают тебя! — Она еще раз сильно дернула Гослинга за ухо и нахмурилась.

— Рейвен, дорогая, будь нежнее, — сказала Селестия своей помощнице.

— Нет! — Рейвен скривила губы в недовольном оскале. — Он просто не хочет учиться! Он делает это уже целый час, и мне надоело его укорять! — Она еще раз дернула Гослинга за ухо, а потом отпустила. — Я делаю это для твоего же блага, Гослинг. Ты решил сыграть в очень опасную игру.

— Я это заметил, — ответил Гослинг, бросая карты на стол, чтобы показать, что у него есть. — Я также узнал, что могу подергать ухом, когда у меня вообще ничего нет, просто чтобы заставить тебя отреагировать.

На мордочке Рейвен появилась ужасная, чудовищная, жалкая, душераздирающая улыбка. Немногие пони могли оценить предательство так, как Рейвен:

— Очень хорошо, мой ученик, — произнесла Рейвен низким, диким рыком, — пусть обман струится сквозь тебя!

Держа карты наготове, Селестия рассмеялась, не в силах сдержать свою реакцию. Она услышала, как рядом с ней захихикал Блюблад, а Шайнинг Армор фыркнул. Селестия посмотрела на свои карты, а затем обвела взглядом стол, ища подсказки, но зная, что не найдет их. Как раз в тот момент, когда Селестия собиралась сделать ставку, дверь открылась.

— Шайни, Флурри нужен ее папа.

— Я пас, — сказал Шайнинг, бросая карты на стол. — Извините.

— Убирайся отсюда, негодяй. — Блюблад на мгновение усмехнулся над Шайнинг Армором, но потом его выражение лица смягчилось. — Подождите, я тоже иду. У меня так мало возможностей побаловать маленькую Флурри. — Он тоже бросил свои карты на стол.

— Осторожно, Блюблад, пони могут подумать, что у тебя есть сердце, — сказала Рейвен, когда Блюблад поднялся со стула и встал. — Только подумай, как это отразится на твоей репутации.

— То, что я люблю Флурри, — секрет, охраняемый Короной, — огрызнулся Блюблад. Он высоко поднял голову, моргнул и одарил Рейвен надменным взглядом. — Она очаровательна. И она зовет меня "Бвуби".

Услышав слова племянника, Селестия отложила карты и начала хихикать. Она повернулась и увидела, как Блюблад и Шайнинг Армор уходят вслед за Кейденс. Когда они ушли и дверь закрылась, она повернулась к Гослингу и подняла одну бровь:

— Ты чему-нибудь научился, Гослинг?

Гослинг поднял голову и посмотрел Селестии в глаза:

— Да.

— И чему же? — спросила Селестия.

Не торопясь отвечать, Гослинг наморщил брови, отчего на его лбу появились глубокие борозды:

— Я узнал, что Блюблад на самом деле невероятно мил, но ведет себя как ублюдок, потому что это его работа. Рейвен такая же, но когда она дергает меня за уши, мне кажется, ей это нравится, потому что она садистка…

Рейвен откинула голову и рассмеялась с садистским ликованием.

— … и я узнал, что ничто не является тем, чем кажется на первый взгляд. Я узнал, что все пони носят маски, в том числе и Шайнинг Армор, что меня очень удивило, ведь я всегда восхищался им и считал его очень честным пони. Мои иллюзии разбились вдребезги. — Гослинг взглянул на Рейвен. — А еще я понял, что, когда я падаю, когда случается что-то плохое, у меня есть друзья, которые подхватят меня, отряхнут от пыли, а потом научат тому, что мне нужно знать, чтобы продолжать стоять.

— Гослинг… — начала Селестия, — Если ты продолжишь ухаживать за мной… если станешь моим супругом, ты выберешь очень сложный путь. — Сильное головокружение почти одолело Селестию, а в носу все еще ощущался тошнотворный запах. Никакие умывания не могли его устранить. — Сегодня только начало. Если ты хочешь отказаться…

БАМ! Копыто Гослинга ударило по краю стола, отчего карты, покерные фишки и другие предметы на нем подпрыгнули:

— НЕТ! — Глаза Гослинга сузились, а крылья широко распахнулись. — Нет… не сдаваться. Ни одного сантиметра земли, без боя! Я сбежал однажды, и это не решило моих проблем! Больше никогда!

— Пегасы, — Рейвен закатила глаза и пренебрежительно махнула Гослингу копытом, — такие горячие и вспыльчивые. Такие грубияны. — Она повернулась и посмотрела на Селестию. — Он будет хорошо выглядеть, и, когда мы приведем его в надлежащий вид, он станет прекрасным дополнением к королевской конюшне.

Наклонившись, Селестия опустила голову, чтобы оказаться лицом к лицу с Рейвен:

— Ты так думаешь? — Селестия наблюдала, как глаза Рейвен изучают Гослинга. Она взглянула на Гослинга и увидела его стиснутые зубы и крепко сжатую челюсть. Мышцы на его шее дрожали. Через мгновение Рейвен кивнула.

— Он немного туповат, но я думаю, он справится, — сказала Рейвен, глядя Селестии в глаза. — Нам нужно вернуть его в школу и сделать офицером. У него подходящий темперамент.

— Школа… да… — Селестия кивнула, ее уши подрагивали, и она устремила на Гослинга жесткий, хитрый взгляд, позволяя своей собственной маске сползти с лица. Ее глаза буравили его огненным взглядом, но, к его чести, он не отвернулся. Она смотрела на него несколько долгих секунд, мучительных, томительных, молчаливых секунд, и он не дрогнул. — Необычным пони с необычными способностями нужно давать необычные задания, чтобы они проявили себя.

— Например, послать Твайлайт Спаркл разобраться с предстоящим возвращением Найтмер Мун. — Рейвен подняла на Гослинга свой холодный, спокойный взгляд. — Я предлагаю бросить его в горнило. Я с нетерпением жду, что из этого выйдет.

— Не страшно, — сказал Гослинг, не давая голосу дрогнуть.

— Лжец, — прошипела Рейвен, — у тебя все на виду. К тому же ты вспотел, а твои зрачки дико расширились. Мне даже не нужна моя магия, чтобы понять, что ты лжешь. Плохих лжецов нужно отхлестать, чтобы они поумнели.

— Ну и что, что я напуган… — Глаза Гослинга сузились, и он уставился на Рейвен, агрессивно выставив вперед уши. — Это не значит, что я уйду. Сделай все, что в твоих силах, любительница раздавать шлепки.

— Юношеская бравада. — Глаза Рейвен расширились, а на морде расплылась почти жестокая улыбка. Она повернула голову в сторону Селестии, ее озорные глаза забегали, а ужасная ухмылка становилась все шире. Она фыркнула, закатила глаза, затем выражение ее лица смягчилось, черты стали добрыми, нежными и безмятежными. — Он будет верным слугой. Так трудно найти хороших, преданных пони. Мне жаль, что он станет циничным, горьким и издерганным, как все мы, но у него есть потенциал.

Селестия согласилась:

— Я тоже так думаю.

* * *

Глубоко вздохнув, Гослинг шагнул в комнату, заполненную пони, которые однажды станут его семьей. Он приостановился, чувствуя себя ошеломленным, но Селестия от души подтолкнула его, помогая пройти в дверь. Он уже принял на себя обязательство, и в любом случае он знал большинство пони в комнате.

Первыми на него посмотрели глаза Твайлайт Вельвет. На ее лице было веселое выражение. Ее глаза были живыми, яркими, милосердными, молодыми и теплыми. У нее было несколько морщинок от смеха, лицо побагровело от улыбок, и что-то в том, как она смотрела на него, заставило Гослинга почувствовать себя лучше.

Рядом с Твайлайт Велвет сидел ее муж, Найт Лайт. Он выглядел торжественно, уголки его глаз были прищурены, и он стоял, прижавшись к жене. Гослинг заметил, как он кивнул в знак приветствия, и Гослинг ответил ему тем же.

В углу сидел Блюблад, выглядевший скучающим и ленивым. Исчезли его саркастическая хмурость и цинично поднятая бровь. Блюблад выглядел расслабленным, счастливым и немного сонным. Гослинг понял, что видит Блюблада таким, какой он есть на самом деле. В этой комнате не было масок.

Шайнинг Армор сидел рядом с Блюбладом на другом диване и писал в блокноте, поглощенный каким-то делом, которое занимало все его внимание. Рядом с ним сидела Кейденс, выглядевшая усталой, измученной и изможденной. Гослинг почувствовал еще один толчок, когда стоял в дверном проеме, и Селестия протиснулась мимо него. Дверь за ними захлопнулась.

Он увидел свою мать, Слит, она лежала на подушке и выглядела полусонной, а рядом с ней свернулся калачиком маленький жеребенок, завернутый в одеяло. Гослинг мог только догадываться, что это Флурри Харт.

— Привет, — негромко произнесла Твайлайт Вельвет, когда Селестия опустилась на большой, оббитый и непомерно большой диван, предназначенный для гигантов. — Гослинг, очень приятно познакомиться с тобой. Я много слышала о тебе.

Горячий румянец залил щеки Гослинга, когда Твайлайт Вельвет сделала шаг ближе:

— У меня плохие новости, Гослинг.

— О? — Гослинг поднял бровь и подумал, не собирается ли она пошутить. — Что за плохие новости?

— Да, — ответила Твайлайт Вельвет мягким, ласковым голосом. — Думаю, Кейденс собирается выкрасть твою маму и использовать ее в качестве няни.

— О нет… это ужасно, — сказал Гослинг, соглашаясь с шуткой. — Я останусь без матери в трудную минуту. — Он услышал, как несколько пони хмыкнули, включая его мать. Звук казался каким-то приглушенным, странным, он был в его ушах, внутри его ушей, и он заподозрил, что здесь может быть задействована магия. Маленькая Флурри все-таки спала. — Если подумать, то, пожалуй, я был бы не против… чтобы моя мать была в целости и сохранности в Кристальной империи, подальше от всех тех неприятностей, которые вот-вот произойдут здесь.

Твайлайт Вельвет кивнула, и на мгновение ее глаза стали печальными:

— Времена неприятностей, какими бы плохими они ни казались, — это дорогое время в нашей жизни. Ты понимаешь, Гослинг?

Жеребец покачал головой, совершенно не понимая. Времена неприятностей были плохими, поэтому они и назывались "временами неприятностей". Он уставился на Твайлайт Вельвет, не сводя с нее глаз, ожидая хоть какого-то объяснения.

Старшая кобыла подняла голову, держа ее высоко, а уши наклонила вперед над глазами, но не в агрессивной манере, а в манере строгой школьной учительницы:

— Времена несчастий объединяют семьи. Мы обращаемся друг к другу за утешением. Именно в трудные времена ты узнаешь, кто твои друзья и кому из членов семьи ты можешь доверять и обращаться за помощью.

Услышав в ее словах мудрость, Гослинг кивнул. Он наблюдал, как Твайлайт Вельвет сделала размашистый жест копытом, охватив всю комнату. Он услышал, как она сказала:

— Мы — семья. Мы все семья. Здесь есть еще несколько членов, которых нет, но ты скоро с ними познакомишься, я уверена. В трудные времена мы объединяемся. Мы даже присматриваем за этим мужланом. — Твайлайт Вельвет указала на Блюблада, и Гослинг услышал еще несколько смешков, в том числе и от самого Блюблада.

— Жаль, что мы не можем остаться надолго, — обратился Найт Лайт к Гослингу, — ведь Твайлайт Спаркл скоро откроет свою школу. Ей нужна наша помощь. Предстоят очень сложные вступительные экзамены, и больше всего ей нужна помощь мамы.

— Даже сейчас, когда мы разговариваем, Трикси Луламун направляется в Понивилль, тетя. — Блюблад посмотрел на Селестию. — Скоро ей предстоит сдать выпускной экзамен. Путь для нее он оказался долгим, а восстановление после прискорбного инцидента с амулетом — тяжелым.

— Я верю, что она справится, — сказала Твайлайт Вельвет Блюбладу, отвернувшись от Гослинга. — Жеребенок, которого она воспитывает, стал ее спасением, как я и говорила. — Твайлайт Вельвет повернула голову и снова посмотрела на Гослинга. — Гослинг, дорогой, ты скоро поймешь, что наша семья очень занята. Мы сделали заботу о пони своим бизнесом.

Найт Лайт кивнул:

— И так много работы…

## Глава 9

* * *

В ожидании вечернего выпуска Гослинг стоял рядом с Селестией и подслушивал разговор Блюблада и Рейвен, но только после того, как Селестия заверила его, что подслушивать можно. У Рейвен и Блюблада были странные отношения, которых Гослинг не понимал: любовь-ненависть между мазохистом и садистом. Они сводились к тому, что Блюблад говорил: "Сделай мне больно", а Рейвен отвечала: "Нет".

Но это было не единственное, что определяло их отношения. Нет, было гораздо больше. Кокетство, язвительность, сарказм, оскорбления и удары ниже пояса. Гослинг был рад, что у них с Селестией были более традиционные, романтические отношения. Он взглянул на Селестию, беспокоясь за нее, и придвинулся поближе: они стояли вместе на балконе, откуда открывался вид на почти пустой небольшой приватный танцевальный зал внизу.

К удивлению и шоку Гослинга, принц Блюблад начал петь, исполняя серенаду Рейвен голосом, который звучал как хор демонов, вопящих в Тартаре. Это была самая ужасная вещь, которую он когда-либо слышал.

— О, малышка… у тебя болезнь… и ты говоришь, что это всего лишь зуд, но он сделал тебя такой сукой…

Гослингу пришлось засунуть копыто в рот и прикусить, чтобы удержаться от смеха. Рядом с ним Селестия тряслась от беззвучного смеха, ее глаза были зажмурены.

— О, малышка… у тебя болезнь… и ты говоришь, что это просто сыпь, но что-то ползает по твоей заднице… о, малышка… у тебя болезнь… у тебя в гавани были моряки, потому что теперь у меня есть бородавки… о, малышка… у тебя… у тебя болезнь…

На секунду Гослинг забыл о вечернем выпуске газеты, который должен был появиться совсем скоро. Он прислонился к Селестии, ощущая ее тепло, и завизжал от смеха. Это была именно та песня, которую Гослинг никогда бы не спел Селестии.

В этом безумном, сумасшедшем замке каждый пони справлялся со стрессом по-своему. Публика никогда бы не поверила, что происходит в этих стенах. Игры в покер, королевские особы, ведущие себя как простолюдины (или даже хуже), а также поющий принц, который мог заставить любовь звучать так ужасно и грязно.

Он услышал, как Селестия хихикнула, когда его подняли и понесли прочь от ужасной любовной песни, которую пели внизу. Магия щекотала все вокруг, и ему пришлось еще сильнее прикусить копыто, пока они пробирались через дверь.

* * *

Стоя на площадке на вершине лестницы, Гослинг размышлял о том, как справиться с разницей в физических размерах. Они с Селестией были одни, или, по крайней мере, он считал, что они одни, и Гослинг хотел, чтобы она чувствовала себя лучше. Расправив крылья, Гослинг взлетел, что вызвало у Селестии любопытный взгляд. Он завис, стараясь держаться на уровне ее глаз. Когда он придвинулся для поцелуя, то обнаружил серьезный недостаток своей идеи.

Губы сомкнулись, Селестия применила свой трюк с поцелуем — всасывание, и Гослинг ослабел всем телом. Он рухнул, чуть не упав, его губы теперь блестели от слюны, и он решительно затрясся, пытаясь прийти в себя.

Селестия ничего не сказала, только стояла и смотрела на него с забавным видом, возможно, Гослинг был немного оптимистичен, но она также выглядела впечатленной. Неустрашимый, Гослинг собирался покорить великана, если это будет последнее, что он сделает в своей жизни.

Поскольку Селестия смотрела на него с ожиданием, Гослинг попробовал другой подход. Взмахнув крыльями для равновесия, он встал на задние копыта, закинул передние ноги на шею Селестии и, вытянувшись всем телом, оказался почти на уровне ее глаз. Он мотнул бровями и ушами, сокращая расстояние между ними. Он поцеловал ее, задние копыта постукивали по мраморному полу, когда он пытался удержать равновесие. Он сжал ее шею чуть крепче. У него начались судороги в ягодицах, но ему было все равно.

Поцелуй был так хорош.

Почувствовав удовлетворение, он с готовностью бросился в поцелуй, пытаясь применить все, чему научился до сих пор. Его крылья трепетали, когда он пытался удержать равновесие. Он целовал ее со свирепой, всепоглощающей потребностью, впиваясь губами в ее губы с такой силой, что чувствовал, как острые края ее зубов впиваются в его губы. Она стояла непоколебимо, как скала, ни разу не дрогнув, ни разу не шелохнувшись, и Гослинг полностью отдался ей.

Возможно, даже слишком. Он чувствовал прохладный воздух тем местом, которым, как он знал, он не должен был чувствовать прохладу. С влажным чмоканьем он разорвал поцелуй, моргнул и посмотрел в розовые глаза Селестии. Моргнув еще несколько раз, он чуть отстранился и посмотрел вниз, между своих передних ног, которые все еще обнимали шею Селестии. О, это было нехорошо.

И тут, к его ужасу, Селестия тоже посмотрела вниз. Гослинг почувствовал, что его уши достигли состояния самовозгорания. Он увидел, как ее глаза расширились, а рот превратился в идеальную круглую букву "О", когда она уставилась на то, что скрывалось внизу, между его передними ногами.

Балансируя изо всех сил, он освободил одну переднюю ногу от шеи Селестии, подставил ее под подбородок, приподнял ее голову, чтобы снова заглянуть ей в глаза, и сказал:

— Красавица, мои глаза здесь, наверху, — сказал он тихим, осипшим шепотом, его голос дребезжал от смущения.

— Но то, что меня интересует, находится там, внизу, — ответила Селестия голосом безупречной уверенности.

Когда Селестия снова попыталась посмотреть вниз, Гослинг откинул голову и издал неловкий писк. Он покачивался на задних ногах и с трудом удерживал равновесие. Он никогда раньше не стоял в такой позе.

— У тебя торчит гусси-нос. — Селестия сделала паузу, и ее губы сжались. — Или это твоя гусии-шея?

Серая мордочка Гослинга побагровела, пока он стоял, а его горящие уши поникли. В этот момент он мало что мог сделать. Селестия смотрела вниз между его передними ногами, и он мало что мог сделать, чтобы остановить ее, разве что отпустить. Но он не хотел отпускать.

— Я верю, что ты хочешь проткнуть меня коричноголовым кортиком, — произнесла Селестия спокойным голосом. — Подающий надежды солдат представил свою пику на проверку своему монарху.

Сжав глаза, Гослинг почувствовал, что его крылья напряглись. У аликорна, белой и непорочной кобылы, казавшейся такой безупречной и прекрасной, величественного существа, безупречного, как свежевыпавший снег, был грязный, немытый рот. Он отпустил шею Селестии и снова опустился на четвереньки.

Подняв голову, он услышал, как Селестия прищелкивает языком. Ее глаза были теплыми, ласковыми, а в выражении лица чувствовалось что-то дерзкое. То, как она смотрела на него, наполняло его желанием.

На лестнице послышался стук копыт, и Гослинг запаниковал. Селестия повернулась лицом к лестнице, и Гослинг спрятался за ее спиной, опустив расправленные крылья к бокам, чтобы прикрыться и спрятаться.

Поднявшись по лестнице, Кейденс остановилась и принюхалась к воздуху. Она посмотрела сначала на Селестию, потом на Гослинга, который прятался за Селестией, и, не выдав даже намека на улыбку, спросила:

— Я вам не помешала?

— Нет, — ответила Селестия, — совсем нет.

— Хм, могу поклясться, я что-то почувствовала, именно так я тебя и нашла. — Кейденс снова фыркнула, и ее глаза сузились, когда она посмотрела на свою тетю. — Ты просто пыталась развратить беднягу Гослинга и подорвать его ценности?

— Нет, — снова сказала Селестия, на этот раз глядя Кейденс прямо в глаза.

— Может, хочешь посоветоваться, как его по-настоящему раззадорить? — спросила Кейденс у своей тети. — Я очень объективна. Я давала парам советы, как разнообразить их любовную жизнь, наблюдая за тем, как они обнимаются и сношаются. Я могу наблюдать и подсказывать вам, как лучше поступить. Я очень хорошо разбираюсь в любви…

— Мне нужен сопровождающий! — пискнул Гослинг.

Кейденс опустила голову и заглянула за бок Селестии, глядя на Гослинга, который трусил и пытался прикрыться:

— Я и есть сопровождающая!

* * *

Сейчас Гослинг сидел вместе с несколькими остальными и ждал газет, а час все приближался. Чашка чая дымилась перед ним, а сам он сгорбился над столом, согнув шею. Он чувствовал себя измученным и усталым после побега от Кейденс и Селестии, которые гнались за ним по лестнице, по коридору и через большую часть замка.

Погоня измотала его, выжгла нервную энергию и оставила почти без сил. Рядом с ним Селестия попивала чай и разгадывала кроссворд. Луна, вставшая рано, сидела за столом, но нельзя было сказать, что она проснулась. Она встала, но далеко не проснулась, точно так же, как зомби далек от жизни. Если бы состояние бодрствования Луны представляло собой диаграмму Венна, то круги, обозначающие и Луну, и бодрствование, находились бы далеко-далеко друг от друга, на разных страницах, причем каждая страница была бы размещена на противоположных берегах Эквестрии.

Кейденс налила Луне кофе, а затем похлопала Принцессу Ночи по спине, выражая сочувствие Луне в ее нынешнем плачевном состоянии. Когда Луна чуть не упала вперед и не угодила мордочкой в чашку с кофе, Кейденс спасла ее и помогла поднять голову.

— Ненавижу ожидание, — негромко проворчал Гослинг, прикоснувшись губами к краю чашки, которую держал в своих проворных маховых перьях. — Вот каково это — быть приговоренным, ожидающим исполнения смертного приговора?

— Это война, — ответила Селестия, не отрываясь от своего кроссворда. — Долгие периоды сильной скуки, перемежающиеся с ужасом, сжимающим кишечник.

— Но мы просто ждем газет, — сказал Гослинг.

— Неотличимо от войны. — Кейденс в очередной раз удержала Луну от падения лицом в чашку с дымящимся кофе. Потянувшись, она погладила Луну по щеке и улыбнулась сонной тете. — Ты с нами, бабуля?

Луна откинула голову на спинку стула и задремала с почти оглушительным фырканьем, отчего Селестия подняла голову от кроссворда, взглянула на Луну, а затем ее глаза расширились от осознания:

— Слово из семи букв, обозначающее сонливость… дремота! — Ее перо задвигалось, царапая, пока она выводила слово. — Оно подходит! Это сводило меня с ума!

Пробежавшись по кроссворду Селестии, Гослинг посмотрел на то место, где Селестия только что вписала слово чернильным пером. Решение кроссворда пером и чернилами требовало определенного мужества, и Гослинг нашел еще одну черту, которая восхищала в его монархе.

— Если отталкиваться от начала слова "дремота", то медицинское слово, обозначающее сонливость, состоит из десяти букв и называется гиперсония. — Гослингу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что в комнате вокруг него воцарилась тишина. Все взгляды были устремлены на Селестию. Даже Луна уже почти проснулась, и бумаги с диаграммой Венна теперь лежали на Кантерлоте и Филлидельфии. Кейденс моргала, ее большие глаза расширились от страха.

Прежде чем он успел что-то сказать, Селестия опередила его.

— На что вы все смотрите? — потребовала Селестия, отложив перо.

— Ты не рассказал ему о правиле, — обеспокоенно произнесла Кейденс.

Гослинг почувствовал, как у него заныла шея:

— Правило?

Кейденс кивнула, ее глаза расширились от страха:

— Правило.

Чувствуя тревогу, Гослинг моргнул и огляделся по сторонам:

— Я только что нарушил правило?

— Негласное правило гласит, что никто не помогает тетушке с кроссвордами. Она становится… раздражительной…

— О, фух, — пробурчала Селестия, отмахнувшись от слов Кейденс взмахом копыта, — Гослингу разрешено помогать мне. Пары должны работать над кроссвордами вместе. — Селестия закатила глаза и взяла перо.

— Правило было изменено, — сказала Кейденс тихим, встревоженным голосом,

Фыркнув, Селестия откинула голову назад:

— Кейденс, перестань глупить. Ты ведешь себя так, будто я становлюсь иррациональной и выхожу из себя, если кто-то заглядывает в мой кроссворд.

— Тетушка, мне напомнить тебе об инциденте с кроссвордом на завтрак Твайлайт Спаркл? — Голос Кейденс был почти жеребячьим и просительным. Кейденс, низко пригнув голову, посмотрела на Гослинга. — Твайлайт нашла ответ на вопрос, который ставил тётушку в тупик весь день и всю ночь… зызыва[1]… это вид долгоносика… Твайлайт нисколько не колебалась, она посмотрела на слово и сразу поняла, что это такое…

— Эта надоедливая маленькая всезнайка взяла моё перо и заполнила мой кроссворд! — Селестия снова бросила перо, и оно подпрыгнуло на столе. — Я всю ночь не спала, пытаясь разгадать его. Я даже не слышала о долгоносике зызыва… Как Твайлайт узнала о нем, я никогда не узнаю. — Селестия окинула Кейденс угрюмым взглядом. — А что, если бы она ошиблась? Более двухсот лет я заполняла кроссворды пером и ни разу не ошиблась. Она могла бы разрушить мою удачу.

Дверь открылась, и в комнату всунулся Найт Лайт.

— Газеты здесь…

## Глава 10

* * *

Гослинг не мог заставить себя посмотреть, как остальные начинают разбирать кипы газет. Он слышал клекот, хныканье, сопение и возмущенные фырканья. У него сжался живот, и он откинулся в кресле. Его уши напрягались и подергивались при каждом звуке. Единственной пони, которая не разбирала прессу, была Луна, и она все еще вела ожесточенную, жестокую войну за свое сознание.

Блюблад и Рейвен присоединились к ней, оба они просматривали заголовки настороженными, натренированными глазами. Найт Лайт держал на весу несколько газет, проверяя как передовицы, так и внутренние заметки. Шайнинг Армор был занят менее значимыми изданиями, теми, которые сообщали о вещах, явно не являющихся новостями.

— Скажите мне еще раз, почему у нас свободная пресса? — язвительно спросил Блюблад.

— Племянник! — Селестия окинула Блюблада суровым взглядом и неодобрительно покачала головой. — Свободная, неограниченная пресса — краеугольный камень прогрессивного общества.

Сузив глаза, Блюблад покачал головой в знак несогласия:

— Выдумки! Это не журналистика! Это не пресса! Я бы с радостью защитил настоящего журналиста, даже того, кто написал обо мне что-то ужасное, но это не новости! Это домыслы, это граничит с клеветой! Это чистый мусор! — Блюблад швырнул газету в тетю, и его брови сошлись в глубокие борозды — плодородное поле, засеянное семенами ярости. — Принцесса нашла новую игрушку для своей ванны, в то время как страну продолжают раздирать диссиденты, требующие равенства!

— О боже, — сказала Селестия, удерживая газету, которую бросил ей Блюблад. Она прочитала статью, ее глаза сузились, губы зашевелились, а на лице появилось выражение недоверия. — О боже, возможно, нам придется столкнуться с имиджевым кризисом.

— Резиновая уточка не является обнадеживающим символом правления, — пробормотала Рейвен, складывая одну газету и разворачивая другую. — Нам нужно как можно скорее отправить его в школу и создать у общественности впечатление, что его готовят к будущему.

— Пока ничего положительного, — покачал головой Найт Лайт. — Ни одного доброго слова. Это будет жестоко. Интересно, будет ли это так же плохо, как…

— Пресса узнает, что Флурри родилась аликорном, и обвиняет нас в том, что мы замышляем распространить гнет аликорнов на свободные племена? — Кейденс посмотрела на своего свекра, затем на тетю, а потом на Гослинга, который, казалось, был ошеломлен услышанным. Кейденс сделала паузу, и комната наполнилась шелестом газет. — Мы — осажденная семья. Мы ничего не можем сделать без гнусной реакции, обвинений или критики. Каждый наш поступок подвергается сомнению. Моя тетя нашла любовь, а пресса называет это национальным кризисом самого худшего свойства.

— Это очень плохо, — согласился Найт Лайт. — Конечно, можно что-то сделать, чтобы успокоить общественный гнев.

Кейденс протянула свекру газету:

— Эта вот требует, чтобы принцесса Селестия ушла в отставку из-за ее вопиющего преступления против пони Эквестрии.

Вздрогнув, Найт Лайт взял газету, но положил ее на стол, не читая. Он посмотрел на невестку, потом на сына и, посидев так, молча, с отсутствующим видом, перевел взгляд на Селестию.

Кейденс стиснула челюсти и на мгновение заскрипела зубами. Ее глаза сверкали от ярости:

— Утверждается, что принцесса Селестия обязана уделять Эквестрии все свое внимание… что она — общественное достояние… что она… она… — Кейденс начала брызгать слюной. Уголок ее глаза начал подергиваться, и способность к осмысленной речи покинула ее. Она глубоко вдохнула, ее грудь расширилась, она запрокинула голову и издала воинственный вой, от которого зазвенело все на столе.

— Похоже, сенсация века будет в утреннем выпуске, — сказала Рейвен, взглянув на Гослинга. — Это хорошо, так у нас будет больше времени на ликвидацию последствий. — Рейвен поправила очки. — Кейденс, дорогая, сделай глубокий успокаивающий вдох.

— Здесь говорится, что выбор Селестии был оскорбительным до крайности, — негромко сказал Блюблад, отбрасывая газету. — Автор высказал мнение, что королевские браки должны заключаться с высокопоставленными военными, как награда за их многолетнюю преданность и службу, ведь они заслужили право быть королевскими супругами. Отказ от них — это еще одно оскорбление общества, одно из многих, и автор предлагает привлечь принцессу Селестию к ответственности, чтобы она ответила за свое безразличие к тем, кто жертвует всем, что у них есть, чтобы служить ей. — Блюблад постучал копытом по газете. — У нас могут возникнуть проблемы, если это будет использовано для разжигания несогласия среди гвардейцев. Если это станет призывом к сплочению, у нас возникнут серьезные проблемы.

— Значит, после целой жизни службы награда заключается в том, чтобы трахнуть мою тетю? — Глаза Кейденс сузились, и она на некоторое время замолчала. Она сидела в кресле, завалившись набок, и немигающими глазами смотрела на газеты, разбросанные на столе. — Думаю, мне нужно подышать свежим воздухом… пожалуйста, извините меня.

— Думаю, я присоединюсь к вам, — сказал Найт Лайт, обращаясь к Кейденс. — Пойдем, Кейденс. Давай вместе прогуляемся по окрестностям.

Селестия откинула голову назад и посмотрела на Гослинга:

— Думаю, мне тоже нужно подышать воздухом. Рядовой Гослинг, не могли бы вы составить мне компанию?

Угрюмое выражение лица Гослинга исчезло, и его глаза засияли:

— Конечно. — Он покачал головой и поднялся со стула, чтобы пойти с Селестией. От волнения он споткнулся о собственные копыта, но исправился, издав самодовольное хихиканье. Он посмотрел на Кейденс, которая уходила вместе с Найт Лайтом, а затем на Селестию, которая с величественной грацией поднялась со своего кресла.

Покачав головой, Луна надула губы и сонно фыркнула:

— С каких это пор мы даем волю разгильдяям, бездельникам и проказникам? Раньше у нас были способы и средства борьбы с такими нарушителями спокойствия, которые досаждали нам. Теперь мы защищаем их и называем это гражданским долгом. Я не понимаю эту эру, совсем не понимаю.

* * *

Каждый раз, когда он смотрел на Селестию, у Гослинга замирало сердце. Маска исчезла, и она выглядела обеспокоенной. Она ничего не делала, чтобы скрыть свои эмоции. При каждом шаге ее крылья судорожно прижимались к бокам. Он видел, как под бархатистой, упругой шерстью подрагивают мышцы. Ее уши подергивались от каждого рваного вздоха, проносившегося через ее длинное горло. Она дымилась в прохладном ночном воздухе. Ранее, когда они шли вместе, Гослинг прозрел — Кантерлот был местом сосредоточения власти из-за наличия более прохладного воздуха. Селестия с ее огромными крыльями была склонна к перегреву, тем более во время стресса. Большая высота Кантерлота давала Селестии некоторое облегчение.

— Сейчас я чувствую себя очень виноватой…

Гослингу не понравился тон Селестии. Это его беспокоило. Он поднял голову, навострив уши, и забеспокоился о кобыле рядом с ним:

— Почему?

— Потому что я уничтожила все твои шансы на нормальную жизнь, — ответила Селестия, шагая, и ее копыта тяжело заскрежетали по камню при каждом шаге. — Если бы мы расстались прямо сейчас, любое подобие нормальной жизни для тебя осталось бы недостижимым. Что бы ты ни сделал, какое бы решение ни принял, твоя жизнь с этого момента навсегда изменится.

— Но мы не расстаемся. — Гослинг чуть приподнял голову, глаза его сузились. Его уши уловили слабые звуки чьих-то рыданий вдалеке. Он знал, кто рыдает, и знал, почему. Но прислушиваться было как-то неправильно, словно он вторгался в нечто личное, болезненное и приватное. Он надеялся, что Найт Лайт сможет как-то исправить ситуацию, но Гослинг не имел ни малейшего представления о том, как исправить подобное.

— Значит, все? — спросила Селестия низким голосом, который ничуть не скрывал ее горечи. — Ты будешь хорошим, верным солдатом, который слепо следует за своей принцессой, невзирая на последствия?

От горечи, гнева и разочарования Селестии у него заложило уши и защемило сердце. Гослинг кивнул головой, и копыта его отяжелели, когда он зашагал рядом с беспокойной кобылой, которую начинал любить:

— Ты сама сказала… Я не могу вернуться к тому, что было. Сейчас я никогда не смогу вернуться к нормальной жизни. Я не вижу другого выхода, кроме как идти вперед. Я останусь с тобой, что бы ни случилось.

— Тебе предстоит жизнь в бесконечной критике и презрении… жизнь в обвинениях… жизнь в том, что другие никогда не поверят, что ты достаточно хорош для кобылы, которую ты решил полюбить. — Селестия покачала головой, а ее обеспокоенные глаза посмотрели на Гослинга.

— Может, и так… — Гослинг пожал плечами и взъерошил крылья. — Это будет того стоить. — Его походка перешла в юношескую развязность, и он зашагал рядом с Селестией.

— И почему же ты так уверен в том, что это будет стоить того, мой маленький шаловливый пегас? — спросила Селестия, ее голос был одновременно напряженным и полным надежды.

— Я вижу это так, — ответил Гослинг, — что в конце дня, когда солнце сядет и твои обязанности закончатся, ты будешь в полном моем распоряжении. — Гослинг сделал драматическую паузу, выжидая, позволяя напряжению нарастать, и бросил на Селестию взгляд исподлобья. — А когда ты будешь предоставлена сама себе, я засуну голову тебе между бедер, и ты будешь выкрикивать мое имя так громко, что весь Кантерлот услышит. Пусть об этом пишут газеты. — Голос Гослинга гремел над крепостными стенами, и его юношескую самоуверенность невозможно было не заметить.

Селестия застыла на месте, едва не споткнувшись от резкой остановки. Белая аликорн покраснела всем телом, и в серебристом лунном свете ее лицо приобрело приторно-розовый оттенок. Ее рот открылся, но из него не вырвалось ни звука, а румянец на всем теле усилился.

Раздался звук "помф!", за которым последовал сверхзвуковой треск, когда крылья Селестии выстрелили вверх. Гослинг пригнулся, ударившись о настил и избежав возможного летального исхода, позорной смерти от баллистического крыла возбужденного аликорна.

Крылья Селестии затекли настолько, что она не могла даже обмахивать себя ветерком, чтобы охладиться. Она так и стояла, издавая приглушенные хныкающие звуки, пока Гослинг поднимался с каменной дорожки и начинал оттирать с себя пыль.

С других сторон каменных башен доносилось хихиканье и фырканье. Звуки рыданий исчезли, сменившись почти кобыльим хихиканьем, к которому присоединился грубый мужской смех.

Гослинг улыбнулся, чувствуя себя лучше, и тут по двору разнесся голос Кейденс:

— Рядовой Гослинг, вам лучше быть пони своего слова!

* * *

Чувствуя себя разгоряченной и взволнованной, Селестия смотрела, как Гослинг шагает прочь от нее, стуча копытами по камню центрального двора. Его движения заставляли ее тело реагировать, в каждом шаге чувствовалась юношеская бодрость. Она взглянула на Кейденс, которая выглядела опухшей и обеспокоенной, но улыбалась. Гослинг был бесстыдным, ужасным флиртуном, и за это Селестия была ему благодарна. Кейденс, воплощение любви, могла пострадать из-за своей любви, но и исцелиться от нее. Газеты ранили ее, но Гослинг успокоил ее взъерошенные перья.

Найт Лайт стоял неподалеку, на его мордочке все еще играло подобие улыбки.

Пока Селестия наблюдала за происходящим, Гослинг перепрыгнул через край фонтана и с плеском упал в воду. Совершенно не обращая внимания на правила, пегас стал резвиться в фонтане, топая по воде, намокая и ведя себя как птица в птичьей купальне.

Селестия сделала шаг вперед, не зная, что делать дальше. Существовали правила… драгоценные правила. Одно из них гласило, что нельзя играть в фонтане. Многие ученики получали порицание за то, что плескались в фонтане во внутреннем дворе.

— Гослинг, немедленно выйди из фонтана, — сказала Селестия, едва не подавившись смехом, пытаясь сохранить серьезное выражение лица. Она боролась с дрожащими губами, надеясь, что они не предадут ее. — Рядовой Гослинг, немедленно ко мне!

К ужасу Селестии, Гослинг издал воющий свист, продолжая купаться в фонтане, и бросил на нее дерзкий, вызывающий взгляд. Она топнула копытом, чтобы дать Гослингу понять, что настроена серьезно, а затем снова сказала:

— Гослинг, выходи из фонтана!

Она сделала несколько шагов вперед, теперь уже прикусив губу, чтобы сдержать смех, и наблюдала, как Гослинг смело и рискованно демонстрирует размах крыльев, показывая свои мокрые крылья, капли воды на которых сверкали в лунном свете, как крошечные бриллианты. Селестия едва не лишилась чувств, когда услышала, как Кейденс издала одобрительный резкий свист. Она решила позже оттащить Кейденс в сторону и поговорить с ней. Когда она приблизилась, голова Гослинга опустилась, и он опустил морду в воду. Когда он снова поднял голову, его щеки порозовели, а по пушистому мокрому подбородку стекали струйки воды.

Сердце Селестии подскочило к горлу:

— Рядовой Гослинг, вы не посмеете…

Гослинг моргнул и кивнул головой. Он смотрел на Селестию, возвышавшуюся над ним, и было слышно, как вода хлюпает у него во рту. Он вильнул хвостом и встал на жесткие ноги, демонстрируя дерзкое неповиновение, опустив одно промокшее ухо.

Селестия услышала за спиной хихиканье:

— Рядовой Гослинг, каким бы очаровательным ты ни был, не заставляй меня уничтожать тебя… — Слова Селестии затихли, когда струя воды ударила ей в лицо, и холод заставил ее замолчать. Она смотрела на маленького нахального жеребчика и наблюдала, как вода из его рта стекает по сжатым губам. По крайней мере, вода была прохладной и освежающей.

Ничего больше не говоря, Селестия рванулась вперед, перепрыгнула через край фонтана и с плеском приземлилась внутрь, собираясь сделать так, чтобы судьба рядового Гослинга стала всем уроком.

## Глава 11

* * *

Вернувшись в маленькую уютную чайную комнату, Гослинг обнаружил, что Блюблад и Рейвен сгорбились над столом, между ними стояла бутылка вина, и оба они, похоже, работали. Луны и остальных не было видно. Пока Гослинг стоял и смотрел на Блюблада и Рейвен, Селестия села за стол. В комнате остались только они четверо.

— Самый распространенный угол атаки — его возраст, — сказала Рейвен, когда Гослинг уселся, — но у Блюблада есть план, как противостоять этому и заставить прессу замолчать.

Гослинг наклонился вперед и навострил уши, демонстрируя свою заинтересованность. Селестия позвонила в колокольчик, и Гослинг слегка вздрогнул. Наклонившись, он прикоснулся к Селестии, которая была еще немного влажной. Она была теплой на ощупь, его стрелки почувствовали, какая бархатистая у нее шерсть, а ее бока все еще вздымались от смеха.

— Гослинг, прости меня за прямоту, но у тебя уже была бит-мицва? — Блюблад перевел усталый взгляд на Гослинга. День был долгим, и это было видно по лицу Блюблада.

— Племянник, что ты планируешь? — спросила Селестия, прежде чем Гослинг успел ответить.

— Я планирую использовать политкорректность и страх перед культурной дискриминацией против прессы, — ответил Блюблад. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но Рейвен вмешалась.

— План Блюблада на самом деле очень прост. — Рейвен глубоко вздохнула и выпустила все наружу. — Как вы знаете, существует определенная дискриминация первых племен. Они сохранили другой образ жизни, другой способ ведения дел, у них другие культурные стандарты. По стандартам первого племени, жеребенок становится взрослым в четырнадцать лет, когда у него проходит бит-мицва. Они переходят на семерки, как вы, я уверена, знаете. Семь, четырнадцать и двадцать один год — это вехи в их жизни, и каждая из них сопровождается особым праздником. Законы Эквестрии основаны на законах первых племен, поэтому мы принимаем на военную службу кандидатов в возрасте четырнадцати лет. — Рейвен сделала еще один глубокий вдох. — Блюблад собирается предположить, что любые оскорбительные замечания по поводу возраста Гослинга на самом деле являются дискриминацией первых племен, в надежде, что пресса ополчится друг на друга в приступе политкорректности. Никто не посмеет ничего сказать из страха быть причисленным к фанатикам.

— Мне это не нравится. — Губы Селестии сжались в прямую линию. — Я с этим совсем не согласна. Это как-то неправильно. Это поощряет моих маленьких пони ополчаться друг на друга, потенциально причинять друг другу вред.

Взгляд Гослинга стал жестким, и он сфокусировал глаза на Блюбладе:

— Думаешь, это что-то изменит?

Услышав слова Гослинга, Блюблад расширил глаза. Принц откинулся в кресле, глубоко вздохнул и выдохнул. Блюблад посмотрел на тетю, затем его взгляд задержался на бутылке с вином. Он постучал копытом по краю стола, моргнул, а затем кивнул.

— Политкорректность достигла апогея. Многие СМИ одержимы ею. Все крутится вокруг политкорректности. Публичное позорище за неполиткорректность оказывается весьма эффективным. Это даже заставило дворян опуститься на колени, — сделав паузу, Блюблад моргнул, — …хотя, должен сказать, большинство дворян — тихие, воспитанные домоседы. Они перестали быть настоящей проблемой довольно давно. Скандалить стало не модно.

— Мы должны что-то сделать, — умоляющим голосом сказала Рейвен. — Мы должны как-то контролировать ущерб. Если мы сможем заставить прессу замолчать о возрасте Гослинга, то на один угол атаки станет меньше.

— Это как-то неправильно. — Селестия высоко подняла голову и посмотрела на дверь, надеясь, что скоро принесут чай. — Но это не мое решение. — Селестия повернулась и посмотрела на Гослинга. — Это твой выбор. Я оставляю этот выбор за тобой, Гослинг. Только время покажет, будет ли это плохое решение или гениальный ход. Выбирай с умом. От этого зависит твое будущее… и постарайся подумать о том, как это может отразиться на других.

— Я уже отправил депешу в Лигу Противодействия Клевете На Первые Племена, — негромко признался Блюблад. — Я воспользовался ненавязчивым посредником и отправил сообщение пони, которому я доверяю и который работает в этом агентстве. Думаю, скоро мы получим от нее весточку.

— Это поможет мне принять взвешенное решение. — Шея Гослинга выгнулась, как будто на него давил какой-то огромный груз. Он уставился в стол, а его уши раздвинулись в стороны, придавая ему изможденный вид.

По правде говоря, он действительно устал. Это был долгий день. Прежде чем Гослинг успел остановиться, у него вырвался зевок. Он поднял голову и увидел, что Блюблад смотрит на него. По лицу Блюблада невозможно было понять, что это за маска, не выражающая никаких эмоций, ничего не говорящая. Блюблад играл в игру, по крайней мере в данный момент.

— Только несколько крупных игроков высказались по этому вопросу, — сказала Рейвен, поднимая бутылку с вином. Она отхлебнула из бутылки, ее щеки порозовели, и она сглотнула. Вытерев рот передней ногой, она продолжила: — По-настоящему крупные газеты, вероятно, ведут более тщательное расследование. Они выскажут свое мнение. У нас наверняка найдутся сторонники в крупных изданиях, а завтра выскажутся и многие мелкие издания. Я думаю, что маленькие, независимые издания будут нашими лучшими союзниками.

— Утренний выпуск — это еще и время, когда ожидаешь худшего, — сказал Гослинг Рейвен, не в силах напустить на себя игривый вид. Он опасался, что она начнет выкручивать ему уши, которые все еще были чувствительны. — Если небольшие издания будут к нам благосклонны, я скажу, что мы должны начать предоставлять им эксклюзивный доступ. Завести друзей.

— Это опасная игра. — Пока Блюблад говорил, он отнял у Рейвен бутылку с вином. — Действительно, очень опасная игра.—  Он отпил вина, а затем отрыгнул, постукивая по груди.

— Позвольте мне подружиться с ними. — Гослинг поднял голову и уперся передними ногами в стол. — Позвольте мне делать то, что я делаю… общаться с самыми разными пони в рамках моей повседневной работы в качестве специалиста по коммуникациям. Я умею делать гораздо больше, чем просто сидеть на телеграфной станции.

— У нас есть на примете один торопыжка, — сказала Рейвен, вздохнув при этих словах.

— Я знаю, что говорить об этом рано, но нам нужно начинать планировать торжественное мероприятие. — Блюблад скорчил гримасу, его челюсть сжалась, а тело содрогнулось. — Это вино ужасно. О звезды, Рейвен, ты только что пыталась отравить меня дешевым фруктовым мерло?

— Торжество, — сказала Селестия, закатывая глаза и снова бросая взгляд на дверь.

— Торжество, чтобы твой консорт мог объявить о своих намерениях. — Рейвен проигнорировала драматическую театральность Блюблада и никак не отреагировала, когда его глаза закрылись и он застыл в кресле. Глядя Селестии в глаза, Рейвен сказала: — Жаль, что Блюблад умер, но в смерти он обретет ту твердость, которой я жаждала от него при жизни.

— Эй! — прохрипел Блюблад гнусавым голосом, вскидывая голову. Его лицо покраснело, а пони за столом начали смеяться. — Тебе никогда не было так хорошо!

— Блюблад, с тобой я никогда не могу сказать, наполовину ли он полон или наполовину пуст…

— Рейвен! — Селестия закрыла рот копытом и попыталась сдержать смех. По щеке Селестии скатилась слеза. — Неужели вы двое должны быть так ужасны друг с другом?

— Мы должны оставаться в отличной форме, — ответила Рейвен, глядя на Селестию широкими невинными глазами. — Он мой спарринг-партнер. Он отдает столько же, сколько получает. У нас идеальные отношения.

— Не благодаря Кейденс, — проворчал Блюблад.

— Кейденс свела вас вместе? — спросил Гослинг.

— Да, — дружно ответили Блюблад и Рейвен.

— Но мы не можем раскрыть наши отношения из-за сложностей. — Блюблад нахмурился и покачал головой. — Поэтому я вынужден играть роль неуловимого, недосягаемого плейбоя, богатого, снобистского придурка, для которого ни одна кобыла не годится.

— А я должна оставаться преданной секретаршей, которая замужем за своей работой. — Рейвен подняла бутылку с вином и стала прихлебывать содержимое.

— Не понимаю, — сказал Гослинг, покачав головой.

— Конфликты интересов, профессионализм, множество вопросов, — ответил Блюблад, пренебрежительно махнув копытом. — Нелегко быть принцем. Шайнинг Армор тоже не понимал этого, не тогда, но теперь понимает. Наши жизни не принадлежат нам.

Дверь в комнату открылась, и Блюблад настороженно наблюдал, как в комнату вошла пожилая кобыла, толкая перед собой тележку с чаем. Сладкий, душистый, щекочущий нос аромат чая и корицы наполнил комнату. Гослинг мотнул головой, и лента слюны свесилась из уголка его рта, а ноздри раздулись.

— О, фу! — Селестия выхватила из тележки салфетку и принялась вытирать лицо Гослинга, пытаясь смахнуть свисающую, раскачивающуюся полоску.

Старая кобыла вздохнула и покачала головой:

— Пегасы. Такие тягучие существа. Стоит их взволновать, и они начинают пускать слюни.

— Или ты находишь их в птичьей купальне, — со знанием дела сказала Рейвен.

— Это трайбализм! — возразил Гослинг, пытаясь освободить свою мордочку от усилий Селестии.

— Я замужем за пегасом, — сказала старая кобыла-единорог, обратив на Гослинга настороженный, усталый взгляд. — После почти сорока лет брака с ним я могу сделать несколько надежных предположений о пегасах.

Гослинг, освободившись от салфетки, уставился на старую кобылу, или попытался это сделать, но его взгляд был устремлен на булочки с корицей, разложенные на подносе. Он облизнул губы и постарался не распустить слюни, так как в данный момент это было бы просто неловко.

— Какая-то его часть всегда очень рада видеть меня, и он пускает слюни. — Старая кобыла поставила чайник на стол. — Какая-то его часть всегда пускает слюни. — Кобыла начала расставлять чашки, сливочники и сахарницы. — Почти сорок лет, а он все еще пытается продемонстрировать свой размах крыльев при каждом удобном случае. Что это с пегасами и их размахом крыльев? Я никогда этого не понимала. — Старая кобыла моргнула. — А зеркала… почему пегас не может пройти мимо зеркала, не надувшись и не продемонстрировав отражению свои крылья?

Лицо Гослинга потемнело, и он опустился в кресло:

— Вам не понять. — Они просто не поймут старого вопроса: "Кто это такой красивый пони?". Это был вопрос, возможно, тот самый вопрос, который мог бы открыть смысл жизни.

Старая кобыла подняла с подноса три булочки с корицей, положила их на тарелку и поставила перед Гослингом. Закончив подавать чай, она напевала себе под нос, покачивая головой, а потом ее глаза расширились, когда она вспомнила о чем-то в нижнем шкафчике чайной тележки. Ухмыляясь, она открыла шкафчик и достала оттуда целую кучу маленьких бутербродов, нарезанных четвертинками. Она поставила блюдо на стол, склонила голову, а затем начала выкатывать тележку с чаем.

В дверях она остановилась и повернула голову так, чтобы посмотреть на Гослинга и Селестию. Она прочистила горло и улыбнулась, увидев, что Гослинг уже держит во рту половину булочки с корицей.

— Мама запретила мне выходить за него замуж. Она сказала, что он слишком взбалмошный. "Пегасы слишком похожи на птиц", — говорила она. — Уши старой кобылы встали прямо. — Она сказала, чтобы я вышла замуж за хорошего разумного земного пони или за другого единорога. Я рада, что не послушала маму. Он стал моим лучшим другом и любовью всей моей жизни. Он размахивает своими крыльями ради меня. Он танцует для меня… он заставляет меня чувствовать себя принцессой. Это стоит того, чтобы слюни текли и чтобы я пыталась вытащить его из любой воды, которую он найдет. — Улыбаясь, старая кобыла выскочила за дверь, которая со щелчком закрылась за ней.

Отвернувшись от двери, Селестия посмотрела на Гослинга. Опустив голову, она наклонилась и поцеловала его в щеку, а затем села, не сводя с него ласкового взгляда, пока он поглощал свою булочку с корицей.

— От таких вещей мне всегда становится легче жить, — сказала Рейвен, подтаскивая себе несколько четвертинок бутерброда. — Мне становится легче от всех этих препирательств и ссор. Это делает все оправданным. — В животе Рейвен заурчало, и она запихнула в рот целую четвертинку сэндвича.

— Вот почему мы делаем то, что делаем. — Блюблад с отвращением вытер горчицу с уголка рта Рейвен.

Рейвен сглотнула и, пока Селестия наливала себе чай, посмотрела на Гослинга, который трудился уже над третьей булочкой с корицей:

— Завтра ты снова должен быть на службе. Будь готов к рассвету. Будь хорошо отдохнувшим. Я заставляю тебя работать. Мы не можем допустить, чтобы пресса думала, будто у нас есть еще один ленивый принц-бездельник, который бьет баклуши в замке.

С набитым ртом Гослинг кивнул.

— Не волнуйся, я не стану изнурять тебя до смерти, завтрашний день будет просто показательным. Но ты мне нужен в доспехах и готовым к доставке. Хорошо бы создать видимость, что ты работаешь. Приготовься к тому, что за тобой будут следить все глаза в Эквестрии.

Гослинг снова кивнул.

Наклонившись, Селестия во второй раз поцеловала Гослинга в щеку, не в силах удержаться от ласки. Выслушав старую кобылу, Селестия была настроена на любовный лад:

— Но единственные глаза, которые имеют значение, — это мои, никогда не забывай об этом, мой маленький павлин…

## Глава 12

* * *

В замке царила суматоха. В серые предрассветные часы Гослинг пробирался к месту, где должен был встретиться с Рейвен. Персонал замка был в полном беспорядке, но Гослинг не знал, почему. Декорации поднимались вверх. Главный зал готовили к чему-то. Торжество? Что-то происходило, а Гослинг оставался в неведении.

— Вы там, — обратился Гослинг к проходящей мимо горничной, которая шла с носильщиком. — Что происходит?

— Вы не знаете? — ответила горничная.

Гослинг покачал головой.

— Сегодня будет большой пресс-релиз, в котором объявят, что принцесса Селестия берет себе супруга. — Служанка улыбнулась и переложила копыта. — Столько всего нужно сделать, я так нервничаю!

Гослинг, который в данный момент выглядел белым пегасом, был рад, что его не узнают:

— Я думал, пресс-релиз был вчера.

— О, это был небольшой пресс-релиз с официальными корреспондентами замка.

По телу пробежал холодный холодок. Гослинг сглотнул, уставившись на служанку-единорожку. На мгновение он подумал о том, что его сейчас вырвет. Его затошнило, голова закружилась, а в животе забурчало. Поблевать показалось отличной идеей.

— Сегодня состоится большой пресс-релиз, открытый для всех представителей прессы. Будет еда и все остальное, а также танцы. — Уши служанки опустились. — Вы должны меня простить, но мне действительно пора идти. Столько всего нужно сделать!

Горничная поспешила прочь, и носильщик последовал за ней. Гослинг медленно приходил к пониманию того, что его обманули. Рейвен обманула его. Теперь он снова облачился в свои доспехи и был готов к выходу в свет. Эта кобыла была слишком хороша в своем деле. Из этого можно было извлечь какой-то урок, но Гослинг не был уверен, какой именно. Не исключено, что даже с его предполагаемым интеллектом у него самого был тяжелый случай тупости.

— Рядовой Гослинг…

Узнав голос, Гослинг сразу же привстал, зазвенели ремни и латунные пряжки его доспехов.

— Вольно, солдат, у тебя будет достаточно трудный день.

— Сержант Цирцинус, рад вас видеть, сэр. — Гослинг остался стоять на месте. — Что привело вас сюда?

— Вы, — ответил сержант.

— Я, сэр? — Гослинг постарался принять как можно более строгое выражение лица.

Старший сержант сделал шаг вперед и посмотрел Гослингу прямо в глаза:

— Я всегда знал, что в тебе есть что-то особенное. Твоя мать правильно тебя воспитала. — Цирцинус захихикал, и его крылья дернулись к бокам. — Рядовой, у тебя есть пони на твоей стороне. Корпус связистов заботится о своих. Я чертовски рад, что принцесса Селестия выбрала одного из нас, это заставляет всех нас выглядеть хорошо. Я хотел пожелать тебе удачи.

— Спасибо, сэр.

— Я всегда считал, что из тебя получится офицер, поэтому после окончания подготовительного лагеря я отправил тебя на курсы командования и связи. Похоже, весь остальной мир наконец-то видит то, что я разглядел в тебе еще тогда.

— Спасибо, сэр.

Сержант сделал шаг назад, и его броня зазвенела от его движений. Он отдал честь, выпустив крыло, и торжественно кивнул рядовому Гослингу:

— Ex Ignis Amicitiae!

Гослинг почувствовал, как у него сжалось горло. Священный девиз корпуса связистов на старом языке давно забытой эпохи. Из огня дружбы. Гослинг помнил свои уроки и знал, что одной из первых форм дальней связи для гвардии были дымовые сигналы и костры, зажженные в стратегически важных местах:

— Сэр, Ex Ignis Amicitiae, сэр!

— Сынок, тебе лучше поторопиться. Рейвен очень расстроится, если кто-то из нас опоздает. Иди и делай свою работу. — Цирцинус еще раз отсалютовал, на этот раз более расслабленно и бойко. — Где дым, там и мы. Удачи, Гослинг.

Гослинг с гордостью кивнул сержанту и отсалютовал ему, ответив ухмылкой.

* * *

Солнце поднималось. Гослинг не знал, как и почему, но теперь он чувствовал это. Это было очень необычное ощущение, и он понятия не имел, почему сейчас осознал его. Он ощущал его как приятное тепло в своих костях. Воодушевленный праздничной атмосферой, рядовой Гослинг, размашисто шагая, направился к Рейвен. Жизнь была хороша. Даже если сегодняшний день и сулил двойное несчастье. Большой пресс-релиз и выяснение подробностей утренних изданий? Это будет плохо. Но он собирался противостоять катастрофе и при этом хорошо выглядеть.

В столовую вкатили фуршетный стол с паровым подогревом. За ним тележку, наполненную посудой и столовыми приборами, тащила крепкая земная кобыла. Гослинг помахал ногой, проявляя вежливость. Будь вежлив с работающими пони, сказала ему мама, а потом несколько раз ткнула его копытом, чтобы смысл сказанного дошел до сознания. Никогда не обижай рабочих, официантов, слуг, чистильщиков обуви или любых других пони, которые возвращаются домой уставшими, вонючими и измотанными. Короче говоря, никогда не обижай таких пони, как его мать. Этот урок он запомнил на всю жизнь.

Огибая угол, он услышал, что кто-то из пони не слишком вежлив. Он навострил уши. Вдалеке послышалась потасовка. Он остановился, замерев на полушаге. Ему нужно было кое-куда прийти. Кто-нибудь другой позаботился бы о неприятностях. Гослинг сделал шаг и снова замер, пытаясь вспомнить, как в средней школе кто-то из пони приходил ему на помощь, когда над ним издевались. Он задавался вопросом, не предполагали ли его одноклассники, что кто-то другой придет и поможет. Что кто-то из пони что-то сделает. Гослинг прозрел — в последнее время он прозревал все чаще и чаще. Вот что было не так с этим миром. Все пони полагали, что кто-то другой позаботится о чем-то, а потом шли по своим делам, никогда не вмешиваясь, чтобы остановить беду, когда она случалась. Слишком многие пони просто отворачивались и позволяли беде случиться.

Повернувшись, Гослинг отправился на поиски неприятностей.

* * *

— Извините.

Голос Гослинга произвел именно тот эффект, на который он рассчитывал. Единорог, на которого смотрел Гослинг, прекратил свои действия и повернулся к нему лицом. Один из земных пони с опухшим глазом начал отступать, воспользовавшись тем, что его отвлекли.

— Похоже, здесь какая-то проблема, — сказал Гослинг, делая шаг вперед. — Я не люблю, когда проблемы возникают при мне. Вы знаете, сколько бумаг мне приходится заполнять, если на моем дежурстве возникают проблемы? Невероятно.

— Никаких проблем, — сказал единорог, бросив на Гослинга настороженный взгляд. — Я просто предложил несколько… профессиональных советов своему коллеге

В этот момент Гослинг решил, что единорог ему не нравится. Совсем не нравится. Его глаза сузились, и он поднялся во весь рост:

— У меня есть идея… Как насчет того, чтобы спросить его, что происходит, и почему у него опух глаз, и мы сможем все уладить, когда он выскажется

— А может, ты просто уберешься отсюда и пойдешь делать свою работу в другом месте, ведроголовый? — Губы единорога снова скривились в усмешке.

Не желая поддаваться на уловки, Гослинг никак не отреагировал. Он стоял решительно, сжимая челюсти и сдерживая гневную отповедь. Гослинг был вынужден согласиться с маленьким пегасом, который в глубине души жаждал драки, что единорог действительно выглядел бы довольно забавно, пытаясь есть початки кукурузы без зубов. Гослинг улыбнулся.

— Как насчет того, чтобы я выдворил вас из замка, а вы могли бы выполнять свою работу в другом месте? — Гослинг вдохнул, наполняя грудь, а затем издал долгий свист — свист, который каждый гвардеец отрабатывает часами.

Прошло всего несколько мгновений, прежде чем послышались звуки приближающихся стражников.

— Ты, дремучий ублюдок, ты знаешь, кто я? — потребовал единорог.

Не желая поддаваться на уловки, Гослинг сглотнул ярость, пропустив мимо ушей реплику о своей матери. Он чувствовал, как металл на его шее и спине становится все теплее, а ярость раскаляет кровь:

— Не думаю, что ты знаешь, кто я такой. — Гослинг постучал копытом по драгоценному камню, закрепленному на передней части доспехов. Произошла вспышка, и заклинание единообразия исчезло. — Хочешь угадать?

Единорог нахмурился и начал было что-то говорить, но замолчал, так как в помещение ввалилось несколько гвардейцев. Он уставился на Гослинга с откровенной ненавистью в глазах. Напряжение в воздухе нарастало.

— Я хочу, чтобы этого пони немедленно арестовали по следующим обвинениям: нападение и создание беспорядков. — Гослинг позволил себе улыбнуться с легким самодовольством. — Я бы также хотел, чтобы ему навсегда запретили появляться в замке…

— Вы не можете этого сделать! — огрызнулся единорог, — Это разрушит мою карьеру!

— Он навсегда покинет замок и никогда не вернется. Я не позволю журналистам причинять друг другу вред. Пора дать понять, что мы должны оставаться цивилизованными пони.

Гвардейцы окружили единорога, который не оказывал никакого сопротивления. Один из гвардейцев сказал:

— Идемте тихо, — и хотя единорог сдался, он не был настроен на тишину.

— Ты еще пожалеешь об этом… Я знаю, кто ты… Я могу сделать твою жизнь несчастной, только подожди! Не думаю, что ты понимаешь, с кем связался, ты, маленький… ООААУУУГФ!

Гвардеец вонзил бронированное копыто в мягкую плоть прямо за ребрами единорога, заставив его замолчать и повалив на пол. Пони лежал кучей, задыхаясь, с трудом набирая воздух в легкие после того, как из него выбили весь воздух.

— Тебе было сказано идти тихо, — усмехнувшись, сказал крепкий гвардеец.

— Угроза будущему супругу принцессы Селестии теперь влечет за собой дополнительные обвинения, — сказал другой стражник. — У тебя большие проблемы, малыш. Готовь свою кукурузную дырку.

Пока задыхающегося единорога уводили, Гослинг подошел к земному пони, чтобы проверить, как он там. Он перешагнул через разбросанные тетради и улыбнулся дрожащему жеребцу теплой, любезной улыбкой, чтобы успокоить его.

— Ты в порядке? — спросил Гослинг, когда до него оставался всего шаг. Его уши насторожились при звуках, которые издавал кто-то из пони, пытавшийся втянуть в себя воздух, когда его тащили по полу. — У тебя есть имя? Что случилось?

— Меня зовут Севилья Орандж[1], — ответил земной пони, глядя, как утаскивают его мучителя. — Думаю, со мной все будет в порядке. Спасибо.

Севилья Орандж был худым, небольшого телосложения, худощавым земным пони с желто-оранжевой шерстью и гривой цвета хорошо высушенного сена. Он был долговязым, и у него были яркие, веселые зеленые глаза.

— Не стоит об этом, — ответил Гослинг. — Что только что произошло, вы не возражаете, если я спрошу.

Севилья стал пытаться поднять с пола свои вещи, и Гослинг поспешил ему помочь. Блокноты, какие-то бумаги, несколько ручек и… одна сломанная камера. Гослинг поднял ее крыльями, рассматривая, и ему стало жаль, что он не пришел раньше. Возможно, синяка под глазом и сломанной камеры удалось бы избежать.

— Я приехал пораньше, чтобы успеть подготовиться, — сказал Севилья, увидев свою сломанную камеру. Он огорченно вздохнул и покачал головой, его уши опустились по бокам морды. — Я земной пони. Земному пони почти невозможно быть хорошим репортером. Мы не умеем летать, поэтому не можем делать снимки или сенсации с воздуха, и у нас нет магии, которая позволяет единорогам видеть сквозь стены или телепортировать камеру в комнату, или делать все те вещи, которые могут делать единороги.

— Звучит грубовато. — Гослинг кивнул головой, пока Севилья запихивал блокнот в седельную сумку. — Звучит так, будто тебе приходится работать в два раза больше, — Гослинг сделал паузу, чтобы поправить себя, — … в три раза больше, чем всем остальным пони, только чтобы тебя заметили.

— Ты даже не представляешь, — ответил Севилья, а затем вздохнул. — Я получил эту работу только в шутку, я думаю. Все пони смеются надо мной. Я рассчитывал на сегодняшний день… Я надеялся, что у меня что-то получится… Мне не следовало покидать апельсиновую ферму.

— Не сдавайся пока, — сказал Гослинг, держа сломанную камеру под крылом. — Кто же все-таки был этот гнойный, ядовитый генитальный нарост?

Севилья издал нервный, полусерьезный смешок, а затем посмотрел на Гослинга, не зная, что и думать:

— Это был Палатино Паломино, и он сделал своей личной миссией то, чтобы я потерпел неудачу. Не думаю, что он любит земных пони. Он говорит, что нам не место в журналистике и нам нечего предложить. Он все время уговаривал меня вернуться на ферму, где мне самое место.

— Мистер Оранж, не могли бы вы пойти со мной, — сказал Гослинг, которому не нравилось то, что он слышал. У него появилась идея. У Гослинга была прекрасная идея.

Нервничая, Севилья начал дрожать.

— О, постарайтесь не волноваться, я хочу вам помочь. — Гослинг улыбнулся. — Давайте разберемся с остальным, а потом я посмотрю, что можно сделать, чтобы у вас был продуктивный день.

— Спасибо… Простите, но я не помню вашего имени.

— Гослинг. — Подняв ручку с перьями, он протянул ее Севилье. — Меня зовут рядовой Гослинг, к вашим услугам.

— Приятно познакомиться, Гослинг.

— Очень приятно, — ответил Гослинг, склонив голову и вспомнив, что теперь он во всем представляет принцессу Селестию. — Мистер Оранж… Я верю, что ваша жизнь скоро станет намного лучше. Вы мне нужны, мистер Оранж.

— Что? — Севилья выглядел обеспокоенным и растерянным.

— Я все объясню по дороге.

— Хорошо.

## Глава 13

* * *

— Вот и все, что произошло, — сказал Гослинг, объясняя Рейвен причину своего опоздания, пока та стояла во внимании. — Есть возможность завести союзника в прессе. Я уделял этому внимание на курсах по коммуникациям. Теперь у меня есть средства, чтобы контролировать поток информации.

Глаза Рейвен сузились, и она сделала шаг вперед, оказавшись так близко, что ее нос столкнулся с носом Гослинга:

— Позвольте уточнить, рядовой Гослинг, вы хотите взять Севилью Орандж в качестве своего личного корреспондента?

— Мистер Оранж — земной пони. Он не может летать или использовать магию. Если я разрешу ему стать моим личным корреспондентом, это даст ему преимущество, необходимое для успешной работы. Я уверен, что мистер Оранж будет очень благодарен за такую возможность и никогда не сделает ничего, что могло бы поставить под угрозу его статус официального корреспондента замка. Это взаимовыгодные отношения для обеих сторон.

Рейвен отступила от Гослинга и подошла к Севилье Оранджу. Она окинула его взглядом, наклонившись и уставившись в его потемневший, опухший глаз. Она обошла его по кругу, окидывая критическим взглядом каждый его сантиметр. Она остановилась, когда увидела его кьютимарку. Ни один мускул на лице Рейвен не дрогнул, пока она смотрела на него.

— Это пресс для апельсинов? — спросила Рейвен.

— Да, это он, — ответил Севилья.

— Это пресс для апельсинов, чтобы делать сок. — Уши Рейвен встали дыбом. — Пресс для сока.

— Я решил, что не хочу давить апельсины, а хочу присоединиться к прессе.

Рейвен прочистила горло:

— Сколько тебе лет, Севилья?

— Семнадцать, мэм. — По лбу Севильи скатилась бисеринка пота.

— И ты просто в один прекрасный день покинул ферму и приехал в Кантерлот, чтобы стать репортером?

— Да, мэм, это так. — Севилья сглотнул.

— Я правильно понимаю, что ты пытался пойти наперекор своей кьютимарке? — тихим голосом спросила Рейвен, сделав шаг к Севилье и начав давить. Она собиралась сжать этот апельсин, это было совершенно точно.

— Я ничего не пытался сделать. — Севилья смотрел прямо перед собой, по его лицу струйками стекал пот. — Я сам себе пони. Я сам вершу свою судьбу. Я сам определяю свою удачу. Я верю, что упорный труд вознаграждается и что твоя кьютимарка не имеет никакого отношения к твоему успеху в жизни. Я земной пони. Может, у меня нет магии, и я не умею летать, но я могу упорно трудиться.

— Понимаешь ли ты, какую возможность тебе предлагают? — низким, жестким голосом спросила Рейвен, ее губы теперь находились в нескольких сантиметрах от дергающегося уха Севильи.

— Да, понимаю.

Глаза Рейвен сузились, и она подняла левое копыто, подтянув его к груди и встав на три ноги:

— А вы, мистер Оранж, понимаете, что произойдет, если вы предадите доверие, которое предлагает вам рядовой Гослинг?

— Я понимаю, что мне предоставляется шанс, который выпадает раз в жизни, и этот шанс даст мне возможность сделать карьеру репортера. — По щеке Севильи скатилась капелька пота. Земной пони глубоко вздохнул и бросил на Рейвен косой взгляд, но не осмелился повернуть голову, чтобы посмотреть на нее. — Я знаю, что я только что с фермы, и знаю, что корреспонденты в замке обычно опытные репортеры, у которых за плечами много лет.

— Ты не получил никакого образования, — произнесла Рейвен без обиняков.

— Нет, не получил, — ответил Севилья дрожащим голосом.

— У нас не может быть уполномоченного корреспондента, который не имеет формального образования…

Севилья издал хныканье, и его уши опустились.

— Поэтому, если вы хотите получить эту должность, вы должны пойти учится. Если вам нужна помощь, я могу все устроить. Я забочусь о своих друзьях. Вы хотите стать моим другом, мистер Оранж? — Рейвен посмотрела на Гослинга, потом снова на Севилью. Она подняла голову и посмотрела на уши Севильи, которые теперь стояли почти с надеждой. — Но такому умному пони, как ты, не нужно обучение, чтобы понять, что ты работаешь на нас, а не на ту газету, в которой ты числишься репортером.

Севилья кивнул, его голова с большим энтузиазмом покачивалась вверх-вниз, а уши хлопали.

— Думаю, мы сможем найти взаимовыгодное соглашение о дружбе, мистер Оранж. Один из моих помощников скоро принесет вам камеру. Я уверена, что он сможет ее починить, а если не сможет, что ж, думаю, у нас где-то здесь есть еще одна. Будьте сегодня на высоте, мистер Оранж.

Севилья издал хныканье облегчения, когда Рейвен отошла от него. Апельсин был выжат, и пот капал с него, как капли сока. Он глубоко втянул воздух, задержал его и медленно выдохнул с облегчением.

— Рядовой Гослинг, больше никогда не опаздывайте, иначе я применю к вам дисциплинарное взыскание. Суровое. — Рейвен нахмурила брови, снова вторгаясь в пространство Гослинга. Она снова стояла мордой к морде с жеребцом. Рейвен дышала на Гослинга, который стоял неподвижно, не обращая внимания на ее щекочущее дыхание. — Рядовой Гослинг, у меня есть официальные депеши, которые необходимо доставить в течение часа. Пожалуйста, займитесь ими немедленно.

Рейвен отошла от него, сделала паузу, а затем обратила свой суровый взгляд на жеребца, стоящего наготове:

— Я довольна тем, как все получилось. Вы хорошо поработали, рядовой Гослинг. Сегодня утром я сообщу принцессе Селестии о ваших удачных действиях. Она будет довольна. — Рейвен кивнула. — Вот и все, вы свободны, рядовой Гослинг.

Повернувшись, Рейвен снова встретился взглядом с Севильей Орандж:

— Однако я хочу продолжить с вами разговор, чтобы узнать о вас больше, мистер Оранж… друзья должны узнать друг друга получше…

* * *

Закрыв глаза, Селестия наслаждалась редким моментом, когда ее балуют. Твайлайт Вельвет провела массажной расческой по ее шёрстке, и мягкое прикосновение успокоило ноющие, подёргивающиеся мышцы Селестии. Кобыла средних лет с молодыми глазами сидела рядом с Селестией и улыбалась, ее глаза были яркими и веселыми.

— Твайлайт скоро придет, — сказала Твайлайт Вельвет, проводя расческой по позвоночнику Селестии. — Она немного нервничает. Было много работы по подготовке к открытию ее школы. Надеюсь, сегодняшний день не будет для нее стрессом. Ей нужно немного времени, чтобы развеяться.

— Думаю, нам всем не помешает немного времени, чтобы развеяться, — ответила Селестия, почти растаяв.

— Моя работа только начинается. — Улыбка Твайлайт Вельвет стала еще шире. — Это хорошая работа, и я рада ее выполнять. — Она провела расческой по области между крыльями Селестии, пытаясь разгладить завитки волос на ее шерсти. — Готова к своему знаменательному дню?

— Ты говоришь так, будто я выхожу замуж, — сказала Селестия Твайлайт Вельвет. — Это просто пресс-конференция, ничего больше.

— Я начинаю терять надежду на то, что моя маленькая Твайли выйдет замуж в ближайшее время. — Улыбка Твайлайт Вельвет стала хмурой, и она по-матерински вздохнула. — Похоже, ей не нравится сама идея. А может, она просто прячет жениха подальше и делает это так хорошо, что никто из нас об этом не знает. Если это так, то я не понимаю, как ей удается обмануть Кейденс.

Селестия открыла глаза и посмотрела на кобылу, расчесывающую ее.

— У матери есть желания и потребности. Ее жеребята вырастают, и в доме становится пусто. — Твайлайт Вельвет вздохнула и покачала головой. Когда Твайлайт заговорила снова, ее голос был густым и скрежещущим от эмоций. — Когда Флурри рядом, становится еще тяжелее. Она появляется ненадолго, а потом снова уходит. Говорят, это самое лучшее в жизни — быть бабушкой и дедушкой… Ты можешь побаловать своих внучат, а потом отправить их домой, и никакой тяжелой работы. Я не хочу отправлять малышку Флурри домой.

Моргнув, Селестия увидела, как глаза Твайлайт Вельвет затуманились.

— Послушай меня, продолжай. — Кобыла храбро улыбнулась и, продолжая чистить щеткой, начала напевать.

Когда она начала что-то говорить, Селестия почувствовала, что у нее перехватило горло. Она вежливо откашлялась, сглотнула и попыталась сказать снова:

— Вельвет, как ты наверняка знаешь, в ближайшем будущем я могу стать матерью, — голос Селестии звучал странно, почти хрипло, ее собственные эмоции в данный момент были слишком сильны, — возможно, я ставлю телегу впереди пони, но я думаю, можно предположить, что это неизбежно. — Селестия снова сглотнула, пытаясь прогнать огромный комок из горла. — Вельвет, я пытаюсь сказать, что, конечно, у Гослинга есть мама, и она будет прекрасной бабушкой, но одной бабушки никогда не бывает достаточно…

Говорить стало еще труднее, когда Селестия увидела, что по щекам Твайлайт Вельвет текут слезы, но Селестия продолжала, понимая, что останавливаться уже нельзя:

— Для меня будет большой честью, если ты станешь бабушкой моих жеребят. Я буду гордиться тем, что они признают тебя таковой.

Единственным ответом Твайлайт Вельвет был вздох. Массажная расческа выпала из ее телекинетического поля, и кобыла средних лет бросилась на Селестию. Она столкнулась с приглушенным, хорошо слышным "хлюп!" и обхватила Селестию передними ногами за шею. Зажмурив глаза, Твайлайт Вельвет начала всхлипывать.

Закрыв глаза, Селестия позволила обнять себя, дорожа этим драгоценным моментом.

* * *

Рыся рядом с принцессой Селестией, Рейвен вошла в главный зал. Шерсть принцессы Селестии была вычищена до блеска, отчего она казалась почти перламутровой. Она словно светилась своим внутренним сиянием. Она выглядела идеально, безупречно, принцесса выглядела великолепно. Рейвен выглядела неряшливо, как и всегда, потому что неряшливая помощница заставляла принцессу выглядеть еще лучше.

Это было недостаточно официальное мероприятие, чтобы надевать платье, но более официальные мероприятия будут позже. Рейвен оглядела зал, рассматривая различных представителей прессы. Большинство из них были простолюдинами, репортерами, пришедшими сюда ради бесплатной еды, развлечений, а позже и свободного бара.

Блюблад занял свое место, и Рейвен почувствовала, как ее сердце заколотилось. Он выглядел таким язвительным, таким саркастичным, таким идеальным, просто сидел с выгнутой бровью и смотрел на все вокруг с отвращением. Шайнинг Армор стоял возле стола, уставленного блюдами для завтрака, и разговаривал с несколькими репортерами, поедая розовый пончик с глазурью. Принцесса Кейденс рассматривала цветочные букеты, не забывая, как говорится, останавливаться и нюхать цветы. Твайлайт не было видно. Рейвен почувствовала первые слабые приступы настоящего беспокойства. Она подозревала, что Селестия тоже заметила отсутствие Твайлайт, так как услышала слабый вздох белого аликорна, шедшего рядом с ней.

Рядового Гослинга не было видно, но он был на заметке. Рейвен знала его точное местоположение благодаря его броне. Он выполнял свою работу и скоро вернется. Когда он вернется, то будет всклокоченным, немного потным и осунувшимся — у него были обязанности, даже в такие знаменательные дни, как этот.

Рейвен услышала смех и повернула голову. Флурри Харт стояла на полу рядом с Найт Лайтом. Жеребенок хихикал, когда его фотографировали. Кто пригласил эту маленькую катастрофу? Рейвен на мгновение ощутила настоящую, неподдельную панику.

Что, если у Флурри случится всплеск, и она дезинтегрирует кого-нибудь из пони? Это было бы плохо. Это было бы очень плохо. Рейвен обвела взглядом комнату и заметила множество представителей прессы. Ладно, может, не так уж и плохо. Может быть, совсем не плохо. Возможно, это даже хорошо. Рейвен вытеснила эти мысли из головы и заставила себя быть внимательной, чтобы выполнить свою работу.

Когда Твайлайт Спаркл вошла в комнату, большинство присутствующих пони дружно ахнули. Твайлайт выглядела более чем взволнованной. Ее грива была слегка растрепана, глаза налиты кровью, и казалось, что она не спала всю ночь, следующий день, а потом еще и следующую ночь. Рейвен сделала мысленную пометку найти предлог, чтобы как можно скорее увести Твайлайт с пресс-конференции в отдельную комнату, пока не случилось что-нибудь ужасное.

Твайлайт и пресса не очень-то ладили, а лишенная сна Твайлайт Спаркл была опасной Твайлайт Спаркл. Рейвен наблюдала, как Твайлайт направилась к Флурри Харт и своему отцу, строя очень глупые рожицы, когда приближалась к племяннице, пытаясь заставить ее хихикать. В этот момент сработало несколько вспышек.

Твайлайт замерла на полушаге, и Рейвен почувствовала нарастающую тревогу. Рядом с ней вздохнула Селестия, а резкий выдох Найт Лайта был слышен по всей комнате. Кто-то только что пригласил катастрофу.

— Эй, если ты напечатаешь это в газете и придумаешь какую-нибудь ерунду обо мне, я тебя точно уничтожу, как уничтожила Тирека, ты, маленький кусок…

Было уже слишком поздно, кто-то вызвал гнев Твайлайт Спаркл, самой дружелюбной принцессы Эквестрии… Рейвен вздохнула и приготовилась к уборке.

* * *

Выйдя из дверей, потный, взъерошенный и потрепанный ветром, Гослинг глубоко вздохнул. Мощный встречный ветер не давал ему покоя весь полет из Понивилля. Он подозревал, что в этом виновата Рейвен. Зачем ему понадобилось доставлять официальную депешу в кондитерскую Бон-Бон — загадка, о которой он сейчас не мог думать, поскольку все взгляды в комнате были устремлены на него.

Гослинг моргнул, когда его сфотографировали.

— Рядовой Гослинг, вернулись с задания? — Голос Рейвен разносился по комнате с практической легкостью, и ей даже не понадобился микрофон или магическое усиление. На ее мордочке расплылась улыбка, медленная, как джем на хлебе.

— Нет, — ответил Гослинг, держась как можно прямее. — Я никогда не уходил… Все это время я рыскал в комнате принца Блюблада, рассматривая его коллекцию кружевных нарядов. Я и не знал, что на его размер выпускают подвязки в сеточку и пояс целомудрия.

В комнате воцарилась ошеломленная тишина. Рты были открыты. Тишина была оглушительной. Через секунду звук вернулся, раздался звук моргающих век, и это был единственный звук, который можно было услышать.

Затем раздался язвительный смех, за которым последовали медленные хлопки. Блюблад сидел на крупе хлопал передними копытами, его губы кривились в злобной усмешке:

— Браво, рядовой Гослинг… браво. — Медленное хлопанье эхом прокатилось по комнате.

Некоторые пони в комнате начали хихикать и хохотать. Одной из них была принцесса Селестия. Другой — Рейвен. Гослинг, почувствовав облегчение, сделал глубокий вдох. Некоторые представители прессы смеялись. В конце концов, работа Блюблада заключалась в том, чтобы его не любили, поэтому злобный выпад Гослинга должен был быть оценен по достоинству. Блюблад, вероятно, поздравит его с этим позже.

— Рядовой Гослинг, подойдите сюда, — сказала принцесса Селестия теплым, приятным голосом. — Думаю, пресса захочет сфотографировать нас вместе.

Потный, растрепанный и выглядящий так, будто только что пролетел через торнадо, Гослинг подошел к ней. Стесняться было бессмысленно. Его хвост, вероятно, выглядел как полная катастрофа. Его перья были взъерошены. Он перевел взгляд на Рейвен и попытался одарить ее всезнающим взглядом. Она сделала это с ним. Это ее копыт дело.

Он встал перед своей принцессой и улыбнулся ей, глядя вверх. Она была высокой, царственной и величественной. В одних местах она была стройной, в других — извилистой, высокой, и что-то в ее шее нажимало на все нужные кнопки в мозгу Гослинга. Изгиб шеи Селестии был из разряда подходящего для коллекции фантазий, это уж точно. Ему хотелось провести мордочкой по изящным изгибам ее шеи, ощутить мягкость ее горла, мягкий, теплый пульс крови, бьющейся в артериях. Может быть, немного погладить ее под челюстью, а затем проделать путь вверх к ушам. У нее были великолепные уши. Он подумал, каково это — шептать ей на ухо сладкие пожелания, обхватив передними ногами ее шею и прижавшись к ней всем телом.

— Рядовой Гослинг, я уже трижды произнесла ваше имя, — сказала принцесса Селестия твердым, властным голосом.

Гослинг моргнул:

— Простите, но я был поражен вашей изысканной красотой. Я заглянул в ваши глаза и растерялся. — Он смотрел, как розовеет лицо Селестии. — Простите вашего покорнейшего слугу, рядом с вами я не могу сохранить рассудок. — Нижняя губа Селестии задрожала, и Гослинг кокетливо подмигнул ей.

— Отличный момент для фотографии, — предложил Блюблад, потянувшись левой передней ногой под стол. Он вытащил табуретку и рассмеялся. Он подтолкнул табуретку, и она покатилась по полу, а его бровь поднялась, когда она остановилась рядом с Гослингом. — Не волнуйся, Гослинг, я добыл самый лучший стульчик, который можно купить за деньги, чтобы ты мог видеть через край стола во время ужина.

Прикусив губу, Гослинг проглотил смех и посмотрел на табурет. Он лишь отчасти осознавал, что вокруг сверкают фотовспышки. Он посмотрел на Селестию, потом снова на табурет. Он понимал, для чего нужен этот табурет — Селестия была гораздо выше его. К тому же, Блюблад еще и пошутил насчет его возраста. Гослинг увидел возможность возвыситься над своим публичным унижением — разумеется, это был спектакль. Но Гослинг мог использовать это в своих интересах.

Он пододвинул табурет к принцессе Селестии, а затем сел рядом. Он поднял глаза на принцессу, свою принцессу, и прочистил горло:

— Дорогая, хотя это и не тот пьедестал, которого ты заслуживаешь, но это лучшее, что я смог придумать за короткое время. Не позволишь ли ты мне возвести тебя на него, чтобы я мог поклоняться тебе и греться в твоем великолепном, останавливающем сердце сиянии?

По всей комнате раздались вздохи, в том числе и от Селестии.

Гослинг снял шлем и положил его на пол рядом с собой, позволив своей грязной, взъерошенной гриве рассыпаться по полу. Он посмотрел на Селестию, и его внимание снова привлекла ее шея. Пока он сидел, глядя на нее с обожанием, Селестия ступила на табурет, балансируя на нем с царственной грацией и делая себя еще выше.

Протянув правое переднее копыто, он ухватился за левую переднюю ногу Селестии и нежно сжал ее в своей щетке. Он поднял ее позолоченное копыто, и она балансировала на трех оставшихся ногах. Склонив шею, он поцеловал ее позолоченную туфлю, а затем начал подниматься вверх, оставляя за собой след из поцелуев, и его губы задержались на ее бархатной ноге. Закрыв глаза, он не замечал, как вокруг него сверкают вспышки, а пресса приходит в неистовство.

## Глава 14

* * *

Хотя в воздухе витало напряжение, Гослинг должен был признать, что это было гораздо приятнее, чем первая пресс-конференция. Официальные корреспонденты были невеселыми, измученными и совсем не впечатленными пребыванием рядом с королевскими особами. Эти корреспонденты, казалось, были немного потрясены тем, что находятся здесь, тусуются и устраивают шикарную вечеринку. Большинство из них нервничали. Для многих это было событие, которое могло сделать или сломать их карьеру.

Он стоял рядом с принцессой Селестией, пока она разговаривала с младшим репортером, довольно вежливым жеребцом-единорогом, который носил очки с толстыми линзами как донышко бутылки с газировкой и потрепанную шляпу-трилби. Гослинг заметил, что здесь действуют определенные правила. Пока она разговаривала с одним репортером, остальные держались на почтительном расстоянии.

Когда репортер с круглыми очками закончил, он склонил голову, сказал "Спасибо" и отошел. Пока он отходил, на его место встал другой, но сделал это без бега и видимой спешки. Чтобы задать вопрос, нужно было подойти, но сделать это вежливо, не расталкивая других.

Этот докладчик, тоже единорог, был кобылой. Она сильно постарела, ее глаза были немного красными, под глазами было достаточно мешков, чтобы отправиться в Кристальную империю в длительный отпуск, а спина немного провисала.

— Принцесса Селестия, — сказала репортер, — я надеялась, что смогу задать несколько вопросов, которые никоим образом не касаются вашего супруга.

— С удовольствием, — ответила принцесса Селестия, бросив взгляд на Гослинга.

— Я хотела спросить, — начала усталая кобыла, — о нарастающем торговом кризисе. По мере того как мы развиваемся как нация, наши фабричные рабочие, в частности те, что трудятся на ткацких фабриках, требуют повышения оплаты за свой труд, чтобы не отставать от стоимости жизни. Увеличение заработной платы приведет к росту стоимости наших товаров, что, в свою очередь, ухудшит наше положение на мировом рынке. Наш экспорт почувствует урон от роста цен. — Кобыла сделала паузу и глубоко вздохнула, а затем спросила: — Какие планы существуют для решения этой проблемы?

— О боже, — сказала принцесса Селестия репортеру. — Для начала нам придется смириться с тем, что мы потеряем некоторые виды производственных рабочих мест. Если зарплаты повысятся, стоимость нашего экспорта вырастет, а покупатели не будут его приобретать, эти рабочие места будут потеряны. Рынок определяет наличие рабочих мест. Я думаю, что многие наши заводы и большая часть нашего производственного сектора должны быть перепрофилированы, чтобы сосредоточиться на специализированных товарах и предлагать то, что другие страны не в состоянии производить.

— Большая часть города Мэйнхэттен зависит от производства тканей, поскольку оно напрямую способствует развитию городской индустрии моды. Что придет ему на смену? — Ручка репортера царапала по блокноту, не отрывая взгляда от принцессы Селестии.

— Ну, я думаю, мы все еще можем производить ткани в этой стране, но нам придется перейти к полной автоматизации на чистых, современных фабриках. Что касается того, что будет дальше, я не знаю. Думаю, рынок решит, куда мы двинемся. — Благодаря реформам образования принцессы Твайлайт Спаркл и ее войне с неграмотностью наша рабочая сила становится все более и более образованной. Так что все возможно. Я считаю, что нас ждет технический бум, но другие аналитики настаивают, что мы обойдемся специализированным производством.

— А как насчет ослабления экологических ограничений, чтобы мы могли увеличить производство стали и других отраслей, загрязняющих окружающую среду? — спросила репортер.

Гослинг почувствовал, что у него стекленеют глаза, но он каким-то образом выглядел заинтересованным и настороженным, стоя рядом с принцессой Селестией. Часть его мозга ненавидела его в этот момент, поскольку он понимал, что ему придется начать обращать внимание на все эти вещи.

Принцесса Селестия прочистила горло:

— Окружающая среда — это сложный комплексный процесс. Промышленные предприятия должны нести ответственность за загрязнение, которое они создают. Мы не можем оставить эту землю пустынной, бесплодной и отравленной. Мы уже видели, к каким последствиям это может привести.

— Спасибо, — ответила журналистка, записав несколько последних слов в блокнот и закрыв его. Меня зовут Эйприл Гринлиф, я репортер из Энвиро-Консенс Ньюс. Мне было приятно поговорить с вами, и я рада, что вы планируете защищать нашу землю. — Репортер повернулась лицом к Гослингу и улыбнулась. — Ты… ты просто продолжай быть таким же очаровательным, и я думаю, у тебя все получится, красавчик. Только не забывай думать о природе!

Репортер склонила голову и начала отступать, улыбаясь по мере того, как она удалялась.

* * *

Вся комната замерла и испустила коллективный вздох, когда в зал вошла принцесса Луна. Принцесса Ночи удерживала огромную кружку с дымящимся кофе и покачивалась, когда делала свой торжественный вход. В дверях она остановилась, сделала глоток мутного напитка, а затем, спотыкаясь, направилась к сестре.

Следом за ней Спайк помахал рукой репортерам, которые его фотографировали. Позади Спайка в бой вступила несколько рассерженная Твайлайт Спаркл, которая окидывала критическим и даже враждебным взглядом любого репортера, который подходил слишком близко.

О враждебности Твайлайт Спаркл к прессе ходили легенды. Твайлайт не была злобной пони, по общему мнению, она была доброй и нежной, она была Принцессой Дружбы, но она открыто ненавидела прессу.

— О, Твайлайт, — обратилась принцесса Селестия к своей бывшей протеже, — Твайлайт, иди сюда… Я хочу познакомить тебя с одним пони.

Твайлайт, которая, похоже, была рада отвлечься, направилась к принцессе Селестии, а различные репортеры разбежались с ее пути, как цыплята. По мере того как она двигалась, ее голова поворачивалась то в одну, то в другую сторону, а глаза метались туда-сюда, следя за различными представителями прессы, как будто она просто подбивала их сделать какую-нибудь глупость, чтобы у нее был повод на них наброситься.

Когда Твайлайт приблизилась, принцесса Селестия улыбнулась:

— Твайлайт Спаркл, это Гослинг. — Селестия посмотрела на Гослинга сверху вниз, ее глаза светились внутренним теплом. — Рядовой Гослинг, это моя бывшая ученица, Твайлайт Спаркл.

Выпрямившись во весь рост, Твайлайт стала изучать Гослинга. Почувствовав на себе ее взгляд, он весь напрягся, и под ее критическим взглядом ему стало стыдно за свое несколько растрепанное состояние. Он напряженно смотрел прямо перед собой, не зная, что ему сделать, чтобы произвести хорошее первое впечатление.

После нескольких напряженных мгновений Твайлайт приблизилась к принцессе Селестии, поднесла крыло ко рту и прошептала своей бывшей учительнице:

— Ты ведь выбрала его как породистого жеребца, не так ли?

Обе кобылы захихикали, и Гослинг, который оставался на месте, глядя прямо перед собой, почувствовал, что его щеки стали теплыми, а уши — горячими. Он сглотнул и прислушался к звукам, которые издавали Селестия и Твайлайт, смеясь вместе.

— Это из-за его шерстки, — заговорщицким шепотом сказала Селестия Твайлайт. — И для своего размера у него впечатляющий размах крыльев.

Отвечая Селестии, Твайлайт покачала головой:

— Я все еще не понимаю, почему пегасы так зациклены на размахе крыльев… что в этом такого?

— О, Твайлайт, нет ничего прекраснее, чем смотреть на красивую пару крыльев, — ответила Селестия.

— Но почему? Что в них такого привлекательного? — Твайлайт продолжала качать головой.

Кстати, Гослингу нравились шеи. Хотя ему нравились и крылья, что-то в шее его просто сводило с ума. А у Селестии была шея. У нее была мраморная колонна, а не шея… нет, у нее была алебастровая башня, а не шея. Принцесса Селестия была принцессой шей. А это предвещало немало приятных хлопот. От размышлений Гослинга отвлекла Твайлайт.

— Вся эта история с крыльями — глупость. Это просто крылья. Я не понимаю их как объект сексуального влечения. Они больше раздражают, чем что-либо еще. Они требуют постоянного прихорашивания, чтобы поддерживать их в презентабельном состоянии. Под ними частенько воняет. И приходится беспокоиться о перегреве, поскольку крылья обычно служат теплоизолятором. Я просто не вижу в этом ничего особенного.

— Твайлайт… что мне с тобой делать? — мягко сказала Селестия.

Гослинг, однако, взял дело в свои копыта. Иногда лучше показать, чем рассказать. Он расправил свои крылья, которые в данный момент были немного не в порядке, помахал ими, выставляя их под углом для наилучшей демонстрации, а затем, в бесстыдном проявлении первобытной сексуальности, начал прихорашиваться. Он взял губами перышко, намочил его и провел губами по его длине, оставив перо гладким, блестящим и немного влажным, а его жирная слюна оставила после себя почти радужный блеск.

По всему залу раздавались звуки "ПОМФ!", когда Гослинг продолжал свою бесстыдную демонстрацию. Вспышки фотокамер запечатлели откровенно порнографические кадры: жеребец прихорашивается, его губы перебирают перья в медленной, нарочитой, почти дразнящей демонстрации груминга.

Слит, мать Гослинга, говорила своему сыну, чтобы он никогда не прихорашивался на публике. Хорошие жеребята этого не делали. Они делали это наедине. Хорошие пони тоже прихорашивались наедине и никогда не выставляли себя на всеобщее обозрение. Демонстрация крыльев была в порядке вещей, если это делалось в нужном месте и в нужное время. Но прихорашиваться? Делать это на публике было грязно.

Раздалось еще больше звуков "ПОМФ!", когда различные пегасы, как жеребцы, так и кобылы, отреагировали на проявление необузданной сексуальности Гослинга. Раздался сверхзвуковой треск, когда крылья принцессы Луны с ураганной силой раскрылись, и из ее сжатых губ выплеснулась струя насыщенного коричневого кофе.

Вспыхнуло еще больше вспышек. Напитки проливались. Пони, стоявшие слишком близко к пегасам, получали пощечины. ПОМФ! ПОМФ! ПОМФ! Этот звук был слышен по всему залу. Даже один из гвардейцев, стоявших у двери, отреагировал, прикусив губу, так как крылья его предали. ПОМФ! Несколько пони открыли для себя что-то новое в своей сексуальности, испытав пробуждение.

Принцесса Кейденс чуть не обезглавила своего мужа, когда ее крылья раскрылись. Ее глаза расширились, а рот открылся в идеальном "О" от шока и удивления. Кейденс навострила уши, глядя на извращенное представление Гослинга.

Даже принцесса Селестия не осталась в стороне. Раздался оглушительный треск, когда ее крылья раскрылись, а на перламутровой шерсти выступили капельки пота, сверкающие, как крошечные бриллианты. Ее глаза сузились, и она тоже прикусила губу, когда Гослинг втянул в свои влажные губы еще одно маховое перо.

Твайлайт с растерянным видом смотрела, как из ее боков вырываются ее собственные крылья. Она в ужасе уставилась на них, и все ее тело приобрело темно-фиолетовый оттенок. Рот ее раскрылся, и она покачала головой, отступая от Гослинга.

Из дверного проема раздался вздох.

В дверях стояла Слит с Твайлайт Вельвет. На мгновение она ошеломленно уставилась на сына, а затем прикрыла глаза крыльями:

— О, твоя мать сейчас умрет! Гослинг! Половина пони в этой комнате штрикают тебя своими взглядами! Остановись, пока кто-нибудь из них не измазал пол! Пони может поскользнуться, упасть и сломать себе шею в этой кутерьме!

Изо рта Гослинга вырвался слабый писк, и он замер, зажав губы. Он моргнул, услышав голос матери. Все пошло не так, как планировалось. Он снова моргнул, все еще застыв.

— Гослинг, не заставляй меня тащить тебя в отдельную комнату, чтобы я могла выпороть твой маленький тухес! О, твоя мать таки может умереть от смущения! — Слит заплакала гнусавым плачем. — Я привела тебя в этот мир и могу забрать! Что я тебе говорила о том, что нельзя делать это на публике? О, я больше никогда не смогу показать свое лицо! Твоя мать может взять и умереть! Умереть!

Гослинг откинул голову назад, его движения стали медленными и отрывистыми. Он услышал фырканье, снова вспыхнула камера, а затем в его ушах раздался смех принцессы Селестии. Смех перешел в хихиканье, поскольку она никак не могла его сдержать, а затем хихиканье перешло в хохот, когда она совсем потеряла контроль над собой.

* * *

Гослинг не мог смотреть матери в глаза, но чувствовал, как ее взгляд материнского неодобрения прожигает его плоть, словно солнечный свет, проникающий сквозь увеличительное стекло и падающий на муравья. Он стоял с очень кротким видом, низко опустив голову и опустив уши, стараясь выглядеть как можно более жалким, чтобы его мать не обвинили в его убийстве. Селестия все еще смеялась, и она, и Луна, и слезы текли по их щекам. Твайлайт все еще была в замешательстве от собственной реакции и с трудом складывала крылья.

Комната все еще приходила в себя. Твайлайт Вельвет, мать Твайлайт Спаркл, ходила с места на место, судорожно глотая воздух, уголки ее рта подергивались, грозя предать ее, и она не могла посмотреть в сторону Гослинга, не задохнувшись. Спайк следовал за ней, его бока вздымались от смеха.

Многие пони вышли на улицу подышать свежим воздухом, другие скрылись в уборных. Лучше было не думать о том, что могут делать пони, зашедшие в уборную.

Кейденс, как и положено услужливой пони, принесла матери Гослинга Слит крепкий коктейль. Передав напиток Слит, Кейденс повернулась, подошла к Гослингу, опустила голову, пока ее губы не оказались в сантиметре от уха Гослинга, и сказала:

— Это было великолепно, рядовой Гослинг. Думаю, вы только что прославили себя на всю страну, отличная работа.

Кубики льда в бокале Слит задрожали, когда она взяла его в маховые перья:

— Твоя мать может просто умереть… — пробормотала она, покачав головой.

Примечание автора:

Принцесса Шеелестия.

## Глава 15

* * *

— Твоя мать таки может умереть…

— Ма…

Гослинг, который пока не решался взглянуть на мать, посмотрел на Блюблада. Блюблад выглядел вполне удовлетворенным и самодовольным. По правде говоря, и Гослинг чувствовал себя вполне удовлетворенным и самодовольным. Он навострил уши, когда Блюблад захихикал.

— Гослинг, ты хоть понимаешь, что ты натворил? — спросил Блюблад тихим, ехидным голосом.

— Опозорил свою мать? — ответил Гослинг, чувствуя, как взгляд матери буравит его.

Блюблад хихикнул и постучал передними копытами друг о друга:

— Пресса не может получить и то, и другое. Если они скажут, что ты слишком молод, я смогу заявить, что они размещают на своих первых страницах извращенные изображения жеребят ради сексуальной эксплуатации. Это выгодно.

Хм. Гослинг уставился на Блюблада. Это было… что-то:

— Блюблад…

— Да?

— Насчет моего возраста и статуса взрослого… то, о чем мы говорили… сделай это.

Бросив взгляд на Селестию, которая вместе с Луной разговаривала с репортером, Блюблад скривил тонкие губы в отвратительной, непристойной пародии на улыбку. Его глаза сузились, а брови сложились в злобную букву "V", изображающую экстатическую злобу.

— Гослинг, что ты делаешь? — спросила Слит, выглядя обеспокоенной.

Опасаясь, что за день он достаточно расстроил свою мать, Гослинг решил, что будет разумнее выложить все начистоту:

— Ма, ты ведь знаешь, что у меня была бит-мицва? И теперь я взрослый?

Слит кивнула:

— Я работала сверхурочно и брала несколько подработок, чтобы обеспечить тебе хороший праздник. В тот вечер мы ходили на фильм "Брось свой фургон", кажется. Ты пел песни целых две недели.

— Да, ма… Дело вот в чем. У Блюблада есть план, согласно которому, раз уж я стал взрослым в глазах Первых Племен…

— И любое слово, сказанное о тебе и твоем возрасте в газетах, будет означать, что это клевета на Первые Племена? — Слит моргнула своими красивыми голубыми глазами, и ее лицо стало невыразительным. Медленно повернув голову, она устремила на Блюблада пристальный взгляд.

Блюблад опустил уши и пригнул голову, вздрогнув от пустого взгляда Слит. Блюблад прожил достаточно долго, чтобы быть мудрым. Он не хотел попасть под гнев Слит. Она была для него воплощением материнства в квадрате. Или что-то в этом роде.

— Я одобряю, — сказала Слит тихим шепотом. — Я понимаю необходимость. При любых других обстоятельствах я была бы против, но моему дорогому Госси предстоит нелегкая борьба на каждом шагу. Не церемоньтесь. Мы не можем позволить себе притворяться или играть честно.

— Ты одобряешь? — спросил Блюблад, недоуменно моргая.

— Твайлайт Вельвет рассказала мне о том, через что пришлось пройти Шайнингу Армору. Мы говорили об этом, когда пришли сюда… а потом я застала своего сына за невыразимой гадостью. — Ближе к концу голос Слит стал немного хрипловатым и более гнусавым. — Ой-вей, его мать может умереть.

— Признаться, я удивлен, что вы согласились на это. — Блюблад навострил уши, когда Селестия и Луна рассмеялись. Он повернулся и увидел репортера, направляющегося к столу, за которым они сидели вместе. — Гослинг, приготовься…

* * *

Репортер был пегасом, и у него была камера, закрепленная на шейном кронштейне. Там же находился блокнот с автопишущим пером, который, как понял Гослинг, был бы очень кстати для Севильи. Он сделал мысленную заметку попросить Рейвен о таком же. Пегас был старше, улыбался, у него были добрые янтарные глаза. Его шерсть была цвета мокрого песка. На нем была потрепанная шляпа-котелок с атласной фиолетовой лентой и вокруг макушки.

— Здравствуйте, меня зовут Тидди Огги, и я надеялся поговорить с вами. — Пегас говорил с глубоким, странным акцентом.

— С удовольствием, — ответил Гослинг. — Мне называть вас Мистер Огги?

— Тидди, зови меня Тидди. — Пегас кивнул и усмехнулся.

— Зовите меня Гослинг. — Гослинг понимал, что в этот момент на него смотрит множество глаз. Очень много глаз. Он чувствовал их, так много глаз, так много ожиданий, и у него начался небольшой зуд.

— Мистер Гослинг, — начал Тидди тихим, скрежещущим голосом, — я хотел бы узнать о вас побольше. Я знаю, что вы рядовой и что вы служите в гвардии. Я знаю, что у вас есть мать, которая вас очень любит… но я надеялся узнать от вас все, что вы хотели бы, чтобы о вас узнала пресса.

Моргнув, Гослинг попытался осмыслить только что сказанное. Похоже, ему дали шанс высказать свою точку зрения. Гослинг взглянул на Блюблада и увидел слабый, почти незаметный кивок со стороны ехидного принца.

— Я из Первых Племен и немного традиционалист. — Гослинг прочистил горло. — А еще я молод, глуп и немного туповат. — Уши жеребца раздвинулись, и он посмотрел на свой шлем, лежащий на столе, а затем снова на Тидди. — Я думаю, что жеребчикам и кобылкам моего возраста следует побольше служить. Я знаю, что это помогло мне разобраться в себе и научиться правильнее смотреть на жизнь. Я хочу влюбиться, остепениться и завести семью, причем как можно скорее. Полагаю, я хочу в жизни того же, что и все остальные пони, хотя, возможно, не того, чего хотят большинство жеребцов моего возраста.

Кивнув, Тидди ответил:

— Вы уже видели утренние газеты?

По шее Гослинга пробежала холодная колючка страха, отчего он покрылся мурашками. Он почувствовал, что у него пересохло во рту:

— Нет, не видел. Есть что-то, о чем я должен знать?

— О, подозреваю, что вы скоро все узнаете, но я не хочу в этом участвовать. Я из Лас Пегасус Пикаюн, и мы не печатаем грязь и не публикуем нападки. Мы — небольшая, центристская, консервативная семейная газета с упором на семейные новости, которые может прочитать пони любого возраста.

— Понятно. — Гослинг услышал дрожь в собственном голосе, и это его встревожило.

— Послушайте, я знаю все о глупости молодости, так что не беспокойтесь о том, что раньше вы демонстрировали размах крыльев… но, не обращая внимания на это, не могли бы вы под запись сказать, что вы выступаете за семейные ценности и традиционную семью?

Гослинг, опасаясь подвоха, усилил бдительность. Холодная колючка исчезла, когда его глаза сузились. В ход пошли уроки коммуникаций. Он знал силу слова. Сержант Цирцинус мог часами крутить ему уши, если он попадался на простую словесную уловку. Одна бровь поднялась:

— Я сторонник семейных ценностей, традиционных и иных. Меня воспитывала мать, а отца не было. Она научила меня терпимости как добродетели. Поэтому у меня очень открытые представления о том, что такое семья. Это могут быть две кобылы, или два жеребца, или кобыла и жеребец, или даже полиаморный табун. Это также может быть мать-одиночка или отец-одиночка. Я отстаиваю семейные ценности, в какой бы форме они ни проявлялись.

Тидди Огги моргнул, замер и снова моргнул. Его ручка выводила каждое слово, написанное крошечными буквами в блокноте, закрепленном на шее вместе с камерой. Он моргнул еще раз, а затем кивнул.

— Когда я сказал "традиционный", я не имел в виду, в плохом смысле этого слова. Думаю, я понимаю, как вы могли неправильно понять это и немного встревожиться. Виноват.

Гослинг облегченно вздохнул. Он все еще чувствовал на себе пристальный взгляд. Другие репортеры уже собрались в полукруг и слушали на почтительном расстоянии. Гослингу стало жарко, он вспотел и почувствовал зуд под крыльями.

— Мистер Гослинг, я не занимаюсь словоблудием. Это никому не приносит пользы.

Сказанное не означает правды, напомнил себе Гослинг.

— Мы в Лас Пегасус Пикаюн делаем упор на семью. Нам все равно, какая семья, лишь бы в ней были семейные ценности. Лас-Пегасус — город греха. Слишком много матерей-одиночек. Это чума для общества. Слишком много пони, не берущих на себя обязательств. — Тидди глубоко вздохнул, один глаз сузился, а другой расширился. — Мы тоже не против матерей-одиночек. Мы просто считаем их симптомом гораздо более серьезной проблемы.

Гослинг кивнул.

— Сегодня утром о вас написали несколько сенсационных заголовков, — сказал Тидди тихим шепотом, его глаза метнулись к другим репортерам. — И мне хотелось бы верить, что это неправда. Исходя из предположения, что это просто ложь и сенсация, от имени газеты Лас Пегасус Пикаюн я хотел бы сказать, что мы ищем пони, которые будут отстаивать наше дело. Пожалуйста, имейте нас в виду, хорошо?

— Я так и сделаю, — ответил Гослинг, чувствуя, как подрагивают мышцы спины. Что о нем написали в газетах? Ему не терпелось узнать. Ему было интересно, знает ли что-нибудь Блюблад. Часть Гослинга не хотела этого знать.

— Спасибо, — сказал Тидди, склонив голову и отступая назад.

Чувствуя беспокойство, даже страх, Гослинг взглянул на Блюблада, пока другой репортер продвигался вперед. Казалось, что после того, как один репортер поговорил с ним наедине, шлюзы открылись.

* * *

Принцесса Селестия почувствовала, как Твайлайт Спаркл прижалась к ее боку. Твайлайт держала в телекинезе чашку с розовым пуншем. Она на мгновение посмотрела на Твайлайт, а затем вернула взгляд к Гослингу, который задействовал не одного, а сразу нескольких репортеров. Прекрасный слух Селестии позволял ей слышать все, что говорилось, каждое слово. Гослинг рассказывал о том, что значила для него служба в гвардии и как она сделала его лучшим пони.

— Он очарователен, — сказала Твайлайт вежливым, разговорным тоном.

— О, ты даже не представляешь, Твайлайт, — ответила Селестия.

— Немного молод, — сказала Твайлайт своей бывшей наставнице.

— Кажется, я припоминаю другую молодую пони, которая была примерно его возраста. Она взяла в оборот Найтмер Мун, отправилась навстречу приключениям и стала принцессой. — На мордочке Селестии появилась кривая улыбка. — Пони критиковали ее за то, что она была слишком молода. Она вступила в войну со своими критиками, долгую, ужасную, кровавую войну, которая никак не может закончиться.

— Кейденс была слишком молода. — Твайлайт сделала глоток пунша. — Она была совсем маленькой кобылкой, когда сражалась с Призмией. Иногда молодость — это преимущество. Думаю, с возрастом я стала менее самоуверенной. Теперь я посылаю в опасность пони вдвое моложе меня, чтобы узнать, каким потенциалом они обладают. — Твайлайт ничего не сказала о своей войне с прессой. Чем меньше об этом говорилось, тем лучше. — Ты счастлива?

Селестия молчала, обдумывая слова Твайлайт, и прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла ответить:

— Я волнуюсь, я переживаю, особенно в свете некоторых утренних заголовков, но да, Твайлайт, я счастлива.

— Я видела некоторые заголовки. Только несколько. Меня передернуло, и у меня испортилось настроение. — Твайлайт сделала еще один глоток пунша и наблюдала, как Гослинг смеется вместе с несколькими репортерами. — Если Блюблад — ублюдок, то Гослинг — шут…

— Твайлайт, что за ужасные вещи ты говоришь. — Опустив глаза, Селестия перевела взгляд на Твайлайт. Она старалась сдержать улыбку. В глазах Твайлайт она увидела тихий смех. Ее ученица так выросла. Теперь она была той пони, о которой надеялась Селестия. Она подняла голову, и ее взгляд упал на Гослинга. — У меня уже есть на него планы, Твайлайт.

— Как у тебя были планы на меня… или на Кейденс… или на Трикси. — Твайлайт изогнула бровь.

— Технически, это у Эпплджек есть план на Трикси, — сказала Селестия тихим шепотом. — Я просто помогла ей разобраться в деталях. У Эпплджек хорошее лошадиное чутье. Ты поступишь мудро, если оставишь ее в качестве советника. — Голос Селестии стал еще тише, а ее рог на короткое мгновение засветился. — Трикси не должна покидать Понивилль, как только приедет. Ты поняла? Больше никаких побегов. Пришло время ей принять программу и реализовать свой потенциал.

Твайлайт кивнула, но ничего не сказала.

— Я наблюдаю за Сумаком Эпплом[1] уже очень долгое время, — сказала Селестия голосом, который могла слышать только Твайлайт.

— Так же, как ты наблюдала за мной и многими другими, — ответила Твайлайт. Она подняла глаза на свою бывшую наставницу. — Что ты в нем видишь?

— Величие чуть выше среднего. — Уши Селестии дернулись, когда Гослинг заговорил о своих отношениях с матерью. — Не все пони созданы для того, чтобы стать принцем или принцессой аликорном, но многие из них созданы для того, чтобы стать героями. Малыш Сумак Эппл подает надежды. Я чувствую в нем… какую-то силу, но пока не могу понять, что это такое.

— Понятно. — Твайлайт прочистила горло. — А что насчет него? — спросила Твайлайт, жестом указывая на Гослинга. Она ждала ответа от Селестии, которая стояла и смотрела на Гослинга.

Селестия вздохнула:

— Я вижу, что с каждым днем влюбляюсь все больше и больше…

## Глава 16

* * *

С наступлением полудня в свободном баре начали подавать напитки, и в зале воцарилась гораздо более праздничная атмосфера. В конце концов, это был светский раут, проводимый в интересах прессы. Пони начали танцевать друг с другом. Под влиянием алкоголя завязались новые дружеские отношения. Завязывались новые рабочие отношения.

Принцесса Селестия была довольна тем, как все складывается. Пресса получила шанс увидеть Гослинга таким, каким видела его она — веселым, добродушным парнем, пони с невероятной жаждой жизни. Пони, в которого она влюбилась. Пони, с которым она надеялась создать семью.

В данный момент Гослинг танцевал со своей матерью, а Слит все еще смотрела на сына. Несмотря на то что он был прощен, Слит не собиралась отпускать его с крючка. Принцесса Селестия обнаружила, что восхищается Слит: кобыла держала своего сына на высоте, она подталкивала Гослинга к величию, ее любовь и преданность превратили Гослинга в нечто исключительное.

Твайлайт Спаркл танцевала со своим отцом, исполняя степ-танец бок о бок. Найт Лайт был фантастическим танцором… а вот Твайлайт… не очень. Ее движения были медленными и нескоординированными. Таланты Твайлайт были сосредоточены в другом месте. Пока Селестия наблюдала за происходящим, Твайлайт Вельвет подошла к ним и присоединилась к танцу бок о бок. В считанные мгновения она попала в ритм со своим мужем.

На мгновение Селестия потерялась в прошлом, все расплылось, жеребята Найт Лайт и Твайлайт Вельвет стали частью ее настоящего, а ее настоящее стало прошлым для других пони. Она видела их ясно, как день, когда они оба были учениками ее школы. Уже тогда Твайлайт Вельвет и Найт Лайт мечтали изменить мир. Еще будучи жеребятами, они разработали план, как сделать мир лучше, и объединились, чтобы повысить свои шансы. Селестия наставляла их обоих. Оба они были такими лучезарными и нетерпеливыми. Селестии казалось, что это было всего несколько дней назад, но прошло уже много лет. Она была рядом с Найт Лайтом, когда он начал замечать маленьких кобылок, и до него дошло, что его подруга по жеребячьему детству, его лучшая подруга Твайлайт Вельвет, — кобылка.

Селестия советовала ему, подбадривала, подсказывала, что говорить, как вести себя, как быть нежным пони. Она была рядом, когда Твайлайт Вельвет начала замечать жеребят, а Найт Лайт был жеребенком, на которого стоило обратить внимание. Под присмотром и руководством Селестии расцвела любовь — ранняя любовь, пустившая корни и окрепшая.

Теперь усилия Селестии приносили свои плоды. Шайнинг Армор, их первенец, теперь был преданным мужем Кейденс. Он был тихим, эффективным правителем, который не получал того признания, которого заслуживал. Твайлайт, их второй жеребенок… что можно сказать о Твайлайт такого, чего еще не было сказано?

Гослинг и Слит присоединились к танцу с Твайлайт и ее родителями. Селестия вздохнула, чувствуя, как в ее сердце расцветает тепло. Расширенная семья. Гослинг и Слит скоро окажутся полностью втянутыми в танец, как в свое время были втянуты Блюблад и Рейвен.

— Принцесса Селестия… э-э, ваше величество?

Повернув голову, Селестия ответила добрым голосом, хотя и ненавидела формальные титулы:

— Да, моя маленькая пони?

Репортером оказалась молодая кобыла-единорог, и вид у нее был испуганный:

— Мне интересно, знаете ли вы о сегодняшних утренних заголовках… — голос кобылы сорвался на испуганный писк. Она сглотнула, и ее горло сжалось, когда она сглотнула. — И если да, то мне интересно, есть ли у вас что сказать по этому поводу.

Мышцы на челюсти Селестии напряглись, а сухожилия на шее натянулись. Реакция вырвалась у нее раньше, чем она успела ее обуздать:

— Я поговорила со своей помощницей Рейвен, и она дала мне краткое резюме. — Глаза Селестии сузились, когда она посмотрела на нервную кобылу. — Меня возмущает и отвращает клевета, напечатанная в газетах. Пони, участвовавшие в этом отвратительном акте, будут привлечены к ответственности, помяните мое слово.

— З-з-з… значит, Корона будет п-п-п-принимать меры против п-п-прессы? — спросила кобыла, заикаясь от страха и нервозности.

Селестия тщательно обдумала свой следующий ответ:

— Да. Мы не относимся к этому легкомысленно. Мы не любим вмешиваться в дела прессы, поскольку не хотим злоупотреблять своей властью, но все зашло слишком далеко. Расплата будет. Не стесняйтесь цитировать нас по этому поводу.

При слове "расплата" кобыла опустила уши и свесила их по бокам морды:

— Ваше величество, я не сделаю ничего, что могло бы вас разозлить, никогда! — Голос кобылы был писклявым. — Я не могу поверить в то, что сделали мои коллеги-журналисты. — Она покачала головой и сделала шаг назад от принцессы Селестии. — Я прошу прощения от имени моих коллег-репортеров!

Взмахнув хвостом, кобыла унеслась прочь, оставив Селестию в одиночестве. Когда кобыла побежала к бару, Луна, выглядевшая наполовину проснувшейся и сонной, подошла к сестре.

— Это вызовет панику, — сказала Луна сестре.

— Хорошо. — Губы Селестии сжались в тонкую прямую линию.

— Ты делаешь это ради любви, а не ради справедливости…

— Не начинай, Луна.

— Ты меня не так поняла, — сказала Луна, делая шаг к сестре. — Ты должна сделать это ради любви. Слишком долго ты была далека от сердечных дел. Мне кажется, иногда ты забываешь, что движет многими нашими маленькими пони. Иногда логика и разум должны быть отброшены, а горячая страсть должна получить свободу действий. Непутевые должны бояться кобылы, чье сердце было растоптано. Научи их бояться, дорогая моя сестра.

Наклонив голову на одну сторону, Селестия посмотрела на сестру. Внешне Луна была совершенно спокойна, но в ее глазах, как два уголька, оставленных тлеть среди пепла, горела ярость.

— Я уже отправила своих агентов за Скайфайр Флэш.

— Надзиратели? — спросила Селестия тихим голосом, приглушенным магией.

— Конечно, — ответила Луна. — Хочешь ли ты разобраться с ней, когда она прибудет в качестве нашей гостьи?

Селестия поняла, что от ее ответа зависит многое. Она не ответила сразу, но стояла в задумчивости. Как бы ей ни хотелось встретиться со Скайфайр Флэш, она понимала, что это плохая идея. Маленькие пони могут растаять, если она слишком рассердится, а эта маленькая кобылка совершила нечто мерзкое. Селестия сглотнула и почувствовала, что во рту пересохло:

— Пусть Блюблад разберется с ней. Я верю, что он сделает свою работу. Он немного напугает ее и встряхнет, но не причинит ей вреда. Ему можно доверять, он разберется с этим как следует. — Селестия сделала небольшую паузу, а затем добавила: — Держи Рейвен подальше от нее любой ценой.

— Сестра? — Глаза Луны сузились от беспокойства.

— Рейвен причинит ей боль. Она в ярости. Гослинг — ее протеже…

— Правда? — спросила Луна, прервав слова сестры. — За день столько всего происходит…

— Да, — ответила Селестия, кивнув, глядя сестре в глаза.

— Я постараюсь держать Рейвен подальше от нашей гостьи, когда она прибудет. — Губы Луны сжались и вытянулись в утиную мордочку. — Рейвен — самая надежная из маленьких пони, но ее нрав вызывает беспокойство. Она становится крайне неразумной, когда чувствует себя обиженной или оскорбленной.

— У всех пони есть свои недостатки. — Селестия подняла голову и посмотрела на Гослинга, который танцевал для прессы. — Подойди, дорогая сестра, и потанцуй со мной. — Повернувшись, Селестия обвила крылом шею Луны и притянула сестру к себе.

* * *

Эти две сестры действительно отличались друг от друга, как ночь и день. Там, где Селестия была спокойной и нежной, Луна была буйной и беспечной. Там, где Селестия была тихой, Луна была шумной. Но между двумя сестрами были и общие черты. Обе сестры танцевали степ, оставаясь на четырех ногах. Они двигались с жутким пониманием друг друга.

Гослинг, размахивая крыльями, приблизился к сестрам. На нем не было шлема, но он все еще был в доспехах. Он двигался со всей самоуверенностью молодости, с наглой уверенностью в том, что не может ошибиться.

— Дамы, — сказал Гослинг, приближаясь и склоняя голову. — Могу ли я пригласить одну из вас на танец? Я ищу кобылу, которая выдержана, как отличное огненное виски. — Гослинг вскинул бровь. — Скажем прямо, я слишком красив, чтобы отказаться. Зацените мой размах крыльев! — Ухмыляясь, Гослинг представил себя, еще раз ослепительно расправив крылья и приглашающе покачивая перьями. Многое можно сказать о Гослинге, но он знал, как работать этими своими крыльями.

Селестия хихикнула и начала отвечать: Гослинг иногда бывал слишком забавным, но стоило Селестии открыть рот, как стремительный жеребец оттащил Луну в сторону, увлекая ее за собой своими крыльями. Ошеломленная, Селестия смотрела, как они уходят. Гослинг двигался с уверенной грацией джентельпони, ведя Луну за собой и держась на почтительном расстоянии, помня о личном пространстве Луны. Вспыхивали вспышки, когда они вдвоем танцевали.

Увидев улыбку на лице сестры, Селестия почувствовала, что ее сердце тает. Все, чего хотела Луна, — это немного внимания. Да и не так уж многого она просила, но сейчас, с Гослингом, Луна была в центре внимания. От выражения неприкрытого счастья на лице Луны у Селестии на глаза навернулись слезы. Оркестр немного, но не слишком, ускорил ритм, и для Селестии это звучало почти как вальс.

Она наблюдала, как Кейденс порхает по залу, точно светская бабочка, и, несомненно, в присутствии Кейденс многие танцоры чувствовали первые искры влюбленности. Такие мероприятия почти всегда приводили к бракам и новым отношениям.

Спайк сейчас танцевал с Твайлайт, маленький дракончик был неуклюж, но, похоже, его это не волновало. Любому наблюдавшему было очевидно, что Спайк и Твайлайт получают удовольствие. Найт Лайт и Твайлайт Вельвет танцевали шея к шее, прижавшись друг к другу, их глаза были закрыты.

Услышав целеустремленный стук копыт, свидетельствующий о том, что пони куда-то спешит, Селестия повернула голову и увидела Рейвен. Кобыла была заметно расстроена, ее очки были набекрень, а грива взъерошена. Неужели Рейвен плакала? Селестия почувствовала легкое беспокойство и двинулась наперехват.

Рейвен остановилась рядом с Гослингом, который теперь был начеку. Жеребчик с суровым и серьезным лицом уставился прямо перед собой, когда Рейвен обратилась к нему, и по лицу Луны, подошедшей к Селестии, можно было заметить обеспокоенное выражение.

— Рядовой Гослинг, не хочу мешать вашему веселью, но мне нужно, чтобы вы доставили это. — Рейвен держала перед лицом Гослинга деревянную трубку со свитком. — Вы должны доставить это немедленно. По дороге ни с кем не разговаривайте ни по какой причине, равно как и на обратном пути. С вами будут отправлены два гвардейца, чтобы сопровождать вас для вашей же безопасности.

Остановившись, Селестия забеспокоилась. Что-то случилось, это было несомненно, и Рейвен не доверяла различным средствам магической связи, таким как драконий огонь, потому что эти сообщения могли перехватить умные единороги. Рейвен дрожала, и ее вздымающиеся бока свидетельствовали об эмоциональном расстройстве.

Инструкции не разговаривать ни с кем из пони были даны для того, чтобы Гослинг не узнал о том, что произошло в газетах, — это было очевидно, но что-то еще было не так. Селестия заметила, что еще больше гвардейцев заняли позиции вокруг дверного проема. Она высоко подняла голову, ее шея стала длинной и прямой, и она повертела головой по сторонам, пытаясь понять ситуацию.

— Я немедленно отправлюсь, — сказал Гослинг. Он подождал, пока Рейвен положит свиток в отделение на его доспехах, а затем поспешил за шлемом.

Селестия смотрела ему вслед, и сердце ее подпрыгивало в горле. Она переместилась к нему, когда он стоял у стола, надевая шлем. Наклонив голову, чтобы говорить с ним на уровень глаз, Селестия сказала:

— Рядовой Гослинг, оставайтесь в безопасности. Выполните свое задание и сразу же возвращайтесь ко мне.

— Как прикажете, моя милая, — ответил Гослинг, застегивая ремешок шлема.

Затем он исчез. Он поспешил к двери, оставив Селестию стоять на месте, и чувство тревоги нарастало. Она увидела, как его окружили не два, а четыре гвардейца, как они группой свернули за угол, а потом он исчез из поля ее зрения.

— Принцесса Селестия, мне нужно поговорить с вами наедине, — дрогнувшим голосом произнесла Рейвен.

Яркая вспышка света — и принцесса Селестия, принцесса Луна и Рейвен разом исчезли. Через секунду исчезла принцесса Твайлайт Спаркл, затем Шайнинг Армор, и, помахав на прощание копытом, исчезла и принцесса Кейденс.

Оставшиеся в зале репортеры стояли в ошеломленном молчании, гадая, что же только что произошло, и только принц Блюблад остался развлекать их.

## Глава 17

* * *

— Он вернулся, — сказал гвардеец, просунув голову в комнату, где ждали Селестия и остальные. Гвардеец склонил голову, отчего верхний свет блеснул на его доспехах. В этой комнате не было окон, только укрепленный камень. — Похоже, с будущим консортом все в порядке. — Больше ничего не сказав, гвардеец удалился.

Вздохнув с облегчением, Селестия все же не была удовлетворена этим ответом. Она поднялась со своего места, выгнула спину дугой, издала совсем не кобылье ворчание и подошла к двери. Она ждала, пожевывая губу, крылья судорожно прижались к бокам, уголки глаз сморщились от беспокойства.

Рейвен вновь обрела внешнее спокойствие и ждала со стоическим терпением. Рядом с ней Твайлайт Спаркл читала толстый полевой отчет. Брови Твайлайт глубоко нахмурились. Шайнинг Армор сидел рядом с ней и читал через ее плечо. Кейденс выглядела почти сонной: ее глаза были почти закрыты, и она делала глубокие, регулярные вдохи. Луна, похоже, не спала и пила маслянистый коричневый кофе по четверти кружки.

Когда дверь открылась и появился Гослинг, Селестия двинулась с ужасающей, почти сверхъестественной скоростью. Она подняла его телекинезом, сняла с него шлем, а затем начала снимать с него остатки доспехов, осматривая его, изучая каждый сантиметр, ища раны, которых, как она надеялась, там не было.

Гослинг сначала был шокирован этим, но потом пришел в себя и, болтаясь в воздухе, потянулся и коснулся щеки Селестии:

— Я в порядке, но нас некоторое время преследовала группа странных пегасов.

В горле Селестии раздался низкий гортанный рык, когда она опустила Гослинга на пол и отбросила его доспехи в угол. Не в силах сдержаться, она навалилась на него, прижав к стене, и так и осталась прижиматься к нему, нуждаясь в том, чтобы чувствовать его, чтобы ощущать его дыхание. Она терлась о Гослинга почти по-кошачьи, и на ее лице читалось облегчение.

— Все стало белым, — напряженным голосом сказал Гослинг, оказавшись прижатым к ней. — Подтверждается белая погода!

Подошедшая Рейвен вытащила трубку со свитком из отсека на доспехах Гослинга, которые теперь лежали кучей на полу. Не теряя времени, Рейвен сломала сургучную печать, развернула свиток и начала читать. Деревянный тубус со свитком грохнулся на пол.

— Что там написано? — спросил Шайнинг Армор.

Рейвен ответила не сразу, продолжая читать отчет. Ее уши опустились, а на лице появилось выражение облегчения: она испустила мощный вздох, и ее грудь расширилась настолько, насколько это было возможно, прежде чем снова сжаться. Подняв взгляд от депеши, Рейвен прочистила горло.

— О погибших не сообщается, но ущерб очень большой. Пассажиры поезда были очень, очень храбрыми и сделали все, чтобы ни одна жизнь не была потеряна. — Рейвен свернула свиток и взяла его с собой, подойдя и сев за стол.

— Что только что произошло? — спросил Гослинг.

Повернув голову, Рейвен начала что-то говорить в ответ, но ее оборвал Шайнинг Армор, высоко подняв голову:

— Железнодорожная эстакада была взорвана, когда поезд проезжал по ней. Из того немногого, что мы знаем из первоначального сообщения, отправленного по незащищенным каналам связи, следует, что большая часть поезда уже была на эстакаде. Два пассажирских вагона и служебный вагон поезда свесились через край, когда мост взорвался. В отчете упоминается, что некоторые очень храбрые пони спасли тех, кто остался в вагонах.

Рейвен кивнула:

— Висящие вагоны тянули поезд назад в ущелье. Машинисту приходилось держать двигатель на полном ходу, чтобы поезд не сорвался. После того как все пони были вызволены, было принято решение отцепить два пассажирских вагона и служебный вагон. — Рейвен обмякла в своем кресле, и ее голова откинулась на спинку. — Никто не погиб. Хвала небесам.

— Ты очень вовремя добрался до сторожевого поста, — сказала Селестия Гослингу, усаживаясь рядом с ним на пол. Без всякого предупреждения она прижалась к нему, едва не раздавив его самым неподобающим для принцессы образом. — Твои крылья нужны не только для того, чтобы их показывать. — Не в силах сдерживать свои чувства, Селестия прижалась мордочкой к щеке Гослинга и поцеловала его, радуясь, что он жив и дышит. Ее не беспокоил тот факт, что она выжимает из него жизнь, и она не обращала внимания на его корчи и борьбу, а также на его широкие, выпученные глаза.

— Думаю, мы все знаем, кто в этом виноват, — сказал Шайнинг Армор.

— Мы не знаем этого наверняка, — ответила Рейвен, подняв одно копыто.

— С тех пор как Старлайт Глиммер попыталась изменить временную линию, все идет не так, как надо…

— Шайнинг Армор, не нападай на мою ученицу. — Голос Твайлайт был холодным и жестким, когда она обращалась к брату, а в ее глазах читалось строгое предупреждение. Она наклонилась вперёд над столом, и её уши нависли над глазами.

— Я не нападаю на твою ученицу, а говорю лишь о том, что она сделала. Она оставила нас ослабленными, с незащищенными брешами в броне. — Шайнинг Армор ответил сестре жестким, непреклонным взглядом. — Слишком многие считают ее мученицей, погибшей за их дело. Само ее имя стало призывом к движению за равенство. Слишком многие теперь хотят, чтобы наша монархия прекратила свое существование и весь наш образ жизни был свергнут. Нравится это тебе или нет, Твайлайт, но она сделала это с нами, эта чума, поразившая и наше общество, и нашу безопасность.

Проглотив гневную отповедь, Твайлайт ничего не сказала. Она отвернулась от брата и уставилась на какую-то несуществующую достопримечательность на стене. Суровый взгляд Шайнинг Армора стал извиняющимся, но Твайлайт этого не заметила. Шайнинг Армор опустился в кресло и вздохнул.

— Нам угрожает множество опасностей, — ворчала Луна, — эти пони, которые стремятся к равенству, но нападают на тех самых пони, которых, по их словам, они хотят защитить. Организованные преступные семьи в Мэйнхэттене, с которыми мы мало что можем поделать. Покончить с ними — значит ввергнуть город в хаос. Меня бесит, что мы вынуждены допускать их дальнейшее существование только для того, чтобы поддерживать порядок.

— Пока тебя не было, дорогая Луна, Эквестрия сильно разрослась, — сказала Кейденс. — Это уже не набор вотчин, которые можно держать под контролем с помощью армии гвардейцев и рыцарей. Шайнинг Армор совершенно не приемлет преступные семьи Мэйнхэттена и желает их уничтожить, но мы уже видели, что происходит, если нарушить тщательную иллюзию порядка в этом городе. Это не то, что мы можем позволить себе повторить.

— Такое ощущение, что чем больше растет наше население, тем меньше влияния и власти у нас с сестрой, — заметила Луна, сузив глаза и постукивая копытом по краю стола.

— Мэйнхэттен — дикий город, — сказал Гослинг, высказав свое мнение, пока Селестия продолжала неистово обнимать его.

— Я там вырос. Помню, несколько лет назад у нас была волна поджогов. Мама всегда волновалась, что наш дом подожгут. Эта земная пони, как ее там[1], пошла войной на пожары в городе.

— Ммм, мой будущий принц — дикарь, пришедший из диких земель, — тихо прошептала Селестия. — Думаю, нам нужен мэйнхэттенец в замке. Немного дикости может пойти нам на пользу.

— Итак, если вы не возражаете, я спрошу, — сказал Гослинг, поворачиваясь, чтобы получше рассмотреть Селестию. — Что случилось с заголовками газет сегодня утром?

— Уф, у меня нет никакого желания говорить об этом, — с отвращением ответила Селестия.

— Ладно. — Освободив копыто, Гослинг прижал его к губам Селестии, чтобы заставить ее замолчать. — Ты не можешь говорить об этом. Кто хочет рассказать мне о том, что происходит?

Когда глаза Селестии расширились, а затем она несколько раз моргнула в шоке от того, что ее заставили замолчать, ответ дала Кейденс:

— Скайфайр Флэш сделала несколько ужасных заявлений о тебе, включая утверждение, что ты принудил ее к нежелательному сексу.

— Что? — Гослинг извивался в хватке Селестии, но большая белая кобыла удвоила усилия, отказываясь отпускать его. — Вся школа называла меня педиком, потому что я отказался трахнуть эту бабу! Это она пустила слух! — В гневе Гослинга его мэйнхэттенский акцент усилился. Его уши встали дыбом от гнева, а уголок глаза начал подергиваться. Он стал вырываться из объятий Селестии, но она была намного сильнее.

— У нее очень замысловатая история, которую она рассказала газетам. — Кейденс молча надеялась, что Селестия сможет крепко держать Гослинга. Жеребец выглядел убийственно, и его гнев немного пугал Кейденс. Добродушного жеребчика, которого она знала и любила, больше не было. — Она сказала, что выдумала историю о вашей разлуке, чтобы защитить свою репутацию.

— Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышала. — Твайлайт с отвращением фыркнула и закатила глаза.

— Твайлайт, прочитав ее "интервью", я могу сказать, что она не кажется мне особенно умной. — Кейденс моргнула, затем повернулась и посмотрела на Гослинга. — И что же ты в ней нашел?

— Еб…

Гослинг замолчал, когда Селестия поцеловала его в губы достаточно долго, чтобы заглушить вырвавшееся изо рта слово.

— … если бы я знал, — закончил Гослинг, когда Селестия отстранилась.

— Она утверждает, что ей пришлось придумать изощренную историю расставания, чтобы сохранить свою репутацию в целости и сохранности. Она утверждает, что была хорошей девочкой, папиной дочкой, и что она не хотела, чтобы сердце ее отца было разбито, поэтому она все выдумала, чтобы защитить себя и защитить его. В своем интервью она несколько раз противоречит сама себе. Она утверждает, что ты изнасиловал ее, а когда она умоляла тебя остановиться, чтобы не быть беременной матерью-подростком, ты избил ее, несколько раз ударив по лицу, затем содомировал и оставил без возможности посещать школу в течение двух недель.

Гослинг снова забился в объятиях Селестии:

— Эта тупая баба упала и разбила себе нос, когда мы катались на коньках в Клопперфеллер-центре! А еще она сломала зуб и рассекла губу! Вот почему она две недели не ходила в школу… эта лживая, коварная ш…

Селестия снова применила цензурный поцелуй — быстрый нежный чмок, заглушивший нелицеприятное слово, которое произнёс Гослинг. Отстранившись, она прижалась губами к уху Гослинга и прошептала:

— Следи за собой, Гослинг. Вульгарность тебе не к лицу.

— Беременная мать-подросток… — Шайнинг Армор с отвращением поморщился и покачал головой. — Интересно, репортер ее наставлял, что говорить? — Единорог наклонился, потрепал сестру копытом и сказал: — Мне очень жаль, Твайли.

Повернувшись, чтобы посмотреть на брата, Твайлайт ответила:

— Я не сержусь… во всяком случае, не на тебя.

— Пресса все еще в сборе. — Лицо Рейвен превратилось в профессиональную маску. — Мы должны подготовить заявление о том, что произошло с поездом. Как мы это представим? Терроризм? Сочтем ли мы это случайной катастрофой и скажем, что мост просто просел, потому что он старый и дерево прогнило? Как мы это преподнесем?

— Мы скажем правду, — сказала Селестия, ослабив хватку на Гослинге. — Мы скажем им, что мост был поврежден, но мы не знаем, кем. Затем мы заклеймим всех виновных как трусов, бессердечных трусов, которые нагло нападают на беззащитных, безоружных гражданских лиц.

— Я сделаю это, — предложил Шайнинг Армор. — Я могу выступить в роли представителя высшего сословия, чтобы привлечь столь необходимое общественное сочувствие. Я могу стать тихим, спокойным голосом разума, который так нужен нашей нации в период национального кризиса.

— У тебя это очень хорошо получается, — сказала Луна, делая комплимент Шайнинг Армору. Она выглядела растерянной и расстроенной. — Мы оказались в самые трудные времена… — Она покачала головой и больше ничего не сказала, ее слова затихли.

Глубоко вздохнув, Селестия закрыла глаза, и ее уши прижались к голове:

— Прости, но я хочу побыть с Гослингом наедине. Придумай или скажи все, что нужно, чтобы оправдать мое отсутствие.

— Конечно, тетушка, — ответил Шайнинг Армор, пока все пони собирались уходить.

* * *

Оставшись одна, Селестия похлопала по подушке, на которой растянулась, приглашая Гослинга сесть рядом с ней. Он выглядел обеспокоенным, она видела и слышала в нем что-то новое для себя. Его уверенность в себе исчезла, и она увидела сердитого, обеспокоенного жеребчика. Это заставило ее полюбить его еще больше.

Когда он подошел и сел рядом с ней, то выглядел встревоженным. Было очевидно, что он не в духе, она видела боль в его глазах. Он начал расправлять крылья, но не в качестве извращенной сексуальной демонстрации, а от нервного беспокойства. Его движения были отрывистыми, неуклюжими, и она подумала, не чувствует ли он себя неловко из-за того, что прихорашивается перед ней.

— Гослинг…

Жеребец не ответил, но сильно дернул за одно из своих взъерошенных маховых перьев. Она услышала, как он сдавленно вскрикнул. Она сидела, застыв в нерешительности, не зная, что делать. Он был так похож на нее некоторыми своими манерами. Она тоже иногда была слишком грубой, когда прихорашивалась в напряженные моменты.

Она не хотела, чтобы он начал ощипывать себя.

Чувствуя себя очень похожей на испуганную школьную кобылку, Селестия перебралась на подушку и приблизилась к Гослингу. Она глубоко вздохнула, облизала губы, а затем сделала то, что, пожалуй, было самым интимным, что могли сделать друг с другом два пегаса. Она взяла его крыло своей магией, оттянула его от тела и начала его расправлять. Он застыл, когда ее нежные прикосновения коснулись его. Она принялась за работу, расправляя его перья — они были в довольно запущенном состоянии после всех полетов, которые он совершил за этот день. Она почувствовала, как сердце забилось в горле. Она боялась, что он может отстраниться, что он может сопротивляться ее ухаживаниям. Ее собственное напряжение возросло до такой степени, что она боялась расплакаться.

Но он не отстранился. Он сидел, застыв, с широко раскрытыми глазами, словно не мог поверить в происходящее. Селестия наблюдала за ним, пока работала. Она ощущала вкус соленого пота на его крыльях, а от пыли, грязи и копоти у нее на языке оставалось неприятное ощущение. Это был странный момент, и Селестия была в замешательстве. Было ли это материнство? Пегасы прихорашивали своих малышей до тех пор, пока те не становились достаточно взрослыми, чтобы делать это самостоятельно, а потом эта практика прекращалась. Это было очень интимное действо — прихорашивание других. Она надеялась, что не будет его матерью, ему достаточно материнской заботы от Слит. Она хотела дать ему что-то еще. Она придвинулась поближе, чтобы было удобнее.

В ушах у нее звучали звуки его дыхания, каждый вдох и выдох был прерывистым. Она чувствовала, как дрожит все его тело. Она старалась разгладить его взъерошенные, запущенные перья и чувствовала, что между ними что-то есть, какая-то искра, какая-то связь. Она принюхалась, и в ноздри ей ударил безошибочный запах мускусного мужского возбуждения.

Подняв голову, Селестия одарила Гослинга самым пылающим, манящим взглядом, на который только была способна. Она смотрела в его глаза, пытаясь заглянуть в его душу. Он дрожал, и, даже не глядя вниз, она поняла, что он пытается спрятаться от нее, часть его души выплеснулась наружу. Запах его нетерпения будоражил ее чувства.

— Гослинг, если бы твоя принцесса велела тебе взять ее, ты бы взял? — тихим шепотом спросила Селестия.

— Нет, моя принцесса, я бы не стал, — ответил Гослинг хриплым, писклявым голосом.

— Если бы я предложила тебе себя прямо сейчас, ты бы мне отказал?

— Да, отказал бы. — Гослинг сглотнул, и Селестия увидела, как комок спускается по его стройной шее.

— Мы оба знаем, чем это закончится. Мы будем вместе… У меня есть потребность, я могу сказать, что она есть и у тебя… И Кейденс даже говорит, что пара должна посмотреть, как все устроено, прежде чем пожениться. — Селестия почувствовала растущее тепло в животе, когда подошла к Гослингу. В нем было столько юношеского энтузиазма. На мгновение она прикусила губу, размышляя о том, как все могло бы быть. В голове пронеслись лихорадочные образы неуклюжих, но ласковых сплетений, в ушах слышалось тяжелое дыхание, а сердце стучало о ребра.

— Моя милая, — сказал Гослинг тихим, напряженным голосом, стараясь держать себя в копытах, — ты полюбила меня таким, какой я есть. Если бы я изменил свою сущность, я бы не был тем пони, в которого ты влюбилась. Если бы я изменил свою сущность только для того, чтобы удовлетворить тебя, я бы предал тебя, а ты — меня, потому что мы оба оказались бы в постели с незнакомцем.

Приостановившись, Селестия заглянула ему в глаза, и ее мордочка оказалась в нескольких сантиметрах от его мордочки:

— Тогда, полагаю, есть только одна вещь, которую мы можем сделать, чтобы исправить эту ситуацию, мой дорогой Гослинг…

## Глава 18

* * *

— Я не уверен, что это решит нашу проблему, — прохрипел Гослинг, когда Селестия опустилась на его спину. Она была тяжелой, в ней было шокирующее количество веса для такой тонкой и хрупкой на вид, но Гослинг никогда бы этого не сказал. Он бы никогда не сказал, что кобыла, которую он любил, весила столько же, сколько нейтронная звезда. Ему пришлось напрячься, чтобы удержать ее на ногах, при этом ноги его странно перекосились, что весьма затрудняло его усилия. Он почувствовал, как ее нога потянулась под ним, уперлась в его бок, а затем ее задняя нога уперлась во внутреннюю часть его бедра, отведенного под углом. Что-то бархатистое прижалось к чему-то чувствительному, и ему стало щекотно. Он начал хихикать. Его резкие движения, когда он хихикал, только усугубляли ситуацию.

— Тише ты, — приказала Селестия, — и сосредоточься на том, чтобы удержать свою принцессу, мой маленький пони.

Вдохнув поглубже, Гослинг стал ждать, напрягая все тело, когда почувствовал, как живот Селестии терся о его круп. Это была пытка. Она хотела замучить его до смерти, он был уверен в этом. Он отказал ей, и вот теперь это.

— Справа спереди желтый, — сказала Селестия.

Сжавшись, Гослинг сделал шаг, пытаясь опередить Селестию и добраться до ближайшего места в пределах досягаемости. Когда он двинулся, то почувствовал, как она скользит по его спине, и услышал, как она шипит, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Он почувствовал, как… что-то прикоснулось к его позвоночнику, рядом с крупом. Точнее, два чего-то. Он старался не думать о том, что это может быть. Возможно, это были острые части костей на ее тазу, насколько он знал. Он покачнулся, едва не потеряв равновесие, и Селестия еще больше усугубила ситуацию, когда на него навалилась еще большая часть ее тела. Ей пришлось потянуться еще дальше, чтобы достать до другого места, так как он занял самое близкое.

— Гослинг, как получилось, что обе твои задние ноги упираются в мою заднюю ногу? — Селестия на мгновение задумалась, а затем ответила на свои же слова: — Подожди, не отвечай. Некоторые вещи лучше оставить в тайне, мой маленький пони.

Пот струился по животу Гослинга и стекал по ногам, пока его любимая принцесса устраивалась на его спине. Он стиснул зубы и постарался как можно лучше держать себя в копытах.

— Слева спереди синий, — сказала Селестия.

Оглядевшись по сторонам, Гослинг понял, что у него стояк. Он заскулил, поднял левую переднюю ногу, а затем потянулся к единственному синему пятну, до которого смог дотянуться. Он покачнулся, чуть не упав, и, поставив правую ногу под углом, прогнулся в спине, оказавшись без поддержки. Каким-то образом он удержался от полного падения, но теперь его принцесса была вынуждена балансировать на его крупе. Он старался не думать о том, как, должно быть, выглядит в данный момент, наклонившись, когда горячий, потный живот Селестии упирается ему в спину. Он хныкал.

Дверь открылась, и Кейденс вошла без стука. Она стояла и смотрела. Кейденс никак не отреагировала на происходящее, просто смотрела на то, что видела, склонив голову набок.

— Кейденс, — напряженным голосом поприветствовала ее Селестия, с трудом удерживая равновесие на Гослинге, который лежал лицом вниз, задрав голову. Селестия расправила крылья, чтобы не дать себе упасть. — Мы просто пытались снять небольшой стресс.

— Я вижу, — ответила Кейденс. — Раз… два… три… четыре… пять. — Кейденс кивнула. — Интересно, считается ли жульничеством наличие пяти ног, на которых можно стоять?

С хрюканьем и вздохом Гослинг рухнул на пол, и Селестия рухнула на него сверху. Самые восхитительные ее части, которые он только мог себе представить, терлись о него, вдоль позвоночника, и она была похожа на плотное, тяжелое бархатное облако, способное каким-то образом выбить из него жизнь. Смерть была неминуема, но какой же это был способ уйти.

— Не хочу прерывать вашу игру в "Твистер", но я надеялась выманить вас обоих из вашей комнаты. Еще осталось немного дневного света, а пресса уже начинает беспокоиться. Могу ли я порекомендовать вам бодрящий холодный душ?

Ничего больше не сказав, Кейденс повернулась, вышла и закрыла за собой дверь.

* * *

Сразу за дверью Селестия остановилась. Гослинг поднял голову, однако она держала свою голову высоко, так что трудно было смотреть ей в глаза. Она дрожала. Гослинг поднял бровь и сделал шаг ближе. Это был частный зал, и он был пуст, если не считать нескольких гвардейцев, расположившихся в альковах несколько поодаль.

— Милая, ты в порядке? — спросил Гослинг.

Покачав головой, Селестия ответила:

— Нет. Я не хочу туда идти.

Гослинг начал что-то говорить, но Селестия продолжила, лишь на мгновение приостановившись:

— Я знаю, чего от меня ждут, Гослинг. Я знаю, что нужно сделать. — Селестия сделала паузу и несколько раз фыркнула. Гослинг подумал, не собирается ли она заплакать. Он придвинулся ближе и заботливо подтолкнул ее носом в шею.

— Я все время думаю о том, чтобы отречься от престола, — призналась Селестия. — Просто уйти в отставку. Когда Эквестрия была маленькой, править было легко. О, это было трудно, не пойми меня неправильно, но управлять было легко. Земли было немного, и управлять ими было относительно легко. Это был остров цивилизации в море чудовищ. Дискорд многое разрушил.

В ожидании Гослинг стоял, навострив уши, и слушал. Он был рад, что его матери не было здесь, чтобы услышать имя Дискорда. Она бы плевалась и ругалась.

— А теперь… Боже мой… В Мэйнхэттене больше миллиона пони. — Селестия покачала головой. — Я даже не помню точных цифр. Но во всем Мэйнхэттене в одном городе собрано больше пони, чем во всей Эквестрии, когда был наш золотой век.

— Четвертая Селестиальная Эра… Полковник Пёрпл Дарт… Эра южной экспансии…

Опустив взгляд, Селестия подмигнула Гослингу.

— Что? Я говорил, что мне нравится история. Мама каждый вечер перед сном устраивала мне викторину с карточками, ясно? — Серое лицо Гослинга слегка потемнело, он покраснел и раздул ноздри.

Через мгновение Селестия кивнула головой:

— Гослинг, я иногда беспокоюсь, как старый способ управления и монархия выдержат, когда нас будет становиться все больше и больше. Эквестрия — это опасная смесь старого и нового. Иногда я беспокоюсь, что все разлетится на части.

— Ой-вей, — сказал Гослинг тихим голосом, похожим на голос его матери. — Все меняется, но традиции выживают. Только не все традиции. Некоторые рушатся, а на их место приходят новые. — Он поднял голову так высоко, как только мог. — Ты — Вечное Солнце, последняя из Великих Первых Племен. Та империя не выжила, и нет никаких гарантий, что выживет и эта…

— Гослинг…

— В конце концов, все изменится. Что-то изменится. Эквестрия может перестать быть Эквестрией. Но ты все еще будешь здесь, присматривая и направляя всех маленьких пони, которые еще могут быть рядом. — Глаза Гослинга сузились. — Мудрые всегда будут следовать за тобой. Глупые отвернутся, чтобы встретить свою собственную погибель.

— Я… Гослинг… ты… я… — Потрясенная, Селестия замолчала. Сжав губы в узкую линию и нахмурив брови в раздумье, она толкнула дверь и шагнула в зал.

* * *

Когда дверь открылась, Гослинг услышал патриотическую музыку. Настроение в зале было сдержанным. Прибыло еще больше репортеров, и зал был переполнен. Бар был переполнен, а фуршетные столы заполнялись блюдами. Никто не танцевал. Репортеры стояли, переговариваясь друг с другом. Другие образовали кольцо вокруг Шайнинг Армора и слушали, навострив уши.

Глядя на Шайнинг Армора и на то, как он справляется с кризисом, Гослинг стремился к чему-то лучшему в жизни. Ему нужно было вернуться в школу. Ему нужно было остаться в гвардии. Возможно, пришло время повзрослеть, стать немного серьезнее и стать офицером. Может быть, пришло время удвоить курс терапии. Он все еще злился на Скайфайр Флэш и на ситуацию, которая заставила его бросить школу. События этого дня подняли на поверхность его сознания много болезненных вещей. Это было похоже на то, как плоть выталкивает занозу после того, как она загноилась в ране.

Взглянув на Селестию, Гослинг понял, что ему пора стать тем пони, которого она заслуживает. Впрочем, долго размышлять об этом у него не было времени: несколько представителей прессы приближались к ним, стараясь поспешить и не бежать.

Когда одна из них оказалась достаточно близко, она заговорила, прежде чем остальные успели ее опередить:

— Я надеялась узнать ваше мнение о том, что произошло.

Селестия глубоко вздохнула, и ее бока расширились. Прежде чем она успела заговорить, ее прервала кобыла:

— Нет, прошу прощения, ваше величество, но я надеялась узнать его мнение. — Кобыла указала на Гослинга.

Вздрогнув, Селестия сглотнула.

Поставленный в тупик, Гослинг застыл на месте, почти забыв моргнуть. Он не знал, что сказать, что сделать, чего от него ждут. Он не был уверен, что говорить безопасно, и что — мнение, одобренное Короной. Он не был проинформирован об официальной позиции Короны.

Он глубоко вздохнул, и в его пересохшем горле почти раздался свист.

Прочистив горло, Гослинг заговорил, надеясь, что не выставит себя дураком:

— Прежде всего я хотел бы попросить всех моих собратьев из Первых Племен собраться вместе. Мы нужны нашим принцессам. Возможно, кто-то из вас отступил от своей веры. Может быть, некоторые из вас являются членами Первых Племен только по названию. Может быть, некоторые из вас — старые, закостенелые традиционалисты, надеющиеся на возрождение старых порядков. Я говорю вам следующее… — Гослинг сделал паузу и прислушался к тому, как вокруг него царапают ручки по бумаге. — Сейчас ваше время. Возродите старые порядки. Слишком долгое время слишком много пони поклонялись Королевским сестрам не тем способом. Много надоедливых поклонов, много бесполезного преклонения к земле. Они лишь оказывают Королевским сестрам почести.

Гослинг почувствовал, что сотни глаз устремлены на него, впиваясь в его плоть. Он чувствовал себя уязвимым, незащищенным, у него пересохло во рту, и он осознавал, что его голос постоянно срывается. Но это не имело значения, он должен был продолжать:

— Мы должны показать другим, как это делается! Если вы не знаете, обратитесь к старшим и спросите, что можно сделать… Давным-давно мы служили аликорнам, не потому что должны были, а потому что хотели. Мы построили империю красоты из нашей любви к ним. Мы можем служить им наилучшим образом, вернувшись к старым традициям и приняв их! Восстановите наши традиции!

Репортеров собралось еще больше, и Гослинг на минуту закрыл глаза, прекрасно понимая, что почти все пони в зале сейчас смотрят на него, включая его мать. Все еще закрыв глаза, он продолжил:

— Мы можем служить Королевским Сестрам наилучшим образом, заботясь о том, что им дорого… об Эквестрии и пони, которые там живут. Представители Первых Племен, меня зовут Гослинг, сын Слит, и я здесь, чтобы попросить вас начать новую эру государственной службы!

Глубоко вздохнув, Гослинг приготовился говорить дальше, но его заглушил гром аплодисментов. Он открыл глаза, изумленно моргнул и почувствовал, что у него горят уши. В море лиц он увидел голубые глаза своей матери и ее белое лицо. Ее серебристо-белая грива рассыпалась по морде и прилипла к влажным щекам. Она плакала. Гослинг почувствовал, как у него что-то перехватило в горле, и даже если бы его не заглушили топот копыт, свист и вой, он не смог бы продолжать. Его голос пропал. Увидев, как плачет мать, он не выдержал.

Толпа расступилась, и Гослинг бросился вперед, чтобы обнять мать.

* * *

Объятия матери были теплыми и успокаивающими. Она прижалась к нему, дрожа, ее щеки были влажными, ее крылья обвились вокруг его шеи. Гослинг не обращал внимания на вспышки фотокамер. В данный момент ему было все равно, все знали, что он любит свою мать. Он поцеловал ее в макушку и удивился, как это он стал намного выше ее.

Когда он был моложе, она целовала его в белое пятнышко между ушами, называя его своим особым местом. Теперь же она не могла дотянуться до него, если только он не склонит голову. Так много изменилось за столь короткое время. Он рос… и рос… и рос. Сваха наставила его на путь любви. Возможно, он скоро женится, возможно, даже раньше, чем ожидал. Его жизнь превратилась в вихрь, и теперь он оказался в самом его центре, не в силах сделать ничего, кроме как попытаться выкарабкаться.

Кто-то подошел сбоку, и по одному только размеру Гослинг понял, что это Селестия. Он почувствовал, как два крыла обхватили его и его мать. Теперь они стояли втроем: Селестия — самая большая, Слит — самая маленькая, а Гослинг — где-то посередине.

— Это мой будущий супруг, которым я дорожу больше всего, — сказала принцесса Селестия теплым голосом, который каким-то образом пробивался сквозь весь шум вокруг нее без микрофона. Других слов произнесено не было, но Селестия склонила голову, выгнув шею так, чтобы быть ближе к двум пони, которых она обняла.

Множество камер вспыхнуло, чтобы запечатлеть этот момент, и прозвучало множество слов.

Затем один старый пегас-репортер крикнул:

— Мазл Тов![1] — и зал обезумел.

## Глава 19

* * *

Подняв глаза от тарелки с ужином, Гослинг увидел Севилью. Крепление для камеры исчезло, а снаряжение, похоже, было убрано в сумки. Земной пони держал во рту тарелку с едой, а его глаза смотрели на стул напротив Гослинга, задавая немой вопрос. Гослинг на мгновение взглянул на мать и увидел, что она кивнула, поэтому он тоже кивнул.

Севилья поставил свою тарелку на стол и сел с благодарным видом. Он посмотрел на Гослинга, кивнул и сказал:

— Спасибо, новый друг.

— Удачный первый рабочий день? — спросил Гослинг, запихивая в рот овощной пельмень, приготовленный на пару.

Земной пони откинулся в кресле и закрыл глаза. Он ссутулился от усталости. Подняв передние ноги, он уперся ими в край стола и после нескольких мгновений глубокого, успокаивающего дыхания снова открыл глаза:

— У меня был самый лучший день в жизни. Начался он нелегко, но… Я даже не знаю, с чего начать.

Пожевав, Гослинг стал ждать. Он наблюдал за тем, как его мать делает глоток, и навострил уши, когда в ее бокале зазвенели кубики льда. Повернувшись, он посмотрел на принцессу Селестию и принцессу Луну, которые в отдалении обсуждали, что будет дальше после нападения на поезд.

— Мой день начался с того, что меня отдубасил Палатино Паломино, потом меня спас один очень милый пони, потом я получил новую работу, потом я пообщался с Рейвен, и она дала мне несколько эксклюзивов для работы, потом я поговорил с принцем Блюбладом, и он дал мне эксклюзивное интервью, в котором открыто обсудил все способы, которыми Эквестрия могла бы стать лучше. Это был честный и освежающий обмен мнениями, гораздо лучше, чем речи в стиле "все прекрасно", которые произносят многие политики.

Подняв вилку, Гослинг съел еще один пельмень и почувствовал на себе взгляд матери. Даже не глядя, он знал, что она гордится им. Он прожевал несколько раз, поднял стакан и выпил освежающую, ледяную, солнечно-оранжевую Селестия~Колу. Цитрусовые и тамаринд — идеальное сочетание, и, учитывая его положение, пить его было вполне уместно. Сумма от каждой проданной бутылки шла на благотворительность.

— Я также пообщался с Кейденс и Шайнинг Армором, потом с Найт Лайтом и Твайлайт Вельвет. Я познакомился с Флурри Харт. Спайк устроил мне экскурсию по замку. — Севилья вздохнул и опустил взгляд на свою тарелку с едой. — У меня был самый удивительный день. — Земной пони замолчал и принялся за еду.

Трио ело в молчании, радуясь минутному покою. Это был долгий день для всех пони. Все шло своим чередом и скоро уже должно было закончиться. Гослинг был рад, что день закончился, ему нужно было поспать. Он устал, вымотался и измучился, пролетев сотни километров за один день.

— Принцесса Луна… Я не хочу показаться антагонистом, но мне бы очень хотелось задать вам вопрос, если можно, — спросил единорог-репортер.

Набив рот маслянисто-чесночным куском жареного красного картофеля, Гослинг, жуя, прислушивался к разговору. Он любил картофель, но лучшие блюда из картофеля готовила его мать. И это было главным.

— Я хотел бы узнать, не могли бы вы рассказать мне, что вы думаете о своей предстоящей свадьбе с рядовым Гослингом.

К чести Гослинга, он не уронил вилку, услышав вопрос репортера. С полным ртом еды он перестал жевать и повернул голову. Он услышал стук столового серебра, доносившийся со стороны матери. Во рту стало слишком сухо, чтобы глотать. Полупережеванный картофель остался за щеками.

— Эм… — голос Луны звучал нерешительно.

— Я спрашиваю только потому, что старые законы все еще действуют. Они никогда не были вычеркнуты из свода. Королевское "Мы" все еще в силе, и вы с сестрой по-прежнему являетесь единым королевским образованием, поэтому в вашей речи все еще звучат "Мы", "Наш" и "Нам".

— Эти законы все еще существуют? — спросила Луна.

Гослинг пытался сглотнуть слюну, чтобы проглотить наполовину пережеванную пищу. Это казалось невыполнимой задачей. Его челюсть двигалась, а горло грозило сомкнуться, если он попытается проглотить кусок картофеля. Гослинг чувствовал, как вокруг его груди образуется все более тугая полоса. Он взглянул на Севилью, который сделал паузу, чтобы придать веса своим словам. Он выглядел ошеломленным.

— Сестра, неужели эти законы все еще существуют? — Голос Луны звучал одновременно забавно и любопытно.

— Мы по-прежнему единое королевское образование, — ответила Селестия, — видимо, я так и не успела изменить эти законы. За последнюю тысячу лет я стала немного занята. Случалось всякое. Много чего… Я потеряла всякий интерес к браку, а потом вернулась ты, и, по правде говоря, я не слишком задумывалась о них, а не имея интереса к браку, я даже не думала о том, что это может стать проблемой… — Слова Селестии оборвались.

— Ма, — прохрипел Гослинг тихим голосом, который был не более чем придыханием. — Ма, мне страшно.

— Мне тоже, — прошептала Слит, потирая передние копыта.

—  Мы все еще "Мы". — Гослинг услышал это в голосе Луны. Ей нравилось это развитие событий. Он взял свой стакан Селестия~Колы, сделал глоток и успел проглотить полный рот картошки, как Луна сказала что-то еще: — О, Мы очень заинтригованы предстоящим браком.

— Будет ли закон сохранен или его отбросят как акт Privilegium Nobilitatis[1]?

Гослинг не понял, что именно было сказано, но это прозвучало одновременно и важно, и немного враждебно. Он бросил на мать обеспокоенный взгляд, и в ее пронзительных голубых глазах отразился ужас. Ему стало жаль ее. Она была не против всех его отношений, но это пугало ее. Что-то глубоко внутри Гослинга возмущалось происходящим, и ему хотелось надавать кому-нибудь из пони пинков за то, что он расстроил его мать. Он услышал, как скрипнули его собственные челюстные мышцы. Гослинг не был жестоким пони, но кто-то расстроил его мать.

— Нам и в голову не придет злоупотреблять законами ради собственной выгоды, — сказала Селестия холодным голосом, в котором не было ни капли обычной привязанности к маленьким пони. Ее теплота и милосердие исчезли. От этого звука ужас Гослинга усилился.

Напрягая слух, Гослинг достаточно хорошо знал ее, чтобы понять, что она сердится, и очень сильно. Он отложил вилку и стал молить свой разум придумать план. Ему нужно было отвлечь внимание, нужно было сделать что-то, чтобы разрядить обстановку. Ему было интересно, как долго еще Луна будет наслаждаться этим, и когда ее сестра расстроится. Вероятно, не очень долго. Его проинформировали, что настроение Луны в лучшем случае переменчиво, а ее ярость проявляется быстро и сильно. Принцесса Луна не обладала той сдержанностью, которая была у ее сестры. Она была свирепой и непостоянной пони, которая была способна наброситься даже на самую незначительную обиду.

— Я заметила, что в прошлом у вас было много мужей, но запись о последнем браке была скрыта от посторонних глаз. Могу я спросить, почему?

Гослинг знал, почему. Селестия рассказала ему. Она упоминала об этом. Он почувствовал нарастающее беспокойство. Меньше всего сестре нужно было болезненное, разрывающее сердце напоминание о прошлом. Луна, будучи Найтмер Мун, убила его. Отбросив вилку, Гослинг поднялся из-за стола. Пришло время вести себя как дурак.

— Эта запись была закрыта по определенной причине, и ее содержимое останется закрытым, — ответила Селестия. — Разве мы не имеем права на конфиденциальность в отношении болезненных семейных дел?

— Предполагается, что эти записи должны быть общедоступными. Учитывая время и эпоху, я предполагаю, что с вашим общим мужем что-то случилось. Глупо скрывать это, когда любой пони может сложить дважды два. Был ли он жертвой Найтмер Мун?

Прежде чем Селестия или Луна успели что-то сказать, Гослинг встал между ними и репортером. Он был в ужасе, мышцы его спины сжимались и дергались самым болезненным образом, и ему захотелось выблевать свой ужин. Но это было только внутри. Внешне он улыбался, выглядел хладнокровным, спокойным и собранным.

— Извините нас, — сказал Гослинг своим самым очаровательным голосом, когда произнес свое восклицание. — Это был очень, очень длинный день для всех нас. Не знаю, как вы, а я уже готов к вечернему отдыху. — Гослинг склонил голову перед репортерами, собравшимися вокруг двух сестер.

Он поднял голову и посмотрел на Селестию и Луну, а затем продолжил:

— Дамы… не окажете ли вы мне честь составить вам компанию?

— Гослинг… — В глазах Селестии были замешательство и паника, Гослинг это видел.

Требовалось что-то более сильное. Гослинг нахмурил брови и соблазнительно подмигнул, надеясь, что ни одна из сестер не убьет его потом, не бросит в подземелье, не изгонит, не прогонит и не бросит в бездну, куда бы его ни прогнали.

— Дамы… давайте признаем, что я молод, красив и меня хватит с лихвой, — сказал Гослинг самым шелковистым голосом, на который только было способно его сухое, пересохшее горло. Вспыхнула вспышка. Гослинг начинал ненавидеть камеры. Ему хотелось засунуть ее репортеру в глотку. Или, может быть, с другого конца.

— Ооо, сестра, я очень заинтригована, — сказала Луна, подталкивая сестру. — Пойдемте, Мы удаляемся.

Гослинг почувствовал в горле что-то, напоминающее зазубренное битое стекло. Он расправил крылья и подтолкнул обеих сестер. Селестия ничего не сказала, когда Гослинг опустился на пол между двумя сестрами. Снова засверкали камеры, и Гослинг понадеялся, что с его матерью все в порядке. Он надеялся, что у нее хватит ума сбежать самой. Он задавался вопросом, где находится Блюблад и почему он не вмешался.

Нужно было что-то сделать, чтобы показать, что все в порядке. Двери, ведущие в приватный зал, находились довольно далеко. Гослинг шел между двумя сестрами и чувствовал, как у него потеют подкрылки. Селестия казалась почти деревянной, в то время как Луна каким-то образом умудрялась пошатываться, когда выходила из зала. Селестия была обижена, и Гослинг подозревал, что Луна разыгрывает ее — Луна была умна.

Наклонившись и слегка вытянув шею, он поцеловал Луну в щеку. Она была не так высока, как Селестия. Она выглядела удивленной, и он почувствовал, как напряглось все ее тело, когда она испуганно заскулила. Вероятно, это был поход в подземелье или, возможно, в Грот Меринов. Нежелательные сексуальные домогательства и прикосновения к ее королевскому телу без разрешения — за такое полагалось суровое наказание. Он старался не думать об этом. Может быть, Селестия его помилует. А может, все закончилось, все было кончено, и все будущие планы на брак были бы отменены из-за внезапных осложнений. Может быть, Селестия положит конец всему этому, чтобы избежать осложнений и обвинений.

Вытянув шею как можно сильнее, он не смог дотянуться до щеки Селестии — она держала голову слишком высоко, чтобы он мог ее поцеловать. Он напрягся, как голодный пони, надеясь, что яблоко окажется совсем рядом. После минутной борьбы он решил поцеловать Селестию в шею, помня о вспышках. Гослинг почувствовал, что его тошнит от беспокойства, а его ужин грозил снова вернуться. Он чувствовал кислую желчь в задней стенке горла, когда вышагивал по комнате с таким видом, словно был счастливым жеребцом, которому предстояло переспать не с одной, а с двумя принцессами. Он был похож на роскошного, обходительного, утонченного павлина, когда вел сестер прочь, по крайней мере внешне, и шел с высоко поднятым хвостом.

Прогулка до дверей была самой долгой и трудной в его жизни. Двери открылись, и Гослинг провел сестер внутрь, каким-то образом сохраняя уверенную, похотливую походку. Когда двери за ними закрылись и пресса перестала быть видна, Гослинг чуть не упал, и упал бы, если бы его не подхватила Луна.

Переживая страх, стресс и беспокойство, Гослинг изверг свой ужин на Луну, пока она пыталась его удержать, покрыв ее кусочками красного картофеля, овощными кнедликами на пару́ и сладким картофельным суфле.

## Глава 20

* * *

Гослинг опустился на кучу подушек после того, как Луна вышла из ванной. Он свернулся калачиком, и в его мозгу едва укладывался тот факт, что он только что принимал душ с Луной, как и все остальные пони. Он был почти в забытьи, в каком-то беспорядке. Селестия чистила ему зубы, пока он, сгорбившись, не реагировал на происходящее, ведя себя в душе как взмыленный жеребенок.

Селестия, устроившаяся на той же куче подушек, что и Гослинг, пыталась успокоить себя. Она наблюдала за своей сестрой Луной, которая шаркала по комнате, вышагивая, ее шерсть была гладкой и немного влажной от душа. Протянув переднюю ногу, Селестия зацепилась ею за тело Гослинга и подтащила его ближе.

Посмотрев на свою сестру Луну, Селестия сказала:

— Я бы хотела, чтобы Кейденс привели ко мне как можно скорее.

Луна моргнула, ее уши дергались в разные стороны, но при этом она пыталась понять, зачем сестре понадобилось приводить Кейденс сюда. Она посмотрела на Гослинга, который сжимал живот и стонал.

От необутых копыт Луны не доносилось ни звука, пока она ступала по полу к дверному проему. Она распахнула ее и вышла наружу, закрыв за собой дверь. Селестия опустила голову, и ее брови изогнулись в ласковой защитной гримасе, когда она притянула его еще ближе.

— Ты поступил очень храбро, — прошептала она, прижимаясь губами к уху Гослинга.

— Мне плохо, — пробормотал Гослинг неуклюжими от тошноты губами.

— Успокойся, это пройдет, — ответила Селестия, а затем с тихим сиплым выдохом заставила его замолчать.

Дверь открылась, и Луна вернулась внутрь. Она задержалась у двери, переминаясь с правого копыта на левое, словно пытаясь принять решение. Постояв несколько мгновений в нерешительности, она рванулась вперед и нырнула в кучу подушек, ткнувшись в бок сестры. Устроившись поудобнее, она прижалась к шее Селестии.

— У меня проблемы? — спросил Гослинг.

— Нет, — дружно ответили Луна и Селестия.

Удовлетворенный ответом, Гослинг закрыл глаза, а затем издал стон, когда желудок попытался выскочить из его горла. Он только что вышел из душа, но уже вспотел. Крупные капли скатывались по шее, по лбу, а мышцы дрожали по всему телу.

— Они никогда меня не простят, — негромко сказала Луна.

— Некоторые из них уже простили, — ответила Селестия, прислонившись к сестре. — Однако это все еще остается предметом спора. Что касается сенсаций, то нет ничего более сенсационного, чем поднимать тему теней и грехов прошлого.

Закрыв глаза, Луна прижалась к Селестии и ничего не сказала. Теперь, сидя в тишине, Селестия кипела от злости, стискивая зубы, ненавидя все в этой ситуации и ненавидя себя за беспечность.

В дверь тихонько постучали, и Селестия сказала:

— Войдите.

Дверь открылась, и гвардеец сделал несколько нерешительных шагов внутрь, когда Луна открыла глаза. Обе сестры уставились на него, когда он бросил на них извиняющийся взгляд. Он слегка склонил голову, моргнул, а затем глубоко вздохнул.

— Принцесса Кейденс уехала. Она и Шайнинг Армор, а также Флурри Харт отправились в Кристальную Империю. — Гвардеец сделал паузу и прочистил горло. — У нас тоже возникла ситуация.

— И что же? — спросила Селестия.

— Твайлайт Спаркл решила устроить разнос прессе. Она в таком состоянии. Она магией заперла двери в зал, заманив всех внутрь, и сейчас читает им лекцию о важности приличий, мягкости и хорошего тона. Она в ярости. Мы не можем открыть двери, чтобы спасти кого-нибудь из пони. Никто не может телепортироваться внутрь или наружу. Она экранировала комнату.

— Я не буду их спасать, — сказала Селестия охраннику.

— Они сами на себя это накликали. — Луна переместила свое тело так, чтобы лучше подтянуть ноги под себя. — Спасибо… вы свободны.

Склонив голову, охранник вышел из комнаты и закрыл за собой дверь с извиняющимся выражением лица. Дверь захлопнулась без единого звука. Тяжелая тишина заполнила комнату, и обе сестры сидели, задумавшись, а Гослинг так и остался дрожащим комочком.

Не успев опомниться, Луна нарушила молчание, которое длилось несколько долгих, мучительных минут:

— Я отказываюсь верить, что Кейденс могла быть настолько беспечной, чтобы забыть что-то настолько важное.

Губы Селестии сложились в безупречную, красивую гримасу, а уши прижались к голове. После недолгого раздумья она подняла уши и наклонила их вперед, надвинув на глаза. Она повернула голову, чтобы посмотреть на сестру, и увидела, что Луна смотрит на нее снизу вверх.

— Сестра, я подозреваю, что нас разыграли, — прошептала Луна.

Кивнув, Селестия стиснула челюсти, поняв, что ее только что провели. Она уже пыталась разгадать мотивы Кейденс. Селестия обладала блестящим умом, и под ее бровями таилась мудрость веков.

— Почему Кейденс так поступила со всеми нами? — вслух задалась вопросом Луна. — Она любит нас, поэтому мы должны предположить, что она не сделала этого и не позволила этому случиться со злым умыслом. — Луна поджала губы, изобразив утиную мордочку. Поморщившись, Луна произнесла еще несколько слов. — Сестра, ты слишком хорошо обучила Кейденс.

Селестия снова кивнула, но не произнесла ни слова.

— Мне неловко, когда меня обманывают, — призналась Луна.

В третий раз Селестия кивнула, и Гослинг простонал.

— Мы отомстим за это. — Луна произнесла это горловым шепотом.

Селестия поморщилась, у нее затекла шея от того, что она кивала. Опустив взгляд, Селестия увидела, что голова Гослинга покоится на ее передней ноге. Посмотрев на него, она все поняла. Она ощутила это, как пощечину на морде. Ее уши задрались вверх и вниз, ноздри раздулись, и она почувствовала, как к ней прижалась ее сестра. Селестия смахнула слезу, образовавшуюся в уголке глаза. Она знала.

— Это вопрос доверия и прощения, — сказала Селестия голосом, в котором звучал эмоциональный гравий. Она снова моргнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Я не понимаю, — ответила Луна.

Сердце Селестии заныло, когда она посмотрела на Гослинга. По ее мордочке скатилась слеза:

— Луна, это вопрос доверия и прощения, два очень важных элемента любви. — На мгновение горло Селестии сжалось так сильно, что она испугалась, что потеряет голос. Она боролась с этим чувством, сглатывая и пытаясь продолжать. — Луна, я прощаю тебя и доверяю тебе жизнь Гослинга, как и жизнь наших подданных. Теперь ты другая пони. Пусть далекое прошлое останется позади. — Уши Селестии дернулись, когда она услышала резкий выдох Луны.

Рядом с ней грудь Луны начала подрагивать, и Селестия приготовилась стать старшей сестрой, в которой Луна так нуждалась. С каждым вздрагиванием, с каждым всхлипом по сердцу Селестии словно проводили затупившейся жестокой бритвой.

— Что нам делать друг с другом? — спросила Селестия, когда сестра с трудом подавила рыдания. — Мы должны прийти к соглашению. Гослинг, я хотела бы знать, что ты думаешь по этому поводу…

* * *

Сильная волна тошноты не позволила Гослингу ответить сразу. Он поднял голову и посмотрел в глаза Селестии, которая смотрела на него сверху вниз. Тихие звуки всхлипываний Луны вызвали ужасную боль, пронзившую его внутренности. Она могла быть ночным ужасом, который чуть не напугал его до смерти в коридоре, но она также была кобылой, кобылой с эмоциями, чувствами и нежным сердцем. Он пожалел ее.

— Гослинг?

— Я исполню свой долг, — ответил Гослинг, сказав то, что считал правильным ответом.

Подняв глаза, он увидел, как Селестия покачала головой. В ее глазах мелькнуло разочарование. Это разочарование больно кольнуло. Гослинг вздрогнул и понял, что совершил ошибку. Он напрягся, когда Селестия открыла рот, чтобы заговорить.

— Я спрашивала тебя, что ты чувствуешь, Гослинг, хотела узнать, как ты к этому относишься, а ты отвечаешь словами, произнесенными из чувства долга и преданности, а не из собственных чувств. Я считала, что ты выше этого. Мне не нужно от тебя слепое повиновение, я могу получить его от любого безмозглого грубияна. Я возлагала на тебя такие большие надежды.

Это было слишком тяжело для его желудка. Гослинг почувствовал, как в горле бурлит желчь. Он сглотнул, вздрогнув при этом, и зажмурил глаза, чтобы не заплакать. Он свернулся в клубок, еще более жалкий, и ему стало стыдно за себя. Упрек Селестии задел его.

Проблема была в том, что именно так он себя и чувствовал. Ради Селестии он готов на все. Он и раньше был готов на все. В животе у него заурчало, а кислота обожгла пазухи носа.

— Прости меня, но все, что я сделаю, будет сделано из чувства долга перед тобой, — произнес Гослинг хриплым голосом, вырывавшимся из его губ. — Этого не изменить. Я не знаю Луну так, как знаю тебя. Я не люблю ее. Но я готов стать ее другом и спутником, если она позволит мне. Наверняка мы сможем как-то договориться между собой.

— Луна… мы в затруднительном положении, — обратилась Селестия к сестре. — Я не уверена, что из этого есть выход. Я понимаю, если ты не хочешь открывать свою жизнь Гослингу. Я не стану принуждать тебя к этому по собственной воле, так же как и Гослинга. — В голосе Селестии слышалась боль, и Гослингу было больно это слышать.

— Если понадобится, я все отменю и отложу собственное счастье, — предложила Селестия.

— Нет! — сказала Луна, качая головой. — Я не буду отвечать за то, что снова причинила тебе боль. Мы можем договориться.

— Луна, это станет очень щекотливым делом. Если у тебя и Гослинга не будет интереса друг к другу, а ты найдешь любовь в другом, это сильно осложнит ситуацию. Такой скандал нанесет Нам огромный вред. Наше правление и так находится в шатком положении. Я не стану добиваться своего счастья за счет твоего. Я не стану втягивать тебя в отношения или брак, в которых ты не заинтересована.

— У меня даже не было возможности оплакать бедного Броуз Блейза. — Фыркая, а теперь и всхлипывая, Луна вытерла сопливый нос о шею сестры. — Сестра, как ты можешь доверять мне Гослинга после того, что я сделала с нашим общим мужем?

Хотя он ничего не сказал, Гослингу и самому было интересно узнать об этом. Он не питал к Луне никакой неприязни и не собирался осуждать ее прошлое, но ему было любопытно, что думает Селестия.

Прежде чем Селестия успела что-то сказать, Луна спросила:

— А как же Кастор и Поллукс? — Гослинг увидел, как Селестия вздрогнула от боли, и почувствовал, как ее нога дернулась под его головой. Его язык стал сухим и шершавым, и Гослинг закашлялся.

— Кто такие Кастор и Поллукс? — спросил Гослинг, опасаясь ответа.

— Два жеребенка, которые никогда не знали своей матери и потеряли отца, — ответила Луна сдавленным голосом. — Сестра, что ты им сказала?

Гослинг почувствовал, как Селестия снова дернулась, а затем услышал ее слова:

— Я сказала им, что их мать умерла. Мне показалось, что так будет лучше для них. — Наступила тягостная, тяжелая пауза, а потом она продолжила: — Я сказала им, что Найтмер Мун убила их родителей. Прости меня, Луна.

От этих слов Гослинг оцепенел. Он не знал, что ответить, как отреагировать, — слов не было. Он прислушался к приглушенным рыданиям Луны и влажному звуку, с которым Селестия сглотнула.

— Кастор и Поллукс познали утрату. Будучи тройняшками, они потеряли брата при рождении, а затем мать и отца. Но они выросли сильными и храбрыми. — Селестия покачала головой. — Они выросли замечательными пони.

Что-то в словах Селестии привлекло внимание Гослинга, и он задумался об этом, лежа на подушках. Последствия ее слов крутились у него в голове. Происходило слишком много всего, чтобы уследить за одной частью этого разговора.

— Тройняшки? — спросил он. Он услышал вздох Селестии.

— Тебе еще многого не сказали, — ответила Селестия, — и я не уверена, что сейчас самое время.

— Но, тройняшки, — сказал Гослинг, сосредоточившись на этой части этого путаного разговора.

— У аликорнов есть некоторые особенности в размножении. — Луна фыркнула и снова вытерла нос о шею сестры. Она потерла глаза передней ногой, пытаясь прийти в себя. — Когда мы с сестрой спариваемся с кем-нибудь из вас, маленьких пони, у нас рождаются тройняшки.

— Земной пони, пегас и единорог, — уточнила Селестия, не обращая внимания на то, как сестра вытирает сопливый нос о ее шею. — Понятия не имею, почему.

Сбитый с толку, Гослинг сказал:

— Но Кейденс…

— Она не родилась аликорном, как мы, она родилась пегасом. — Селестия высоко подняла голову, слегка фыркнула и вытерла глаза крылом. — Гослинг, со временем тебе все объяснят.

Подняв глаза, Гослинг увидел, что Селестия смотрит на него сверху вниз. Он услышал, как она сказала:

— Ты сможешь отправиться в путешествие, Гослинг? Я понесу тебя, если понадобится. Я чувствую, что нам нужно кое-что сделать.

— Путешествие? — спросила Луна, смаргивая остатки слез.

— Луна, дорогая сестра, у тебя не было возможности оплакать Броуз Блейза и попрощаться с ним. Возможно, пришло время это исправить. — Селестия глубоко вздохнула. — Пойдем, еще раз приведем себя в порядок, а затем отправимся в путь под покровом темноты. Возможно, прохладный ночной воздух пойдет Гослингу на пользу. Я знаю, что он будет полезен и для тебя, Луна.

Не успел он ответить, как Гослинг почувствовал, что его поднимает магия. Казалось, ему предстояло отправиться в путешествие. День уже был длинным. Он проснулся еще до рассвета, многое увидел и пережил за этот день, и казалось, что ночь только начинается. Подняв глаза на Селестию, он понял, что ее рог не светится — это не она подняла его с такой нежностью и заботой.

## Глава 21

* * *

Холодный ночной воздух помог Гослингу проветрить голову и снять ощущение лихорадочной усталости. Ему не нужно было ничего делать, кроме как скользить, следуя в темноте за Селестией и Луной. Они ушли без охраны, не сказав ни слова, и улетели с балкона Селестии. Луна некоторое время несла Гослинга, но холодный воздух помог ему прийти в себя.

Он смертельно устал. Это был долгий день. Последние несколько дней были очень тяжелыми. Гослинг был напряжен почти до предела, или, по крайней мере, так казалось. Каждый раз, когда он достигал точки, где был уверен, что с ним покончено, он находил в себе еще немного сил. Он вспомнил слова Рейвен о том, что она бросит его в горнило. Казалось, он уже был там.

Так вот каково это — быть супругом Селестии? Переходить от одного кризиса к другому, пытаясь найти счастье в те драгоценные спокойные моменты между ними? Постоянно задаваться вопросом, когда возникнет следующий кризис? Гослингу стали известны те вещи, о которых обычные пони не знали. Он видел, как аликорны, те самые пони, которых многие считали богинями, потели, истекали кровью и страдали. Он видел Селестию как в ее лучшие, так и в худшие времена. Чуть больше недели назад Кейденс представила ему настоящую Селестию — с потрескавшимися, окровавленными, изжеванными губами, чрезмерно ухоженными крыльями и лицом, полным нервных тиков.

Она была из плоти и крови, как и он сам. С тех пор весь его мир и все, во что он верил, перевернулись с ног на голову. Его познакомили с настоящими сильными мира сего в Эквестрии. Ему показали реальность, с которой он не был уверен, что смирится. Он увидел в своих товарищах пони такую жестокость, что его собственные переживания в средней школе померкли.

И вот теперь он скользил во мраке ночи, следуя за двумя сестрами, одну из которых он любил, а с другой, как ему казалось, запутался, следуя за ними в Вечносвободный лес, и делал это без вопросов и оговорок. Что с ним было не так? Разумные пони не ходят в Вечносвободный лес по ночам. Что бы сказала его мать? Он надеялся, что с ней все в порядке. Может, она в своих апартаментах, проводит время в тишине, а может, с Твайлайт Вельвет и Найт Лайтом.

Ему было интересно, что скажет его мать, если он женится на Луне. Что бы она почувствовала? Как бы она отреагировала? Гослинг не любил Луну, но уважал ее. Селестия все еще была разочарована его ответом, ему не хотелось подводить ее и вызывать ее недовольство, но его ответ был честным. Он сделает все, что от него требуется, — выполнит свой долг, каким бы он ни был, и сделает это без жалоб. Мать учила его, что жеребец — и муж — делает все, что нужно, и делает это без жалоб. Никакой халтуры. Халтурщики заслуживали того, чтобы им надрали уши.

Возможно, удастся договориться. Гослинг намеревался отвести Луну в сторону и поговорить с ней наедине. В глубине души он размышлял о самых разных вещах, например о том, не ревнуют ли сестры, когда делят мужа. Как это происходит? Как это вообще происходит в стадных браках? Тщательные договоренности и соглашения? Пони могут быть собственниками. Гослинг знал, что он собственник. Он не знал, что с этим делать, и был слишком утомлен, чтобы обдумать это внятно и четко. Все его текущие мысли путались и перемешивались в голове.

Внизу в темноте возвышался разрушенный замок, освещенный луной и звездами. Гослинг знал это место, слышал рассказы, знал историю. Это был замок королевских сестер-пони, место, где принцесса Селестия сражалась с Найтмер Мун, чтобы спасти Эквестрию от вечной тьмы.

* * *

Гослинг молча следил за двумя сестрами, спускавшимися по предательской лестнице. Они вошли в какой-то мрачный, жуткий мавзолей, прошли через тяжелую дверь, которая удивительно хорошо сохранилась и была запечатана магией, а затем спустились еще глубже в какие-то катакомбы.

Они спускались все глубже и глубже, проходя мимо старых урн, полок с костями и статуй пони, ныне забытых всеми, кроме, возможно, самих сестер. Гослинг шел молча, его желудок все еще болел, а мышцы спины сводило от напряжения. Пауки разбегались, когда сестры приносили свет во тьму. Пыль была густой и нетронутой.

Гослинг видел статуи аликорнов, когда они проходили мимо. Он хотел задать вопросы, но не стал. Это место обладало какой-то странной магией, оно было торжественным, печальным, в воздухе витало что-то траурное. Одна из статуй аликорна выглядела как молодая кобылка, возможно, примерно его возраста. Он задумался, была ли это просто статуя, или она изображала настоящую пони.

— Луна, дорогая сестра…

— Да?

— Это может быть трудно увидеть.

— Этого следовало ожидать, посещая могилу своего давно умершего мужа.

— Нет… Луна… ты скоро увидишь.

Сестры вновь погрузились в молчание, и Гослинг последовал за ними. Повернувшись, он посмотрел на статую жеребца-аликорна и увидел табличку с именем, прикрепленную к камню. Темпус. Здесь можно было многое узнать, но Гослинг молчал. Ему было интересно, кто такой Темпус и что он из себя представляет. Чем занимался Темпус?

* * *

Наконец, они пришли к небольшому склепу в глубине катакомб. Селестия коснулась двери своим рогом, отчего та на секунду засветилась, а затем дверь открылась. Селестия отступила от двери и позволила Луне войти.

Склеп был довольно большим, узким и длинным. В комнате стояло несколько статуй. Гослинг последовал за Селестией, которая вошла вслед за Луной. Почти сразу же Луна остановилась перед пыльной, покрытой паутиной статуей аликорна. Гослинг услышал ее резкий вдох.

— Луна, любимая сестра, преданная мать, обожаемая жена… — Слова Луны были не более чем слабым шепотом, когда она говорила, читая надпись на табличке.

Гослингу потребовалось мгновение, чтобы понять, что перед ним статуя Луны. Он остолбенел, не в силах что-либо сказать или сделать. Позади статуи стояла урна, спрятанная в стенном шкафу. Статуя была в рост Луны, и каждая деталь была передана в точности. Гослинг сделал шаг назад: ему казалось неправильным находиться здесь, неправильным быть свидетелем этого момента шока и скорби. Он натолкнулся на дверь, но обнаружил, что она закрыта и не открывается.

— Кастору и Поллуксу нужно было как-то оплакать свою мать, — шепотом объяснила Селестия. — Со временем правда запуталась и помутилась… В ту ночь Найтмер Мун убила многих, в том числе и любимую принцессу Луну, тихую, иногда дерзкую, но забавную Принцессу Ночи.

Стало так тихо, что Гослинг услышал, как слезы брызнули на пыльный пол, словно из оставленного капать крана. Жеребец даже боялся дышать — он не хотел ничего нарушить. Он стоял, прислонившись крупом к двери, с мокрыми глазами, борясь с собственными слезами.

— Многие оплакивали твою кончину. Тех, кто любил тебя, было больше, чем ты думаешь. — Селестия склонила голову и посмотрела на сестру полузакрытыми глазами. — Мне жаль, Луна.

Пройдя вперед, мимо своей статуи и памятника, Луна направилась дальше в склеп. Она остановилась у другой статуи, поменьше, прикрепленной к стене. Она опустила голову, ее уши подергивались, а все тело дрожало. Гослинг молча наблюдал, как она прикоснулась к статуе дрожащими губами, на мгновение поцеловав ее, и Луна закрыла глаза, когда ее губы задержались на камне.

Гослингу хотелось оказаться сейчас где угодно, только не здесь. Это было слишком больно наблюдать, и он не был уверен, что сможет вынести это еще долго. Он видел боль, написанную на лице Селестии. Из-за того, что произошло тысячу лет назад, по выражению ее лица можно было подумать, что это случилось только вчера.

— Броуз Блейз, прости меня, — пробормотала Луна, открывая глаза и отводя губы. Вытянув одно крыло, она погладила статую по щеке. — Он был дневным пони. Я мечтала, чтобы он оставался со мной на ночь, но он всегда засыпал. Он был таким тружеником. Я была такой эгоисткой и требовала от него очень многого.

— И он всегда был так счастлив дать тебе все, что мог, — сказала Селестия своей сестре. — Он был земным пони, как никто другой.

Гослинг навострил уши и больше не мог молчать:

— Он был земным пони?

И Луна, и Селестия кивнули.

Гослингу хотелось задать миллион вопросов, но он держал их при себе. Сейчас было не время. Его уши снова опустились, когда он наблюдал за тем, как Селестия и Луна продвигаются дальше по длинному проходу, который был склепом.

— Кастор и Поллукс, — сказала Луна, остановившись перед двумя статуями — пегаса и единорога. Она посмотрела на них, ее глаза сузились, и на мгновение Гослинг увидел лицо своей матери, Слит, вместо лица Луны.

— Кастор был блестящим тактиком, но и расточителем, — сказала Селестия сестре мягким, теплым голосом.

Луна вскинула голову и широко раскрытыми глазами посмотрела на Селестию. Она несколько раз моргнула, по ее щекам текли слезы, и она выглядела удивленной тем, что сказала ее сестра.

— Кастор никогда не женился. Он отказался. Однако от него родились сотни жеребят. Куда бы он ни отправлялся, там через одиннадцать месяцев рождалось множество жеребят. Он был плодовит. — Селестия покачала головой и опустила уши. — Я никогда не могла до него достучаться.

Луна начала вытирать глаза передней ногой, фыркая:

— Наверное, я должна гордиться. — Она прокашлялась, еще немного пофыркала, а потом спросила: — А что с Поллуксом? Пожалуйста, скажи мне, что один из моих сыновей был уважаемым и не был родоначальником бастардов.

— У Поллукса был настоящий магический талант. Он рано остепенился, женился в двенадцать лет, служил Империи своим умом, произвел на свет шестерых жеребят, которые дожили до зрелого возраста, и умер в сорок один год, имея двух жен. Первая умерла при рождении жеребенка в четырнадцать лет после пяти лет брака. У нее было два жеребенка, которые дожили до зрелого возраста. Вторая жена подарила ему четырех жеребят, которые достигли зрелого возраста, и дожила до двадцати одного года, наслаждаясь двенадцатью годами брака. Ее очень любили все, кто ее знал. Поллукс обожал ее и понимал ценность хорошей жены после того, как пережил свою первую.

Гослинг был ошеломлен услышанным. Он увидел, как Луна кивнула с выражением облегчения на лице. Селестия повернула голову и посмотрела на него розовыми глазами, в которых отражался свет ее рога.

— Это были совсем другие времена, Гослинг, — услышал он слова Селестии. Он не мог с этим поспорить. Он сглотнул, во рту было сухо и пыльно. По щекам Луны все еще текли слезы; Гослингу хотелось подойти к ней и утешить, но он так и остался стоять на месте. Сейчас между ним и Луной все было сложно.

— Хорошие ли у меня были похороны? — спросила Луна.

Селестия кивнула, на мгновение пожевала губу, а затем нашла слова для ответа:

— Да. Я произнесла волнующую надгробную речь. Кастор съел часть твоего погребального венка, потому что был голоден и печален.

Гослинг не мог представить, каково это — читать надгробную речь пони, которая только что пыталась убить тебя и убила твоего мужа. Ему даже трудно было представить себе такой сценарий, но Селестия пережила и вытерпела это.

— Его голод был непревзойденным. Он не умел сосать соски. — Луна с тоской и пониманием кивнула и отошла от двух статуй. — Я хочу свежего воздуха и больше не желаю наполнять свои легкие миазмами из этого места упокоения мертвых.

Гослинг увидел, что Луна смотрит на него, но не смог прочитать выражение ее лица. Однако глаза ее были печальны и полны сожаления. Через мгновение она подняла глаза на сестру, и он услышал, как она сказала:

— Прости меня. Мне так плохо…

— Луна, я бы хотела, чтобы ты перестала себя наказывать, — сказала Селестия, прервав сестру.

— Я тоже хотела бы перестать себя наказывать, — ответила Луна. — Пойдем, я хочу побыть подальше от этого места. Гослинг измучен и держится на копытах только из глупого чувства долга перед нами обоими.

Кивнув, Селестия погладила сестру по щеке кончиком крыла:

— Пойдем и вернемся домой…

## Глава 22

* * *

Когда Селестия ушла, чтобы проверить, как объяснили их отсутствие, Гослинг сразу же подошел к Луне, зная, что у него есть прекрасная возможность поговорить с ней наедине. Он волновался, они все сейчас были на взводе, но нужно было что-то сказать, и у него была такая возможность.

— Принцесса Луна? — Гослинг склонил голову и постарался выглядеть как можно более почтительным, когда приблизился.

— Да? — Луна вскинула бровь, и на ее лице появилось выражение осторожного любопытства.

— Я надеялась поговорить с вами, пока у нас есть такая возможность. — Гослинг оглядел личные покои Селестии и обдумал все, что хотел сказать. Он сглотнул и пожалел, что у него нет воды. Он чувствовал себя немного обезвоженным: обратный перелет был утомительным, ведь для возвращения в Кантерлот нужно было набрать высоту.

— Я слушаю, — ответила Луна. Эта выгнутая бровь свидетельствовала о бесконечной силе…

— Принцесса Луна…

— Ты будешь называть меня Луной, — приказала Луна. С такой силой, с какой носят корону.

— Луна… — Гослинг склонил голову. — У нас обоих есть кое-что общее. — Он поднял голову и посмотрел на Луну. — Мы оба хотим, чтобы Селестия была счастлива. Я хочу быть практичным в этом вопросе и надеюсь, что мы сможем договориться полюбовно.

Луна выжидающе вскинула брови и прислушалась.

Испугавшись, Гослинг продолжил:

— Я просто хочу, чтобы Селестия была счастлива. У меня… у меня уже есть к ней сильные чувства. Просто в ней что-то есть. Я знаю, что ты хочешь, чтобы твоя сестра была счастлива. Я сделаю все, что ты попросишь… Я буду твоим рабом, если ты дашь мне шанс сделать ее счастливой…

— Остановись. — Голос Луны был тихим шепотом, но он заставил Гослинга остановиться. Он замер и почувствовал, как пот катится по его шее. В животе заурчало, и он услышал, как глубоко внутри него раздался хлюпающий звук. Он почувствовал холодную колючку страха у основания крупа, которая поползла вверх по позвоночнику, к шее, к холке, а затем он почувствовал, как похолодели его уши.

Луна поднялась во весь рост, возвышаясь над Гослингом на целую голову, и сказала:

— Тебе не нужно меня убеждать. Мы с тобой договоримся, но мне нужно время, чтобы подумать, да и тебе тоже. Не бойся, Гослинг, я не сделаю ничего, что могло бы поставить под угрозу предстоящий брак.

При этих словах Гослинг испуганно заскулил. Его уши поникли, и он выглядел смущенным, но это вырвалось у него прежде, чем он успел поймать себя. Он почувствовал, как ледяной пот струйками стекает по внутренней стороне бедер и по всему паху.

— Успокойся, мой маленький пони, — сказала Луна тихим, мягким голосом, который мало кому из пони доводилось слышать. — Я могу отдать сто лет своей жизни сестре. Она этого заслуживает. Время пролетит, как текущая вода. — Глаза Луны сузились. — Что касается нас двоих… мы можем быть друзьями. Мы можем работать вместе ради политической выгоды. Мы можем быть союзниками, а ты — пони, которому я могу доверять.

Гослинг кивнул, радуясь, что Луна, принцесса ночи, кажется, умилостивлена.

— А может быть, со временем мы полюбим друг друга. — Луна пожала плечами. — Сделай мою сестру счастливой, и я стану твоей самой преданной служанкой.

Склонив голову, Гослинг кивнул, но не сводил с Луны глаз. Казалось, будто в горле у него песок:

— Ваше Величество, это я должен служить вам.

— Мы будем спорить о том, кто кому служит? — спросила Луна.

Застыв на месте, Гослинг не знал, что ответить. Луна была гораздо умнее его, и, несомненно, она испытывала его. Все пони испытывали его. Неужели это и есть то самое горнило, о котором говорила Рейвен? Теперь все было испытанием. Он вспомнил, как Селестия разочаровалась в нем, и ему стало больно. Он был так напряжен, что дышать было больно. Ему захотелось выпить. Ему снова стало плохо — волна тошноты накатила на него, вызвав головокружение и дурноту. Он не хотел снова блевать на Луну — если он сделает это дважды за ночь, ему точно не поздоровится.

— Ты сделаешь все возможное, чтобы сделать меня счастливой, из желания сделать счастливой мою сестру, и хотя я уважаю это, даже восхищаюсь этим, это не то же самое, что пытаться сделать меня счастливой ради того, чтобы сделать меня счастливой. — Голос Луны был холодным и собранным, а выражение лица — абсолютно спокойным. — Возможно, когда ты обратишься ко мне с искренней заботой о моих интересах, я переосмыслю свои чувства и желание заполучить тебя в качестве спального партнера и отца для моих жеребят.

Прежде чем Гослинг успел ответить, Луна исчезла во вспышке света и озона.

* * *

Стоя в дверях, Селестия смотрела на спящего Гослинга. При взгляде на него у нее заныло сердце. Его спящее лицо выглядело обеспокоенным, уши подергивались, и он хныкал во сне. Со своего места она слышала, как урчит его беспокойный желудок.

За ту неделю, что он провел в ее покоях по приказу Кейденс, для него принесли небольшую кровать. Небольшая гостиная была переоборудована для того, чтобы у него было место для сна.

Моргнув и вздохнув, Селестия пожалела, что не легла с ним в постель. Она скучала по теплому телу в своей постели. Когда Кейденс была маленькой, Кейденс спала с ней, да и Твайлайт с Кейденс спали вместе. Улыбка заставила уголки рта Селестии изогнуться вверх, когда она подумала об этом счастливом воспоминании. У нее были теплые воспоминания о том, как маленькая Твайлайт укладывалась спать, и каждая галочка должна была быть проставлена, иначе она никогда не сможет заснуть.

Она восхищалась стойкостью Гослинга. Пока что он справлялся со всем этим довольно хорошо. Его бросили в бой без особой подготовки, и он справлялся с ударом за ударом. Он обладал обаянием и щегольством. Его молодость и жизнелюбие вызывали симпатию и у нее, и у Луны, и, несомненно, у прессы.

И все же она беспокоилась. Гослинг не просто женится на ней — он женится на нации. Все ее обязанности распространялись и на него. Он должен был быть ответственным. Он должен будет служить. Просто быть консортом было недостаточно, этого она никогда не допустит. Селестии нужен был не только помощник, но и грелка в постели. Гослингу предстояло выполнить огромный объем работы.

Работа Селестии была нелегкой. Ей самой вскоре предстояло вернуться в школу. Ей нужно было узнать о совершенно новой области науки, чтобы принимать более взвешенные решения. Помимо гелотологии[1], о которой Селестия очень хотела узнать побольше, существовала и более насущная проблема — устойчивость экосистем. Природные ресурсы не бесконечны, и мудрый правитель ничего не растрачивает.

Вздохнув, Селестия вошла в комнату, где спал Гослинг, чтобы поцеловать его в щеку перед сном. День был долгим, слишком долгим, и она устала. Ей хотелось подхватить Гослинга и унести его в свою постель, но она знала, что он будет расстроен. Спать вместе было обычным делом для женатых пони. Было слишком много неудобных моментов, таких как утренняя древесина, нуждающаяся в смазке.

Достигнув его бока, она опустила голову, поцеловала его, а затем отступила, желая, чтобы прошли дни, и он оказался в ее постели, чтобы она познала блаженную, счастливую дрему.

* * *

Запах крепкого кофе был как пощечина, когда Гослинг вошел в офис Рейвен. Запах был настолько сильным, что он непроизвольно вздрогнул всем телом, а его уши торчали прямо из черепной коробки. Его доспехи лязгнули, когда он попытался прийти в себя.

— Если хочешь, можешь снять шлем и доспехи, — сказала Рейвен, глядя на Гослинга. — У тебя будет приятное, тихое, спокойное утро со мной. Я не пытаюсь тебя напугать или что-то в этом роде. Мне нужна твоя помощь.

— Хорошо, — сказал Гослинг, пытаясь снять шлем.

— Выпей кофе, — приглашающим голосом сказал Рейвен. — Ты выглядишь немного неважно. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Не очень, — признался Гослинг, положив шлем на потрепанный деревянный стол у двери, заваленный побитыми курьерскими сумками, трубками для свитков и плащами от дождя.

— Стресс. — Рейвен произнесла это слово с презрительным хмыканьем и сделала машущий жест копытом. — Это жизнь, которую мы выбрали. Она нелегка, но это такая же работа, как и любая другая. Кто-то должен ее делать.

Гослинг, сняв доспехи, положил их на стол рядом со шлемом. Он повернулся, его мышцы напряглись, и он посмотрел на Рейвен:

— Что я буду делать?

Рейвен бросила взгляд на телеграфную стойку, стоявшую не так далеко от места, где она сидела, и указала копытом:

— Я так понимаю, что ты уже близок к тому, чтобы получить сертификат мастера по управлению телеграфом.

Покраснев, Гослинг пнул правое переднее копыто левым передним копытом. Он кивнул, чувствуя себя неловко и не зная почему. Возможно, дело было в слабой похвале, которую, как ему показалось, он услышал в голосе Рейвен:

— Я буду самым молодым оператором с сертификатом мастерства, когда получу его. Мои копыта быстры, проворны и искусны.

— Селестия наверняка объявит их национальным достоянием, — безразлично сказала Рейвен.

Задыхаясь, Гослинг, спровоцированный заявлением Рейвен, переполнил свой мозг идеями о том, что он мог бы сделать со своими копытами. На кобыле были места, где он мог бы выбить чечетку и отправить любовное письмо. Его лицо пылало внутренним огнем, а в ушах стоял болезненный жар.

— Выпей чашечку кофе, — сказала Рейвен Гослингу, усмехаясь, — а потом приступай к работе. — Она подмигнула Гослингу, подняла ручку и принялась за работу, дописывая депешу на столе перед собой.

* * *

Войдя в кабинет Рейвен, Селестия осмотрелась. Гослинг усердно работал на телеграфе. Она на мгновение остановилась и восхитилась скоростью, с которой двигалось его копыто. Ее пробрала дрожь, и, прикусив губу, она постаралась не думать о грязных мыслях. Такое копыто в нужных местах ее тела… от этой мысли у нее раздулись ноздри, и она почувствовала, как ее круп сжимаются самым восхитительным образом.

Она положила стопку бумаг в корзину на столе Рейвен, затем прочистила горло:

— Рейвен, утренние прошения.

— Я как раз собиралась их забрать, — извиняющимся голосом сказала Рейвен. — Еще не время было их забирать.

— Я не возражаю, — ответила Селестия. — Я закончила немного раньше, поэтому решила заглянуть.

— И повидаться с Гослингом? — Рейвен с ухмылкой посмотрела на Селестию.

— Конечно. — Селестия засияла и посмотрела на Гослинга, который все еще усердно работал, сгорбившись на сиденье. Эти копыта! Отвлекшись, Селестия смотрела на него, пока не услышала, как Рейвен прочистила горло. Она вернула свое внимание к Рейвен.

— Отчет о вчерашнем происшествии. — Рейвен сидела прямо и изо всех сил старалась выглядеть серьезной. — Твайлайт отпустила большинство репортеров, прежде чем начать публичную лекцию об общественном договоре и цивилизованности, но задержала зачинщиков и известных нарушителей порядка. Оказывается, Твайлайт умеет запоминать лица и кьютимарки.

— О боже, — вздохнула Селестия. Она гадала, когда Твайлайт начнет регулярно собирать нарушителей порядка для чтения лекций. Эта мысль встревожила ее, и она мысленно отметила, что нужно поговорить с Твайлайт. Лекционные залы должны быть как минимум привлекательными и уютными, а не походить на лагеря.

— Твайлайт вернулась в Понивилль вместе с родителями и Спайком. Она очень занятая принцесса. Она также оставила сообщение. — Рейвен отложила ручку.

— И что это за послание? — спросила Селестия.

— Твайлайт говорит, что одобряет. Она также сказала, чтобы ты не была слишком строга к Кейденс…

— Эти два маленьких хулигана замышляют против меня! — потрясенно воскликнула Селестия. — Я так горжусь… но мне все еще хочется свернуть Кейденс шею за то, что она сделала. Ух, я чувствую себя так противоречиво. — Селестия нахмурила брови. — Не могу поверить, что меня перехитрил жеребенок.

— Ты учила их быть хитрыми, ты говорила, что это будет полезно. — Рейвен сделала паузу, чтобы ее замечание успело дойти до сознания, и принялась с помощью своей магии упорядочивать бумаги на столе. Она подняла бумаги, которые Селестия положила в корзину, и начала сортировать их, наклеивая на подписанные документы маленькие наклейки разных цветов и раскладывая их по корзинам с цветовой маркировкой.

— Ну, как тебе новый телеграфист? — спросила Селестия. Когда она заговорила, Гослинг навострил уши, и она почувствовала, как в ее сердце разливается тепло. Он был очарователен. Она посмотрела на Рейвен и увидела призрак улыбки на ее мордочке.

— Он быстрый, — ответил Рейвен, — он уже расправился с большей частью ночных дел. Осталось выяснить, насколько он точен, но меня заверили, что это так. Думаю, до полудня он успеет сделать больше, чем большинство моих предыдущих помощников за целый день.

— Могу я забрать его на обед? — спросила Селестия.

— Ты хочешь съесть бедного рядового Гослинга? — Рейвен с насмешливым ужасом уставилась на стоящего перед ней белого аликорна. — Ты хоть представляешь, какой скандал это может вызвать? — Рейвен сделала паузу и покачала головой. — Как ваш самый доверенный помощник, я должна попросить вас пересмотреть любые акты коннибализма.

Селестия покраснела, ее челюсть дернулась, но слов не последовало. Что она могла сказать? Это было просто что языка слетело. Она слышала, как Гослинг хихикает, и надеялась, что не отвлекла его от выполнения задания. Отправка безупречных депеш была крайне важна. Эквестрия зависела от безошибочной связи. Она взглянула на Гослинга и втянула воздух сквозь стиснутые зубы. У Гослинга были восхитительные ноги. А еще у него была подтянутая, спортивная спина.

— У тебя слюни текут, — с отвращением произнесла Рейвен.

Сглотнув, Селестия избавилась от слюней, всасывая ленту слюны, которая стекала по ее подбородку:

— Нет, я не такая! — Ей стало стыдно. Она вела себя очень похоже на школьную кобылку… в сущности, она вела себя примерно так же, как Кейденс, когда та начала опасно для жизни влюбляться в Шайнинг Армора. Бедная Кейденс, которая не могла вернуться в школу из-за того, что поймала крылостояк на уроке, и собиралась умереть от смущения, если еще хоть раз покажется на публике.

Это было прошлой ночью, подумала Селестия. Гослинг пришел, чтобы спасти ее и ее сестру Луну. Возможно, Гослинг не всегда поступал правильно, но на его действия можно было положиться. Он был молод и импульсивен, но это можно было использовать. Прошлой ночью Гослинг показал себя таким пони, которого она может полюбить целиком и полностью.

— Ты все еще пялишься на моего телеграфиста, — обратилась Рейвен к Селестии, — того самого, которого ты грозилась съесть.

Повернув голову, Селестия устремила свой самый волшебный взгляд на своего секретаря и самого доверенного помощника. Это был взгляд, который она отрабатывала веками. Этот взгляд предотвращал войны и прекращал конфликты еще до того, как они начинались. Рейвен не выглядела впечатленной.

— Я пойду почитаю утренние газеты, — сказала Селестия пренебрежительным тоном, — и проверю стратегические сплетни с Блюбладом. — Больше ничего не сказав, Селестия повернулась и вышла из комнаты, но напоследок оглянулась через плечо, чтобы в последний раз взглянуть на Гослинга.

## Глава 23

* * *

Перед Блюбладом стояла полная чашка чая, рядом с ней лежал недоеденный круассан на маленькой тарелочке с изысканным золотым узором, а вокруг него были разбросаны газеты. Селестия не могла не подумать, что Блюблад находится в своей стихии. В комнате стоял тяжелый химический запах чернил, от которого щекотало в ноздрях.

Уверенные шаги пронесли ее через всю комнату и привели к столу, за которым работал Блюблад. Когда она села, то почувствовала первые уколы беспокойства — неуправляемого беспокойства, такого, которое сковывает и сокрушает дух. Она опустилась округлым плюшевым задом на мягкую пушистую подушку, лежавшую рядом со столом. Она опустилась на подушку, на мгновение покачнулась, чтобы обрести равновесие, а затем села, высоко подняв голову. Быть такой высокой было опасно.

— Ну как? — спросила Селестия, одним словом выразив все, что нужно было сказать.

Вскинув брови, Блюблад поднес чашку с чаем к губам, сделал небольшой вежливый глоток и опустил чашку. В воздухе разлился слабый аромат аниса и черной смородины. Он посмотрел на Селестию, затем его глаза перебегали с бумаги на бумагу.

— С чего бы начать… — произнес Блюблад голосом, напоминающим тончайший, гладкий шелк.

— Племянник, — ответила Селестия, подтверждая его слова, — мне нужно, чтобы ты подытожил представленные мнения. Не слишком ли рано я прибыла?

— Нет. — Блюблад сделал еще один глоток чая и, поставив чашку на место, наклонился над столом. — В этот раз я, честно говоря, не знаю, с чего начать. Я не собирался дразнить, но я все еще разбираюсь во всем.

Кивнув, Селестия поняла, что с ней не шутят. Она ценила мнение Блюблада и его способность улавливать нужды общества, как будто он практиковал какую-то непонятную форму гадания. Оставалось только ждать.

Сузив глаза, Блюблад посмотрел тете прямо в глаза. Старший репортер Лас Пегасус Пикаюн опубликовал в газете очень хорошо написанную и красноречивую статью, в которой полностью поддерживает и тебя, и Луну в браке с Гослингом, "как и должно быть". В одной очень хорошо написанной статье он приводит аргументы в пользу возвращения к традиционным ценностям, посылая мощный сигнал о расширенной семье, и что Луна, которая все еще остается загадкой для простых пони, станет еще более доступной, имея мужа-простолюдина. Он выражает мнение, что Луна научится ценить и понимать простых обывателей благодаря Гослингу, который хоть и является традиционалистом, но все же очень современный пони. Он представляет собой прекрасное сочетание старого и нового.

— Интересно, — сказала Селестия, изучая племянника.

— Сторонников больше, чем противников. — Блюблад на мгновение откусил круассан, сделал глоток чая и покатал по столешнице ручку хайлайтер. — Гослинг очарователен, остроумен и комичен. Многие в прессе не могут дождаться, что же он будет делать дальше. Хотя я признаю, что это не идеальный образ для него, на мой взгляд, с ним можно работать.

Имидж складывался по принципу "плюс-минус". Пресса формировала свое представление о публичном имидже, департамент имиджа Блюблада формировал свое представление о хорошо продуманной публичной персоне, а затем, после небольшой работы с прессой, пони создавался, тренировался, дорабатывался и предлагался на всеобщее обозрение. Этот пони был бы отточенным созданием, предлагающим именно то, что нужно и что хотела публика.

— Нужно вернуть Гослинга в школу, — пробормотал Блюблад, перекладывая бумаги. — Образ молодого романтичного дурачка будет работать только до тех пор, пока пони не начнут беспокоиться. Им нужно что-то, что внушит больше доверия к их правителю. Образ Гослинга будет легче продать публике, если он будет молодым романтичным дурачком, который превращается в образованного, эрудированного, романтичного принца, который стремится к самосовершенствованию, чтобы лучше служить своим любимым принцессам. Это более предпочтительный образ, и мы можем его реализовать.

Блюблад сделал паузу, его глаза сузились до щелей, затем один глаз открылся, а другой остался почти закрытым. Он уставился на свою тетю, и его голова наклонилась на одну сторону. На верхней части мордочки появилось несколько морщинок.

— Тетя, что ты думаешь по этому поводу? Ты не против того, чтобы поделиться с сестрой?

— Что это за вопрос? — Селестия спросила, в ее голосе слышалось слабое раздражение. Ее глаза сузились, когда она посмотрела на племянника, пытаясь понять его. Блюблад был непростым пони, и его мордочка была так смешно скорчена, что определить его настроение было почти невозможно.

— Вопрос, который нужно задать. — Уши Блюблада раздвинулись в стороны, когда он вступил с тетей в поединок взглядов, молчаливое, негласное состязание воли. Это была опасная игра, и она была способна уничтожить его одним раздуванием ноздрей. Блюблад надеялся, что она не прибегнет к разрушительному варианту с ноздрями.

Ноздря Селестии дернулась, но не раздулась, пока она смотрела на племянника. Тишина стала ощутимой, она зашевелилась по стенам, словно невидимые тараканы, кишащие в комнате, а затем Селестия обмякла:

— Что я могу сказать, Блюблад? Что я не хочу, чтобы моя сестра была счастлива?

— Ты всегда можешь быть честной со мной… ты же знаешь, что мне можно доверять, — сказала Блюблад мягким, обеспокоенным голосом, который звучал почти… обиженно. — Я люблю тебя, тетушка, и я один из самых преданных твоих слуг. Я готов умереть за тебя. И если бы ты держала меня в неведении, это было бы оскорбительно.

Вздохнув и кивнув, Селестия, все еще сгорбившись, уставилась в стол:

— Я не против поделиться, дело не в этом. В прошлом мы так и делали… Для меня это совершенно нормальное явление. Более того, я предпочитаю это. Я чувствую себя комфортно, когда точно знаю, как муж моей сестры будет вести себя с ней, как он будет с ней обращаться, и знаю, что он заботится о ее нуждах. — Селестия глубоко вдохнула, моргнула и продолжила: — Меня беспокоит то, что Луна может чувствовать себя принужденной и втянутой в это против своей воли, но пойдет на это ради моего счастья, потому что она все еще чувствует себя виноватой в том, что сделала. Я не могу знать, каковы истинные мотивы Луны в этом вопросе. Она скажет мне то, что, по ее мнению, я хочу услышать, и нет такой силы на этой планете, которая могла бы заставить Луну раскрыть свои тайны в этом вопросе.

Неподвижный, почти оцепеневший, Блюблад несколько раз моргнул. Он ничего не ответил, по крайней мере словами, так как не знал, что сказать.

Пока Блюблад пытался воспринять все сказанное, Селестия продолжала рассказывать:

— Кейденс обманула нас, заставив столкнуться с этой проблемой из нашего прошлого… Оставить ее в прошлом — не то же самое, что разобраться с ней, теперь я это понимаю, но в настоящем у нас все еще есть непростой вопрос, с которым нужно разобраться. Луна сделает все, чтобы ублажить меня, она сделает все, чтобы наказать себя, и я беспокоюсь, что она последует за мной в брак ради меня, не принимая во внимание свои собственные потребности. Я беспокоюсь, что она пригласит Гослинга в свою постель, станет с ним парой и сделает это без любви — все ради обязательств и иллюзии того, что все в порядке, ради моего счастья.

Блюблад молчал.

— Я немного боюсь идти вперед, так как не могу поверить, что Луна будет полностью честна со мной. Все, что она говорит и делает, будет омрачено моими подозрениями, что она либо наказывает себя, либо пытается сделать меня счастливой. Боюсь, что в этом вопросе у меня никогда не будет настоящего душевного спокойствия. — Подняв переднюю ногу, Селестия вытерла глаза и глубоко, с содроганием вздохнула. — Я также нахожусь в противоречии, потому что в глубине души знаю, что позволю Гослингу подойти к ее кровати, раздвинуть ее бедра и трахнуть ее в надежде, что он каким-то образом достучится до нее, что у нее будет какой-то момент связи, какое-то осознание любви, и она будет счастлива.

Потирая передние копыта, Блюблад нахмурил брови.

— Уже сейчас меня обуревают глупые фантазии о том, что Гослинг каким-то образом достучится до Луны, заставит ее почувствовать себя любимой, избавит ее от одиночества точно так же, как он помогает мне, и она проживет с ним счастливую, полноценную жизнь… Мне даже приснилось это прошлой ночью, и я проснулась с этой глупой, счастливой ухмылкой на лице. — Голос Селестии ослаб и стал хриплым. — Он просто перевернул ее на живот и взял ее, а я смотрела, и она стала счастливой, все ее проблемы просто растаяли. — Покачав головой, Селестия вздохнула. — Так не лечат проблемных пони.

— Ну, не знаю, — сказал Блюблад очень серьезным голосом, понимая, что ступает по тонкому льду, — для некоторых пони физический аспект любви стоит на первом месте. Ты же, тетя, предпочитаешь эмоциональные связи. Ты устанавливаешь эмоциональные связи, а затем, со временем, допускаешь интимный контакт.

Испугавшись, Блюблад понял, что привлек внимание Селестии. Он посмотрел на нее и почувствовал, что его стрелки начали потеть. Его уши стали горячими и чесались. Он должен был продолжать, он уже взял на себя обязательство.

— Принцесса Луна кажется мне очень физической пони, — продолжил Блюблад, — и для нее физическая связь может быть именно тем, что ей нужно для эмоциональной связи. Я знаю, что так было и со мной.

— Не мог бы ты рассказать об этом подробнее? — спросила Селестия голосом, полным смущения.

Его лицо стало горячим, пот лился с его стрелок, и Блюблад боялся, что ему понадобится душ еще до того, как все закончится. Он чувствовал, как его грива прилипает к шее. Он должен был продолжать, как бы неловко это ни было. Все, что угодно, ради его любимой Империи…

— Мы с Рейвен ненавидели друг друга, — начал Блюблад тихим, напряженным голосом. — Мы терпели друг друга только из соображений профессионализма. Мы оба вызывали друг у друга отвращение. Она ненавидела меня, я ненавидел ее, это было взаимное чувство отвращения. — Блюблад глубоко вздохнул и решил изложить свою версию в сжатом виде с минимальным количеством деталей.

— Кейденс вмешалась в наши отношения, как это обычно бывает, и после ее вмешательства мы с Рейвен устроили старый добрый поединок ненависти. Были пинки, были укусы, были синяки, мы оба вместе свалились с лестницы, дрались всю дорогу, каждый из нас пытался заставить другого принять на себя основную тяжесть ущерба… — Слова Блюблада оборвались, и он отвернулся от тети, не в силах смотреть на нее. Пот катился по его шее, и он чувствовал себя грязным, испорченным и не в своей тарелке.

Он несколько раз моргнул, глубоко вздохнул, затем еще раз и продолжил:

— После нескольких таких… э-э… встреч мы поняли, что между нами существует подлинное чувство любви и привязанности. Мы просто не могли выразить это, как обычные пони. Поэтому я научился швырять ей в голову бутылки с вином… но я никогда не бил ее, конечно, …. а она порола меня розгами во время скачек. Я плохо себя вел, и она наказывала меня… ставила на место… лишала меня силы. Но у нас должна была быть физическая связь, прежде чем эмоциональная получила шанс расцвести.

— Понятно, — сказала Селестия голосом, который был чуть-чуть скрипучим.

— И… ну… — Блюблад прочистил горло и уставился в потолок. — В свете инцидента с Тантабусом, возможно, Луне нужно, чтобы кто-то из пони наказал ее, отхлестал ее очень любящим и исправительным способом и дал ей понять, что она плохая, плохая пони, которая очень нуждается в строгой, суровой дисциплине в виде телесных наказаний…

— Что ж, Блюблад, было приятно с тобой поговорить… Мне пора… Мне нужно пойти и залить в уши слабую кислоту! — Селестия поспешно поднялась, ее глаза были расширены, полны страха и ужаса. Она покачала головой. — Этого разговора не было… Когда мы снова будем говорить, об этом не будет сказано. Я… я собираюсь пойти и выпить. Крепкого. Алкоголь, согласно науке, действительно является решением проблемы. Желаю тебе хорошего дня.

И с этими словами Селестия исчезла.

— Я просто пытался быть полезным, — пробормотал Блюблад в пустой комнате. Он вздохнул, и его уши уныло опустились на мордочку. — Я плохой пони…

## Глава 24

* * *

С наступлением полуденного часа замок казался каким-то спокойным и умиротворенным. Конечно, здесь происходило много событий. Например, кризис в прессе, но кризис в прессе всегда имел место быть. Из другого города прибыл особый гость. Поговаривали о саботаже и растущей угрозе для Империи. Многие винили чейнджлингов, поскольку разговоры об эквалистах казались слишком страшными, а чейнджлинги были знакомой угрозой, которую понимали все пони. Даже в самые спокойные моменты жизнь в замке напоминала жизнь в скороварке. Здесь всегда что-то происходило. Это был не дом, не убежище, не место, куда приходят в поисках утешения от мира. Это было бьющееся сердце Империи.

И, по правде говоря, Селестия подумывала о том, чтобы покинуть его на некоторое время. Конечно, она не могла этого сделать — слишком много дел, угрозы, о которых нужно заботиться, Империей нужно было управлять. Но она думала об этом. Она подумала о том, как хорошо было бы взять с собой Гослинга и сестру, а потом уехать куда-нибудь в приятное место и провести время вместе. Все-таки это было бы неплохо.

Возможно, было бы неплохо нанести визит в Кристальную империю. Она могла бы завладеть ухом Кейденс, а потом…

О, хо-хо-хо… — Селестия обуздала свои материнские мысли. Она должна была уважать Кейденс, даже если не соглашалась с ее поступками. У Кейденс был свой взгляд на вещи, уникальный взгляд, выработанный за время ее работы нянькой у жеребят. Кейденс была из тех, кто заставляет жеребят принимать лекарства: она была хитра, умна и коварна. В частности, Твайлайт доставляла немало хлопот, когда дело касалось лекарств, и Селестия ощущала дрожь по позвоночнику при мысли о страшных датах в календаре, отмечавших, когда Твайлайт должна была принимать лекарство от ушных клещей. Твайлайт воспринимала выливание жгучей жидкости в уши как личное оскорбление и защищалась так, словно участвовала в активной войне.

Оглядываясь назад, можно было понять, почему Твайлайт стала известна как принцесса-воин Эквестрии, и виной всему была Кейденс. Селестия была уверена, что всю вину за это можно возложить на Кейденс. Она мысленно предупредила Рейвен, что с этого момента все будущие проблемы будут сваливаться на Кейденс, согласно новой официальной политике.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Селестия рысью отправилась на обед.

* * *

Когда Селестия вошла в комнату, первым пони, которого она увидела, был Кибиц. Селестия обожала Кибица. Он полировал свои очки и разговаривал с Гослингом. Селестия почувствовала, как у нее поднялось настроение: Кибиц стал бы для Гослинга хорошим примером для подражания, опытным советчиком и пони, которому Гослинг мог бы доверять. Рейвен грызла хлебную палочку, а Блюблада не было видно. За это Селестия была ему благодарна. Обед с Блюбладом был бы неловким, потому что Селестия все время сомневалась, прав ли он.

— Вернулся из Балтимара? Я думала, тебя не будет дольше. — Как только Селестия заговорила, она села. Она фыркнула, почувствовав голод, и оглядела стол. Хлебные палочки и салат уже были разложены. Почувствовав голод, она опустошила почти всю салатницу и взяла полдюжины дымящихся хлебных палочек. Салат выглядел и пах восхитительно. Зелень одуванчика, листья шпината, грецкие орехи, нарезанная клубника, ростки люцерны и маленькие кусочки вонючего, вызывающего аппетит рассыпчатого сыра фета — все это было заправлено винегретом с бойзеновой ягодой.

— Трудовой спор разрешился сам собой, — ответил Кибиц, нахмурив кустистые брови. — Никаких признаков внешних агитаторов.

— Трудовой спор? — спросил Гослинг.

Кибитц повернул голову, и его грива, завязанная в хвост, коснулась шеи:

— Транспортники в городах объявили забастовку. Таксисты, шоферы, тяжелые перевозчики, которые поддерживают движение товаров, в общем, все пони, которые тянут за собой какую-то повозку. Меня послали посредником.

— Это тяжелая работа. Моя мама некоторое время пыталась заниматься этим в Мэйнхэттене. Но она пегас, и не могла конкурировать с земными пони. — Гослинг покачал головой. — Эти пони заслуживают гораздо большего уважения и лучшей зарплаты. К ним относятся как к грязи, и каждый пони пытается обмануть таксистов. Это превратилось в спорт.

— Да, это так, — ответил Кибиц, кивая головой в знак восторженного согласия.

Когда Селестия поглощала свой салат, она увидела, что Кибиц повернулся и посмотрел на нее. Его глаза были напряженными и веселыми. Она увидела, как он глубоко вздохнул, а затем услышала, как он сказал:

— Будет здорово иметь члена королевской семьи, который общается с рабочим средним классом.

Пожевав, Селестия согласилась, но хорошие манеры не позволили ей дать словесный ответ. Она кивнула головой, разгрызая грецкий орех, наслаждаясь вкусом сладкого и горького.

— Мы с мамой никогда не были частью среднего класса. — Гослинг покачал головой, его глаза сузились, а брови сморщились, а уши навострились. — Мама шла на жертвы, потому что хотела, чтобы я был культурным и образованным. Поэтому мы оставались бедными. Наша квартира была голубятней на самом верху двадцатиэтажного дома в плохом районе…

— Голубятня? — спросила Рейвен.

— Это квартира, в которую могут попасть только пегасы. Никаких лестниц. Это незаконно, домовладельцы строят еще несколько уровней на крыше уже существующего здания, чтобы втиснуть туда еще несколько квартир. Это опасные огненные ловушки…

— Это ужасно, — пробормотала Рейвен, — позорно.

— И ничего с ними не делается, потому что пони должны где-то жить. — Мэйнхэттенский акцент Гослинга немного усилился, когда он продолжил. — Арендная плата составляет семнадцать сотен бит в месяц за тридцать два квадрата жилой площади. Душ находится над унитазом, а слив — на полу. Ты спишь в кубрике, а не в комнате. Это настоящий шкаф. Не так уж плохо, я думаю. Влетаешь в дом через большое окно, потому что двери нет. И живешь там, потому что это дешево.

Слушая, Селестия поняла, что речь Гослинга тренировали и корректировали. Для специалиста по связям с общественностью, его сильный акцент мог бы стать помехой. Но в его нынешнем состоянии он выливался наружу. Она нашла это очаровательным, и ей нравилось слушать его речь.

— Это деревянные лачуги, поставленные друг на друга поверх большого кирпичного дома. Это трущобы… такие места, из-за которых другие пони дразнят тебя, что ты там живешь, и говорят, что ты урод, раз живешь там, и что с того что кто-то живет в таких местах, как бы то ни было? Я скажу вам, кто там живет… какая-нибудь изможденная мать-одиночка, которая работает на двух, а иногда и на трех работах, и ее сын, вот кто. И каждый раз, когда какой-нибудь бедный пони просит прибавки к зарплате, происходит большая драка, и кучка придурков пытается напомнить тупицам, что их жизнь не имеет значения. Вот и все.

Подняв хлебную палочку, Гослинг скривил губы, откусывая ее. Он молча жевал, с сердитым и, на взгляд Селестии, даже озлобленным видом. Это была другая его сторона. Она решила, что эта сторона ей нравится. Она съела еще салата, не сводя глаз с Гослинга, и надеялась, что сможет услышать его голос, его настоящий голос. На мгновение Селестия представила себе стадо жеребят, бегающих по замку и говорящих с сильным мэйнхэттенским акцентом. Ее жеребята. Они были бы очаровательными маленькими бандитами, желающими пошалить с персоналом замка.

— Это именно то, что нам нужно, если мы надеемся что-то изменить, — сказал Кибиц Гослингу. — Мэры и политики никогда не сообщают о таких вещах. Такие вещи замалчиваются. Мы знаем, что эти проблемы существуют, но нам трудно разобраться в них.

Гослинг ничего не ответил. Он сидел и жевал хлебную палочку, выглядел угрюмым и злым. В том, как он ел, было что-то почти хищное, и Селестия с интересом наблюдала за ним. Он то откусывал, то разрывал хлебную палочку, и на его мускулистой, но стройной шее резко выделялись жилы. На Селестию нахлынуло осознание. Гослинг не был тонким, стройным и хрупким, по крайней мере, не таким, каким она его себе представляла. Вероятно, он рос недоедающим в глубине города и был низкорослым. От этой мысли ей стало трудно проглотить салат. Теперь она лучше понимала, почему он хотел заботиться о своей матери. Сколько приемов пищи она пропустила, чтобы он был сыт? Сколько дней она трудилась с пустым, урчащим желудком, голодая, чтобы ее сын мог поесть? Она задалась вопросом, сколько лет было Гослингу, когда он понял и осознал, что делала для него мать.

— Необходимо внести изменения в систему, и нам нужен сторонник этого дела, — сказала Рейвен Гослингу мягким, влекущим голосом. — Если бы это сделала одна из принцесс, это было бы воспринято как покровительство… В конце концов, что может знать принцесса о лишениях и страданиях? Что принцесса знает о квартирах в голубятне? Любые попытки принцесс понять нужды низшего класса будут расценены как оскорбление.

Селестия навострила уши, когда Гослинг сглотнул и посмотрел на Рейвен. Она ждала, ее рот был полон салата, дыхание застыло в горле, она ждала, напрягая уши, гадая, что скажет Гослинг. Она сглотнула и почувствовала, как острые края недогрызенных грецких орехов царапают ей горло.

— Вы что, хотите, чтобы я стал фигурой реформации или что-то вроде этого?

Вот это голос! Селестия сделала мысленную заметку, чтобы Гослинг почаще заводился и проявлял эмоции. Она должна была услышать этот голос. Что сержанты сделали с ним в подготовительном лагере? Почему из него вытравили этот чудесный акцент? Почему, ох почему, он должен был идти в отдел связи и исправлять этот дивный акцент? Этот голос заставил ее почувствовать влагу в тех местах, которые слишком долго были сухими. Этот голос вернул дожди в ее сухую, пыльную долину. Из-за этого акцента тосты казались масляными. Она задрожала при мысли о Гослинге, шепчущем ей на ухо сладкие пожелания таким голосом, когда он сжимает ее шею и она почти чувствует, как он скользит по ее спине. Конечно, он был бы немного грубоват и неуклюж, но этот голос, этот акцент с лихвой компенсировали бы это. Мало того что ее тост был намазан маслом, теперь он казался липким от джема. Она была готова к тому, чтобы ее положили на тарелку и подали к столу.

Она кашлянула и на мгновение подумала, что ей придется откланяться.

— От тебя многого ждут, — ровным голосом ответил Рейвен. — От тебя ожидают больше, чем ты можешь понять в данный момент. Тебя постепенно вводят в новую жизнь. Твоя новая жизнь будет служением высшему порядку. Сейчас мы просто определяем, что ты можешь предложить. Тебя оценят, и все, что будет представлять ценность, будет присвоено, использовано и применено на благо Короны.

— Итак, ты говоришь, что я снова в джунглях, — ответил Гослинг, вскинув бровь.

— Называй это как хочешь, но здесь царит жестокая борьба. — Рейвен кивнула Гослингу.

Съев еще один кусочек салата, Селестия забеспокоилась, что, если так пойдет и дальше, здесь появится мускусный запах. Ее мозг старался предать ее, и тело тоже. Ее мысли неслись вскачь, и она подумала о трех маленьких жеребятах — земном пони, пегасе и единороге, и все они говорят с самым восхитительным акцентом своего отца.

Эта мысль вернула ее в прошлое. Когда-то они с Луной породили целую нацию. После разгрома Дискорда их стало слишком мало. Слишком мало. Благодаря их с Луной способности рожать трех жеребят, по одному от каждого племени, они провели десятилетия в различных состояниях беременности, пытаясь восстановить утраченное. Оглядываясь назад, Селестия понимала, что скучает по тем дням. Может быть, не по страданиям, голоду и смерти, не по отсутствию санитарии и не по тому, что кобылий оргазм считался чем-то из области мифов и легенд. Эти вещи могут остаться в прошлом. Селестия поняла, что снова хочет быть толстой и жеребой. Она хотела быть большой, с огромным, пышным животом, чтобы ей поклонялись и обожали. Она хотела, чтобы ее почитали как сосуд для жизни. Она хотела, чтобы знахари-зебры рисовали на ее животе символы плодородия и мазали ее священной грязью, чтобы она стала источником жизни. Она хотела, чтобы ремесленники вырезали статуи, изображающие ее беременной, пухлой, пузатой, розовощекой, величественной, — статуи, которые другие кобылы будут тереть в надежде повысить свою плодовитость. Она скучала по своей роли не Богини Солнца, а одной из Богинь цикла обновления, которую она делила с Луной. Она посмотрела на Гослинга и подумала, что, возможно, настало время возродить религию. Когда-то они с Луной управляли солнцем и луной в бесконечном цикле эструса и рождения, который восстановил целую нацию.

Селестия настолько погрузилась в свои мысли, что пропустила разговор между Гослингом, Рейвен и Кибицем.

## Глава 25

* * *

Вздохнув, Гослинг понял, что его работа закончена. Он оглядел пустой офис. Он был один. Ему доверили закончить работу без присмотра. Рейвен ушла с принцессой Селестией, чтобы вместе заняться делами Короны. Гослинг все закончил, и закончил раньше срока.

Ему нравилась эта работа. Очень нравилась. Другим она могла бы показаться утомительной, но если говорить о работе, то она была совсем неплоха, и Гослинг мог видеть себя занимающимся ею до конца жизни. Это отвечало его скрупулезной натуре. Он любил совершенство. Крылья с идеальным оперением, ни одного перышка не на месте. Идеальные телеграммы без ошибок. К совершенству нужно было стремиться. Нельзя быть идеальным пони, но можно делать идеальные вещи. Совершенство было возможно в обыденных действиях, совершаемых каждый день.

По правде говоря, он не собирался заниматься этим всю жизнь, и он это знал. Он больше не был пони, который просто ищет способ пробиться в жизни и выжить. Теперь от него ожидали гораздо большего. Его задания будут гораздо более сложными… и гораздо более трудными для выполнения с его чувством совершенства.

Он должен был вернуться в школу, а это означало отличные оценки. Он собирался стать супругом Селестии, и ему было трудно даже представить себе, какого уровня совершенства это требует. А еще была проблема Луны… и Луна была проблемой. У него не было сильных чувств к Луне, и он не знал, как поступить. Он почти не знал ее. Она была просто одинокой кобылой, которая выскочила и напугала его в темноте.

Любые его попытки быть добрым к ней, сделать ее счастливой, доставить ей удовольствие — все это будет воспринято с подозрением, и Луна будет гадать о его мотивах: делает ли он это, чтобы сделать Селестию счастливой? Это создавало проблему для Гослинга. Он не знал, как достучаться до Луны. Но он не собирался пренебрегать ею, его чувство совершенства не позволяло этого. Если он собирался стать мужем, то должен был стремиться к тому, чтобы быть идеальным мужем. Оставалось только как-то достучаться до Луны.

Гослинг не знал, что делать, и пора было уходить. Его рабочий день был закончен.

* * *

В холле его застала врасплох мать. Она сидела на скамейке в зале ожидания, напевая себе под нос, и, увидев его, сорвалась со скамейки и полетела внутрь. За это она много раз наказывала Гослинга. Он застыл на месте.

БАХ!

Его мать была хоть и маленькой, но крепкой и мускулистой. Она всю жизнь занималась тяжелой работой. Он пошатнулся от удара и почувствовал, как передние ноги матери обхватили его шею. Именно в этот момент он вспомнил, что оставил свои доспехи в кабинете Рейвен.

— Госси!

Она продолжала называть его так. Да еще и на публике. Гослинг закатил глаза, когда она зажмурилась. Он ничего не мог поделать. Его мама была мягкой и пахла приятными духами, от которых он чихал. Она что-то сделала со своей шерстью. Может, она была в спа-салоне? Побаловала себя? Он не знал.

— Пойдем, Госси, нам нужно поговорить. Наедине.

Он почувствовал, как мать отпустила шею, и посмотрел вниз, а она подняла на него глаза. Ее голубые глаза были счастливыми, но в то же время обеспокоенными… и, возможно, немного испуганными. В уголках ее глаз виднелись морщинки смеха. Его мать была красивой и прекрасной… и как же он ее любил.

— Ой-вей, Гослинг, от тебя воняет чесноком… фу, что же делать матери? — Слит произнесла это гнусавым голосом, неодобрительно покачав головой. — Так воняет… фу!

— На обед подавали чесночный суп, ма. — Гослинг приподнял бровь и хихикнул. — Рейвен называет это обедом власти… те, кто его ест, имеют власть над другими.

— Это не тот рот, которым можно целовать принцессу…

— Ма, пожалуйста… Принцесса Селестия съела две миски супа.

— Две? Гослинг, пожалуйста, скажи мне, что ты вел себя прилично наедине, и она не ест за двоих…

— Ма!

— … я таки могу умереть, Гослинг! От стыда! Не позорь меня!

— Ма!

— То есть, я знаю, что она красивая, и у тебя есть желания, но я рассказала тебе, как следить за этими желаниями, и тебе лучше не…

— Ма, помедленнее! — взмолился Гослинг. — Она большая пони, ясно? Она много ест. Иногда она чувствует себя неловко из-за этого.

Слит замолчала и посмотрела на сына, вглядываясь в его глаза в поисках признаков вины, вероломства или обмана. Спустя минуту она кивнула. Она подняла копыто и потрепала Гослинга по щеке:

— Ты хороший жеребенок. Ты заставляешь свою мать гордиться тобой.

— Ну елки-палки, Ма, мать могла бы жить…

Уши Слит встали прямо, и она начала фыркать. Широкая улыбка расплылась по ее морде, когда она сделала шаг к сыну:

— Давай уйдем отсюда и уединимся где-нибудь. Нам нужно поговорить, тебе и мне. Мать знает, когда ее сын в беде, и она ему нужна.

Слит пустилась рысью, и Гослинг последовал за ней, одновременно смущенный и озадаченный властью матери над ним. Он так любил ее, хотя и не понимал. Его брови нахмурились, когда ему пришла в голову тревожная мысль: насколько сильно его влечение к Селестии из-за того, что она была похожа на его мать? Белая, свирепая и пылкая. Гослинг выкинул эту мысль из головы и постарался не думать о ней.

— Гослинг, я знаю, что ты любишь ее, и я знаю, что между тобой и Селестией произойдет много всего, но ты должен помнить, кто она такая, и относиться к этому с почтением, — сказала Слит на ходу. — Будь почтителен к ней и ее телу. Не будьте развратным или непристойным.

Гослинг ничего не ответил, следуя за матерью. Ему придется забрать свои доспехи позже. Возможно, он получит небольшую лекцию, но это не страшно. Ему нужно было побыть с мамой. Он вздохнул. Его мать была в режиме лекций.

— Принцесса Селестия — освободительница нашего рода… ты помнишь свои уроки? — Слит повернула голову и посмотрела через плечо на сына.

— Да, мам, помню.

— Они с Луной вызвали Дискорда на поединок, сказав: "Отпустите моих пони!", и, конечно, Дискорд, как и подобает дурачку, поумнел и сказал "нет". Такой дурной болтун… Мать его лучше не воспитывала. — Слит выдержала паузу, а затем издала звук, похожий на плевок. Пту! Пту! Пту! — Он держал в рабстве целый народ и довел его до безумия… он уничтожил наши племена, и сестрам пришлось их спасать. Он разрушил наш образ жизни, нашу культуру, он отнял у нас то, что мы никогда не сможем вернуть. Но сестры, сестры спасли нас и восстановили. Никогда не забывай об этом, Госси.

— Я знаю, мама.

— Не умничай, — укоризненно сказала Слит.

— Я не умничаю, ма.

— Хорошо… Я воспитывала тебя лучше. — Задорная поступь Слит превратилась в гордую походку, и стало понятно, откуда Гослинг взял свою павлинью походку. — Я вырастила своего сына, чтобы он был достаточно хорош для освободителя наших племен. Мать всегда надеется на лучшее для своего сына…

* * *

Он едва успел сесть в кресло, как мать набросилась на него вихрем. В прихожей апартаментов, где остановилась его мать, воцарилась гнетущая тишина. Гослинг чувствовал, как пронзительный взгляд матери прожигает его насквозь. Она обладала какой-то страшной силой. Любовь Слит была одновременно ужасной и прекрасной.

— Гослинг, у нас будет очень открытый разговор. Я твоя мать, ты можешь говорить мне все, что угодно, и не бояться, хорошо? Все, что угодно. И я знаю, что тебе нужно поговорить об этом маленьком событии. Верно? — Не сводя глаз с Гослинга, Слит подскочила к мягкому креслу с высокой спинкой, села и устроилась поудобнее.

Потрясенный резкими словами матери, Гослинг попытался собраться с мыслями. Ему так много хотелось сказать. Но говорить об этом было трудно. Его мать будет говорить об этом так откровенно, и Гослинг чувствовал, как его уши горят в предвкушении. Он глубоко вздохнул и попытался сообразить, с чего начать. Голубые глаза матери и то, как она смотрела на него, усложняли задачу.

— Ма… Я… Я не могу понять, как я должен относиться к Луне, — начал Гослинг, опустив взгляд на пол. Ковер был украшен узором пейсли. Он все еще выглядел новым, хотя на вид был довольно старым. Это был ковер, который не старел. — Она и Селестия — одна пони, правда… Я не знаю, как это объяснить, но это так. Ма, я многое видел. Узнал кое-что. И я пока не знаю, как с этим справиться. Я не думаю, что смогу говорить о некоторых из этих вещей с тобой.

— Я понимаю, Госси.

— Спасибо, ма. — Гослинг поднял глаза от ковра. Он не мог прочитать выражение лица матери, оно было ему незнакомо. — Ма, я думаю, что даже если бы закона не было, я все равно оказался бы между ними. Так уж они устроены. Не знаю, ма… Я думал об этом сегодня, пока работал.

Слит кивнула, но ничего не сказала, подтверждая слова сына.

— Ма, это все равно что жить днем и отказываться признавать, что ночь вообще существует. Солнце и луна как бы идут вместе. Невозможно иметь одно без другого. Я вношу сумятицу в это дело. Когда я ранее работал, в моей голове это звучало лучше.

— Я вижу в этом какой-то смысл, — мягко сказала Слит своему сыну.

— Луна… она очень одинока и очень виновата. И вся ее жизнь направлена на служение сестре… И Селестия… она такая же. Она тоже очень одинока и очень виновата… и я боюсь… я боюсь, что если я буду с Селестией, то отниму ее у Луны, и Луна станет обижаться и ревновать, потому что, скажем прямо, ей нужна сестра. Эти двое уравновешивают друг друга. — Гослинг нахмурил брови.

— Мой сын поумнел, — тихим шепотом сказала Слит.

— Ты сказала, что нужно всегда искать ответы в естественном порядке вещей, вот я и искал, — ответил Гослинг. — На чем я остановился? Ах да… я не могу отнять одну сестру у другой. Это было бы плохо, я думаю. Они нужны друг другу, чтобы уравновесить себя, и если бы я женился на Селестии, это нарушило бы баланс. Как мне кажется… — Слова Гослинга затихли.

— Да, Гослинг? — Слит наклонилась вперед в своем кресле и стала ждать.

— Так должно быть в природе. — Уши Гослинга поникли, а глаза опустились вниз, чтобы снова изучить рисунок пейсли. — Я должен стоять в центре и позволять солнцу и луне двигаться вокруг меня. Это похоже на какой-то забавный хоровод. Сестры ссорятся, ругаются, но любят друг друга. Они делятся всем. — К этому моменту акцент Гослинга усугубился настолько, что мало кто из пони за пределами Мэйнхэттена мог его понять.

— Гослинг, не говори как хулиган или мелкий барыга из дешевого магазина… Я тебя лучше воспитала. Я принесу мыло.

— Прости, ма. — Гослинг глубоко вздохнул и продолжил. — Если я все сделаю правильно, то смогу объединить сестер на общей почве.

— И что это? — спросила Слит.

— Если они обе любят меня, значит, им есть где встретиться.

Слит медленно, нарочито медленно кивнула головой, ее уши подрагивали, когда голова качалась взад-вперед. Она сидела в тишине и ждала, когда сын продолжит, выражение ее лица выражало терпение.

— Но Луна, она уже поставила меня в тупик. Она… ну, она сказала, что все, что я сделаю, чтобы сделать ее счастливой, будет сделано только для того, чтобы сделать счастливой ее сестру… а это не то же самое, что делать ее счастливой ради того, чтобы она была счастлива, и я не знаю, как решить эту проблему. Луна умна… она уже разыграла меня как болванчика. — Гослинг разочарованно хмыкнул. — Ма, давай признаем, что я не такой уж умный.

— Сынок, Селестия полюбит тебя всей душой и без всяких оговорок. Она как солнце… она просто сияет, она не может удержаться или заставить себя остановиться. Но Луна… Сынок, тебе придется отправиться во тьму, чтобы найти ее. И она заставит тебя потрудиться ради любой твоей привязанности. Ночь холодна, но есть и тепло.

— Думаешь, ма? — спросил Гослинг.

— Разожги огонь, — предложил Слит.

— Ма, эти метафоры меня убьют…

Тело Слит напыжилось, ее грудь надулась, а перья распушились:

— Не болтай!

— Прости, ма. — Уши Гослинга опустились. — Я не был болтливым.

— Тебе придется проникнуть в темноту Луны и найти способ показать ей тепло и свет. Тебе придется доказать ей, что ты заинтересован в ее счастье. — Слит сделала небольшую паузу, потянулась вверх и потерла левым передним копытом боковую часть челюсти.

Пока мать молчала и размышляла, Гослинг задал ей важный вопрос:

— Ма, ты одобряешь то, что я делаю? Я ведь не собираюсь позорить тебя или что-то в этом роде, правда? Я не смогу жить с этим. Я таки могу просто умереть…

Оторвавшись от своих мыслей, Слит чуть не упала вперед со стула. Она уперлась обеими передними ногами в передний край подушки и села прямо, даже уши направила прямо к потолку. Ее глаза сузились до голубых щелей, и она уставилась на сына.

— Гослинг, конечно, я одобряю. Будь это две другие кобылы, я бы сказала, что ты приглашаешь катастрофу, и да, я бы пыталась отговорить тебя от этого. Но это совсем другое дело. Это не просто брак, это служение. Ты представляешь Первые Племена и наши ценности. Я даже не могу представить себе более высокой чести для нашего рода.

— Спасибо, ма. — Гослинг наблюдал, как его мать немного расслабилась. — Ну что, ма… есть совет?

— Да, вообще-то, — ответил Слит.

— Ну? — Гослинг подождал.

— Гослинг… дорогой… мой маленький сладкий картофельный кныш, есть одна вещь, на которую ты должен обратить особое внимание…

— И что же, ма?

— Никогда не переходи от одной кобылы к другой, когда запах первой все еще витает над тобой…

Гослинг в ужасе отшатнулся от слов матери:

— МА!

— О, Боже, Гослинг, — Слит покачала головой, — сначала прими душ, чтобы…

— МА! ПОЖАЛУЙСТА! МА! — Гослинг покачал головой и умоляюще посмотрел на мать.

— … эти мускусные запахи не смешивались…

— ОЙ-ВЕЙ, МА, ПОЩАДИ! ЧТО ТАКИ CТ`БОЙ?

— …это все равно что две сестры прикоснутся друг к другу самым неподобающим образом… нельзя, чтобы некоторые телесные жидкости смешивались, просто нельзя! Ты не можешь позволить сестрам касаться друг друга через тебя, это нечисто…

— Ма, клянусь аликорнами, я привяжу себе на шею мельничный жернов и брошусь в океан!

Слит с уязвленным видом уставилась на сына:

— Ты хотел моего совета, и я его дала. — Она фыркнула, моргнула и пренебрежительно махнула копытом. — Это был совет, который ты должен был услышать. У нас есть законы, культура… у нас есть способы и средства справиться со стадным браком, а ты их так и не усвоил. Мы не можем быть нечистыми, Гослинг, ты же знаешь законы и традиции.

Вздрогнув, Гослинг попытался прийти в себя от слов, которые только что услышал из уст матери. Он сглотнул. Его мать выглядела обиженной, раненной, и он понял, что должен сделать:

— Хорошо, мама… я слушаю… научи меня старым традициям… скажи мне то, что я должен знать…

## Глава 26

* * *

Гослинг многое слышал. Из уст матери он слышал то, что никогда не хотел слышать. Некоторые вещи жеребенок никогда не должен слышать от своей матери. Он сидел в ошеломленном молчании, и пока он сидел в кресле, пытаясь прийти в себя, в животе у него заурчало. Он взглянул на часы и увидел, что уже близится к шести часам. Желудок издал умоляющее бульканье, и Гослинг задумался об ужине.

— Ма, мы идем ужинать…

— Гослинг, это Кантерлот, ужин стоит дорого. — Слит покачала головой. — Мы можем поесть здесь, и ты сэкономишь свои деньги.

— Ма, не надо действовать мне на нервы, — сказал Гослинг матери, повысив голос настолько, чтобы дать ей понять, что он настроен серьезно. — Я знаю одно милое местечко, где едят многие солдаты, и у меня там есть счет, который вычитается из моей зарплаты. Все будет в порядке, ма.

— Госси…

— Да?

— Не хочу показаться грубой, но мне всегда было интересно…

— Что, ма?

— Госси, дорогой, сколько ты зарабатываешь в месяц? Ты ведь платил за квартиру и присылал мне деньги, и мне было так интересно, но я боялась спросить, потому что ты знаешь, как это бывает: заговоришь о деньгах, а в следующий момент происходит большая ссора…

— Ма, я хорошо зарабатываю, — мягким голосом сказал Гослинг. — В корпусе связи самая высокая зарплата, но и самые жесткие требования к кандидатам. Кроме того, нам приходится иметь дело с утечкой мозгов. В корпусе связи нет тупых маленьких лошадок.

Слит кивнула:

— Но, Госси, как ты за все платил?

— Ну, ма, я на действительной службе и выполняю настоящую работу. Мне платят и за то, и за другое. — Гослинг поднял бровь и ждал. Его тоже только что повысили, чтобы он работал с Рейвен, но он еще не знал о каком-то повышении зарплаты.

— Да, но насколько? — спросила Слит, отводя взгляд в сторону кухни. — Прости, Гослинг, но я чувствую себя виноватой… ты присылаешь мне много денег… так много денег… я немного шокирована тем, сколько ты присылаешь, и все время беспокоюсь, что у тебя нет денег на себя.

Гослинг моргнул. На лице матери отразились вина и боль. Его сердце сжалось. Он хотел, чтобы его мать была счастлива и жила лучше. Она выглядела обиженной, как будто ее гордость была уязвлена. Он не знал, что сказать.

— Гослинг, я работала на двух, иногда на трех работах, чтобы платить за квартиру и счета… а ты присылаешь достаточно денег, чтобы покрыть все. Я просто… я просто… Гослинг, я просто не хочу, чтобы ты остался без денег ради меня. Чувство вины съедает меня заживо. Это одна из причин, по которой я устроилась на работу на полставки. Не только потому, что мне было скучно. Я просто…

— Ма… — Гослинг наклонился вперед в своем кресле и уставился в голубые глаза матери, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него. Она вот-вот расплачется. Сердце его тяжело забилось в груди. — Ну, я получаю жалованье за действительную службу, и каждый из курсов, которые я прохожу, повышает мое жалованье, а я прошел их немало, сейчас я прохожу курсы высшего уровня связи и командования. У меня есть работа телеграфиста, ну, была, и я управлял переговорным пунктом до того, как меня завербовала Рейвен. Я горжусь этим.

— Гослинг, перестань говорить об этом… Я должна знать. Ты присылал мне двадцать две сотни бит в месяц. С моей собственной подработкой я смогла отложить немного сбережений на черный день, если они понадобятся.

— Я оставил немного для себя, — сказал Гослинг.

— Ты ведь не собираешься мне рассказывать? — спросила Слит.

— Нет. — Гослинг почувствовал укол вины.

— Значит, ужин… — Слит глубоко вдохнула и мотнула ушами, распушив крылья по бокам. — Хорошее ли это место? Какая у них еда?

— О, у них всего понемногу, — ответил Гослинг, — и самый лучший суп из шариков мацы в Кантерлоте. Они используют много оливкового масла и что-то делают с бульоном, чтобы он стал шелковистым.

— Ты не договариваешь. — Слит моргнула, а затем начала кивать головой.

— Ма, все пони его едят. Они делают его литрами. Здесь, в Кантерлоте, еда немного отличается от той, откуда мы родом. Пони здесь больше заботятся о том, чтобы еда была вкусной, и меньше — о том, откуда или от кого она. Это все равно что найти дюжину разных мест в одном месте.

— О, ну, похоже, это действительно может быть здорово, — сказала Слит, кивая головой. — Ладно, пойдем. У них есть пицца?

— Да, ма, есть. Они готовят отличный пирог. — Гослинг улыбнулся матери. — Пойдем, ма, и я покажу тебе все вокруг.

* * *

У Кантерлота был свой стиль, как и у любого другого эквестрийского города, но под башнями и шпилями, под черепичными крышами, спрятанными в многочисленных закоулках, Кантерлот представлял собой образец практически всего хорошего, что есть в Эквестрии. Еда, напитки, искусство, одежда, культура, музыка, театр — в Кантерлоте можно было найти понемногу всего.

За арочными дверями прятались многочисленные скрытые сокровища города. Пицца в стиле Мэйнхэттен. Сказочная культура салатов Эпплвуда, дома кинозвезд. Мартини из Лас Пегасуса. Блюда из фасоли из Балтимара. Пуцин из Ванхувера. В Кантерлоте можно было найти все, ведь сюда съезжались на работу пони со всей Эквестрии.

Гвардейцы были прожорливы и голосисты. Все их требования были удовлетворены сполна.

Слит и Гослинг шли бок о бок по тротуарам, пока повозки и кареты с грохотом проносились мимо по булыжникам. День переходил в ночь, и в городе уже становилось прохладно. Осень надвигалась на всю Эквестрию, но в Кантерлоте она уже наступила, по крайней мере, так казалось, когда над городом опустилась бархатная пелена ночи.

О пони Кантерлота можно сказать одно: в большинстве своем они были вежливы, когда выходили на улицы. Пони Мэйнхэттена — не очень. Когда происходили нарушения границ личного пространства, а они происходили, то обычно можно было услышать: "О, простите", "Мои извинения" или что-то в этом роде, а не грубое: "Эй, йо, я тут гуляю!", как это можно было услышать в Мэйнхэттене.

Для Гослинга это стало нормой, но Слит была озадачена таким непринужденным отношением окружающих ее пони. Гослинга все это забавляло, потому что его мама вела себя как туристка. А в Мэйнхэттене туристы были придурками. Жители Мэйнхэттена ненавидели туристов. И все же она шла по городу, останавливалась, глазела на вещи, загораживала тротуар и вела себя как турист.

* * *

Унтергартен был необычным местом. Когда-то здесь была грибная ферма. Это была огромная природная пещера, которая находилась под рядом магазинов наверху. Она отапливалась естественными геотермальными источниками пара, а пар использовался для приготовления пищи. Это было одно из тех почти секретных мест, о которых знали только местные жители и любили посещать стражники, потому что, скажем прямо, в свободное от службы время никто не хотел иметь дело с туристами. Некоторые вещи никогда не менялись, где бы вы ни жили.

Гослинг часто посещал это место, как и все остальные члены гвардии. Это место было для него как второй дом. Поэтому его приветствие в этом месте было еще более неприятным.

— О, смотрите, домашний пегас принцессы… — Гослинг услышал хихиканье, сопровождавшее эти слова. Он слышал, как рядом с ним скрипит зубами его мать. Почти сразу же он начал оценивать ситуацию, размышляя, стоит ли оставаться. Возможно, будет разумнее уйти.

— Я слышал, она держит его в маленькой корзинке у своей кровати.

Гослинг навострил уши и непроизвольно забил копытом по полу. Раздался тихий скрип, когда копыто заскрежетало по камню. Несколько голов повернулись. Уши встали дыбом. Перья зашелестели. Загорелись рога.

В зале раздавались добродушные подначки, а потом началось… что бы это ни было. Гослинг чувствовал напряжение в воздухе. Он чувствовал на себе взгляды, и его мать выглядела очень, очень недовольной. Гослинг, не любивший конфронтации, решил, что пора уходить. Он повернулся и подтолкнул мать. Ее тело напряглось.

— Правильно… убирайся отсюда… может, принцесса поставит для тебя миску с едой.

— Хватит, ведроголовые! — проревел строгий голос. Крупный, грузный земной пони отшвырнул табуретку, вставая. — Вы, болтуны, будете уважать всех членов объединенной гвардии, или я буду вынужден вытереть вами пол!

— Успокойтесь, сержант Шэмрок…

— Я НЕ ПРОСИЛ ВАШЕГО ОТНОШЕНИЯ, РЯДОВЫЕ ОТБРОСЫ! — закричал сержант в приступе бешенства квакающим голосом. — Я УВЕРЕН, ЧТО ТВОЯ МАТЬ НЕ ПРОСИЛА ТЕБЯ РОЖДАТЬСЯ, ТЫ, ВЯЛОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ КОБЫЛ И ЖЕРЕБЦОВ! ЛУЧШАЯ ЧАСТЬ ТЕБЯ СБЕЖАЛА ПО МАМИНОЙ НОГЕ И ПОПАЛА В СТОК ДУША… ДВАЖДЫ!

Вот черт, пора было уходить! Гослинг сделал шаг к двери и…

— Рядовой Гослинг, не двигаться! — скомандовал сержант. — Вы не должны покидать замок без присмотра, о чем ты только думал, ты, кучка отсохших бип-бип-буп мозгов!

Сжавшись, Гослинг застыл на месте, так как его статус телеграфиста был востребован. По крайней мере, сержант больше не говорил квакающим голосом. Он надеялся, что его не собираются поносить перед матерью, и, что еще важнее, надеялся, что его мать не будет поносить сержанта.

— Мадам, прошу простить меня за резкость, но с этими ведроголовыми необходимо проводить разъяснительную работу, потому что все они — безмозглые лужицы блевотины гарпий, — обратился сержант к Слит. — И я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы родили хотя бы одного хоть немного компетентного пегаса для этой армии пони!

Обернувшись, Слит уставился на воинственного земного пони широкими, растерянными глазами:

— Эм, спасибо, я полагаю?

Сержант поднял копыто в привычном для земнопони приветствии, поскольку крыльев у него не было. На мгновение он обернулся, чтобы взглянуть на своих товарищей по гвардии, прежде чем они успели снова начать хихикать:

— Казармы будут настолько безупречны, что сама принцесса Селестия будет гордиться тем, что ест с этого проклятого аликорнами пола, вы, кишащие шанкрами мешки!

Сержант Шэмрок пересек комнату топающим маршем:

— Рядовой Гослинг, возможно, вы не получили уведомление, но вам больше не разрешается покидать дворец без сопровождения! Я не знаю, кто позволил вам проскользнуть через ворота, но когда я их найду, они пожалеют, что их мама раздвинула ноги и пригласила беду войти внутрь!

Лицо Слит стало ярко-розовым, и она стояла в оцепенении.

Что касается самого Гослинга, то он застыл на месте, как и подобает рядовому. Он смотрел прямо перед собой и даже не взглянул на огромного зеленого жеребца земного пони, который теперь возвышался над ним и его матерью.

— Мэм, знаете ли вы, как мало компетентных пони, с которыми мне выпала честь работать? — Сержант Шэмрок спросил Слит негромким, но жестким голосом. — Я познакомился с рядовым Гослингом в подготовительном лагере. Гослинг мне понравился. Я сказал ему, что он может прийти ко мне домой и трахнуть мою сестру. Он мне очень нравился. Но потом пришло начальство и забрало его, чтобы он присоединился к бригаде "Бип-бип-буп", потому что у рядового Гослинга есть неизлечимое заболевание — мозг, а мы не можем иметь таких в рядовом составе. Ведра должны оставаться пустыми.

— Ооо… — вздохнула Слит, шаркая копытами.

— Рядовой Гослинг, я не знаю, что делать с вами двумя, — сказал сержант Шэмрок, возвышаясь над двумя пони. — Полагаю, мне придется самому сопроводить вас в замок. Это даст мне шанс разжалобить принцессу за этот маленький промах.

— Сэр, спасибо, сержант, сэр. — Гослинг оставался неподвижным.

— Рядовой Гослинг, у вас очень красивая мать. Вы счастливый ублюдок.

Задыхаясь, Гослинг осмелился поднять глаза и посмотрел на сержанта Шэмрока:

— Сэр, троньте хоть одно перышко на моей матери или скажите ей хоть слово не по делу, и я откручу вам голову и позволю тем ведроголовым, с которыми вы каждый день возитесь, поочередно возиться с вашей дыркой, сэр.

— Вот почему мне нравится рядовой Гослинг, — сказал сержант Шэмрок, когда Слит отшатнулась от слов сына. На лице сержанта появилась широкая ухмылка. — Будьте спокойны, рядовой Гослинг, я уважаю вашу мать. — Большой земной пони повернул голову и окинул взглядом гвардейцев, собравшихся вокруг длинного стола, за которым он сидел. — Если бы только у каждой матери рождались такие прекрасные жеребята.

Гослинг окинул взглядом стол и увидел множество сердитых хмурых взглядов. Ему не понравилось то, что он увидел. Он почувствовал, как напряглись его мышцы, и ему очень захотелось убраться из этого места.

— Мадам, если вы окажете мне честь и честь пройти со мной, я провожу вас обратно в замок, — обратился к Слит сержант Шэмрок. — Уверяю вас, я буду вести себя наилучшим образом.

Повернув голову, Гослинг посмотрел на большого земного пони. Сержант улыбался добродушной улыбкой. Гослинг не знал, как к этому отнестись. Он опасался, что ему придется просто открутить сержанту голову по общепринятым соображениям. Но это случится позже, когда он будет подальше от этого злобного типа.

— Рядовой Гослинг, будьте добры, ведите нас, — рявкнул сержант Шэмрок.

Повернувшись лицом к двери, Гослинг сделал то, что ему было приказано.

## Глава 27

* * *

Комната была крошечной и серой, с безликими стенами. Над головой горела лампочка в защитной металлической оплетке. В центре комнаты стоял небольшой стальной стол, сделанный так, чтобы его было легко отмыть, с твердыми, неподатливыми краями. Потирая висок, Блюблад напомнил себе, что жесткие и неподатливые края ему не понадобятся, но терпение его было на исходе.

В кресле напротив него сидела Скайфайр Флэш, выглядящая одновременно злой и испуганной. Блюблад уже решил, что ненавидит ее, но это не мешало ему делать свою работу и делать ее хорошо. Его личным чувствам не было места в этом деле. Рейвен нельзя было доверить эту работу, и, по правде говоря, Блюблад не доверял никому, кроме себя, справиться с ней.

— Ты не можешь держать меня здесь, — сказала Скайфайр пронзительным, высокочастотным носовым скулящим голосом.

Уголок глаза Блюблада дернулся. Скайфайр была из тех кобылок, которым нужно положить что-нибудь в рот, чтобы заставить молчать. Неважно, что именно, главное, чтобы это было что-то. Она показалась Блюбладу такой кобылкой, которая, не дожив до двадцати лет, наплодит целую кучу жеребят, а потом будет плакать и изображать из себя жертву.

— Послушай, Скайфайр, я пытаюсь тебе помочь, — снова заговорил Блюблад мягким, приглушенным голосом. — Мне кажется, ты не понимаешь всей серьезности того, что натворила…

— Я ничего не сделала, — ответила Скайфайр, складывая передние ноги на животе.

Ну ладно, значит, по-хорошему не хочешь, подумал про себя Блюблад.

— Мисс Флэш, — начал Блюблад, — позвольте мне прояснить несколько моментов, раз уж вы не в курсе. У вас большие неприятности. Ваши родители будут оштрафованы на большую сумму. А вы пойдете под суд…

— Ты просто пытаешься заставить меня замолчать после того, что сделал Гослинг, — сказала Скайфайр, вмешиваясь.

— Послушай, глупая, глупая девчонка, ты нарушила закон… ты совершила клевету! И когда ты пойдешь под суд, на тебя наложат заклинания принуждения, и ты расскажешь правду… всю! А твои родители понесут всю тяжесть наказания, потому что ты несовершеннолетняя!

Скайфайр сжалась в кресле и уставилась на Блюблада с нескрываемым недоверием:

— Ты не можешь этого сделать. — Голос кобылки был тихим, обеспокоенным носовым шепотом. — У меня есть права. Ты не можешь делать такие вещи. Неважно, что ты адвокат, это противозаконно. Ты просто пытаешься меня напугать.

— Конечно, можем и будем, маленькая идиотичная шалава. Ты предстанешь перед судом и признаешься, какая ты ужасная маленькая шлюха, требующая внимания, и из твоих уст польются слова о том, что ты все это выдумала. — Блюблад сделал паузу, и его брови нахмурились. — Ты можешь облегчить себе задачу… ты можешь сделать публичное признание и признаться в содеянном вне суда, и тогда твои родители получат хоть немного милосердия. Жаль, что они вынуждены будут остаться с тобой, это само по себе уже наказание.

Кобылка ничего не сказала, только хныкнула. В какой-то странный момент Блюблад почувствовал жалость. Она была мерзкой и вызывала у него отвращение, но он почувствовал жалость. Изучая ее, он пытался разглядеть в ней то, что видел Гослинг, но ничего не находил. Блюблад мог видеть только ее будущее, когда смотрел на нее, а будущее ее заключалось в том, чтобы пахнуть дешевым, плебейским пивом и иметь затхлый, грибной запах спермы, когда она стояла и ждала следующего клиента, которому она могла бы рассказать свою душещипательную историю, в то время как ее драли. Умный клиент мог бы заткнуть ей рот.

— Сколько они тебе заплатили? — спросил Блюблад.

— Ничего, — ответила Скайфайр.

Еще раз потирая висок, Блюблад разочарованно вздохнул:

— Тебе никогда не позволят оставить эти деньги себе. Они были заплачены тебе, чтобы ты совершила клевету. Эти деньги замешаны в преступлении. Деньги будут изъяты у тебя по суду, и ты будешь оштрафована за то, что взяла их. В данный момент ты и твои родители можете потерять все из-за того, что ты сделала. Ты — кобылка, которая оклеветала принцессу Селестию, принцессу Луну и будущего консорта. Твои родители, вероятно, никогда больше не смогут найти работу из-за тебя. Все пони узнают в тебе лживую, глупую, маленькую кобылку, которой ты являешься, и никто больше не будет тебя уважать. Я не думаю, что ты понимаешь, насколько сильно ты испортила свою жизнь, и я честно пытаюсь избавить тебя от боли, когда ты будешь долго скатываться на самое дно.

По щеке Скайфайр скатилась слеза, и жалость Блюблада усилилась. Он увидел в ее глазах проблеск понимания — момент осознания — и понял, что до нее начинает доходить.

— Хуже того, ты приняла взятку, чтобы совершить клевету. Это само по себе является уголовным преступлением. От того, сколько ты приняла, будет зависеть тяжесть преступления…

— Он сказал мне, что ничего страшного не случится! — воскликнула Скайфайр. — Он обещал мне, что это будут легкие деньги и что самое худшее, что может случиться, — это то, что обо мне напишут плохую статью в газете!

— И ты была глупа, что поверила ему! — огрызнулся Блюблад. — Зачем тебе было делать такую огромную глупость, ты, маленькая безмозглая дурочка?

Скайфайр захрипела, и по ее щекам покатились слезы:

— Я беременна…

— Я тебе не верю, лживая, языкастая шлюха, — проворчал Блюблад. Он смотрел на кобылку сузившимися глазами, не в силах поверить ничему из того, что она говорила. Насколько он знал, возможно, ее научили так говорить.

— Он обещал мне кучу денег, если я скажу, что это Гослинг, после того как он родится. Он сказал, что заплатит мне кучу денег за эксклюзив и что королевская семья заплатит мне целую кучу денег за то, чтобы я все замалчивала, даже если это не Гослинг, и тогда я стану богатой, знаменитой и важной.

— Заговор с целью обмана… — Блюблад покачал головой. — Мне нужно его имя… назови мне имя, и я смогу тебе помочь. Я не смогу защитить тебя от всей тяжести последствий, которые ты сама на себя навлекла, но я могу немного смягчить удар. Начни называть мне конкретные имена. Расскажи мне подробности.

— А что мне за это будет? — спросила Скайфайр.

С рычанием Блюблад поднялся со своего места. Он посмотрел на пегаску тяжелым, яростным взглядом, а затем повернулся, чтобы уйти. Когда он был уже у двери, он услышал ее слова:

— Подождите, не уходите… Я скажу вам, я просто хочу кое-что получить взамен, вот и все. Я имею на это право! Я заслужила что-то за сотрудничество!

Ничего не сказав в ответ, Блюблад ушел и захлопнул за собой дверь. Возможно, Скайфайр нужно было еще немного побыть одной, чтобы она могла поразмыслить. Он должен был вернуться позже. Чувство жалости, которое он испытывал к ней, угасло, пока он шел по коридору. Любые последствия, с которыми она столкнется, она заслужила.

* * *

Измученный Гослинг оглядел крошечную комнату, служившую ему жилищем. Это была не совсем корзина у кровати. Теперь он понимал, почему больше не может спать в казарме или жить в общей комнате. Было много тяжелых дней. Слишком много тяжелых дней. Стресс донимал его. На улице все еще был слабый намек на солнечный свет, но солнце уже садилось.

Принцесса Селестия все еще была занята, ведя агрессивные переговоры. Несомненно, это был знак грядущих перемен. Сейчас Гослинг был один в своих покоях и раздумывал, не лечь ли ему спать. Его доспехи лежали на столе рядом с кроватью в комнате, которая теперь принадлежала ему. Он был разочарован, зол и одинок. Ужин не доставил удовольствия ни ему, ни его матери, поскольку оба были слишком расстроены.

Неужели это его будущее? Ложиться спать в одиночестве, пока Селестия продолжает агрессивные переговоры? Гослинг считал себя птицей в клетке — как королевский супруг, он был мишенью для похитителей пони, папарацци, диссидентов, сумасбродов и тех, кто хотел навредить короне. На его спине было нарисовано огромная мишень. Теперь он был слабым местом Селестии и Луны.

Сержант Шэмрок усадил его и все объяснил, потому что кто-то должен был это сделать. Гослинг был уверен, что в какой-то момент он должен был услышать это от кого-то из пони. Он подозревал, что никто не думал о том, что он уйдет или сбежит. Его покои находились здесь, в личных покоях Селестии, с двумя охранниками у дверей — двумя охранниками, которым Гослинг не был уверен, что может доверять.

Нахмурившись, Гослинг пнул копытом край своей кровати. Он зевнул против своей воли. Он хотел быть раздраженным и злым, но у него просто не было сил. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь из пони о том, как все это несправедливо, но в глубине души он понимал, что это его выбор. Он не собирался бросать то, что, как он был уверен, было любовью всей его жизни, только потому, что идти стало трудно.

Он сел на кровать и попытался представить, как трудно будет учиться в школе, когда вокруг него стоят стражники. Было бы невозможно завести друзей. Любой пони, подошедший слишком близко, был бы отослан стражниками.

Когда Гослинг ложился, он наткнулся на небольшую деревянную трубку для свитков, которую не заметил на своей кровати. Любопытствуя, он сел и зубами открыл ее. Заглянув на мгновение внутрь, он перевернул ее и, зажав в левой ноге, вытряхнул все содержимое.

Внутри лежала записка и две фотографии, которые немного помялись от пребывания в свитке. Он поднял записку и развернул ее, используя свои ловкие маховые перья. Он увидел несколько слов, написанных мелким, плавным шрифтом. "Луна рассказала мне, что тебе нравится в кобыле. Соскучился?"

Любопытствуя и гадая, при чем тут Луна, Гослинг отложил записку и поднял фотографии. Он поднял их и расправил. От увиденного его бросило в пот. На первой фотографии была крупным планом изображена шея Селестии в потрясающих деталях, начиная от холки и показывая ее лицо в профиль. Вот это шея! У нее такая шея? Да! Он почувствовал, как запульсировали его крылья, а тело стало горячим. На второй фотографии он не сразу узнал пупок Селестии, ее пупок… и… он прищурился. Нет! Он поднёс фотографию к носу и напрягся, чтобы разглядеть нижний край. Фотография была сделана таким образом, что их почти не было видно… дразнящий, частичный вид. Потянувшись вверх передней ногой, Гослинг вытер пот со лба. Фотографии благоухали… ее духами. Поднеся фотографию к носу, он почувствовал ее запах. Он вдохнул как можно больше сладкого ароматного воздуха и почувствовал, что у него помутилось в голове.

Ему нужно было принять душ. Да, ему определенно нужен душ. Душ и дрочка.

* * *

Когда Гослинг проснулся, до рассвета оставалось несколько часов. Он не знал, откуда он это знает, но он знал. Он каким-то образом осознавал, что в других частях света солнце еще не выглянуло. Он перевернулся на спину и дотронулся до часов рядом с кроватью. Они на мгновение засветились слабым зеленым светом. Было чуть больше трех часов ночи. Он лег спать еще до девяти. Вставать было еще слишком рано, но он чувствовал себя бодрым. Очень бодрым, без надежды снова заснуть. Он тихонько зевнул и выскользнул из постели. Он не издал ни звука, насколько это было возможно.

Незаметно подкравшись в темноте, он обнаружил, что Селестия спит в своей постели. Он не мог припомнить, чтобы его ночное зрение когда-либо было таким хорошим. Наверное, дело в морковке, а может, в том, что он стал лучше питаться. Он уже почти не пропускал приемов пищи, и это должно было принести свои плоды. Он стоял и смотрел, как Селестия спит, и видел, как поднимается и опускается ее бок. Она запуталась в своих простынях и одеялах. Ее ноги подрагивали, когда она спала.

Часть его самого хотела забраться к ней в постель, даже если бы он не мог заснуть. Он просто хотел быть рядом с ней. Чувствовать ее. Прижиматься к ней. Чтобы ее тепло прижималось к его телу. Она была как солнце в теплый весенний день. Она была теплом и светом, проникающим до самых костей.

Стоя в темноте и наблюдая за спящей Селестией, Гослинг предавался поэтическим размышлениям. Он любил ее. В этом не было никаких сомнений. Это было больше, чем похоть или увлечение, он любил ее. Это был единственный разумный вывод, к которому он мог прийти. Он собирался стать птицей в клетке, лишь бы быть с ней.

Но было и другое. Моргнув, Гослинг задумался о том, что может делать Луна. Возможно, если он будет бродить по коридорам, она выскочит и снова напугает его. Принцесса Луна была неуловимой, загадочной, и Гослингу нужно было найти какой-то способ установить с ней контакт. Двигаясь почти в полной тишине, Гослинг покинул покои Селестии, надеясь, что она напугает его до смерти.

* * *

Странное чувство испытывал он, когда перестал доверять своим товарищам по гвардии. Когда-то он называл их всех "братьями", гвардия была братством, а также сестринством, но теперь он с подозрением относился к каждому встречному гвардейцу. Гослингу это не нравилось. Темные коридоры казались не такими уж темными, и он обнаружил, что прекрасно видит при тусклом свете.

Он бродил по всему замку, переходя с места на место, но безуспешно. Луны нигде не было видно. Возможно, она избегала его. Может, у нее были какие-то обязанности. Он не знал. Бродя по темным коридорам, он думал о Луне. Она его не привлекала. Она была достаточно красива, даже прекрасна, но она была не в его вкусе. Ее речь была непонятной, смесь старого и нового, которая постоянно менялась.

Впереди Гослинг услышал лязг доспехов, и, судя по звуку, очень многих доспехов. Он ускорил шаг, сначала до рыси, а затем его острый слух услышал крики боли. Он пустился в галоп, чтобы посмотреть, что происходит.

* * *

У центрального входа он наткнулся на зрелище, которое заставило его замереть. К ним приближался патруль, все они были избиты и окровавлены. Гослинг немного знал о ночных патрулях и о том, что они делают для безопасности Эквестрии. Он слышал истории. Каждый новобранец слышал истории. Некоторые присоединялись по собственному желанию, другие — чтобы расплатиться с долгами. Для некоторых ночной патруль был предпочтительнее тюрьмы. Некоторые нашли честь и искупление.

— Немедленно вызовите врачей.

Подняв голову, он увидел Луну. На ней были поврежденные доспехи. Она была в крови и хромала. Встревоженный, Гослинг направился к ней, уклоняясь в сторону, чтобы не мешать, пока в проход входили новые солдаты.

— Луна? — Гослинг остановился и услышал звук капающей воды. Нет, не капающей воды. Он мог видеть ее. Под местом, где стояла Луна, образовалась лужа. Он видел, что она напряглась, чтобы удержаться в вертикальном положении. Ее перья были в крови, а под рваными прорехами в доспехах виднелись порезы.

Он подошел к ней вплотную и сказал:

— Обопрись на меня.

— Прочь, Гослинг, сейчас не время, — властным голосом сказала Луна.

Фыркнув, Гослинг отказался. Он увидел, как несколько пегасов повернулись, чтобы посмотреть на него. Он также увидел странных ночных пегасов, странных полудраконов-полупегасов с кожистыми крыльями летучей мыши. Вокруг него слышались звуки страдания и боли. Гослинг чувствовал себя слабым, маленьким и беспомощным. Он не был таким солдатом и знал, что в настоящем бою долго не протянет. Не зря же он служил в "сидельных войсках".

— Командир Луна, дайте мне привилегию нести ваш груз, — сказал Гослинг тихим, умоляющим шепотом. — Пусть я не воин, но позвольте мне сделать хоть что-то, пожалуйста?

Внезапно прижавшаяся к нему Луна оказалась для него почти сокрушительной. Она, как и ее сестра, была гораздо тяжелее, чем казалась. Он чувствовал, как твердые края ее доспехов вдавливаются в его плоть, и ощущал, как сустав ее крыла упирается ему в спину. Он уперся ногами и приподнял ее. Она весила целую тонну. Гослинг подозревал, что если одна из принцесс когда-нибудь перевернется на него в постели, то он превратится в лужу джема из Гослинга или его внутренности вылетят как из узелка воздушного шарика. Его колени подрагивали, когда он пытался удержать ее.

Он почувствовал, как она сдвинулась с места, и пошел за ней, прислонившись к ней. Она шла на трех ногах, больше не ставя правое заднее копыто на землю, так как Гослинг поддерживал ее правую сторону.

Охранники-единороги приносили все новых пони на носилках. Присмотревшись, Гослинг понял, что некоторые из них мертвы. У некоторых отсутствовали конечности. Другие выглядели изжеванными. Его уши дергались от каждого услышанного крика.

— Что случилось? — спросил Гослинг гортанным шепотом.

— Мы совершили вылазку в Фрогги Боттом Богг, — ответила Луна, — после извержения горы Мод это стало ужасным местом. Магия там теперь соперничает по опасности с Вечносвободным.

С тошнотворным чувством Гослинг осознал, что ощущает, как что-то горячее и мокрое стекает по его бокам, по ногам и пропитывает крыло. Он знал, что это кровь Луны. Он двинулся вместе с ней, его усилия были неуклюжими, но мужественными.

— Столько погибших, — придушенным шепотом сказала Луна. — Так много потеряно… — Она покачала головой, и в ее глазах заблестели слезы. — Цена безопасности так высока. Ночные патрули принимают на себя все худшее, что может предложить дикая природа.

Зажмурив глаза, Гослинг отвернулся от безголового трупа. Он почувствовал, что его желудок сводит. Луна дрожала рядом с ним, и он знал, что она с трудом держится на ногах. Лишь гордость и только гордость удерживала ее на трех копытах.

— Ночная леди, ваша потеря крови значительна, — низким, скрипучим голосом сказал драконий пегас. — Вы не неуязвимы. Пожалуйста, обратитесь за помощью. Позвольте нам сделать нашу работу здесь.

— Нет, — ответила Луна голосом категорического отказа. — Мои братья ранены и убиты. Я должна позаботиться о них.

— Ночная леди, пожалуйста, подумайте еще раз, — сказал ночной страж.

Когда вес Луны без предупреждения переместился, Гослинг чуть не опрокинулся навзничь. Сколько вообще весит принцесса? Он застонал, пытаясь удержать ее на ногах. Твердые зазубренные края рваного металла вдавились в кожу, а сустав крыла Луны словно врезался в позвоночник. Он услышал, как Луна вскрикнула. Он почувствовал, как острый, зазубренный уголок металла пронзил его бок, чуть ниже холки, и вздрогнул. Он издал шипение боли и не обратил внимания на острый металл, впивающийся в плечо.

— Ночная леди, у вас болтаются части тела, которые не должны болтаться, — сказал стражник голосом, лишенным каких-либо эмоций. — Не заставляйте меня отстранять вас от командования.

— Ну и отлично, — огрызнулась Луна.

— Ты. — Гослинг замер, услышав этот голос. Его тело грозило предать его, слабость грозила опозорить его. Он не знал, как долго еще сможет удерживать Луну. Он попытался привлечь к себе внимание, но не смог. Он уставился на своего странного лунного кузена, озадаченный самим его существованием. Металл впивался все глубже, но он не смел жаловаться. Не после того, чему он был свидетелем. Эти пони были в крови из-за чего-то гораздо худшего, чем колючий кусок металла.

— Ты, храбрец… Ты должен оставаться с Ночной Леди и не покидать ее. Оставайся с ней, пока ее будут латать. — Крупный драконий пегас уставился на Гослинга, возвышаясь над ним. Тихим голосом охранник сказал: — Она боится игл. У нее может начаться паника.

— Мы не боимся! — закричала Луна, пытаясь устоять на ногах. — Ложь! Клеветнические обвинения! Ложь!

— На рассвете вас сменит кто-нибудь из пони, и вы сможете без проблем продолжить выполнение своих обязанностей, — сказал охранник, не обращая внимания на Луну.

Гослинг не смог отдать честь, поэтому кивнул.

Драконий пегас указал крылом на Гослинга:

— Проливая кровь вместе с нами, ты становишься одним из нас. Я чувствую запах твоей крови, храбрец. Пожалуйста, позаботься о нашей Ночной Леди. Она очень дорога нам. — Большой пегас повернул голову и рявкнул: — Немедленно отведите Ночную Леди в лазарет! Ее нужно нести!

— Мы не хотим! — запротестовала Луна. — Мы в порядке!

Пока Луна продолжала протестовать, Гослинг почувствовал, как его поднимает теплое покалывание магии…

## Глава 28

* * *

Семь швов и несколько часов спустя Гослинг почувствовал восход солнца, хотя и находился далеко от окна. Искалеченные доспехи Луны распороли ему плечо почти до кости. Луна так и не сказала, что именно нанесло ей такой урон, не рассказала, с чем сражался ночной патруль.

Что бы это ни было, доспехи Луны были настолько повреждены, что их пришлось срезать, а некоторые части брони казались оплавленными, словно под действием кислоты. Ее раны были тяжелыми. Гослинг оставался с ней, пока ее зашивали и лечили.

Но теперь, с наступлением рассвета, у него появилась работа. Он должен был встретить этот день. Он был весь в засохшей крови — и своей, и Луны. Принцесса Ночи зевала и выглядела сонной, когда рассвет забрезжил в их части мира.

Облегчение Гослинга уже наступило, и теперь пора было уходить.

Когда он направился к двери, то услышал голос Луны, который остановил его на пороге:

— Рядовой Гослинг…

Он стоял и ждал, его уши дрожали:

— Спасибо, рядовой Гослинг. Вы помогли мне, не унизив меня. За это я вам благодарна. Я прошу прощения за ваше плечо. Если бы я знала…

Повернув голову, Гослинг посмотрел на нее через плечо:

— Не думайте об этом. Это всего лишь рана, ничто по сравнению с тем, через что пришлось пройти вам и остальным. Мне было приятно служить вам, принцесса Луна.

— Гослинг…

Навострив уши, он ждал, гадая, что скажет Луна.

— Ты свободен.

Вздохнув, Гослинг опустил уши. Это было не то, что он ожидал услышать. Он не знал, чего ожидал, но не этого. Он чувствовал себя разочарованным и покинутым. Не зная, что еще сказать или сделать, он ушел.

* * *

Приняв душ и приготовившись к работе, Гослинг вошел в кабинет Рейвен, зная, что опоздал, но у него было веское оправдание. Он не ожидал, что у него будут неприятности. В кабинете Рэйвен царила суматоха. Он не надел доспехи, зная, что они ему не понадобятся. Он пришел, готовый заниматься ночными депешами, готовый работать на телеграфе. Что-то подсказывало ему, что этого не произойдет, по крайней мере, не сразу.

Кабинет был заполнен помощниками и членами корпуса связистов. Помещение наполнилось глухим гулом, когда все присутствующие пони переговаривались друг с другом возбужденными, напряженными голосами. Гослинг стоял в дверях, не зная, что делать и что происходит.

— Рядовой Гослинг, — сказала кобыла-единорог, повернувшись к нему лицом, чтобы можно было к нему обратиться. — Меня зовут Дейзи Дойли, и я одна из помощниц Рейвен. Сейчас она очень занята. В восемь часов будет большой пресс-релиз.

— О? — Гослинг с любопытством приподнял бровь.

Дэйзи Дойли кивнула, и ее растрепанная грива подпрыгнула на месте:

— Скайфайр Флэш собирается сделать полное признание прессе, и вы должны быть там, в доспехах, как рядовой Гослинг.

Ошеломленный, Гослинг открыл рот:

— Что? Она здесь?

— Да. — Дейзи Дойли кивнула.

— Она здесь, а мне никто не сказал? — Гослинг покачал головой, борясь с нарастающим желанием разозлиться. Он глубоко вздохнул — злости здесь не было места. Дейзи Дойли не сделала ничего плохого. Важно было сохранять спокойствие. Он попытался вспомнить, чему его учили на командных курсах. Мозг подвел его, он не мог вспомнить ничего, что могло бы быть применимо к этой ситуации, но гнев угас, потому что он отвлекся на мгновение.

— Признание — это только начало. Nobilem Atrium Equorum будет созван вместе впервые за почти двести лет…

— Что… подождите, пожалуйста, простите меня, но помедленнее… что вы только что сказали? — Гослинг извиняюще улыбнулся Дейзи Дойли и понадеялся, что его простят за грубость.

— Королевский Суд Эквестрии… высший суд страны. — Дейзи Дойли подняла глаза на Гослинга. — Это значит, что дело рассматривается королевской властью. Как минимум один аликорн будет заседать в качестве одного из судей. Пока не знаю, кто именно.

Ошеломленный, оцепеневший от боли и обезболивающих, Гослинг попятился назад, как будто его ударили. Он почувствовал, как его желудок начинает завязываться в узлы. Горькая желчь обжигала язык Гослинга. Он разлепил губы, почувствовав во рту привкус кислоты. Сдавленным шепотом он спросил:

— Это действительно необходимо?

— Она совершила преступление против королевской семьи, совершила различные преступления, связанные с заговором, и в настоящее время рассматриваются обвинения в государственной измене. — Дейзи Дойли моргнула. — К любым деяниям, совершенным против короны, нужно относиться серьезно. Здесь не обойтись просто пощечиной.

Покачав головой, Гослинг обнаружил, что у него нет слов, чтобы сказать.

— Она приняла значительную сумму денег с намерением обмануть королевскую семью. Она беременна и планировала сообщить прессе, что жеребенок ваш…

— Что? — Гослинг почувствовал, как его кровь похолодела. Ледяной холод, зародившийся в его крупе и поползший вверх по позвоночнику, был настолько холодным, что заставил все его тело содрогнуться от яростной дрожи. Шерсть вдоль позвоночника затрепетала и задрожала, отчего волосы встали дыбом.

— …с намерением получить от королевской семьи деньги, чтобы предотвратить скандал.

Комната начала кружиться вокруг Гослинга, в ушах зашумело, как при ураганном ветре. Он почувствовал давление за глазами, во рту пересохло, затем он наполнился слюной, а затем снова пересохло. Он почувствовал, что его желудок брыкается словно дикий конь, которого кусают пчелы.

По бокам Гослинга струился холодный пот, и на секунду он был уверен, что его сейчас вырвет прямо на Дэйзи Дойли. Он выскочил из комнаты и бегом бросился к ближайшему туалету, не зная, успеет ли добежать.

* * *

Проклиная свои доспехи, Гослинг хотел снять их. По какой-то причине он чувствовал себя не в своей тарелке. Они жались к его телу и были неудобны. Шлем казался слишком маленьким. Он не переставал потеть, а во рту появился неприятный привкус, от которого он не мог избавиться, сколько бы ни чистил зубы и ни полоскал рот.

Это был несчастный день. В последнее время у него было много несчастных дней. Угрюмый, не в духе, он завернул за угол и направился в зал для прессы. Он ненавидел этот зал. Он ненавидел прессу. Ну, не всю прессу. Ему понравился Севилья.

И тут он увидел ее. Она была огромной и белой. На ее лице было выражение беспокойства. В ее глазах Гослинг увидел боль. Не думая ни о чем, он бросился к ней. Он поднял голову и увидел, что она смотрит на него сверху вниз. От ее взгляда ему стало трудно дышать, а может, это ремешок шлема затянулся у него на горле, когда он поднял голову.

— Возлюбленная моя, — обратился Гослинг к Селестии.

— Гослинг… как ты держишься? Мне жаль, что у нас не было возможности поговорить прошлой ночью. Ты был в постели. — Опустив голову, Селестия коснулась носа Гослинга и прикоснулась к его носу своим. — Я слышала о том, что ты сделал для Луны. — Когда Селестия заговорила, ее губы прикоснулись к губам Гослинга.

— У меня не все в порядке, — сказал Гослинг, признавая правду, хотя и не решался сделать это. Наклонив голову на одну сторону, он удивил Селестию поцелуем, прильнув к ее губам своими.

— Гослинг, тут столько всего происходит. Я даже не знаю, с чего начать. Тебя должны были предупредить о том, что нельзя покидать дворец без сопровождения. Я считаю, что мы с Луной виноваты в этом нарушении протокола, потому что сами ушли без сопровождения. Мы были плохим примером. Офицер должен был прийти и сообщить тебе… он не справился со своими обязанностями, и теперь на него наложено дисциплинарное взыскание. — Селестия опустила уши. — Гослинг, не знаю, как тебе сказать, но ты тоже будешь подвергнут дисциплинарному взысканию.

— За что? — спросил Гослинг. — За уход?

— За угрозы сержанту Шэмроку, — ответила Селестия тихим шепотом, — Я не знаю всего, что произошло, но есть свидетели, которые слышали, как ты это сделал. Гослинг, дорогой, ты должен научиться следить за тем, что говоришь. Все, что ты говоришь и делаешь, будет тщательно изучаться.

— Он флиртовал с моей матерью, — сказал Гослинг, распушив перья. — Прямо у меня на глазах! Ему повезло, что я его не ударил! — Гослинг глубоко вздохнул и почувствовал, что его щеки заливает жаркий румянец. — Не то чтобы я мог. Я видел, как Шэмрок уложил двадцать пони в честной драке, и он даже не запыхался, когда закончил. Даже пыль к нему не прилипла.

— Гослинг, дорогой, у тебя очень красивая мама. Если честно, у твоей мамы все в порядке.

Ошеломленный, Гослинг уставился на Селестию в оцепенении.

— Над твоей реакцией нужно поработать. Запомни, Гослинг, покерфейс. Рейвен пытается тебя научить. Ты должен ее слушать, иначе она открутит тебе эти очаровательные маленькие ушки, и тогда мне будет не на что шептать свои секреты.

Его лицо исказилось в кислой гримасе, и он опустил взгляд на пол, уставившись на собственные копыта. Он чувствовал, как Селестия дышит на него. Он надеялся, что она не слишком разочарована. Он фыркнул и почувствовал, как заднюю стенку горла обожгло болезненной щекоткой, которая никак не проходила.

— Ты должен спешить, Гослинг. Тебе нужно идти. Преподнеси себя как следует. — Селестия поцеловала Гослинга в белое пятнышко между ушами. — Помни, все, что ты делаешь, находится под пристальным вниманием. Покерфейс. Будь хорошим маленьким пони, каким, я знаю, ты можешь быть.

— Я постараюсь, — пообещал Гослинг, снова глядя на Селестию.

* * *

В комнате было жарко от тел. Слишком много пони были зажаты в небольшом пространстве. Вспышки вспыхивали каждые несколько секунд. Гослинг осмотрел сцену. Он увидел Скайфайр Флэш, и сердце его сжалось. Она выглядела до крайности перепуганной, ее глаза были красными, налитыми кровью, и она плакала. Ее испуганные глаза метались из стороны в сторону при каждом крике и вспышке фотоаппарата. Гослинг понимал, что пресса собирается съесть ее живьем.

Мать Скайфайр сидела в углу, спиной к прессе, и он видел, что она рыдает. Она закрыла лицо крыльями и при каждом вспышке вздрагивала, как от удара. Рядом с ней отец Скайфайр смотрел на свою дочь, и Гослинг не мог понять его выражения. Гнев? Ненависть? Это было невозможно определить.

Одно можно было сказать наверняка: какими бы ни были отношения Скайфайр с родителями, они уже никогда не будут прежними. Ничто в ее жизни не будет прежним, как и в его жизни. Что бы они ни делали, ни один из них никогда не сможет вернуться к нормальной жизни. Думая об этом, Гослинг жалел ее.

Ему самому захотелось разрыдаться. Как бы он ее ни ненавидел, она этого не заслуживала. Никто этого не заслуживал. Он посмотрел и увидел Блюблада. Он выглядел усталым и измученным. Гослинг подозревал, что Блюблад не спал всю ночь. Он выглядел именно так.

Застыв на месте, Гослинг медленно пришел к пониманию. Он не мог с этим смириться. Он не мог стоять здесь и смотреть, как это происходит. Просто не мог. Он не чувствовал любви к Скайфайр, не после того, что она сделала, он все еще разбирался с тем, насколько сильно он ее ненавидит, проходя курс терапии и посещая консультанта.

Это было неправильно. Гослинг почувствовал, как его желудок скручивается в узлы. Скайфайр собиралась признаться во всем, что она сделала, а пресса собиралась разорвать ее на куски. После этого ее жизнь не будет стоить ничего. Он не мог смотреть, как это происходит. Его снова начало тошнить, а носовые пазухи горели, когда он пытался проглотить кислую отрыжку.

— Я не буду в этом участвовать, — сказал Гослинг скрипучим голосом. Прежде чем кто-либо из пони успел что-либо сказать или даже отреагировать, он исчез, повернувшись хвостом и галопом выскочив за дверь.

* * *

Стуча копытами по мраморному полу, Гослинг бежал, уже не заботясь о последствиях, будь они прокляты. Он оступался и поскальзывался, обходя углы. Он думал о том, как сбежать из Кантерлота. Он думал о том, чтобы уйти в самоволку. Это место пробуждало в пони все самое худшее. Часть его души ненавидела это место. Он думал о Скайфайр — ее жизнь заканчивалась, а его, по крайней мере, ждала позолоченная клетка. Он будет красивой птичкой в еще более красивой клетке.

Он знал, что если захочет, то сможет все отменить. Он может уйти. Его жизнь тоже была бы закончена. Он стал бы пони, который сбежал, когда стало трудно. Он сбежал из дома, когда там стало тяжело. Он не знал, куда идти и куда бежать. Он любил Селестию, но не был уверен, что сможет продолжать в том же духе. Может быть, у него не было того, что нужно, чтобы продолжать эту игру.

Скрипнув подковами по мраморном полу, он остановился и чуть не врезался в Луну. Ее лицо было опухшим и покрыто бинтами. Она хромала с каждым шагом. Одно крыло было в перевязи. Некоторые бинты были окрашены в пунцовый цвет. Она выглядела сонной и страдающей от боли.

Он стоял, задыхаясь, не зная, что сказать.

— Рядовой Гослинг… что вы делаете? — спросила Луна.

— Я не мог… смотреть на это, — ответил Гослинг, задыхаясь.

— Эта… шалава… кобылка, которая сделала тебе плохо… маленькая испорченная шлюшка, которая пыталась опорочить твое доброе имя… — Луна сделала паузу, моргнула, сглотнула, а затем продолжила: — Она хотела причинить тебе вред… причинить Нам вред, она хотела причинить Нам страдания, а ты сбежал?

— Я не могу смотреть, как заканчивается ее жизнь… — Гослинг втянул в себя воздух и покачал головой, борясь с желанием проблеваться. — Не могу. Она плохая пони, она ужасна… но я… я просто не могу!

— И если кто-то из пони запятнает честь моей сестры или меня, ты просто уйдешь? Неужели мы так мало для тебя значим? — Тон Луны был ледяным, как пустота космоса. — Я считала тебя лучшим пони.

— Она просто глупая кобылка! Она этого не заслуживает! — огрызнулся Гослинг. Он наблюдал, как Луна откинула голову назад.

— Она заслуживает этого и даже хуже! А ты позоришь всех Нас, убегая! Будь ты проклят, пустозвон, у тебя не хватает даже смелости, чтобы справиться с врагами!

Внутри Гослинга что-то вскипело. Вместо того чтобы проблеваться, он взорвался:

— ПОСЛУШАЙТЕ, МАЛЕНЬКАЯ МИСС ВЫСОКАЯ И МОГУЩЕСТВЕННАЯ! ИМЕННО ИЗ-ЗА ТАКОГО НАДМЕННОГО ОТНОШЕНИЯ ПОНИ БОЯТСЯ ТЕБЯ И НЕ ХОТЯТ ВИДЕТЬ РЯДОМ!

— Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне! — рявкнула Луна голосом, полным боли.

— Вот так! Вот почему пони любят твою сестру, но боятся тебя до смерти! — Губы Гослинга снова скривились в гримасе.

— Заткни свой непочтительный рот немедленно! — потребовала Луна.

— Знаешь что? Можешь взять свой длинный рог принцессы…

— Молчать!

— …и засунуть его себе в задницу…

— Молчать!

— … и можешь идти и еб…

— МОЛЧАТЬ!

— …нуть сама себя! Возвращайся в темноту ночи, где твое место, кошмар!

Гослинг не видел, как на лице Луны появилось выражение агонии, когда он бросился прочь. Он бежал так, словно за его спиной разверзся Тартар. Набрав скорость, он взлетел и помчался по коридору почти вслепую — слезы жгли глаза и затуманивали зрение.

За биением собственных крыльев он не слышал рыданий Луны.

## Глава 29

* * *

Войдя в свою комнату, Селестия остановилась, не успев наступить в лужу. Она стояла на трех ногах, не поднимая правого переднего копыта, и смотрела вниз, на лужу желто-зеленоватой рвоты. В комнате воняло, едкий запах рвоты обжигал нос и слепил глаза.

— Гослинг? — Селестия напряглась, чтобы вымолвить слова. Вдалеке послышалось плескание, затем кашель. Она переступила через лужу, и теперь ей самой стало плохо. Ее круп покалывало, и она чувствовала озноб. — Гослинг, ответь мне…

Ответа не последовало. Она переступила через другую лужу и поспешила к комнате Гослинга. Она замерла в дверях, ужаснувшись тому, что увидела. Сердце подскочило к горлу, а в ушах застучала кровь.

Его голова свисала с края кровати, а тело сотрясали сухие рыдания. Его крылья прижались к бокам. Его глаза казались пустыми и налитыми кровью. Он задыхался. С его губ свисали длинные нити желчи и слюны. Она услышала, как он задыхается, силясь вздохнуть, и, пока она стояла и смотрела, из обеих его ноздрей потекла струйка рвоты.

— Стража! Немедленно вызовите врача! — приказала Селестия дрожащим голосом, почти визжащим от волнения. Она бросилась вперед и, используя свою магию, стала пытаться прочистить ему дыхательные пути. — Гослинг, ты меня слышишь? — Она трясла его, возможно, немного сильнее, чем намеревалась в панике, и напрягалась, пытаясь услышать хоть какой-то ответ.

Его крылья хлопали о бока, грудь расширилась, а все тело затряслось от сухих рыданий. Желчь, вытекавшая из его губ, была зеленой. Селестия почувствовала в воздухе едкий запах мочи.

Она прикоснулась к его носу, приложив его к уху. Его кожу лихорадило — она горела и была слишком горячей на ощупь. Он был пропитан кислым потом, от которого исходил неприятный запах, и ее нос был влажным. Она услышала слабое хныканье и замерла, не в силах что-либо предпринять, пока он продолжал судорожно сопеть.

— Гослинг… — Селестия пыталась прочистить ему дыхательные пути, чтобы облегчить дыхание, но ноздри продолжали забиваться. Она снова потрясла его, пытаясь прочистить дыхательные пути, чтобы он мог дышать. Она слышала, как он задыхается. Его дыхание было сухим и влажным. В легких что-то хрипело и булькало. Она начала беспокоиться, что он захлебнулся собственной рвотой.

— СТРАЖА! — От крика Селестии вокруг нее зазвенело стекло.

* * *

Увидев доктора, Селестия перестала вышагивать. Она стояла и ждала, чувствуя, что во всем виновата она. Доктор подошла к ней, прижав уши к голове. Ее белый халат был покрыт зеленовато-желтыми пятнами и нуждался в замене.

— Ну как? — Селестия спросила обжигающим голосом, который совсем не походил на ее обычные мягкие интонации. — Не надо скрывать.

— С ним все будет в порядке, но ему нужен отдых. Его легкие наполнились сильнокислой желчью, которая сожгла их. Ему нужно значительно снизить уровень стресса. Я также поговорила с его психотерапевтом. Он пропустил несколько визитов. Она говорит, что он от природы очень нервный. Она будет заходить к нему, когда он проснется, осознает и почувствует себя лучше. Сейчас его лечат большой дозой кетамина и дилаудида. Все эти приступы сильного обезвоживания изрядно потрепали его тело.

Селестия вспомнила неделю, которую Гослинг провел с ней. Тяжесть, которую она ощущала, усилилась до такой степени, что причиняла физическую боль. Она скорчила гримасу и увидела, как сморщился доктор. Маленькая кобыла отступила назад. Ей и самой стало нехорошо.

— Ваше величество? — Доктор забеспокоился.

— Со мной все будет в порядке, — сказала Селестия, солгав сквозь свои идеальные зубы. — Мне нужно идти. Мне нужны отчеты каждый час. Когда он очнется и сможет говорить, я хочу с ним поговорить.

— Конечно. — Доктор кивнула.

— Мне нужно управлять империей. — Селестия высоко подняла голову. — Держите меня в курсе.

* * *

Теперь Селестия опасалась худшего. Растерянная, смущенная и обиженная, она глотнула стакан холодной воды и позволила воде пролиться на свою мордочку. Она только что совершила нечто ужасное. Она прогнала свою сестру. Она не хотела разговаривать с Луной, опасаясь, что та начнет кричать и не сможет остановиться. Боль, которую она увидела в глазах Луны, была почти невыносима.

Принцесса Солнца боялась, что сама приблизилась к своему пределу. Луна, как никто другой, должна была знать, что делать, ведь она знала мысли Гослинга, бывала в его снах, знала его страхи, переживания, его хрупкое состояние. И Луна знала об этом, но все равно набросилась на него, что Селестия сочла непростительным. Ей хотелось сбросить сестру с горы в долину. Она не желала слушать оправдания Луны.

Она услышала, как Рейвен осторожно и боязливо подкрадывается к ней. Ей захотелось пожурить Рейвен… Ведь именно Рейвен выбрала офицера, который должен был поговорить с Гослингом и объяснить ему новые правила, а не сделать это самой. От досады Селестия стиснула зубы, и скребущий звук наполнил комнату. Она услышала тихий стук копыт Рейвен, которая застыла прямо за пределами ее поля зрения.

Усилием воли Селестия заставила свои зубы перестать скрежетать сами о себя.

— Думаю, горнило стало слишком тяжелым для него, — сказала Селестия, почти выплевывая слова. Язык и губы были сухими, хотя она только что пила. — Итак… Рейвен, как у нас дела? Как прошла пресс-конференция?

Она услышала, как Рейвен прочистила горло. Она услышала взмах подергивающегося хвоста. Селестия была почти уверена, что слышит, как Рейвен потеет. Она не пошевелилась, и Селестия почувствовала укол вины.

— Может, будет лучше, если я уйду? — спросила Рейвен осторожным, испуганным голосом.

Опустившись на подушку, Селестия стыдливо опустила уши:

— Нет.

Медленными осторожными шагами Рейвен подошла и села напротив Селестии за низкий столик. Она поставила сумку и посмотрела на Селестию сквозь свои безупречные очки. Маленькая единорожка не сделала ни одного резкого движения, не издала ни звука и ни разу не отвела глаз от Селестии.

— Скайфайр была помещена под наблюдение… психиатр хотел поместить её под наблюдение для самоубийц. Сейчас она начинает осознавать всю чудовищность последствий. Она в плохой форме… не намного лучше Гослинга. Есть опасения, что из-за стресса у нее может случиться выкидыш.

Подняв стакан с водой, Селестия сделала глоток.

— Блюблад попросил быть судьей.

Проглотив полный рот воды, Селестия сузила глаза:

— Он не аликорн.

— Но он принц. Он такой же представитель королевской крови, как и все вы. У него есть власть. Просто у него нет крыльев. Он говорит, что это должен быть либо он, либо Шайнинг Армор. У тебя слишком много эмоций, Луна, ну, я думаю, мы все знаем, что чувствует Луна, Твайлайт воспримет это плохо из-за связей с прессой…

— А Кейденс? — спросила Селестия.

— Это разобьет сердце Кейденс. Придется выносить приговор первой любви Гослинга. Блюблад высказал отличную мысль. В Высшем суде нет подходящих судей. — Рейвен сухо откашлялась, сняла очки и начала тереть глаза.

— Знаешь что… пусть этим займется Блюблад. Он сохранял спокойствие и объективность на протяжении всего этого. Он заслужил свой титул "принца" тяжелым путем, так что пусть делает ту работу, для которой подходит. —  По мере того как Селестия говорила, она чувствовала, как давление в ее груди понемногу ослабевает.

— Я была не совсем идеальна, — призналась Рейвен тихим голосом, полным стыда.

— Я тоже, — ответила Селестия, глядя в глаза своей самой надежной помощнице. — Весь этот стресс и давление… они достали нас обоих. Я бы хотела, чтобы все стало как раньше, когда эта корона не была такой тяжелой.

— По мере роста страны все будет только усложняться, — сказала Рейвен.

Селестия кивнула:

— Я знаю…

* * *

Теплый и парящий на облаке, Гослинг дрейфовал между миром бодрствования и сном. Он чувствовал теплое тело матери рядом с собой в кровати. Как хорошо было снова стать жеребенком, маленьким жеребенком, свободным от забот и стрессов. Ему только что приснился ужасный сон, что он вырос и его жизнь разрушилась. Улыбаясь, довольный, Гослинг прижался к матери. Она была такой большой, теплой и мягкой. Он прижался к ней лицом, радуясь, что она рядом.

— Гослинг?

Скривившись, Гослинг изо всех сил старался не заснуть:

— Мама, я не хочу сегодня идти в школу. — Гослингу было трудно говорить, и он сглотнул, пытаясь унять жгучую щекотку в горле. Его голос звучал странно в его собственных ушах. Все было неправильно. — Может, вместо этого мы пойдем в музей?

— Гослинг…

Открыв глаза, Гослинг проснулся и посмотрел на мать. Она была голубой. Она была очень синей и очень большой. Она была очень синей и с бирюзовыми глазами. А еще у нее был длинный голубой рог. Гослинг моргнул. Его мать была неправильной. Его заторможенный разум с трудом принимал эту реальность. Должно быть, он все еще спит. Он не хотел быть взрослым, как во сне. Его жизнь пошла наперекосяк.

— Гослинг, да не будет у тебя тревоги…

Его мать говорила смешно. Он снова моргнул. Его мать выглядела смешно, и его мать говорила смешно. Мозг Гослинга, одурманенный наркотиками, с трудом улавливал связь, но когда связь была установлена, Гослинг отреагировал единственным способом, который позволило ему его обездвиженное тело.

Он начал кричать. Слабые, булькающие крики, от которых его поврежденные легкие стали пузыриться, и он начал захлебываться жидкостью, сочащейся из глубины его тела. Он почувствовал во рту вкус крови и желчи. Его крики стихли и превратились в хныканье.

— Ты жешь самый глупый пони…

* * *

— Ваше величество… — Запыхавшийся стражник стоял в дверях, его бока вздымались от бега. — Ваша сестра…

— Да? — Селестия подняла бровь.

— Она находится в комнате Гослинга и отказывается выходить. Она очень враждебно отнеслась к стражнику, когда мы сказали ей, что его нельзя беспокоить. Она приказала нам уйти.

Селестия глубоко вздохнула:

— О…

Рейвен издала изумленный, испуганный вздох.

— …Это! — Селестия в мгновение ока поднялась с подушки. — Призови еще стражников. Как можно больше, как можно быстрее! Сделайте это немедленно! Объявите тревогу!

Повернувшись хвостом, стражник побежал выполнять приказ.

— О, пожалуйста, только не это… только не это… — Слова Селестии были испуганным, умоляющим хныканьем.

* * *

— Ты жешь очень храбрый пони, раз выступил против меня, — тихо прошептала Луна, поглаживая Гослинга по мордочке боковой частью своей щетки. — В словах, которые ты молвил, была доля правды. — Луна посмотрела в глаза Гослинга и увидела, что страх исчез. Он успокаивался. Она позволила еще немного своей магии влиться в него, приближая его к состоянию бодрствующего сна, в котором боль не могла его настигнуть. Она была обязана ему этим.

— Прими же мои извинения. — Голос Луны был тихим шепотом. — Я буду оберегать тебя и заговаривать боль.

Напевая колыбельную, Луна зевнула, но не сводила гипнотического взгляда с Гослинга. Его глаза были полузакрыты, и он выглядел сонным. Она увидела, как шевелятся его губы, и через несколько мгновений, когда он пытался заговорить, услышала:

— Мне тоже очень жаль. — Затем он зевнул, и Луна увидела, что зев его рта выглядит ошпаренным. Сверху свисали ошметки, а оранжевый язык покрылся белыми кислотными волдырями. Луна положила его голову на свои передние ноги и продолжала напевать свою колыбельную.

За дверью послышался стук копыт, и она навострила уши.

* * *

Застыв в дверях, Селестия не совсем понимала, что происходит. Она несколько раз моргнула, а позади нее ждал стражник. Луна казалась совершенно безразличной ко всему происходящему. Она напевала какую-то колыбельную тысячелетней давности — мелодию, которая давно канула в лету. Селестия навострила уши, услышав, как Гослинг зевнул. Луна держала его на копытах, прижимая к себе, и, если верить ощущениям Селестии, использовала свою магию, чтобы удержать его в состоянии бодрствующего сна. Прошло несколько долгих, сбивающих с толку секунд, прежде чем Селестия поняла, что Луна избавляет его от боли и делает это без сильных лекарств.

Рот белого аликорна раскрылся. Она не могла поверить, что снова предположила самое худшее о своей сестре. Она вспомнила ту ночь, когда ей приснилась смерть Гослинга. Ужасный жгучий стыд наполнил Селестию, и в тот момент ей больше всего на свете хотелось заползти в нору и умереть.

— Ну, не стой там, заходи, — сонным голосом сказала Луна.

* * *

— Луна, прости меня, но я бы очень хотела знать, что происходит, — сказала Селестия, устраиваясь на подушке рядом с кроватью Гослинга. Она слышала, как за дверью разошлась стража. Она посмотрела на Луну, но та по-прежнему не сводила глаз с Гослинга.

— О, мы достигли взаимопонимания, — ответила Луна тихим, мелодичным шепотом.

Ответ Луны не удовлетворил ее. Селестия почувствовала, как ее сердце заколотилось о ребра. На мгновение она возненавидела Луну за то, что та была так спокойна в этот момент. Такая отрешенная. Казалось, ее не волновало, что за дверью копошились сотни стражников. Какая-то часть Селестии хотела, чтобы ей прочитали нотацию, заставили почувствовать себя виноватой. Чтобы ее заставили ответить за свои плохие мысли.

— Я обвинила Гослинга в трусости, — призналась Луна, сделав паузу в своем напеве, — и я была не права. Он был достаточно храбр, чтобы противостоять мне и рисковать потерять тебя. Он храбрый, хотя, возможно, и безрассудный. Я восхищаюсь этим. Но я еще скажу о его отношении ко мне.

На секунду Селестии захотелось от души надавать сестре подзатыльников. Переменчивое настроение Луны было источником многих разочарований. Она услышала хриплое покашливание Гослинга, и Луна навострила уши.

— Он пытается говорить. — Луна возобновила напев, издав мягкий приятный звук.

— Сколько у меня власти? — спросил Гослинг скрипучим голосом.

— Гослинг, дорогой, сейчас не время спорить о власти, — ответила Селестия, произнося слова в самой мягкой манере, на какую только была способна. — С каких это пор ты жаждешь власти? Неужели лекарства испортили твой разум?

— Сколько власти? — Слова Гослинга булькнули у него в горле.

— О, королевский консорт пользуется некоторой властью, но ты еще не королевский консорт. — Луна слегка опустила голову, пока не оказалась с Гослингом почти нос к носу. — Успокойся.

— Тогда я прошу свадебный подарок. — Гослинг сделал слабую попытку поднять переднюю ногу, но не смог. Он лежал, задыхаясь, и смотрел в глаза Луне, не в силах отвернуться, удерживаемый ее магией.

— Чего ты хочешь, Гослинг? — спросила Селестия, наклонившись ближе к кровати. — Говори прямо.

— Я хочу, — заговорил Гослинг осипшим голосом, его тело содрогалось, — я хочу, чтобы Скайфайр была помилована от моего имени. Пожалуйста…

— Гослинг, нет. — Селестия покачала головой. — Ты должен понимать, что каждые несколько поколений кто-то из пони устраивает такой беспорядок, что нам приходится созывать Высший суд. Общественности нужно напоминание о власти, потому что общественная память со временем стирается. Необходимо подать пример.

Губы Гослинга шевельнулись, ноздри раздулись, пока он пытался говорить:

— Неправильно. — Брызги срывались с его губ и попадали на лицо Луны.

— Гослинг, мы не можем допустить, чтобы общественность не уважала нашу власть. — Селестия замолчала и попыталась придумать, как заставить Гослинга понять, что поставлено на карту. — Если мы позволим этому случиться, подобные попытки станут все более и более обыденными. Наше положение и так шаткое. Поддерживать управление становится все труднее и труднее. Анархисты пытаются нарушить наш образ жизни. Слишком много нестабильности.

— Неправильно, — повторил Гослинг, а затем начал кашлять. Он несколько раз кашлянул, и его легкие засвистели. Его голос был похож на лягушачье кваканье. — Прощение — вот что правильно.

— Почему прощение? — спросила Луна. — Это похоже на приглашение к катастрофе. Если мы проявим слабость сейчас, все больше и больше агитаторов и диссидентов будут воспринимать наше бездействие как неспособность действовать. Нас со всех сторон будут окружать враги.

— Вы ошибаетесь. — Гослинг с трудом переводил дыхание, глядя в глаза Луне. — Прощение — это то, чего ты жаждешь… но ты не предлагаешь его другому… Неужели Селестия считает слабостью доверить тебе меня? Ты — Гослинг несколько раз кашлянул и застонал, а все его тело напряглось, — …ты убила общего мужа. Должна ли Селестия простить тебя и довериться тебе или отослать тебя и защитить меня от любой угрозы, которую ты можешь представлять, чтобы она могла быть счастлива?

Пока Селестия сидела и смотрела, по щеке Луны скатилась слеза и капнула на нос Гослинга. Вслед за первой упала еще одна, а потом еще. Гослинг тяжело и хрипло вздохнул. Молча, не зная, что сказать, Селестия начала размышлять о прощении.

## Глава 30

* * *

Ночь была долгой и бессонной для Селестии, у которой было много забот. Теперь, измученная, она была вынуждена встречать день. Ей не хотелось встречать день, она хотела поваляться в постели, провести время с Луной или Гослингом, а может, и с ними обоими одновременно, но дел было слишком много.

Она сделала глоток кофе, пропустив свой обычный чай. Ей нужно было что-то покрепче. Она наблюдала за тем, как Рейвен собирает дневной портфолио, и сидела почти в тишине, произнося слова только тогда, когда это было необходимо.

— Скоро состоится ваша встреча с Метконосцами, — негромко сказала Рейвен. — Напомню, что они представляют собой интересную проблему: слишком много пони получают одинаковые или даже идентичные кьютимарки, что приводит к перенасыщению некоторых рынков труда претендентами и делает некоторые профессии очень труднодоступными. Другие вакансии не заполняются. Они подготовили презентацию с показом слайдов и считают, что это станет национальным кризисом.

Опустив уши, Селестия сделала глоток кофе. Весь их образ жизни плохо адаптировался к масштабам. Когда Эквестрия была маленькой, все казалось гораздо более сбалансированным. А может, так оно и было? Может, всё казалось сбалансированным, потому что пони обходились тем, что у них было?

— Принцесса Кейденс прислала депешу. Она вернется в Кантерлот, чтобы напрямую заняться Гослингом…

— Что? — Селестия опустила чашку с кофе и уставилась на свою помощницу.

— Принцесса Кейденс получила от терапевта Гослинга информацию о его состоянии. Кейденс считает, что необходимо личное вмешательство. Она считает, что это нечто большее, чем просто стресс, изматывающий его. — Рейвен моргнула и подняла листок с телеграммой. — Больше она ничего не говорит и не сообщает никаких подробностей. Только то, что она приедет, чтобы разобраться с этим.

— Разбитые сердца — забавная штука. Признаюсь, я не понимаю их так, как Кейденс. — Селестия сделала глоток кофе и скривилась, ее тело задрожало. Это был кофе уровня Луны. — У Гослинга действительно разбито сердце. Бедняжка должен был знать, что Скайфайр планировала использовать его. Она уже была беременна. Она знала, что Гослинг женится на первой попавшейся кобылке. Его собственные убеждения и ценности использовались против него.

— Его собственные убеждения и ценности спасли его, — ответила Рейвен, откладывая телеграмму Кейденс. — Его честность спасла его от плохой жизни.

— Рейвен, он любил ее. Хорошо это или плохо, но он любил ее. И я думаю, что какая-то часть его души все еще любит ее, даже если он говорит, что ненавидит ее. Гослинг — хороший пони, и хотя он говорит, что ненавидит ее, я не верю, что он способен на сильную ненависть. Его сердце нежно… Кейденс, пришедшая присмотреть за ним, чтобы вылечить его разбитое сердце, доказывает мою точку зрения. — Селестия смотрела в свою коричневую чашку с грязью и удивлялась, как Луна пьет это пойло.

— Ты позволишь ему помиловать ее? — тихим шепотом спросила Рейвен.

— Не знаю, — ответила Селестия. — Он приводит убедительные доводы, и Блюблад с ним согласен… Мы должны направить наши усилия на прессу. Преследовать того, кто спровоцировал этот беспорядок. Блюблад также утверждает, что это может быть расценено как нападение на свободную прессу.

— У Блюблада есть особый дар быть достаточно объективным, чтобы видеть обе стороны вопроса, — сказала Рейвен, синхронизируя ежедневник Селестии со своим собственным. — Иногда он просто бесит, играя в адвоката драконов[1]. Но он редко ошибается.

— Вот почему я беспокоюсь. — Селестия подняла глаза и посмотрела на своего помощника. В очках Рейвен она увидела собственное отражение. Ее отражение выглядело усталым. — Скайфайр Флэш — глупая, неразумная кобылка, которая испортила себе жизнь. Гослинг прав… ее следует помиловать. Старлайт Глиммер была помилована…

— Старлайт была приговорена к пожизненному служению делу Твайлайт Спаркл как часть соглашения о снисхождении и милосердии. — Рейвен бросила на Селестию извиняющийся взгляд за то, что прервала ее. — Возможно, удастся найти компромисс. Возможно, Скайфайр сможет предложить что-то в обмен на помилование.

Услышав слова Рейвен, Селестия навострила уши и кивнула:

— Мне нравится, как это звучит. Милосердие должно быть проявлено. Помилование должно быть дано, но в качестве обмена. Она должна иметь какие-то последствия своих действий, но при этом ей должен быть предоставлен шанс искупить свою вину в глазах общественности.

Рейвен прочистила горло:

— Ваше величество, вы должны поручить Гослингу решить ее судьбу. Если она будет помилована, вы должны заставить его подумать о том, что она может предложить взамен.

Сузив глаза и подергивая ушами, Селестия отпила кофе, который окрасил ее губы в коричневый цвет. Она обдумала слова Рейвен, и ее брови нахмурились от глубоких, широких морщин. Мордочка даже сморщилась, а в уголках глаз появились морщинки, отчего она выглядела поумневшей. Это будет хорошей проверкой лидерских качеств Гослинга.

Вздохнув, Селестия сказала:

— Рейвен, мы миленькие маленькие лошадки. Мы пушистые, у нас большие, очаровательные выразительные глаза и плюшевые, тискательные тела, созданные для любых социальных контактов. Можно подумать, что мы будем счастливы играть на зеленых пастбищах, танцевать под солнцем, луной и звездами. Но нет… нет… мы должны были пойти и все усложнить. Мы должны были построить цивилизацию… развить любовь к чаю… — она опустила взгляд в свою чашку с кофе и фыркнула от отвращения, — … мы должны были построить систему управления… Зеленые пастбища уступили место деревням, городам и поселкам. В какой-то момент все пошло очень и очень не так. Чай был блестящей идеей, но все остальное… уф!

Замолчав, моргая и выглядя совой в очках, Рейвен уставилась на Селестию, не зная, что ответить. Рейвен опустила голову и стала выглядеть как можно более маленькой и кроткой, не понимая, что Селестия задумала. Тишина стала гнетущей, и Рейвен поняла, что должна как-то отреагировать. Селестия, казалось, ждала. Рейвен сглотнула и почувствовала себя очень, очень маленькой по сравнению с ее любимым монархом.

— Ну, некоторым пони не нравился вкус зеленой травы… мы должны были добиться прогресса…

* * *

Гослинг благодарно кивнул, когда мать поставила стакан с водой на прикроватную тумбочку, и улыбнулся ей. Его беспокоило присутствие матери. Она была возбудимой кобылой. Он, конечно, никогда бы этого не сказал, но она могла быть главным источником его стресса. Его мать могла быть очень громкой, очень голосистой и очень часто становилась причиной напряженности в его жизни. Ему было немного стыдно за то, что он боялся ее появления.

Но она была сама не своя. Она была тихой, мягкой и совсем не возбудимой. Гослинг не был уверен, в чем дело, но у него закралось подозрение, что его психотерапевт, Люмина Лавлеттер, могла что-то сказать его матери. Он хотел спросить, хотел что-то сказать, но не решался, опасаясь, что это может вызвать крики, а Гослинг был не в том состоянии, чтобы кричать. Он даже не мог самостоятельно сесть. Он потянул все мышцы живота и растянул брюшную стенку. Его легкие были обожжены, и ему было трудно просто дышать. Каждый час или около того ему приходилось пить какой-то ужасный меловой напиток, который нейтрализовал кислоту в желудке.

Ему было неприятно, что он боится ссоры с матерью. После всего, что она для него сделала. После всего, чем она пожертвовала. У его матери были свои проблемы, и иногда она бывала чересчур вспыльчивой. Она была хорошей кобылой, просто иногда немного перегибала палку, а когда перегибала палку она, перегибал палку и он, и тогда все выходило из-под контроля. Но он любил ее, поэтому справлялся с этим.

— Госси, ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Слит.

Потребовалось некоторое усилие, но Гослингу удалось ответить:

— Я в порядке.

— Хорошо. Мне пора… тебе нужен отдых. Гослинг…

Что-то в том, как оборвались ее слова, заставило его занервничать. Он ждал. Гослинг ждал и чувствовал, как холодный пот начинает струиться по его шее, не зная наверняка, что собирается сделать или сказать его мать.

— Госси, прости, что иногда я бываю чересчур настойчивой, — сказала Слит, стоя рядом с кроватью Гослинга. — Нет, не говори ничего. Я подозреваю, что во всем этом есть и моя вина. Иногда, Госси, ты просто попадаешь в колею и принимаешь кого-то из пони как должное. — Глаза Слит сузились, и она покачала головой. — Думаю, мы с тобой так много внимания уделяли выживанию… а ты просто был рядом… и когда мне становилось плохо, я просто расслаблялась и выпускала пар, потому что ты был единственным пони рядом, который слушал меня или заботился о том, что я чувствую или думаю. Ты был моим другом, Госси… Долгое время ты был моим единственным другом. Со всей работой, со всем, что я делала, ты был единственным пони, с которым мне было удобно разговаривать, и я думаю, я просто свалила все на тебя, потому что ты всегда вел себя так взросло и зрело. И я была неправа, когда так поступала, Госси.

Когда его мать ушла, направляясь к двери, Гослинг сказал:

— Эй, ма…

Он увидел, как она повернулась и посмотрела на него через холку. В ее голубых глазах стояли слезы, но она их сдерживала. Он закашлялся, борясь с болезненной щекоткой в горле. Его язык был сухим и покрыт болезненными комочками. Когда он говорил, язык скрежетал по зубам и причинял боль.

— Ма, я люблю тебя…

Слит сделала еще один шаг к двери:

— Гослинг, я тоже тебя люблю. — Повернув голову к двери, она потянула ее на себя и открыла. — Мы поговорим еще, когда тебе станет лучше. А пока мне нужно идти. — Белая пегаска шагнула в дверь и исчезла. Дверь за ней закрылась.

Гослинг знал, почему она ушла. Она не хотела расстраивать его своими слезами. Застыв на кровати, Гослинг почувствовал, как несколько слезинок потекли по его щекам, и почувствовал себя несчастным. Она ушла, чтобы не причинять ему еще большего стресса, но, похоже, стресс был неизбежен. Даже после приема лекарств против тошноты Гослингу захотелось выблевать свои внутренности.

* * *

— Севилья… — Гослинг удивился, увидев стоящего в дверях земного пони. Он откашлялся, чувствуя, что горло пересохло, и наблюдал, как Севилья заходит внутрь с тяжелой, потрепанной, избитой сумкой, затянутой на шее. — Что привело тебя сюда?

— Я беспокоился о друге, — ответил Севилья. — Я здесь не как репортер, поэтому Рейвен дала мне разрешение навестить тебя.

Услышав эти слова, Гослинг почувствовал себя немного лучше. После ухода матери он чувствовал себя неважно. Он был рад видеть Севилью. Ему нравился этот дружелюбный земной пони. Он повернул голову, чтобы лучше видеть Севилью, когда садился.

— Я рад, что ты здесь, — сказал Гослинг скрипучим голосом. Он поборол желание закашляться. — Если ты не возражаешь, мне бы не помешала небольшая помощь.

— О? — Севилья повернул голову и моргнул. — Что угодно для друга… после того, что ты сделал для меня… просто дай мне знать, чем я могу помочь.

Пытаясь собраться с мыслями, Гослинг поборол приступ тошноты и попытался обдумать, как лучше изложить свои идеи. На мгновение ему показалось, что кровать под ним зашевелилась, а потолок над ним словно исказился. Его тошнило почти до рвоты. Вся рвота и желудочная кислота испортили ему слух, и доктор сказал, что это может быть навсегда.

— Мне нужна помощь, чтобы написать кое-что. Заявление. Как будущий консорт, я должен сообщить пони, как все будет происходить. — Гослинг сглотнул и сжал копытами живот, а затем подождал, пока тошнота немного утихнет. — Ничего серьезного, просто мягкое напоминание. Думаю, пришло время перемен.

— Я могу помочь! — с энтузиазмом ответил Севилья.

— И как только бумага будет написана, ты должен отнести ее Рейвен, — сказал Гослинг. Его глаза сузились, и он пристально посмотрел на своего друга. — Скажи ей, что я настаиваю. Я буду не просто красивой птичкой в позолоченной клетке.

— Хорошо. — Севилья качнул головой.

Гослинг выпустил дурно пахнущую кислую отрыжку, а затем сказал:

— Севилья… Дом пони — его крепость…

## Глава 31

* * *

Отвлекшись, Селестия осталась наедине со своими мыслями. Ей было любопытно узнать о многих вещах. Например, как получилось, что Кейденс стала частью твоей терапевтической команды? Пока Селестия читала гражданские предложения, которые были такими же, как и все остальные, она думала об этом. Она предполагала, что пациентов оценивают по их нуждам, точно так же, как оценивают и доводят до сведения Селестии перспективных учеников. У некоторых жеребят были проблемы с магией, и им требовалось специальное обучение.

Каким-то образом Гослинг попал в поле зрения Кейденс довольно давно. Селестия догадалась об этом сама. Прочитав, как одна пони пытается выпросить денег, Селестия начала подозревать, что Кейденс уже давно что-то замышляет. Селестия научила Кейденс играть в долгую игру: манипулировать событиями, пони и обстоятельствами так, чтобы получить желаемый результат в будущем.

Селестия отложила шаблонную работу по финансированию Короны и нахмурилась. Неужели Гослинга с самого начала готовили в надежде, что из него получится хороший консорт? Селестия начала задаваться вопросом, знала ли Кейденс, насколько сокрушительным было одиночество. Неужели ею все время играли? Селестия почувствовала, как по шее поползли мурашки. Да, подумала она, это все признаки любимого проекта. Гослинг сломался, и она сама пришла за ним ухаживать. Нахмурив брови, Селестия продолжала размышлять об этом, пытаясь понять, насколько сильно ее обыграли. Даже Луна была втянута, и нужно было разобраться со старыми костями из прошлого. Может быть, это и не было улажено, не до конца, еще нужно было разобраться с некоторыми эмоциями и, возможно, сказать несколько хороших слов, но проблема была решена.

И Кейденс одним махом избавила от одиночества не одну, а сразу двух кобыл. Луна получила помощь, в которой нуждалась, хотела она того или нет. Расстроенная, эмоциональная и не в себе, Селестия нуждалась в отвлечении. Ей нужно было прогуляться, подышать свежим воздухом.

По счастливому стечению обстоятельств, столь необходимое отвлечение было предоставлено.

* * *

Рейвен держала над головой сложенный лист бумаги с ожидающим выражением лица. Все еще чувствуя себя не в своей тарелке, Селестия взяла бумагу у Рейвен, развернула ее и спросила свою помощницу:

— Что это?

— Это открытое письмо для прессы… от Гослинга… и он просит разрешения на его публикацию, — ответила Рейвен, присаживаясь на подушку рядом с низеньким, богато украшенным столиком. — Гослинг, похоже, решил, что станет вашим супругом. Это точно. Мне кажется, он уже принял решение. Он использует свое лежачее состояние с пользой. Я одобряю.

— Ты бы… — Селестия раскрыла бумагу и поднесла ее к глазам. Текст был небольшим и довольно простым на вид. Он был написан авторучкой. Это был черновой вариант, явно нуждающийся в редактировании, и язык нужно было переработать, чтобы добиться правильного приложения усилий.

Дом пони — его крепость, а вы, невежи, в моем доме… — Селестия вскинула бровь и посмотрела на Рейвен, которая спрятала лицо за газетой. Она продолжила читать, не зная, как Рейвен к этому отнесется. В нем определенно чувствовался особый штрих Гослинга, прямо во вступительном предложении. … если вы планируете оставаться гостями в моем доме, вы будете подчиняться моим правилам, вы поняли? Вы будете уважать моих жен, обеих. Вы, репортеры, кажется, забыли, что вас пригласили в чей-то дом, в место, где кто-то живет. Не уважаете моих жен под моей крышей, и я сброшу вас с лестницы, с большой лестницы в большом бальном зале…

— Рейвен, это шутка? — Селестия несколько раз удивленно моргнула.

— О нет, я думаю, он серьезно. Возможно, он немного переборщил с лекарствами, но он серьезен, не сомневайтесь. — Голос Рейвен доносился из-за газеты, которая не двигалась с места.

Пони должны жить в этом доме. Это место, где будут расти мои жеребята. Это место, где живет семья. Так что вы, невежи, приходите в мой дом, в место, где живет моя семья, и проявляйте уважение. Поняли? Любой репортер, который забудет это простое правило, будет вышвырнут из моего дома и никогда больше не сможет вернуться. Вы пришли в мой дом как гость, ведете себя как гость и проявляете немного еб… Селестия вздохнула и подняла глаза от листа:

— Ну, тут придется прибраться! — … аного уважения, вы грязные, нехорошие, гнилые маленькие тв… — Селестия снова подняла глаза от бумаги и почувствовала, как по ее чреслам разливается маслянистая гладкость. Она откашлялась и продолжила.  — ...ари. Я серьезно, я буду уважать свой дом и своих жен. Я отправлю тебя домой, еб… — Сердце Селестии затрепетало в груди, и она почти услышала голос Гослинга, читая его слова. — …анутая отрыжка. Я бы не пришел в твой дом и не вел себя так, нет, скорее ты бы меня вышвырнул. Поэтому я прошу того же в ответ. Бадабум, бадабум.

Наполовину прочитав, Селестия отложила бумагу:

— Рейвен… Я… эээ… ну, он затронул важную тему. В какой момент мы все забыли, что это наш дом и что мы здесь живем?

Рейвен опустила газету и посмотрела на Селестию через верхний край:

— Потому что это еще и резиденция власти, а все пони здесь относятся к ней, как к рабочему месту в офисе. Я не знаю. У меня нет хорошего ответа. Но я одобряю его идею сбрасывать непокорных репортеров с лестницы, а также считаю, что во дворе замка следует возвратить хранилища, как он предлагает на второй странице. Гнилые овощи, которые будут выброшены, можно будет продавать, а вырученные средства направлять на благотворительность.

— О боже, — сказала себе Селестия. Она не знала, что чувствует, кроме масла.

— Далее Гослинг предлагает, что если пресса хочет более конфронтационной обстановки, то это можно сделать за пределами замка, в другом месте, и все они могут собраться и подождать, не прибудет ли кто-нибудь из пони, чтобы ответить на их оскорбления. Далее он заявляет, что доступ в Короне — это привилегия, а не право, и если вы хотите, чтобы доступ продолжался, необходимо что-то изменить. Он говорит, что будет работать над хартией, чтобы гарантировать эту привилегию и даже расширить доступ к Короне, но только для репортеров с исключительно хорошими манерами, грацией и остроумием.

— Рейвен, как этот неограненный алмаз остался незамеченным? — спросила Селестия.

— О, его заметили, — ответила Рейвен, — Кейденс нашла его. — Рейвен пожала плечами и прочистила горло. — Он немного учится по книгам и очень нуждается в практическом опыте, но идеи у него здравые. Он хочет превратить доступ в соревнование на лучшие манеры, а в качестве приза — доступ к лучшим историям и лучшей информации. Он сочетает теорию игр с тем, что узнал о коммуникациях.

— Ты одобряешь? — спросила Селестия своего самого доверенного помощника.

— Думаю, его идеи нуждаются в доработке, но да, — ответила Рейвен. — Я думаю, если его идея будет реализована, все пони будут испытывать гораздо меньше стресса. Пресса получит нужные материалы, мы получим более приятных журналистов, а публика — необходимую информацию.

— Предвзятость будет проблемой. — Селестия отложила бумаги, которые удерживала. — Если Корона и пресса станут слишком дружны, их будут обвинять в предвзятости. Для некоторых пони истина может быть найдена только через агрессивную конфронтацию и открытые сражения между Короной и прессой. Общественность чувствует себя лучше, если информация была выужена не по своей воле.

— С этим можно справиться. У нас есть Блюблад. — Рейвен отложила газету. — Блюблад так любит свои хобби.

— Итак… пресса переходит от разборок к котильонам… — Селестия несколько раз моргнула, ее веки дрогнули. — Мне нравится, как это звучит. Мы ведь пытаемся поощрять именно это на вечеринках для прессы, но в итоге всегда получаем плохих гостей, которые кричат о свободе прессы, если их обвиняют в плохом поведении…

— А у прессы будет много свободы вести себя как придурки, просто им придется делать это в другом месте, — сказала Рейвен, закончив слова Селестии. — Когда никто не будет обращать на них внимания.

Поднявшись с подушки, Селестия прикусила губу, когда на нее обрушилось шелковистое, скользкое тепло между ее ног. Ей потребовалось время, чтобы прийти в себя. Миллион мыслей проносились в ее голове, как на дерби, где победившая мысль получает главный приз. Жеребость и материнство шли ноздря в ноздрю, а Грязные мысли шли по пятам.

Прикусив губу, Селестия задумалась, подойдет ли ей старая форма Вондерболтов. Она так давно не летала с ними. Но она не собиралась в ней летать… нет… она хотела надеть ее как подарочную упаковку, чтобы Гослингу было над чем поработать, чтобы ее содрать. "Грязные мысли" и "Изготовление Жеребят" теперь шли ноздря в ноздрю, а "Материнство" отставало на повороте. Селестия собиралась подстроить забег так, чтобы Материнство задержалось, а Грязным Мыслям и Изготовлению Жеребят нужно было больше времени на пастбище ее разума.

— Рейвен, извини меня, мне нужно выйти, — объявила Селестия, — мне нужен свежий воздух!

* * *

Кровать была тесновата, но Селестия справилась. Она прижалась к Гослингу в его постели, не обращая внимания на его ерзанье и протесты. Если Луна могла прижаться к нему, то Селестия тоже могла прижаться. Селестия лежала, прижавшись спиной к животу Гослинга, а его уши подергивались у ее мягкого горла.

— Что-то здесь не так…

— Тише, ты же спал с Луной вместе, — сказала Селестия низким, дразнящим голосом.

— Это тоже было неправильно, но я ничего не смог с этим поделать. — Гослинг, у которого не было сил бороться, затих, прижавшись боком к передней ноге Селестии. Тепло ее тела успокаивало его. У него все еще болело все тело от сухого дыхания. Признаться, ему было приятно. Не в смысле чувственности, а просто приятно. Это успокаивало. Гослинг расслабился и позволил моменту произойти.

— Похоже, ты принял решение, — сказала Селестия, перекладывая голову на подушку и ощущая мягкую ткань на своей щеке. Подушка была еще прохладной, и ее не нужно было переворачивать. Пока не нужно. — Хочешь поговорить об этом?

— Что я могу сказать? — Гослинг чувствовал шею Селестии на своем затылке, между ушами. Он чувствовал ее дыхание, ощущение жизни внутри нее. Он прижался к ней головой и почувствовал, как его грива скользит по ее бархатной шерсти. — Я забрался так далеко… Я немного поскользнулся… — Голос Гослинга был хриплым и влажным, когда он говорил. — Но я не сдался.

— Я так много для тебя значу? — спросила Селестия.

— Тебе действительно нужен ответ на этот вопрос? — Гослинг вздрогнул, когда щекотка в горле стала болезненной. Его тело дернулось, и он прижался к Селестии, чтобы утешиться. Его желудок сжался в болезненный узел.

— Я могу быть кобылой с почти безграничной силой, но мне все равно нравится слышать, что кто-то хочет меня. — Даже когда она говорила, Селестия понимала, как уязвимо звучат ее слова. — Я хочу знать, что я особенная для других пони… Мне нравится это слышать.

Гослинг вздохнул и закрыл глаза:

— Я немного беспокоюсь о том, что от меня хотят.

— Гослинг? — Селестия сжала жеребенка в своих объятиях.

— Доктор сказал, что у меня проблема с ларингофарингеальным рефлюксом. Мало того, что мои легкие сожжены, так еще и эти маленькие трубочки, которые идут в уши… мои внутренние уши разъедены кислотой. Как раз перед твоим приходом пришел доктор и поговорил со мной. Возможно, это навсегда.

— О, я все еще могла бы любить тебя, если бы у тебя были проблемы с ушами, — сказала Селестия успокаивающим голосом.

— Нет, все гораздо хуже, — сказал Гослинг, плотнее зажмурив глаза. — Намного хуже.

— Насколько хуже? — спросила Селестия. Она почувствовала, как напряглись ее мышцы.

— Док говорит, что это будет похоже на постоянное пьянство. Мне будет трудно держать равновесие.

— А как же полеты? — Селестия почувствовала, как в ее груди становится все теснее.

— У меня не будет чувства равновесия. Док сразу сказал, что я, скорее всего, никогда не смогу летать. Не знаю, как к этому относиться. — Гослинг открыл глаза. — Мне дали успокоительное, прежде чем сообщить новость. Я просто чувствую себя каким-то оцепеневшим и не могу расстроиться из-за этого.

— Я даже не знала, что это может быть проблемой. — Селестия вздрогнула, осознав, насколько бесполезно прозвучали ее слова, только после того, как она их произнесла. — Это ничего не меняет, Гослинг. Мы тебя вылечим. Мы посмотрим, что может сделать физиотерапия. Возможно, есть лекарства, которые могут помочь.

— Док говорит, что теперь меня всегда будет тошнить, потому что у меня поджарились внутренние органы слуха. Вот почему я не могу избавиться от тошноты. — Гослинг почувствовал облегчение, просто выпустив все наружу. Еще большее облегчение ему принес тот факт, что Селестия все еще держала его в объятиях.

— Гослинг… дорогой… о нас…

— Да?

— Ты ведь посвятил себя этой жизни, не так ли? — спросила Селестия.

— Да, — ответил Гослинг.

— Хочешь ли ты продолжать ухаживать за мной? — Селестия почувствовала, как у нее сжалось горло.

— Нет.—  Гослинг почувствовал облегчение, даже когда это слово слетело с его губ.

— Хорошо, потому что мне надоело ждать. Я хочу, чтобы ты лежал в моей постели и был рядом со мной.

— Я хочу тебя… сейчас и навсегда. — Гослинг закашлялся и подождал, пока пройдет тошнота. — Я останусь на посту, если ты позволишь.

— Знаешь, я возьму выходной… только для того, чтобы мы могли быть вместе… вот так. Мне это нравится. Я скучала по этому. — Селестия закрыла глаза и вдохнула, наполняя легкие. — К тому же, я думаю, что нужна тебе. Успокоительное не будет действовать вечно, и эти ужасные новости должны устаканиться, Гослинг. И когда это произойдет, я буду рядом с тобой.

— Я хочу спать. — Гослинг зевнул и почувствовал, что его горло горит, когда он дышит.

— Тогда спи, дорогой, и я буду здесь, когда ты проснешься. Обещаю.

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, — ответила Селестия, слегка сжав Гослинга. — Как ты смотришь на то, чтобы сбежать? Кристальная империя прекрасна в это время года…

## Глава 32

* * *

Когда Гослинг проснулся, он понял, что Селестия спит. Он чувствовал ее медленное, равномерное дыхание, ровный подъем и опускание ее бока на его спине. В этот момент он понял, что именно так он хотел бы провести остаток своей жизни, просыпаясь. Возможно, Кейденс была права — возможно, пони должны спать вместе до свадьбы.

Но только без траха.

Зевнув, он немного поерзал на кровати, и у него заложило уши. Он заставил себя зевнуть еще раз, и от давления в ушах заложило снова. Ему стало немного лучше, и тошнота немного уменьшилась. Он поднял голову и огляделся. Чашка с водой была так близко — его пересохший рот просил пить, но он был прижат под передней ногой Селестии, а она весила целую тонну. Он не знал, почему аликорны такие тяжелые, но был не настолько глуп, чтобы спрашивать, отчего так получилось. Он немного поерзал, вытягивая шею, надеясь, что сможет как-нибудь дотянуться до соломинки. Чашка стояла на маленьком столике рядом с кроватью. Гослинг, теперь уже с вытянутыми губами, никак не мог дотянуться до соломинки. Она была так близко, но так далеко.

Чашку окружило теплое золотистое сияние; она приподнялась и поплыла к нему. Он почувствовал, как Селестия сжала его, когда соломинка проскользнула между его губами. Он пил, но медленно и осторожно, зная, что если выпьет слишком быстро, то захлебнется. Его горло все еще было воспалено, и глотать было трудно.

Когда он допил воду, его охватила другая, более насущная, гораздо более срочная потребность. Он несколько раз сглотнул, двигая нижней челюстью, и почувствовал, что у него снова заложило уши. Сон с приподнятой головой помог, как и говорил доктор.

— Мне нужно вызвать медсестру, — низким, скрежещущим шепотом сказал Гослинг.

— Я могу помочь тебе, — предложила Селестия.

Гослинг покачал головой:

— Это неправильно. Ты принцесса и…

— Я стану твоей женой, а ты — моим мужем. — Голос Селестии звучал немного раздраженно, и она помотала ушами, пытаясь прогнать сонливость. — Позволь мне нести тебя.

— Нет… — Гослинг почувствовал, как передняя нога Селестии обхватила его корпус. — Нет, я не хочу, чтобы меня несли, дай мне посмотреть, смогу ли я идти. Только не дай мне упасть. — Он почувствовал, как передняя нога вокруг его груди ослабла, и облегченно вздохнул. Гордость до добра не доведет, понял он. В будущем ему придется более осторожно и осмотрительно подходить к выбору сражений.

Без предупреждения Гослинг почувствовал, как его поднимают в теплые объятия магии, он перевернулся в воздухе, и его копыта уперлись в пол. Ему дали мгновение, чтобы сориентироваться, а затем опустили. Его живот все еще болел и сжимался от ужасного сухого дыхания. Когда его копыта застучали по плитке, он сделал несколько маленьких толчков копытами, пытаясь обрести равновесие.

Комната вокруг него поплыла, и он почувствовал, как усилилось давление в ушах — его охватило головокружение. Он зевнул — как пегас, это была естественная рефлекторная мера, чтобы сбросить давление при быстрой смене высоты. Головокружение немного ослабло, но не сильно. Он тихо напомнил себе, что сейчас все плохо, но потом может стать лучше, нужно набраться терпения и дать времени пройти.

Первое, что понял Гослинг, это то, что он не сможет двигаться быстро. Он сделал очень медленный и обдуманный шаг, высоко поднимая копыто и позволяя весу своего тела переместиться вперед, а затем последовали другие шаги, которые привели все его копыта вперед. Это было не так уж плохо. Он сделал это еще раз, двигаясь медленно, осторожно, обдуманно переставляя копыта.

— Гослинг, дорогой, если бы я могла сделать правдивое замечание…

— Да? — Гослинг повернул голову и попытался прочитать глаза Селестии.

— То, как ты идешь, очень царственно. Немного чопорно и официально, но царственно. — Селестия моргнула, хмыкнула и сползла с кровати. Устроившись на собственных копытах, она зевнула. Чмокнув несколько раз губами, она опустила голову на уровень глаз Гослинга. — Ищи во всем преимущество и будь смелым, Гослинг.

Кивнув, поверив ее словам, поверив в ее искренность, Гослинг опустил взгляд на собственные передние копыта, зевнул, навострил уши, а затем медленными, уверенными шагами направился к двери. Выглядеть немного сонным и царственным было не так уж плохо, и это было бы лучше, чем выглядеть пьяным. Он почувствовал, как Селестия подошла к нему.

— Строевой марш, солдат. Выше шаг и согни колени. — Голос Селестии был мягким, но властным, как у благосклонного и любящего тирана. — Держи голову выше. Лучшая осанка, возможно, поможет.

Подняв голову, Гослинг снова зевнул и почувствовал огромный, болезненный хлопок. В ушах зазвенело, послышался звон, а прямо за глазами возникло странное давление. Давление ослабло, и звон в ушах затих. По горлу стекало что-то горькое, несомненно, это стекало из ушей. Он подумал, не такова ли на вкус ушная сера. Доктор что-то говорил об этом. Он сделал еще один медленный, неуверенный шаг, и ему стало немного легче. Сильный болезненный хлопок немного прояснил его голову. Он поморщился от привкуса на языке и посмотрел, как Селестия открывает дверь. Он все еще чувствовал вокруг себя ее магию и утешался тем, что не может споткнуться и упасть.

Коридор ждал, и Гослинг чувствовал себя уверенно, демонстрируя свою новую походку.

* * *

— Удобно? — спросила Селестия, когда Гослинг устроился на кровати. На прикроватной тумбочке стояли напитки и несколько мягких, безвкусных блюд в пластиковых стаканчиках, чтобы он мог поесть. — Тебе понравится, если я надену форму медсестры? — Селестия с удовольствием наблюдала за румянцем, появившимся на лице Гослинга. Ей нравилось видеть, как он смущается.

Она присела рядом с кроватью на большую плюшевую подушку и подняла один из пластиковых стаканчиков. Сузив глаза, она прочитала этикетку:

— Протертая морковь, бананы и рис. Звучит вкусно.

— Ну и ешь, — проворчал в ответ Гослинг, озорно сверкнув глазами. — Что мое, то твое, Возлюбленная моя.

— Хм… — Селестия отодвинула крышку из фольги на пластиковом стаканчике и понюхала. Она откинула голову назад, зажмурила глаза и вздрогнула от запаха. — Не могу поверить, что этим кормят жеребят… фу! — Открыв глаза, она моргнула и протянула пластиковый стаканчик к себе, подвешенный в магии. — О, это плохо. Без добавления соли.

— Я не голоден, — сказал Гослинг влажным, хриплым шепотом.

— Гослинг, ты будешь есть. Не заставляй меня идти за твоей мамой и стульчиком, приспособленным под твой размер. Я уверена, что это сделает твою маму очень, очень счастливой.

— Ты не посмеешь, — сказал Гослинг, его слова прозвучали как напряженный вдох.

— О? Ты так думаешь? Попробуй. — Селестия потакала своей материнской стороне и вооружилась пластиковой ложкой. — Мы можем сделать это по-хорошему или по-плохому.

Захныкав, Гослинг закрыл глаза и покачал головой:

— Морковь и бананы звучат ужасно.

— Так и есть, — ответила Селестия, соглашаясь. Она подняла другую порцию и прочитала этикетку. — А еще у нас есть протертый горох и тыква…

— Гадость!

— Должна согласиться, звучит отвратительно. — Селестия подняла третью порцию. — На десерт у нас пюре из сладкого картофеля и цветной капусты.

Не в силах сдержаться, Гослинг застонал, когда желудок попытался подняться из глубин его кишечника, обхватить дыхательное горло и задушить его. Он закашлялся, снова задышал, а потом очень слабым голосом сказал:

— После такой еды молишься аликорнам. — После долгой паузы с его губ сорвалось слабое — Ой-вей, — и Гослинг затих.

Чувствуя себя неловко, Селестия стала подтрунивать над словами Гослинга. Она знала, что не должна смеяться, но Гослинг был забавным. Она смеялась не над ним, а вместе с ним, хотя в данный момент ему было не до смеха. Так что она смеялась за них обоих.

— Если я поем, можно мне получить поцелуй? — спросил Гослинг, решив, что поторговаться не помешает.

— После того, как съешь это? — Селестия в шоке моргнула от смелости Гослинга. — Думаю, нет! — Она зачерпнула ложку смеси бананов, моркови и риса и поднесла ее к носу, чтобы рассмотреть. Это была оранжево-желтая слизь, довольно ужасающая, если говорить о еде. — Знаешь, Луна хочет наказать себя за прошлое. У меня есть желание сделать Луну официальным дегустатором готовой еды для жеребят в нашей стране. Это было бы таким наказанием, которое помогло бы ей почувствовать себя полноценной. По крайней мере, пони могли бы доверять еде, одобренной принцессой.

Открыв глаза, Гослинг вздрогнул:

— Нет… — Он бросил на Селестию свой самый умоляющий взгляд. — Отойди от меня с этой ложкой.

— Будь храбрым, Гослинг! — На мордочке Селестии появилась широкая маниакальная ухмылка. Она наслаждалась этим ужином до сих пор.

Дверь открылась, и кто-то вошел без стука. Селестия повернула голову, чтобы посмотреть, кто это. Она увидела розовый цвет. Она увидела много розового и была очень, очень удивлена:

— Кейденс, я не ожидала тебя так скоро.

— Тетушка! — Пронзительный крик Флурри Харт наполнил комнату, и тут же буйная жеребёнка вздрогнула. С извиняющимся видом она обвела взглядом комнату. — Изини.

Селестия посмотрела на годовалого жеребенка и подумала, станет ли малышка Флурри есть эту кашу. Она поставила чашки и сунула ложку в бананы, морковь и рис. Селестия была рада видеть свою племянницу.

Кейденс прошла вперед мимо Селестии и бросила Флурри на кровать к Гослингу:

— У меня есть крылья и способность передвигаться со сверхзвуковой скоростью. Зачем ждать поезда? — Кейденс посмотрела на Гослинга, и ее глаза сузились. — Бедный ты мой… Нам нужно с тобой разобраться. Как только я выгоню тетушку из комнаты, мы с тобой долго-долго будем разговаривать о многих вещах.

— Но я не хочу уходить, — запротестовала Селестия, качая головой. — Мы спали вместе, а потом смотрели друг на друга, когда писали. — Селестия сделала паузу. — Ну, он закрыл глаза, но я-то продолжала смотреть. — Селестия усмехнулась. — Наше время вместе было чудесным. Я собиралась его покормить… Он уже встал и пошел…

— Ай-яй-яй, тетушка… уходи. — Кейденс указала на дверь.

Селестия посмотрела на Флурри Харт, которая с удивительной нежностью обнимала Гослинга за шею. Маленькая Флурри, буйная сила природы, проявляла удивительную заботу в своих поступках. Селестия не могла не поразиться.

— Прит, мисте Гус! — Флурри подняла голову и горделиво посмотрела. — Я мамина помощница.

Вздохнув, Селестия поняла, что покинет эту комнату одна, и некому будет составить ей компанию. Похоже, малышка Флурри тоже была здесь по официальному делу. Она посмотрела на Кейденс, которая постукивала одним копытом, ожидая, пока Селестия уйдет.

— Кейденс, дорогая, проследи, чтобы он поел. Ему нужно поесть. Осторожно, у него грустные глаза, и ему не стыдно ими пользоваться. — Удовлетворенная тем, что Кейденс справится с работой, Селестия удалилась и закрыла за собой дверь.

* * *

— Ты выглядишь счастливой. — Повернувшись, Селестия с удивлением услышала голос Блюблада. Он выглядел растрепанным и не в духе, а также немного раздраженным. Селестия недоумевала, что происходит. Нужно было очень постараться, чтобы расстроить Блюблада.

— Рад видеть тебя счастливой, — сказал Блюблад низким, усталым голосом.

— Что тебя беспокоит, племянник? — спросила Селестия.

— Недостаток сна, тяжесть на сердце и растущее чувство тревоги, — ответил Блюблад, глядя на Селестию. — Послушай, я знаю, что сейчас все очень запущено, но мне нужно знать. Ты позволишь Гослингу помиловать Скайфайр? — Блюблад моргнул и бросил на Селестию умоляющий взгляд. — Послушайте, мне нужно что-то, какой-то луч надежды на то, что ей будет ради чего жить, когда все это будет сказано и сделано. Мне кажется, что я лгу ей, когда говорю, что все еще можно уладить. Ее держат на успокоительных под наблюдением за самоубийцами. Она привязана к кровати, чтобы не навредить себе.

Когда она услышала слова Блюблада, сердце Селестии сжалось и она поняла, что это, по сути, разрывает Блюблада на части. Она стояла и смотрела на него, не зная, что сказать, не зная, как ответить.

— Позвольте мне наказать виновных… прессу… позвольте мне свернуть им шею. Я заставлю репортера, который это сделал, пожалеть, что он вообще родился, и уничтожу СМИ, на которые они работают, раз уж они предоставили информацию, чтобы поколебать сознание Скайфайр… Позвольте мне добиться настоящего правосудия… пожалуйста! — Уши Блюблада поникли, а морда осунулась. На мгновение Блюблад стал выглядеть намного старше, чем был на самом деле.

Это не было притворством. Блюблад не пытался спровоцировать ответную реакцию.

— Это фарс! — в гневе зашипел Блюблад. — Если вы попытаетесь привлечь к ответственности эту бедную глупую кобылку, я откажусь от должности и выброшу свою корону! — Голос Блюблада дрожал от волнения, когда он умолял тетю о снисхождении. — Мы должны показать, что можем быть разумными… в данном случае милосердие — наш лучший выход. Давайте выберем прощение!

Повесив голову, Селестия слабым движением кивнула Блюбладу:

— Стремись к справедливости, Блюблад. Я позволю Гослингу помиловать Скайфайр Флэш и знаю, что Луна согласится. Но я хочу, чтобы вся тяжесть Короны легла на тех, кто несет ответственность за эту пародию. Я хочу, чтобы последствия всего этого были настолько ужасны, что никто и никогда не захочет повторить подобное из страха перед тем, что может сделать Корона. Тебе все ясно?

Блюблад судорожно кивнул тете:

— Да, да, Ваше Величество, все понятно, и я заставлю их пожалеть о том дне, когда они замышляли против нас. Спасибо, Ваше Королевское Высочество.

— О, и Блюблад…

— Да?

— Иди и дай этой бедной кобылке что-то, ради чего стоит жить. Не говори ей пока о помиловании, просто дай ей знать, что мы рассматриваем возможность снисхождения. — Губы Селестии на мгновение сжались, и она почувствовала тяжесть в сердце. — Скажи ей, что она получила мое прощение и что я приду поговорить с ней…

## Глава 33

* * *

Пока Селестия и Кейденс смотрели друг на друга, тиканье часов было единственным звуком в комнате. Будучи единственным звуком во время поединка, часы, казалось, обладали странной магией, становясь все громче и громче с каждой секундой, пока каждое тиканье не превратилось в громоподобный звук, заставляющий бархатистые уши подрагивать с течением времени.

Неприятную тишину нарушила Селестия:

— Я просто хотела узнать, о чем вы двое говорили, вот и все.

— И я не могу тебе сказать, прости. — Взгляд Кейденс стал извиняющимся. — Если Гослинг хочет рассказать тебе, он может. Но я не могу.

— Но мы должны пожениться… Я близка с ним… Я должна знать, все ли с ним в порядке… Я должна знать, как ему помочь…

— И я должна уважать его право на конфиденциальность. — Кейденс выпятила нижнюю губу, встав перед тетей. — Прости, но это тот случай, когда ты не можешь добиться своего. — Пока Кейденс говорила, она сделала шаг вперед и подняла голову как можно выше.

Селестия отступила, прижав уши, и сделала шаг назад:

— Я не имела в виду то, что сказала раньше, в том смысле, в каком ты это восприняла. Слушай, я просто волнуюсь, хорошо? Прости меня. Мы не должны ссориться из-за этого.

— Нет, не должны, — ответила Кейденс, соглашаясь с тетей и немного расслабляя свою вызывающую позу. — Он спит. Наша встреча вымотала его. Ему нужно было многое сказать, а в его нынешнем состоянии разговор требует много сил. Как только он проснется, я уверена, он захочет поговорить с тобой.

Селестия сделала шаг вперед, приблизившись к Кейденс:

— Ты подставила нас с Луной…

— Да. Я же говорила тебе, что оставить что-то в прошлом — это не то же самое, что разобраться с этим. В следующий раз возьми на себя ответственность и разберись со своими проблемами, и мне не придется вмешиваться. — Кейденс шагнула вперед, наклонила голову на одну сторону и поцеловала Селестию в щеку. — У сестер особая любовь, и, как и любая другая любовь, она требует заботы и ухода. Теперь, когда струп сорван, мы можем дать яду вытечь и начать исцеление. Луна уже согласилась на терапию.

— И я намерена выполнить свое обещание. — Селестия смотрела в глаза Кейденс, пока две кобылы стояли нос к носу. — Полагаю, ты отправишься домой, раз уж ты здесь закончила?

— Нет, я должна поговорить со Скайфайр Флэш. Моя работа еще не закончена. — Кейденс моргнула и отвернулась от Селестии. Она стояла, моргая, поджав одно ухо, а ее хвост вился вокруг задних ног. — Это будет нелегко. Я надеюсь, что Слит немного смягчила ее.

— Что? — Селестия покачала головой, не понимая, что она только что услышала. — Прости, но что? — К растущему напряжению в груди Селестии добавилось чувство тревоги. — Ты оставила Слит со Скайфайр?

— Ей нужен был кто-то из пони, — сказала Кейденс, защищаясь, — ее собственная мать не хотела иметь с ней ничего общего, да и отец тоже. Она сейчас до смерти напугана. Она одинока, напугана, беременна, и ей кажется, что вся ее жизнь кончена, а Слит была там, где сейчас Скайфайр, и Слит согласилась присматривать за ней, чесать ей нос и приносить напитки, потому что Скайфайр все еще привязана к кровати, и Слит проявила удивительный уровень понимания всего этого, и все пони должны быть немного больше похожи на Слит, и Эквестрия станет лучше. — Кейденс глубоко вдохнула и выдохнула, при этом ее губы зашевелились и издали звук, похожий на метеоризм.

— Слит не против присмотреть за ней? — недоверчиво спросила Селестия.

— Когда я впервые спросила ее об этом, она немного обиделась, но Слит движет материнская мораль. Как только я обратилась к этому, все стало просто. Она уступила. — Кейденс переступила с левого копыта на правое, а потом обратно. — Она была там, где сейчас Скайфайр.

Ошеломленная, Селестия сменила тему:

— Насчет того, чтобы вылечить уши Гослинга…

— Позволь мне остановить тебя, — мягким голосом сказала Кейденс, — прежде чем ты скажешь что-то еще, это будет нелегко. Я позволю тебе поговорить с ним, и, возможно, ты сумеешь образумить его. Скоро ты узнаешь его причины.

— Он не хочет магического исцеления? — Селестия нахмурила брови. — Клянусь солнцем, я вправлю этому жеребенку мозги. Он упрямый и гордый…

— Именно поэтому я соединила вас двоих… Я хотела, чтобы ты поняла, каково другим, когда им приходится иметь дело с тобой. — Кейденс подняла взгляд на тетю, и на ее мордочке не осталось и следа улыбки. Совсем нет.

— Я не такая уж плохая, — сказала Селестия в свое оправдание, глядя на племянницу.

— Ну, и он тоже. — Веки Кейденс опустились на глаза, оставив их суженными, а зрачки — черными полукругами под ними.

— Кейденс, дорогая, мне кажется, эти твои мамины гормоны…

— Делают меня раздражительной? — огрызнулась Кейденс. — Или, может быть, я расстраиваюсь из-за того, что некоторые пони считают себя не такими, как другие. — Кейденс моргнула. — Когда ты упряма, ты упорна, храбра и непоколебима. Когда другие пони упрямятся, они просто ведут себя трудно, разочаровывают и неразумно. Тебя всегда раздражает, когда кто-то упрямится наперекор тебе и твоим желаниям.

Селестия вздрогнула, опустив уши:

— Ты права.

— И ты тоже. — Жесткое выражение лица Кейденс смягчилось. — Думаю, гормоны мамочки берут свое. Я чувствую необоснованную злость из-за того, что моя матка аликорна предала меня.

— Что ты имеешь в виду, Кейденс? — спросила Селестия, озадаченная словами Кейденс.

— Я принимала таблетки. — Кейденс фыркнула и закатила глаза. — Я принимала таблетки, но почему-то это все равно произошло. И, возможно, я немного соврала Шайнинг Армору, сказав ему, что я все спланировала, а теперь пытаюсь найти способ быть честной и признаться, потому что совесть гложет меня, как маленькие пираньи.

— Что такое пиранья? — Селестия протянула крыло и погладила Кейденс по шее, пытаясь успокоить ее.

— Это плотоядная рыба с хищным аппетитом. Дэринг Ду встретила нескольких, и она бросила плохого парня в реку, полную пираний, и за несколько минут они содрали всю плоть с его костей. — Уши Кейденс слегка навострились от прикосновения тети.

— Звучит ужасно. Природа так завораживает. — Селестия прочистила горло. — Мне придется пойти и почитать о них.

— Мне нужно пойти и проверить Флурри, а потом заняться Скайфайр. — Кейденс сделала профессиональное лицо. — Тебе нужно записаться на прием к психотерапевту.

— Хорошо, я обещаю, что сделаю это. Сейчас у нас много дел.

— Дела всегда есть, — ответила Кейденс.

— Сейчас все намного напряженнее, чем обычно. Я даю тебе слово, что, когда все немного успокоится, я приложу все усилия, чтобы привести себя в порядок, хорошо? — Селестия посмотрела племяннице в глаза.

— Ты даешь мне слово? — спросила Кейденс.

— Да, — ответила Селестия.

— Суперсекретное обещание аликорна? — Глаза Кейденс снова сузились, а уши наклонились вперед.

— Клянусь своим рогом и сердцем, пусть все мои перья обратятся в сахарную кукурузу. — Селестия вздрогнула, произнося самое священное из всех обещаний. — Неужели, Кейденс, это так же плохо, как "Солнышко, солнышко, божьи коровки…"

— Ни слова больше! — Кейденс зашипела командным голосом. — Я не позволю осквернять священные слова! — Кейденс подняла одну длинную ногу, потянулась и ткнула тетю в нос. — Я ухожу, пока ты все не испортила. Попрощайся, тетя.

— До свидания, тетушка, — сказала Селестия с таким ехидством, на какое только была способна.

Две кобылы захихикали, подошли друг к другу и на мгновение соприкоснулись шеями. Селестия обхватила Кейденс крыльями, притянула ее ближе и поцеловала племянницу в щеку.

— Иди и делай то, что у тебя получается лучше всего, — прошептала Селестия, прижимая Кейденс к себе, — и знай, что я люблю тебя.

* * *

Две кобылы стояли, глядя друг на друга, одна смотрела вверх, другая — вниз, и снова наступила тишина, как нежеланный и непрошеный гость, чтобы все усложнить. Селестия не могла не заметить, что Слит выглядела уставшей и нуждалась в отдыхе. Все это должно было быть для нее нелегко, но она как-то справилась.

— Слит… — Селестия произнесла единственное слово нерешительно и затянуто.

— Да? — Меньшая кобыла зевнула и прикрыла рот передней ногой.

— Я не буду тебя задерживать… Полагаю, ты хочешь отдохнуть и, возможно, что-нибудь поесть. Или кофе. Но я хотела бы поблагодарить тебя. Ты сделала что-то очень хорошее, и то, что ты сделала, многое говорит о твоем характере. — Селестия опустила голову, чтобы оказаться на уровне глаз пегаса, которого она все больше уважала.

— Она просто испуганная глупая кобылка, которая сделала неправильный выбор… Что я могла сделать? — В глазах Слит заблестели слезы. — Она обидела моего сына, и я до сих пор очень зла… но что я могла поделать? — Слит вытерла нос и глаза передней ногой и отвернулась. — Мне нужно идти. Простите, я не хочу показаться неучтивой, но я не могу сейчас говорить.

Слит отвернулась и поспешила прочь, направляясь по коридору, стуча копытами по плитке. Селестия смотрела ей вслед, восхищаясь ее силой и желая хоть как-то утешить. Когда Слит уходила, она подумала о Блюбладе, и сердце ее сжалось от боли за него.

Было понятно, откуда Гослинг черпал свои убеждения. Одни пони говорили, другие жили собственным примером. Устало вздохнув, Селестия решила пойти и узнать у Рейвен, что происходит. Она провела день бездельничая, и ее немного беспокоило положение дел.

* * *

Глядя вверх, Гослинг не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел такое идеальное ночное небо. Звезды, миллиарды и миллиарды звезд, были видны. Луна сияла серебристым светом. Он стоял на поляне с высокой влажной травой, которая щекотала его стрелки и оставляла ноги мокрыми. Ночной воздух был прохладным, дул приятный ветерок.

Он принюхался, вдыхая богатые запахи вокруг: суглинок, запах леса, слабый запах гниющей древесины, запах травы и запах лесного дыма. Дым шел от ветхого каменного домика, стоявшего в некотором отдалении. Коттедж был старого образца, с дерновой крышей и высокой зеленой травой. Круглое окно рядом с входной дверью излучало теплый, манящий свет.

В воздухе витало что-то еще, что-то похожее на… корицу. Он не мог вспомнить, как оказался в этом месте, но он был здесь. Он почувствовал, что его тянет к коттеджу, какая-то невидимая сила заставляет его идти. Для него откроется дверь. Откуда он это знал, он не знал.

Он двигался, не спотыкаясь, не теряя равновесия, не испытывая тошноты, дискомфорта и боли в ушах, направляясь к двери. Он чувствовал себя легким, воздушным и двигался с удивившей его быстротой. Мокрая трава цеплялась за его ноги, а капли воды сверкали в лунном свете, как бриллианты.

Внутри коттеджа он услышал смех. Он навострил уши, приближаясь к двери. Он услышал голоса, низкие, скрипучие, немного пронзительные голоса. Голоса кобыл и, возможно, несколько писклявых голосов жеребят. Заинтригованный, он сократил расстояние.

Когда он приблизился, дверь открылась, и из нее выглянуло странное, но знакомое лицо. Теплые бирюзовые глаза смотрели на него. Странная неземная грива исчезла, сменившись светло-голубой, а на лбу торчал короткий, щуплый рог. На ее губах играла спокойная улыбка.

— О, ты слишком большой, — сказала Луна Гослингу.

— Правда? — спросил Гослинг, чувствуя себя немного растерянным.

— Не волнуйся, это можно исправить, — ответила Луна. — Я очень рада, что ты получил мое приглашение.

— Приглашение? — Гослинг заглянул в дверной проем и увидел группу жеребят, собравшихся вокруг большого стола, сколоченного из тяжелых деревянных балок. Он почувствовал запах угощений, пирожных, выпечки и чая. От этого запаха разило аппетитом.

— Многие жеребята в лазарете дремлют. Мы устраиваем чаепитие. Многие из бедняжек слишком несчастны, чтобы устраивать их в мире бодрствования, поэтому мы устраиваем их здесь, вдали от боли, страданий, бед и дискомфорта.

— О. — Гослинг наклонил голову и посмотрел на Луну.

— Прекрасный принц Гослинг, не могли бы вы присоединиться к нам? — спросила Луна.

Гослинг навострил уши и услышал хихиканье изнутри. Он посмотрел на Луну и попытался собрать все воедино. Даже когда Луна спала, она работала. Он моргнул и попытался придумать что-нибудь остроумное, чувствуя, что обязан передать ей лучшие части себя.

Но остроумные слова не приходили. Вместо этого Гослинг сказал что-то очень простое:

— Я почту за честь. — Пока он произносил эти слова, мир вокруг него увеличивался. Дверной проем теперь возвышался над ним, а Луна, которая была кобылкой, теперь казалась примерно такого же размера, как и он. Деревянная дверь была огромной. Высокая трава щекотала ему живот и шею.

— Идем, Гослинг, и веди себя как следует. Мы должны показать пример. То, что мы покажем этим жеребятам сейчас, останется с ними, когда они станут взрослыми. Так что будь хорошим пони, каким мы с сестрой тебя знаем.

Кивнув, Гослинг шагнул в дверь и почувствовал, как Луна оказалась рядом с ним. Он высунул голову и прижался мордочкой к шее Луны. Он почувствовал, как она отстранилась, и услышал ее хихиканье.

— Фу, он тебя потрогал, и теперь у тебя вши, — сказала Луне кобылка, сидевшая за столом.

Когда Луна подвела его к столу, Гослинг рассмеялся.

## Глава 34

* * *

Когда Селестия вошла в маленькую уютную столовую, чтобы позавтракать, ее встретило странное зрелище, а до ее ушей донесся чудесный звук. Луна смеялась — громким звонким смехом, как когда-то давно, когда Луна еще была носителем Элемента Смеха. Услышав это, Селестия застыла на месте и стала наблюдать за тем, как разворачивается сюрреалистический, но забавный момент.

Гослинг гонялся за Луной вокруг обеденного стола, и они двигались с почти стариковской медлительностью. Луна хромала на три ноги, и даже в ее смеющихся глазах мелькала боль. Гослинг двигался медленной, почти царственной походкой. Он слегка покачивался, спотыкался, но не падал, так как Луна помогала ему держаться на ногах. Блюблад и Рейвен читали ежедневники и расписания, не обращая внимания на веселую погоню, окружившую их.

— Прочь от тебя, у тебя вши! Нам сказал эксперт по таким вещам!

— Эх, как только я тебя поймаю, ты сразу заразишься!

— Прочь! Прочь от меня, ибо ты — пиршество для непрошеных вшей и клещей! Твои уши — прихожая для паразитов!

Увидев стоящую в дверях сестру, Луна остановилась, чуть не потеряла равновесие и едва не упала, когда Гослинг столкнулся с ней сзади, не сумев вовремя остановиться. Единственное, что удержало их обоих от падения, — это Селестия, которая держала их, изучая, пытаясь понять, что происходит.

— Луна… Ты снова впала в жеребячье состояние? Вши? Правда? — Без малейших усилий Селестия подняла Луну и Гослинга в воздух, усадила их и придвинула стулья к столу. — А Гослинг, тебе уже пора вставать с постели?

— Доктор сказал, что мне можно немного походить, это пойдет мне на пользу, — ответил Гослинг, когда Селестия уселась между ним и Луной. — Но я вынужден есть безвкусную пищу и должен избегать стрессов какое-то время. Так что будь со мной помягче.

— Знаешь, Гослинг, если уж говорить о свадебных подарках, то есть и получше, чем вши. — Селестия закатила глаза и покачала головой. — Изо дня в день я сталкиваюсь с эпидемией вшей в своей школе. Я никогда не понимала страха перед ними.

Луна, с веселыми глазами, наклонила голову, чтобы посмотреть на сестру. На ее лице появилась широкая, немного сонная ухмылка. Она опиралась передними копытами на край стола, слегка постукивая одним из них, и этот звук заставил Блюблада взглянуть на нее, приподняв бровь.

Не обращая внимания на сестру, Селестия перевела взгляд на Гослинга, и выражение ее лица стало предельно серьезным:

— Гослинг… нам нужно кое-что обсудить. Ничего серьезного, конечно, но что это я слышу о том, что ты не хочешь магического исцеления?

Сидя за столом, Рейвен отложила ежедневник и сосредоточилась на Гослинге.

Облизав губы, Гослинг уставился в свою тарелку, на которой еще не было еды. Одно ухо дернулось, и через мгновение он поднял глаза на Селестию:

— Магическое исцеление доступно всем пони?

Сузив глаза, Селестия поняла, что сейчас начнется состязание воли:

— Гослинг, дар магического исцеления — действительно редкий. Он существует, но тех, кто может его проявить, очень мало. В Эквестрии живут миллионы и миллионы пони. Получить магическое исцеление каждому пони просто физически невозможно.

— Но благодаря своему положению я могу получить его, я правильно понял? — Уши Гослинга опустились по бокам головы, и он принял очень покорную позу. — Поскольку я буду будущим консортом, я могу получить то, чего не могут другие пони.

— Гослинг, подумай об этом так, — сказал Блюблад, — от тебя многого ждут. Ты должен быть в отличной физической форме, чтобы выполнять свою работу и то, что от тебя ожидают. Это не злоупотребление системой, это использование системы для того, чтобы помочь себе, чтобы ты мог продолжать помогать другим.

— И это прекрасно, но как насчет бедной, больной матери-одиночки, у которой на иждивении полный дом жеребят, а она заболела? От нее тоже многого ждут. — Голос Гослинга стал хриплым, и в его груди послышался слабый хрип. — Какую помощь она получит?

Рейвен фыркнула и усмехнулась, но прежде чем она успела что-то сказать, ее прервала Селестия:

— Не смей поощрять это, Рейвен! Помоги мне, держись подальше от этого! — В ответ на это маленькая кобыла опустилась на свое место и бросила на Селестию сердитый взгляд. Ее ученику предстояло победить властного аликорна в битве умов.

— Гослинг, физически невозможно, чтобы все пони имели доступ к этому ресурсу. Мы используем его стратегически — когда вспыхивают болезни и инфекции, мы посылаем известных целителей, чтобы справиться с ними и сдержать чуму. Сама магия очень тяжела, и лекарям требуется много времени на восстановление. Их просто не хватает на всех…

— Но благодаря тому, кто я есть, это может быть обеспечено для меня. — Гослинг бросил взгляд на Рейвен, которая, как он знал, прикрывала его спину, и, ничего не сказав, сел с гримасой отвращения. Подняв переднюю ногу, он принялся теребить ухо, выпячивая нижнюю челюсть и строя смешные рожицы.

— Думай об этом как о награде за всю ту тяжелую работу, которую тебе предстоит проделать. — Гослинг, ты знаешь, насколько тяжелой будет эта жизнь. Это не какая-то беззаботная жизнь, когда ты ничего не делаешь и бездельничаешь в замке. Со временем ты почувствуешь, что заслужил это. — Блюблад нахмурил брови и посмотрел на тетю, а затем снова на Гослинга.

— Я не хочу об этом говорить, — сказал Гослинг, его акцент немного усилился. — У меня только что было чаепитие с маленькой кобылкой, которая, скорее всего, умрет от рака[1], и ее нельзя вылечить, а мои испорченные уши стали национальным приоритетом.

— Нужно найти баланс, — сказала Луна тихим голосом, ее улыбка исчезла. — Очень сложный баланс. Если бы мы устранили все болезни, если бы мы устранили все опасности, если бы мы боролись со смертью, мы бы начали страдать от перенаселения. Наше население росло бы такими темпами, которые мы не смогли бы выдержать. А сейчас наша нация напрягается, не имея достаточных ресурсов, и их не хватает.

— Это то, что мы делаем, Гослинг, — сказала Селестия мягким голосом. — Мы делаем трудный выбор и принимаем решения. Это наша работа. Со временем ты поймешь, как непросто уравновесить весы. Но важно, чтобы ты не был гордым… это помешает тебе служить другим. — Пока Селестия говорила, она не могла не чувствовать себя немного лицемерной, думая о некоторых своих собственных поступках.

Гослинг с досадой вздохнул, повернул голову и посмотрел на Селестию:

— Кейденс сказала, что есть другой путь. Она сказала, что не все пони совершают героические поступки. Некоторые служат, а за службу полагается награда. Она сказала, что Блюблад, возможно, когда-нибудь станет аликорном за свою гражданскую службу.

Селестия перевела взгляд на Блюблада, пытаясь придумать, что сказать. Блюблад заслужил титул принца благодаря своим неустанным усилиям и служению Империи. Его возведение в ранг аликорна даже не обсуждалось. Селестия поняла, что Кейденс все еще играет в опаснейшую игру, и Кейденс полностью контролирует ход событий.

— Она сказала, что не все пони созданы для того, чтобы быть такими, как она и Твайлайт Спаркл, но это не значит, что кто-то не может иметь большие мечты. Она сказала, что верная служба может быть вознаграждена и что любой пони, теоретически, может быть возведен в статус аликорна. Она сказала, что важно показать народу, что любой пони может достичь этой мечты, если будет достаточно упорно трудиться. Если мы покажем, что это возможно, то больше пони будут стремиться к чему-то большему.

Моргнув глазами, Селестия поняла, что больше не контролирует ход игры. Совсем нет. В какой-то момент Кейденс подняла ставки. Селестия даже не думала о том, чтобы позволить Блюбладу возвыситься и обрести крылья. Не каждый пони был готов сражаться с такими пони, как Призмия, или выяснять, где ошибся Стар Свирл. У Селестии пересохло во рту.

— Возвышение возрождает тело и делает его обновленным, — негромко сказала Рейвен. — Я даже не претендую на понимание этого, но я знаю, что Твайлайт были переданы фрагменты земного пони и пегаса.

Чувствуя некоторую панику из-за того, что ее перехитрили, Селестия задумалась, не осталась ли Кейденс в Кантерлоте. Нужно было поговорить. Долгий разговор. Долгий, спокойный, разумный разговор за чаем, в надежде, что Кейденс объяснит, в какую опасную игру она играет… и, возможно, Кейденс объяснит новые правила, которые она добавила.

— Я никогда не думал о возвышении для себя, — сказал Блюблад Рейвен тихим шепотом.

— Просто интересно, чем Блюблад заслужил титул принца? — спросил Гослинг.

— Ты получишь свой через брак, — ответил Блюблад, — который сам по себе может быть весьма ценной услугой. Кто-то должен позаботиться о нуждах тетушки. Ее одиночество стало серьезной проблемой.

— Это не ответ, — сказала Рейвен, обращаясь к Блюбладу. Она перевела взгляд на Гослинга и моргнула. На мгновение она замолчала, задумавшись, и ее брови собрались в глубокие складки. — Блюблад предотвратил торговую войну, которая, скорее всего, переросла бы в настоящую. Между Маретонией и Седловой Аравией возник спор о природных ресурсах. Он приобрел очень напряженный характер, и каждая страна выставляла войска вдоль своих границ. Каждая страна чувствовала себя обманутой другой.

— Ситуация стала очень напряженной. — Селестия посмотрела на своего племянника, а затем позволила Рейвен продолжить.

— Гослинг, Блюблад, в то время еще жеребчик, примерно твоего возраста, пошел и попросил аудиенции у обеих наций. Осторожными словами он оттащил их от края пропасти, пообещал, что Эквестрия будет выступать в качестве нейтральной третьей стороны-посредника в будущих торговых соглашениях, и заключил договор о торговле и взаимопомощи, который обе страны сочли щедрым и справедливым. Несколькими росчерками пера Блюблад спас сотни тысяч, а может, и миллионы жизней. — Рейвен посмотрела на Блюблада и улыбнулась. — Ученик Селестии вернулся домой с триумфом и получил титул принца, а также большие земельные владения.

Задумавшись, Селестия спросила себя: почему достижения Блюблада должны значить меньше, чем достижения Кейденс или Твайлайт Спаркл? На сердце у нее поселилась тяжесть. Конечно, не каждому пони суждено достичь величия, сражаясь со злыми колдуньями и совершая невозможные магические подвиги. Она бросила взгляд на Гослинга, который даже в ослабленном состоянии занимался государственными делами, не вставая с постели. Гослинг был предан своему будущему.

Она почувствовала, что ее уши поникли.

— Ты встревожена, дорогая сестра? — спросила Луна.

— Ничего страшного, — ответила Селестия, покачав головой. В голове Селестии промелькнула мысль, которая заставила ее задуматься: Кейденс была гораздо более привержена современному мышлению. Селестия на мгновение прозрела. Давным-давно большими угрозами были монстры и вышедшая из-под контроля магия. Селестия и сейчас считала их главными угрозами. Но торговые споры, экономика, все современные проблемы, от которых страдает такая большая страна, как Эквестрия… Те, кто сражался с невидимыми монстрами, почему к ним должно быть иное отношение, чем к тем, кто сражался с монстрами, которых можно увидеть?

Каких драконов мог бы убить Гослинг, если бы ему дали шанс? С каким великим злом он мог бы справиться, если бы был должным образом подготовлен? Разве социальная несправедливость не является формой зла? Она взглянула на Блюблада, мысли ее метались, и она поняла, насколько сильно принимала своего племянника как должное. Блюблад ненавидел Скайфайр, но старался спасти ее. Он работал, чтобы спасти жизнь кобылки, которую он терпеть не мог, кобылки, которая его отталкивала, кобылки, которую он ненавидел. Это и была самоотверженность. Желание Блюблада восстановить справедливость преобладало над его собственными чувствами.

От всего этого Селестия начала чувствовать себя очень неуверенно и не в своей тарелке. Это был один из таких дней. Пока она сидела в кресле, сомневаясь в себе и размышляя о своих собственных представлениях и перспективах, прислуга принесла завтрак. Потерявшись в собственных мыслях, она смотрела как бы сквозь нее, пока она накрывала на стол, расставляла чай, подавала кофе и раскладывала еду.

Она даже не услышала стона Гослинга, когда перед ним поставили большую миску с рассыпчатой пшеничной кашей, и угрозы Луны связать его и заставить съесть ее. Она не заметила смех Блюблада и Рейвен. Она даже не заметила, как из комнаты вышли слуги. Она уставилась на стол, погрузившись в свои мысли и размышляя о том, что, возможно, Кейденс и Твайлайт больше подходят для современного правления.

— Сестра?

Вздрогнув, Селестия почувствовала, как копыто ткнуло ее в бок. Она моргнула, повернула голову и посмотрела на Луну, которая, казалось, была обеспокоена. Она увидела почти светящиеся глаза Луны цвета бирюзы, которые смотрели на нее.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Луна тихим, успокаивающим голосом.

— Правда? — спросила Селестия.

— Временами ты так очевидна. — Луна закатила глаза и покачала головой. — Сестра, остановись на мгновение, прежде чем начать размышлять, и задай себе этот вопрос.

— И какой же это вопрос? — Селестия навострила уши, ожидая ответа сестры.

— Кто обучил Кейденс, Твайлайт и Блюблада совершать те великие дела, которые они совершили? Тебе следует меньше волноваться и больше доверять тому, что у тебя получается лучше всего. Гослинг станет для тебя новым прекрасным проектом. Воспитай его, взрасти, возьми его в ученики и в мужья и делай то, что всегда делала. Совершенствуй его.

Обдумав слова сестры, Селестия кивнула, повернула голову и посмотрела на Гослинга, который с горьким выражением разочарования смотрел вниз, в безнадежную серо-коричневую бездну, в которую превратилась раздробленная пшеничная каша. Все еще кивая головой и покачивая ушами, Селестия решила последовать совету сестры.

Она сделает это.

## Глава 35

* * *

Прижавшись к Гослингу, Селестия спросила:

— Тебе удобно? — Она уложила его на кушетку, чтобы он мог отдохнуть после еды, и искушение присоединиться к нему было слишком сильным, чтобы сопротивляться. Она притянула его ближе и уткнулась носом в его шею, вдыхая и втягивая его запах.

— Мне все еще больно, но это приятно, — ответил Гослинг.

— Гослинг… — Когда она произнесла его имя, то услышала, как он закашлялся, поэтому подождала немного, прежде чем продолжить. — Гослинг, дорогой, я ничего не говорила тебе за завтраком, но ты ведешь себя как глупый пони, когда речь заходит о лечении.

— Правда? — спросил Гослинг. — Я так не считаю. Я вижу способ завоевать расположение общественности в качестве принца пони. Рейвен говорит, что все может быть выгодно.

— Но это удерживает тебя от… ну, от всего, — негромко сказала Селестия, продолжая трепать Гослинга по шее. Гослинг, учитывая ее рост, чувствовал себя рядом с ней жеребенком, и было трудновато быть романтичным, когда твой мозг постоянно напоминал тебе, что пони, которого ты обнимаешь, размером с жеребенка.

— Но мне кажется, что это неправильно, — сказал Гослинг влажным, хриплым голосом.

Разозлившись, Селестия совершила самый лошадиный поступок, который только может совершить пони в момент раздражения и разочарования в любимом. Она укусила его за шею, и не любовно, а быстро, чтобы выразить недовольство. У лошадиных видов для всего есть свой укус, и это было основной частью их негласного языка. Укус Селестии, в вольном переводе, означал: "Ты тупица".

— Ой! — Гослинг скривился, повернув голову, чтобы посмотреть на Селестию. Уши Гослинга отметили укус, повернулись и, не говоря ни слова, ответили: "Ой, моя шея!" Оба были слишком шокированы и удивлены, чтобы сказать что-то еще.

Взмахнув ресницами, Селестия безмятежно улыбнулась Гослингу, когда он уставился на нее, и проигнорировала его уши, чтобы не пришлось кусать и их. Мурлыкнув, она прижалась носом к щеке Гослинга и потерлась. На лошадином языке это прикосновение к щеке можно было перевести так: "Хоть ты и болван, но я все равно тебя люблю".

— Возможно, мы сможем найти компромисс, — сказала Селестия, глядя в глаза Гослингу. Она увидела, что он смотрит в ответ, его глаза были любопытны и прекрасны. Она любила его и жаждала заглянуть в самую его душу. — Я дам тебе время восстановиться, насколько это возможно, а потом ты вернешься к своим обязанностям. Это означает и полеты, Гослинг. И если ты сможешь выполнять свои обязанности в таком состоянии, я позволю тебе испытать твои ошибочные и глупые страдания…

— Но если я не смогу выполнять свои обязанности, если я врежусь во что-нибудь и не смогу нормально ходить, мне придется исцелиться? — Гослинг несколько раз моргнул, а затем его уши раздвинулись в стороны.

— Это кажется справедливым. — Селестия наслаждалась теплом тела Гослинга, прижавшегося к ее боку, и мечтала провести весь день, не занимаясь ничем, кроме этого. — Я позволю тебе совершить твой глупый крестовый поход за добродетелью и непоколебимостью.

— Глупый, да? — Голос Гослинга был тихим и немного хрипловатым.

— Да, я влюбилась в идеалистического дурака. И хотя временами он немного разочаровывает, я надеюсь, что он не слишком изменится. — Прежде чем Гослинг успел ответить, Селестия поцеловала его, прижавшись губами к его губам, а затем разминая их, застигнув его врасплох. Она увидела, что его глаза закрываются, и, когда они закрылись, она закрыла свои собственные, склонилась в поцелуе и расслабилась.

И так же внезапно, как начался поцелуй, он закончился. Селестия отстранилась, чмокнула губы, покачала головой, отчего ее уши затряслись, и высунула язык. Придя в себя, она воскликнула:

— Блеск! Дробленая пшеница!

— Эх, да, а как, по-твоему, я себя чувствую после ее поедания? Она пахнет так, как я представляю себе клей для обоев.

Опять этот акцент… Селестия почувствовала, как у нее заколотилось сердце, и она была почти уверена, что маленькие розовые сердечки поднимаются из нее, как пузырьки, и лопаются над головой. Селестия чувствовала себя как обморочная кобылка и знала, что если бы она стояла, то ее колени подкосились бы. Совершенно не желая того, она издала громкое, резкое, опьяненное любовью хихиканье, почти похожее на ослиное ржание.

Широко раскрыв глаза, Селестия сидела рядом с Гослингом, пытаясь понять, что именно пошло не так и почему она только что смеялась, как последняя дурочка. Она увидела, как Гослинг моргнул, и его рот открылся. Прежде чем он успел заговорить, Селестия прервала его:

— Ни слова, жеребчик, ни слова. Я понятия не имею, что только что произошло. Давай больше никогда не будем об этом говорить.

Селестия сделала серьезное лицо и строго посмотрела на Гослинга.

— Селестия…

— Да?

— Кейденс говорит, что я должен встретиться со Скайфайр…

Селестия вздохнула.

— …и я не могу сделать это сам. Я это понял.

Выражение ее лица смягчилось, она посмотрела на Гослинга и, надеясь утешить его, прижалась к его носу в знак доверия:

— Тебе нужно, чтобы я была с тобой? Тебе будет легче?

— Да, да.

Селестия глубоко вздохнула:

— Ты можешь помиловать ее, но она не может уйти без последствий. Правосудие должно быть одновременно справедливым и разумным. Отправлять правосудие — дело непростое. Считай, что это твое первое настоящее испытание, Гослинг. Не торопись и все обдумай. То, что ты сделаешь сейчас, закрепится в сознании пони Эквестрии и определит их отношение к тебе как к правителю.

— У меня уже есть идея, — сказал Гослинг Селестии, прикоснувшись своими губами к ее губам. — Я беспокоюсь, что то, что я планирую, может быть воспринято как подлость… Я действительно боюсь… но я не сделаю с ней того, чего не сделал бы с собой.

Губы Селестии, задержавшиеся на губах Гослинга, на мгновение сжались и прижались к его губам. Через мгновение она отстранилась, а затем сказала:

— Это хорошо. Никогда не назначай наказание, которое ты сам не вынес бы. По крайней мере, это хорошая рекомендация. Но иногда приходится прибегать к самым страшным наказаниям.

— Я надеюсь, что она сможет стать лучшей пони… может быть, даже хорошей матерью. Я хочу возвысить ее, а не уничтожить. Но чтобы исправить ее, боюсь, ее придется сначала сломать. — Гослинг закрыл глаза и покачал головой, опустив уши. — Если я дам ей возможность, надеюсь, она ею воспользуется.

— Гослинг, я верю в тебя, — прошептала Селестия, — иначе я бы не взяла тебя в свои консорты. — Как только Селестия закончила говорить, дверь открылась. Она подняла голову, раздосадованная тем, что ее прервали, и увидела вошедшую Кейденс. Она была удивлена ее появлением, а также немного недовольна тем, что Кейденс не присоединилась к ним за завтраком.

— Как раз те пони, которых я искала.

Селестия почувствовала магию и поняла, что Кейденс глубоко вдыхает любовь. Как же Кейденс была похожа на королеву Кризалис, так похожа и в то же время такая разная. Кейденс становилась все сильнее и сильнее в присутствии любви любого рода.

Кейденс шла вперед, уверенная в себе, с гордым видом, и на ее мордочке играла нежная улыбка. Она остановилась рядом с кроватью и замерла, очень похожая на пони, которая любуется цветами или, возможно, прекрасной картиной.

— Вы оба очаровательны… посмотрите на себя… близость — это хорошо. Она укрепляет иммунную систему, повышает самооценку, устанавливает доверие и даже, как было доказано, ускоряет выздоровление. — Кейденс глубоко вдохнула и удовлетворенно вздохнула.

— Что привело тебя сюда, Кейденс? — спросила Селестия.

— Любовь — мое ремесло, а ремесло — это хорошо, — ответила Кейденс, хихикая. Она моргнула, протянула крыло и коснулась шеи Гослинга. — Ты чувствуешь себя храбрым, Гослинг?

— Не совсем, нет. — Ответ Гослинга был прямым и честным, он не жалел слов.

— Ну, не расстраивайся, Скайфайр тоже боится. — Глаза Кейденс сузились. — Через несколько часов вы двое встретитесь и немного поговорите. Настало время взглянуть на свое прошлое, Гослинг. Ты будешь не один, я буду с тобой на каждом шагу, как и обещала, когда мы только начинали этот путь вместе. Ты помнишь нашу первую встречу?

Гослинг кивнул.

— Ты только что вступил в гвардию и был еще в подготовительном лагере. Ты был достаточно смел, чтобы воспользоваться консультационными услугами, которые предлагала гвардия. Ты рисковал быть осмеянным и опозоренным своими товарищами по службе, пытаясь получить помощь.

Селестия навострила уши, а ее глаза сузились, когда она слушала.

— Один очень разбитый и пострадавший жеребчик обратился за помощью, поняв, что не может справиться с этими проблемами самостоятельно. Этот жеребчик попал в поле моего зрения после небольшой сортировки. Диагноз был довольно мрачным. У него был тяжелый случай хандры.

Селестии потребовалась вся ее сила воли, чтобы не улыбнуться.

— Я нашла очень умного, очень взрослого, замечательного пони, которому было больно. — Кейденс опустила голову на уровень глаз Гослинга. — Уже во время нашей первой встречи я поняла, что этот пони особенный. Я знала, что должна ему помочь, и дала ему обещание.

Гослинг кивнул:

— Ты обещала мне, что, если я встану на путь выздоровления, ты будешь со мной на каждом шагу.

— И я выполнила это обещание? — спросила Кейденс.

Гослинг снова кивнул:

— Выполнила.

— Мне очень приятно слышать это от тебя, Гослинг, потому что есть еще одна пони, которой нужно начать путешествие, и она должна знать, что я буду с ней на каждом шагу, когда она начнет путь к выздоровлению. — Глаза Кейденс метнулись к Селестии.

В этот момент Селестия поняла, что оказалась в ловушке. Она одновременно любила и ненавидела Кейденс. Милая розовая примадонна была слишком хороша в своем деле, и Селестия все больше понимала, что Кейденс уже давно плетет планы против нее.

— Ты готовила Гослинга к тому, чтобы он был со мной, с самой первой встречи, не так ли? — спросила Селестия.

— Ну, не совсем с первой встречи…

— Что? — спросил Гослинг.

— У меня были интуиция, предчувствия, тонкое дуновение судьбы, и все же у меня было довольно хорошее предчувствие насчет него, — призналась Кейденс своей тете. — Я беспокоилась только о тебе, старая упрямая кляча.

— Кейденс!

— Я запутался! — Крик Гослинга был хриплым и слабым.

— Добро пожаловать в королевскую семью, Гослинг, где есть немало заговоров друг против друга, — сказала Селестия Гослингу, пытаясь окинуть взглядом племянницу. — Шайнинг Армор помог тебе, не так ли?

— Конечно помог, — ответила Кейденс.

— О, это просто несправедливо, — простонала Селестия.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. — Глаза Кейденс сузились, когда она произнесла эту странную пословицу.

— Что? — Гослинг моргнул, пытаясь понять, что происходит.

— Я практически вырастила Шайнинг Армора! Когда он был маленьким, он охранял нас с Твайлайт, когда я задавала ей уроки… Я давала ему кекс, и конфеты, и книги о войне… Он должен был быть предан мне. — Селестия в отчаянии закатила глаза, а затем издала разочарованное хрюканье, не похожее на кобылье.

— И я тоже давала ему кекс, конфеты и книги о войне… с моими фотографиями, вложенными между страниц. Когда мы подросли, я заменила кекс кое-чем, что созвучно с этим словом. — Шайнинг Армор охотно установил свой флаг в моем лагере. Я сделала его своим. Я околдовала его своей сахарной ватой. — Кейденс вильнула хвостом из стороны в сторону, а затем рассмеялась.

У Селестии открылся рот, когда она осознала всю глубину предательства Кейденс.

— Я не понимаю, что происходит, — сказал Гослинг, переводя взгляд с одной кобылы на другую. — Я сейчас очень растерян и сбит с толку. Пожалейте больного пегаса.

— Гослинг, дорогой, успокойся и смирись с тем, что ты не в своей лиге, — сладким голосом сказала Кейденс. — Все это очень весело. Вот так мы и поддерживаем друг друга на копытах, с яркими глазами и кустистыми хвостами. Когда-нибудь и ты примешь участие в игре.

— Да… ладно? — Гослинг, все еще смущенный, замолчал и скорчил гримасу.

— Отдохни немного, Гослинг. Может быть, даже поспи немного, если сможешь. Сегодня у тебя встреча со Скайфайр, если ты думаешь, что справишься. — Кейденс наклонила голову, вытянула шею и поцеловала тетю в щеку.

— Я готов попробовать.

— Замечательно! — засияла Кейденс. — Тетя, если бы я могла поговорить с тобой наедине, это было бы замечательно. Не прямо сейчас, но скоро. Может, ты побудешь с Гослингом, пока он не уснет?

— Хорошо. — Селестия кивнула головой в знак согласия и посмотрела на племянницу. Ей было интересно, что задумала Кейденс и какое предательство ее ждет. Она уже прикидывала, как можно заставить Гослинга быть верным. Селестия была старой кобылой, которая когда-то была богиней плодородия, и она кое-что знала. Захватывающие вещи. То, с чем она должна была познакомить Гослинга. Вещи, которые заставят Гослинга поклоняться ей и хранить верность.

Селестия была полна решимости вернуть контроль над советом директоров у Кейденс.

## Глава 36

* * *

Как два величественных лебедя, Селестия и Гослинг лежали вместе, бок о бок, оба на животе, подогнув под себя ноги. Глаза обоих были закрыты, а Гослинг прислонился головой к шее Селестии. Оба они выглядели безмятежно, царственно и могли бы стать прекрасной картиной.

Селестия навострила ушки, демонстрируя бодрствование, и почувствовала сильную потребность. Страшную, сильную потребность. Хоть она и была аликорном, но в первую очередь оставалась кобылой, и у нее были потребности. Ее тело требовало своего. Как и у любого другого представителя лошадиного рода, у нее была пищеварительная система, основанная на мощном брожении. Ее уши подергивались, пока она молча размышляла о том, что делать. Она никак не могла понять природу затаившегося дракона.

А может быть, это было бы не очень корректно называть его драконом? Какая мысль. Какая ужасная мысль.

Необходимо было провести проверку. Селестия решила запустить гонца в дикую природу, чтобы выяснить природу зверя. Не двигаясь, не желая тревожить Гослинга, с закрытыми глазами и выражением совершенной безмятежности на лице она выпустила разведчика и стала ждать.

Через несколько секунд она проверила своего зверя слабым, незаметным принюхиванием. Все было в порядке. Аромат был совсем не плох. Он был легким, воздушным, не более чем безобидный пух. Словно пегас, дремлющий на облаке. Что-то нежное, прекрасное. Она решила, что дракон обманул ее.

С величественной улыбкой Селестия позволила ему уйти… о да, она позволила ему уйти.

Сначала ничего не было, совсем ничего, и Селестия почувствовала облегчение. Но потом что-то пошло не так. На смену дремавшему на облаке пегасу пришел шумный земной пони, который съел отличный обед из вареной капусты, фасоли и овощных пирожков, а потом запил все пивом. Коренастый, шумный земной пони с ужасным мэйнхэттенским задором, объявлявший, что он действительно "гуляет здесь!", сигналил, требуя права проезда в пробках. Бесплотный хвост Селестии завибрировал, когда пассаты подхватили его и затрясли, а ужасный южный ветер поднял водоворот в ее аурной проекции.

О, это было ужасно, — ее внутренние мысли были такими трайбалистскими. К стыду своему…

Величественные глаза аликорна распахнулись, когда земной пони превратился в единорога, вызывающего древний ужас из-под южной ледяной шапки. Вся кровать задрожала, словно одержимая. На лице Селестии появилось выражение тревоги, когда дракон раскрыл свою истинную сущность. Звук был похож на звук рога Харона, возвещающего об отплытии через Стикс, — звук, способный в буквальном смысле сдвинуть с места даже мертвого. Глаза Гослинга широко раскрылись, и он скосил на нее взгляд.

Единорог превратился в аликорна, и все пошло не так, как хотелось бы, — настолько плохо, что это можно было только вообразить. Селестия ничего не могла сделать, кроме как просто пережить это и надеяться на лучшее.

И так же внезапно, как все началось, все закончилось, оставив двух потрясенных пони лежать вместе в постели. Посмотрев вниз, Селестия увидела лицо Гослинга. Он выглядел по-настоящему испуганным. Она почувствовала, что во рту у нее пересохло. Это был тот самый случай, который может разрушить брак или помешать ему. Она увидела, как он моргнул, пытаясь взять себя в копыта, и моргнула в ответ, как будто их веки поддерживали между собой тайную семафорную связь, возможно, заключая соглашение о том, чтобы в будущем любой ценой избегать химического оружия, насмотревшись на ужасы современной войны.

— Эх, вам с моей Ма нужно закатить вечеринку… Забудьобэтом. — Высказав свои чувства, Гослинг закрыл глаза и снова погрузился в сон.

Рядом с ним Селестия усмехнулась, закрыла глаза и начала мечтать об очаровательных маленьких бандитах с драгоценным городским акцентом. Она любила его, а он любил ее. Любовь делает все возможным и может вынести все.

Селестия знала, что Кейденс с ней согласится.

* * *

Когда Гослинг проснулся, он почувствовал, что до полудня еще несколько часов. Горло горело неистовым огнем. Он моргнул и огляделся. Он проспал несколько часов. Он смутно помнил, что ему снился сон, что-то о Луне и встрече со своими страхами. На маленьком столике рядом с кроватью он увидел бумажный стаканчик для лекарств, в котором лежало несколько таблеток, и пластиковый стаканчик с водой. Там же стояла бутылка из коричневого стекла с мелом, которое он должен был выпить. Увидев это, он вздрогнул.

Он осторожно передвинулся на кровати, морщась: действие болеутоляющего закончилось, и мышцы живота сводило. Его тело все еще восстанавливалось после приступов сухой рвоты и болезни. Пошевелившись, он почувствовал приступ тошноты. Лекарства должны были помочь. Он был один, а это означало, что ему нужно было подняться с кровати и не упасть на лицо. У него было ощущение, что Селестия уже испытывает его или готовит к предстоящему испытанию. Он был полон решимости выстоять. Ему было бы неприятно, если бы его исцелили, когда многие другие страдают еще сильнее. А может, Селестия была права, и он был глупым пони? Была и такая возможность.

Он был сам по себе. Он соскользнул с кровати, приземлился на передние ноги, уперся, а затем, позволив задней половине соскользнуть с матраса, выпрямился. Задние ноги он как-то держал под собой, а когда встал, расправил крылья. Пока он двигался медленно, тошнота была вполне преодолимой. Подхватив бумажный стаканчик для лекарств, он бросил в рот дюжину или около того таблеток, а затем запил их водой, чтобы проглотить все. Он отпил половину стакана воды и поставил его на место.

Подняв бутылку из коричневого стекла, он зубами выдернул пробку, выплюнул ее на стол, схватил горлышко бутылки губами и принялся глотать мерзкую, меловую жидкость. Кто-то добавил в эту партию вишневый ароматизатор, и она была не так уж плоха, как обычная меловая. Он захлебнулся, когда пил, и на мгновение засомневался, что сможет выпить всю порцию лекарства. Его глаза скрестились, и он попытался пить.

Фыркнув с отвращением и триумфом, Гослинг поставил бутылку из коричневого стекла обратно на стол. Кто-нибудь из пони обязательно заберет ее. Теперь он чувствовал, как жидкость бурлит в его желудке. Жжение в горле уже стихало. Он выпил остаток воды, поставил пластиковый стаканчик и отошел от стола.

Он снова расправил крылья, похлопал ими, а затем попытался навострить уши. Он зевал и разминал челюсть, покачивая ею, и при этом корчил очень глупые рожицы. Первые несколько хлопков ушами принесли облегчение, но потом случился такой, что он чуть не упал на пол. Он зажмурил глаза, чтобы сдержать слезы, хныкнул и почувствовал, как по задней стенке горла стекает что-то горькое — он все еще подозревал, что это ушная сера. Он покачнулся, но устоял на ногах.

Через несколько мгновений он снова открыл глаза. До двери оставалось около десяти метров. По какой-то причине это казалось гораздо большим расстоянием, чем раньше. Он стиснул зубы, немного встряхнулся, а затем, не довольствуясь тем, что просто царственно шествовал к двери, Гослинг размашисто шагнул. Медленно, как павлин.

Гослинг знал, что если он будет продолжать так же медленно вышагивать, то все будет в порядке.

* * *

Проходя мимо гвардейцев, Гослинг смотрел на них с подозрением. Он уже не знал, кому доверять. Он подумал о своем наказании, которое его ожидало за угрозу сержанту Шэмроку. Произошел серьезный сбой в протоколах. Он знал, что за содеянное его могут выгнать из гвардии, и эта мысль беспокоила его. В свете всего произошедшего Гослинг понял, что ему нравится служба. Ему нравилось служить в гвардии. Он намеревался остаться. Он собирался вернуться в школу и стать офицером. Гослинг видел, как он хотел бы прожить свою жизнь.

Он двигался с плавной, царственной грацией и выглядел как королевский консорт. Он щеголял, он был красив и знал это. Гослинг позволял себе немного тщеславия, поскольку не делал того, что делали другие пони его возраста. Он не курил — когда-то давно попробовал, и мать чуть не убила его. Он также не пил. Он не гонялся за кобылками, пытаясь уложить их в постель и добавить еще одну зарубку на свой комод.

Каждому пони нужен свой порок, своя поблажка, и Гослинг решил выглядеть красиво. С его черно-серой шерстью и серебристыми гривой и хвостом он знал, что привлекает внимание. Он был ухожен, его перья были в порядке, и все в нем было так, как надо. Грива и хвост у него были немного длиннее, но в пределах нормы. Сержант Цирцинус называл его отвязным хиппи, но сержант ничего не мог поделать, пока Гослинг держался в рамках правил.

Он зевал, не подавая виду, что зевает, втягивая ветер и пытаясь навострить уши. Пока он сдерживал давление, все было в порядке. Он медленно повернулся и направился по коридору, не зная, где ему быть, но зная, что должен быть где-то. Он направился в кабинет Рейвен, так как не знал, где могут быть Селестия и Кейденс.

* * *

— Привет, — сказала Рейвен, выходя из своего кабинета. Она остановилась, увидев приближающегося Гослинга, на мгновение замерла на месте, словно не зная, что делать, а затем бросилась вперед, к Гослингу. — Ты должен поправиться. Пони, которого прислали работать с телеграфом, — полный олух, он не может запомнить даже простой шифр. Ему приходится постоянно заглядывать в справочник. Гослинг, я не могу иметь дело с некомпетентностью. Я сейчас вырву свою гриву.

— Мне очень жаль, — сказал Гослинг Рейвен, остановившись и глядя на нее сверху вниз.

— Гослинг, ты мне нужен… тебе нужно позаботиться о себе, чтобы поправиться… к тому же пора отправлять депешу на север. Я бы хотела, чтобы курьером был ты. Это всего лишь небольшая поездка на поезде, ничего сложного. Я бы не доверила своему нынешнему помощнику найти собственную задницу с помощью зеркала и прожектора мощностью в десять миллионов свечей.

— Так плохо, да? — Гослинг вскинул брови.

— У меня нет времени держать его за копыто и учить каждой мелочи, связанной с работой моего помощника. — Рейвен вздохнула. — Он не так уж плох, в смысле, он не глуп, он поступил в корпус связистов, но он не ты.

— Спасибо, Рейвен, ты знаешь, как заставить пони почувствовать себя ценным. — Гослинг улыбнулся кобыле-единорогу. — Я хочу вернуться к работе. Мне нравится работать.

— И это еще кое-что. Этот парень постоянно просит перерыв, чтобы пойти покурить. Тьфу! — Рейвен встала на место и начала топать всеми четырьмя копытами. — Клянусь, я собираюсь катапультировать его с Кантерхорна.

— Мы ведем тихую войну с некомпетентностью. Мы ничего не можем сделать, кроме как набраться терпения. — Гослинг высоко поднял голову, и на его морде осталась слабая ухмылка. — Когда я вернусь на работу, я хочу, чтобы вы научили меня своим секретам микроменеджмента.

— Сегодня вечером будет игра в блэкджек. Тебе стоит присоединиться к нам. Обычно мы играем в покер, но Луна зациклена на блэкджеке, так что мы ее развлекаем. Пора поработать над твоими уловками. — Рейвен моргнула и поправила очки. — Разумеется, никаких дерганий за уши. Вместо этого я просто шлепну тебя по голове.

— Это было бы здорово. Я приду, если смогу, — сказал Гослинг. — Мне нужно найти Селестию и Кейденс, чтобы выяснить, что происходит. Я не знаю, должен ли кто-то из пони прийти в комнату и забрать меня, или я сам должен найти их, никто не дал мне этого понять.

— Присаживайся, дорогой, а я посмотрю, что можно сделать, — ответила Рейвен, ласково улыбнувшись Гослингу. Она жестом указала на скамейку неподалеку. — Действительно, присаживайся. Ты немного дрожишь. Ты только что принял лекарство?

— Да. — Гослинг кивнул и направился к скамейке, а Рейвен двинулась рядом с ним, ее рог светился. Гослинг был немного раздражен, ему казалось, что его опекают, но он знал, что Рейвен хотела как лучше и беспокоилась за него.

Он сел и был рад, что сделал это. Только сев, он понял, что сильно напрягся, чтобы встать. Он вздохнул и попытался расслабиться. Когда Рейвен скрылась в своем кабинете, на него нахлынула волна головокружения. Он надеялся, что сегодня вечером сможет сыграть в карты. Хорошо иметь друзей, хорошо научиться быть лучшим игроком в игре, и хорошо провести немного больше времени с Луной, которая все еще загадывала ему загадки.

— Гослинг?

Навострив уши, Гослинг повернулся и посмотрел на сержанта Цирцинуса. Он не мог встать, у него сильно кружилась голова, но ему удалось вытянуть одно крыло в приветствии, когда сержант подошел к нему.

— Рядовой Гослинг, как вы себя чувствуете? — спросил Цирцинус.

— Мне лучше, я справляюсь, — ответил Гослинг.

Сержант стоял перед Гослингом, изучал его, кивал головой и щурился. Он переминался с ноги на ногу, а его лицо было перекошено от беспокойства. Он открыл рот, чтобы заговорить, но тут же замолчал. Так продолжалось еще несколько раз, пока Гослинг не заговорил.

— Что? — спросил Гослинг.

— У меня есть новости о твоем дисциплинарном взыскании, — сказал Цирцинус Гослингу, — но я не хочу тебя волновать. Есть хорошие и плохие новости. В целом все не так уж плохо, но я беспокоюсь, что ты расстроишься.

— Эх, просто выложи мне все, — сказал Гослинг, опустив уши.

Цирцинус стоял наготове:

— Вы угрожали сержанту Шэмроку. Будет дисциплинарное слушание, но это вы уже знаете. Я знаю результат. Они планируют выгнать тебя из гвардии…

— Что? — потребовал Гослинг.

— Подожди немного и выслушай меня, так будет проще, — сказал Цирцинус Гослингу. Он глубоко вздохнул, а затем продолжил: — Ты получишь черную нашивку на твою форму. Ты по-прежнему служишь в корпусе связистов, но тебя переводят в ночной патруль. Из солнечной гвардии тебя исключат. Кроме смены нашивок, больше ничего не произойдет, насколько я знаю.

Гослинг облегченно вздохнул. Это было совсем не плохо. Он не возражал против черной нашивки. С этим можно смириться. Губы сжались в прямую линию, и он посмотрел на своего сержанта. Ночной караул в любом случае оплачивался выше.

— Ex Ignis Amicitiae! — сказал сержант Цирцинус, взмахнув крылом в знак приветствия. — Поддерживайте огонь во тьме, рядовой Гослинг.

Гослинг отсалютовал, но прежде чем он успел что-то сказать, сержант Цирцинус отошел и поспешил прочь. Он сидел на скамейке, ошеломленный, испытывая облегчение и весьма довольный результатом. Это было совсем не плохо. Это было не то наказание, из-за которого стоит переживать. У него уже были братья в ночном патруле, и Луна наверняка была бы рада этому. Он подозревал, что Селестия тоже будет рада.

Больше никаких золотых доспехов. Гослинг вздохнул. В золотых доспехах он выглядел сексуально.

* * *

Проходя между Кейденс и Селестией, Гослинг понял, что Кейденс сдержала свое обещание. Она будет сопровождать его на каждом шагу. Он чувствовал себя немного неважно, стресс от предстоящей встречи уже изматывал его, но он был полон решимости пройти через это. Пот струился по его шее, а в кишках поселилось холодное, свербящее чувство.

— Ты уверен, что готов к этому? — спросила Селестия.

— Да, — ответил Гослинг скрипучим голосом, — Я справлюсь.

— Помни, Гослинг, она напугана не меньше тебя. — Слова Кейденс были нежными, мягкими и успокаивающими. — Помнишь, мы говорили об эмпатии?

— Да, помню. — Гослинг кивнул.

— Я хочу, чтобы ты не забывал обо всем, что узнал. — В голосе Кейденс прозвучал намек на строгость. — Будь жестким, но справедливым, Гослинг. Не отступай от своей позиции. Будь властным, но мягким. Будь хорошим пони, каким, я знаю, ты можешь быть. Ты уже показал мне, на что способен.

Пот струйками стекал по шее Гослинга, пока они приближались к двери. Он остановился и почувствовал, что его тошнит. Он на мгновение закрыл глаза и услышал, как открывается дверь. Когда он открыл глаза, раздался тихий шелест перьев.

Он сделал шаг вперед, заглянул в комнату и только тогда увидел ее. Скайфайр сидела в кресле и плакала. Гослинг сглотнул и задумался, что же он в ней нашел. Она не выглядела беременной, но, с другой стороны, она всегда была несколько пухленькой — кобылка, которая тряслась во всех нужных местах, и она хорошо носила свою пухлость. Он почувствовал, как дыхание перехватывает в горле, а тошнота заставляет его рот попеременно становиться то влажным, то сухим.

— Гослинг… Прости меня!

Медленными, обдуманными шагами Гослинг вошел в комнату, полный решимости встретиться лицом к лицу со своим прошлым.

## Глава 37

* * *

Несмотря на то что кресло, в котором он сидел, было одним из самых изысканных предметов мебели, которые Гослинг когда-либо видел в своей жизни, он не мог устроиться поудобнее, как ни старался. Все вокруг казалось жестким, бугристым и неправильной формы. Гослинг почувствовал, как тупая головная боль поселилась в его голове и стучит в основание черепа. Он потянулся вверх и помассировал правый висок согнутой в колене ногой, надеясь ослабить давление в черепе.

Его глаза метнулись влево, и он увидел розовые и белые пятна. Кейденс и Селестия вместе лежали на диване — массивном, обшитом, достаточно большом, чтобы Селестия могла на нем удобно устроиться. Аликорнам требовалась гораздо более крупная и прочная мебель. Хотя они обе были рядом, Гослинг понял, что хочет к маме. От этой мысли у него пересохло во рту.

Сидя в кресле, Скайфайр выглядела испуганной, даже очень. Ее глаза были стеклянными от сильного успокоительного. Ее перья были растрепанными, взъерошенными, и она уже давно не прихорашивалась. Ее грива была матовой и слипшейся от пота.

— Скайфайр, я хочу тебе помочь, — начал Гослинг, открывая разговор обнадеживающими словами, — но за мою помощь придется заплатить. Прости, но так уж сложилось. Я помогаю тебе только потому, что это правильно, а не потому, что у меня есть к тебе какие-то чувства. Единственные чувства, которые у меня к тебе остались, — это отвращение и ненависть. — Его голос несколько раз надломился и стал хриплым.

Скайфайр отшатнулась, словно ее ударили, вздрогнула, опустила уши и отвела глаза от Гослинга, не в силах выдержать его суровый взгляд. Когда она заговорила, ее голос превратился в пронзительный вой:

— Так много у нас было вместе…

— Я больше не стану объектом манипуляций, — сказал Гослинг низким, влажным, булькающим рыком, отрезая Скайфайр. — У нас никогда ничего не было… Теперь я это вижу. Я пришел в себя и увидел реальность.

— Как ты можешь так говорить? — спросила Скайфайр.

— Легко, — ответил Гослинг, — ты сделала так, чтобы мне было легко это сказать. — Его глаза сузились, а уши агрессивно выставились вперед. — Долгое время ты была самой замечательной кобылкой из всех, кого я знал… каждый пони хотел быть с тобой. В школе ты была той самой девочкой. Девочкой. И ты долгое время держала меня во френдзоне, но я очень надеялся. — Он сделал паузу и сглотнул, ожидая почувствовать вкус кислоты, но, похоже, лекарство подействовало. Он поднял копыто и указал на кобылку напротив себя.

— Ты оставила меня в друзьях и вывалила на меня все свои проблемы, а я слушал, слушал и цеплялся за каждое твое слово, потому что надеялся, что однажды ты увидишь во мне больше, чем просто друга. Я надеялся, что ты увидишь во мне того, кем и чем я являюсь, и поймешь, что я буду хорошо к тебе относиться. — Гослинг покачал головой и опустил копыто, скривив губы в оскале.

— А потом наступил самый счастливый день в моей жизни… ты заметила меня. Я думал, ты наконец-то одумалась. Я был так влюблен в тебя… а ты… ты использовала это. Ты уже тогда знала, что беременна, и думала, что сможешь получить от меня халяву. Ты знала меня, ты знала мои ценности, ты знала, что я за пони, и ты знала, что я сломаю свою спину ради тебя, чтобы обеспечить тебе хорошую жизнь.

— Мне жаль, Гослинг, — сказала Скайфайр, покачав головой.

— Пока нет, но будет. — Уши Гослинга встали дыбом, на мгновение замерли, а затем снова прижались к голове, а глаза сузились еще больше. — Я был для тебя просто бесплатной поездкой… вот и все, чем я был… Ты залетела, запаниковала и побежала к единственному приличному жеребенку, которого знала, надеясь поскорее заманить меня в постель, чтобы сказать, что этот жеребенок у тебя — мой. А потом, когда я отказал тебе, когда я отверг тебя, что ты обо мне говорила. Ты втоптала мое имя в грязь. Ты заставила тех немногих друзей, которые у меня были, ненавидеть меня. Вся школа ненавидела меня. Преследование стало настолько сильным, что мне пришлось уйти из дома.

— Я немного сошла с ума, — призналась Скайфайр, все еще не в силах смотреть Гослингу в глаза. — Мне было страшно. Я запаниковала. Ты все испортил… Ты должен был стать жеребенком, который спас меня.

— Что ж, хорошие новости, Скайфайр… Я тот жеребенок, который спасет тебя, но за это придется заплатить. Я договорился о твоем помиловании, но тебе придется потрудиться. — После горьких слов Гослинга в воздухе повисла густая тишина, которая затягивалась и становилась все тяжелее.

После нескольких долгих мгновений, грозивших превратиться в минуты, Скайфайр робким голосом ответила:

— А разве помилование не должно быть просто даровано?

Подняв копыто, Гослинг прикрыл рот, закашлялся, а затем отдернул копыто. Он прочистил горло, которое немного саднило:

— Нет. Нет, видишь ли, в этом-то и проблема. Ты все время ищешь халявы. Ты хочешь идти по жизни, не прилагая никаких усилий. Никакой ответственности. Ты скоро станешь матерью, Скайфайр. Судя по всему, матерью-одиночкой, потому что, как только все это уляжется, твое имя станет грязью, и никто в здравом уме не захочет быть с тобой. — Он наблюдал, как по щеке Скайфайр скатилась слеза. — Мудрый пони не стал бы связывать себя с вороватой дебилкой.

— Это немного бессердечно, ты не находишь? Я имею в виду…

— Заткнись, — с отвращением в голосе приказал Гослинг. — Ты не имеешь права говорить или обвинять в бессердечности, бездушная паразитка. — Он услышал, как Кейденс прочистила горло слева от него, и сдержался, чтобы не высказать все, что таилось в его мыслях. Он подавил гневные слова, которые хотели выплеснуться наружу, и попытался вновь обрести спокойствие. Его шея была горячей, стук в затылке усилился, и он чувствовал, как что-то грызет его внутренности.

Скайфайр уже открыто плакала и не скрывала этого. Она спросила:

— Так что же я должна сделать, чтобы заслужить это помилование?

Наклонившись вперед в своем кресле, Гослинг навострил уши и ответил:

— Ты научишься быть ответственной. У тебя появится чувство собственного достоинства. Тебя будут лечить профессионалы. — Он глубоко вздохнул и на мгновение задержал дыхание, прежде чем закончить свои слова. — Ты пойдешь в гвардию.

Слева от него раздались два вздоха, а затем Скайфайр спросила:

— ЧТО?

На морде Гослинга расплылась жесткая, жестокая улыбка:

— Ты вступишь в гвардию. Как и я. Будешь проходить консультации. Ты научишься дисциплине. Ты обретешь чувство собственной значимости. Ты научишься ремеслу.

— Я не могу вступить в гвардию, у меня скоро родится жеребенок! — запротестовала Скайфайр.

В улыбке Гослинга появились зубы:

— Гвардия предлагает услуги яслей для матерей-одиночек. Вообще-то гвардия — одно из лучших мест для такой матери-подростка, как ты. Ты получишь медицинскую помощь, у жеребенка будут воспитатели, и ты будешь честно зарабатывать.

— Но я даже не знаю, останусь ли я с этим жеребенком, — сказала Скайфайр, качая головой в сторону Гослинга. Она смотрела на него расширенными от недоверия глазами, по щекам текли слезы.

— Если ты отдашь жеребенка, расходы на его содержание будут вычтены из твоей зарплаты. Так или иначе, ты будешь нести ответственность за созданную тобой жизнь. Ты будешь платить алименты на жеребенка. — Улыбка Гослинга исчезла, и его лицо стало очень суровым.

— Но я не хочу вступать в гвардию…

— Ты хочешь отвечать за свои поступки? — спросил Гослинг. — Хочешь, чтобы твои родители заплатили за то, что ты сделала?

Кобылка фыркнула, и по ее телу прошла дрожь:

— Сейчас мои родители лишают меня наследства, так что по закону они больше не несут ответственности за меня и мои поступки.

— Тем больше причин вступить в гвардию. — Голос Гослинга немного смягчился и стал гораздо менее суровым. — Иначе все это ляжет на твою спину. Ты даже не представляешь, что может произойти из-за всего этого.

— Как долго мне придется служить? — спросила Скайфайр.

— Двадцать лет, — без колебаний ответил Гослинг.

— Двадцать лет! — Глаза Скайфайр расширились. — Почему так долго? Зачем ты это делаешь?

— После двадцати лет службы ты получаешь огромный пакет льгот, возможность уйти на пенсию, а все твои жеребята, которые у тебя будут, могут бесплатно посещать колледж или университет. — Гослинг откинулся в кресле и устроился поудобнее.

— Я не могу этого сделать… Я не могу этого сделать… Я не могу этого сделать и не могу быть матерью-одиночкой…

— Скайфайр, — сказал Гослинг грубым, хриплым голосом, — моя мать справилась, и ты тоже сможешь. Я пытаюсь облегчить тебе задачу, честное слово. В гвардии у тебя будет доступ к тому, чего не было у моей матери. У тебя будет уход за детьми. У тебя будет жилье. У них есть специальные казармы для матерей-одиночек.Ты научишься ремеслу…

— Но я не хочу быть солдатом! — ныла Скайфайр.

— Тогда займись чем-нибудь другим. Я стал телеграфистом. Ты можешь присоединиться к гражданскому корпусу инженеров. Геодезистов. Картографов. Стань медсестрой. Подай заявление пацифиста, и все, что тебе предложат, будет не боевым. — Наблюдая за Скайфайр, Гослинг заметил, что в ее глазах что-то мелькнуло. Интерес. Он почувствовал маленькую искорку надежды на то, что она образумится. — Это тяжело, Скайфайр, но я пытаюсь дать тебе шанс, который тебе нужен. Когда этот жеребенок родится, он или она полюбят тебя, и, скажем прямо, не многие пони полюбят тебя кроме него. Но этот маленький жеребенок полюбит тебя, и это будет самое волшебное событие в твоей жизни. Дай ему шанс. Я даю тебе эту возможность, чтобы все получилось.

Глаза Скайфайр сузились, и по ее щекам покатились слезы:

— Без сражений?

— Как я уже сказал, подай заявление пацифиста. — Гослинг ободряюще кивнул сидящей напротив него кобылке. — Некая пони полюбит тебя и будет считать, что ты самая лучшая пони в мире. И ты сможешь подарить ему двадцать хороших лет жизни. Он будет расти, у него будет жилье, еда и, если все пойдет правильно, любящая мама. Ты сможешь отправить его в колледж. Ты сможешь обеспечить ему хорошую жизнь. Но чтобы получить это помилование, чтобы получить эту возможность, тебе придется отслужить.

— Звучит ужасно, — тихо произнесла Скайфайр, глядя на Гослинга испуганными, умоляющими глазами. — Зачем тебе делать со мной что-то такое ужасное?

Гослинг закатил глаза и фыркнул.

— Да ладно. Я вступил в гвардию. Я не делаю с тобой ничего такого, чего не сделал бы с собой.

— Двадцать лет — долгий срок. — Скайфайр закрыла глаза и издала плаксивый, носовой вздох.

— С такими штрафами и прочими неприятностями ты можешь провести в колонии больше двадцати лет, выплачивая долги. Там, видишь ли, низкая зарплата, поэтому пони вынуждены оставаться там дольше. И жеребенка ты тоже не получишь.

Теперь Скайфайр моргала от ужаса. Она обхватила себя крыльями, успокаивающе обнимая, но при этом дрожала от страха. Она покачала головой, не желая верить в то, что только что сказал Гослинг.

— Без родителей, которые могут принять на себя юридический удар, ты будешь нести ответственность за свои действия, и все ляжет на тебя. — Гослинг сделал глубокий вдох, задержал его на мгновение и почувствовал первый намек на настоящую тошноту. Он не шевелился и ждал, когда это пройдет.

— Подготовительный лагерь — это тяжело? — спросила Скайфайр.

— Это жестко, особенно для пегасов. Они многого от нас ждут. Будет много взмахов крыльями и физических тренировок. — Гослинг, глядя на Скайфайр, задумался о том, как он сам провел время в подготовительном лагере. — Быть матерью-одиночкой будет немного легче. В конце дня вместо общих казарм ты будешь уходить на ночь к своему жеребенку. Минус в том, что подготовительный лагерь для матерей-одиночек длится на целый месяц дольше, чтобы компенсировать более короткие двенадцатичасовые занятия в лагере.

— Двенадцатичасовые дни? А что такое обычный подготовительный лагерь? — спросила Скайфайр.

Немного расслабившись, Гослинг почувствовал, что заинтересовал ее:

— У меня были шестнадцатичасовые дни. Шестнадцать часов на копытах, восемь в качалке. Если повезет. Иногда сержант решал, что у нас избыток времени в качалке, и заставлял нас совершать полуночные марши, крича нам в уши.

— Это ужасно. — Скайфайр покачала головой. — Почему ты так с собой поступил?

— Потому что я не знал, что еще с собой делать после того, как бросил школу из-за того, что ты сделала. Мне было очень плохо. Думал о самоубийстве. Очень много думал об этом. И был очень близок к тому, чтобы сделать это. — Гослинг услышал тихий, болезненный вздох слева от себя и понял, что это Селестия. Он почувствовал колющую боль в кишках и подумал о том, что рано или поздно она бы узнала. — Когда я дошел до самой низкой точки, на следующее утро после самой длинной ночи в моей жизни, я решил распрощаться с жизнью, потому что больше не мог полагаться на себя. Я знал, что если не сделаю что-то, чтобы получить помощь, то покончу с собой. Я вступил в гвардию. В гвардии я смог получить помощь, в которой нуждался. — Он указал копытом на Кейденс. — Я получил консультацию, которая была мне необходима, чтобы исправить весь причиненный ущерб и привести свою голову в порядок после всего, что произошло.

— Мне очень жаль, Гослинг. — Скайфайр заерзала на своем стуле.

— Сожаления не всегда означают, что это так, — ответил Гослинг. — Вот что я тебе скажу. Ты отслужишь год в гвардии, а потом, и только потом, придешь и расскажешь мне, как тебе жаль. Мы поговорим. Я обещаю. Я даю тебе свое честное слово. Выпивка будет за мой счет.

— Как бы мне это ни было неприятно, я понимаю, что ты пытаешься сделать для меня. — Скайфайр глубоко вдохнула и задержала дыхание, сколько смогла, а затем медленно выдохнула.

— Двадцать лет… это очень долго.

— Да, но о тебе будут заботиться, разве не этого ты хочешь? Разве не для этого ты планировала склонить меня к браку? Чтобы о тебе заботились? Чтобы у тебя была крыша над головой, чтобы тебя кормили, чтобы все было доступно? Ты это получишь. Просто тебе придется для этого работать, вот и все. Не проходи мимо, Скайфайр. Если ты откажешься от моего предложения, пощады не будет. Твоя жизнь закончится. Тебе не для чего будет жить.

Кейденс еще раз прочистила горло, и Гослингу пришлось проглотить все свои слова. Он хотел донести, как важно воспользоваться этой возможностью. Его мучила жажда, и говорить становилось все труднее и труднее. Может быть, лучше поберечь слова?

— Можно мне дать время подумать? — спросила Скайфайр.

— Не уверен, что есть над чем думать, но ладно, — ответил Гослинг. — По-моему, решение довольно простое. Скажи "да", и у тебя будет вполне приличная жизнь. По истечении двадцати лет, возможно, у тебя будет прекрасная жизнь. Скажешь "нет"…" Гослинг пожал плечами и больше ничего не сказал.

— Я просто хочу немного времени, чтобы все обдумать. Чтобы проветрить голову. — Скайфайр опустила взгляд в пол. — Спасибо, Гослинг… Я этого не заслуживаю. Если ты не против, я бы хотела побыть одна, чтобы подумать.

— Тогда, думаю, мы закончили, — ответил Гослинг. Его уши наклонились вперед над глазами, и он бросил на Скайфайр умоляющий взгляд, хотя она не смотрела на него. — Не проходи мимо, я знаю, что быть матерью-одиночкой будет непросто, но это того стоит. Поговори с моей мамой, хорошо? У тебя все получится. Только не сдавайся.

Кейденс поднялась со своего места и подошла к Скайфайр, разминая затекшие ноги. Ничего не сказав, Кейденс выпроводила Скайфайр из комнаты и, пройдя рядом с ней, выскользнула за дверь, оставив Селестию и Гослинга вдвоем в комнате.

Пока Гослинг пытался разобраться во всем, что только что произошло, Селестия встала и подошла к его креслу. Он поднял на нее глаза и увидел, что в ее розовых глазах блестят слезы. Она вздрогнула, ее уши дернулись, а затем, без предупреждения, она двинулась с невероятной скоростью.

Крыло ударило Гослинга по морде, оставив после себя жгучее ощущение, от которого у него заслезились глаза. Он несколько раз растерянно моргнул, не понимая, что только что произошло, и с ошеломленным удивлением уставился на Селестию.

— Это за то, что ты думал о самоубийстве, — негромко сказала Селестия, прижимая крыло к боку. — Как тебе не стыдно.

— Но… но я… — Гослинг заикался, — …но… но я еще не был с тобой знаком. Я не знал, что мы окажемся вместе. Я был в полном замешательстве… Слушай, извини, но ты ведешь себя неразумно!

— Я — кобыла, которая безумно влюблена в маленького глупого жеребенка! Я могу быть неразумной, если мне так хочется! Если бы ты поступил так… так… так… эгоистично, я бы осталась одна… все, что у нас есть… все, на что я надеюсь… все, чего я хочу и о чем мечтаю… а ты… ты почти лишил меня всего этого!

Гослинг почувствовал, как сердце пронзила сосулька, когда увидел, что по щекам Селестии потекли слезы. Он чувствовал себя ужасно и не знал, что сказать. Пока он сидел, все еще ошеломленный, а его глаза все еще слезились от жалящей пощечины, Селестия повернулась и вышла.

Вскочив со стула, Гослинг, покачиваясь на копытах, направился за ней:

— Подожди!

Но Селестия не стала ждать.

## Глава 38

* * *

— Постой!

Гослинг ковылял за Селестией, его голова плыла, и он чувствовал, как ноги предают его. Но ему было все равно. Он расправил крылья, пытаясь использовать их для равновесия и хлопая ими, пока шел по коридору за той, кого любил. Она все усложняла. Двигаясь слишком быстро для своего нынешнего состояния, Гослинг споткнулся.

Он увидел, как пол устремился ему навстречу, и зажмурил глаза, готовясь к удару, когда до его носа оставались считанные сантиметры. Удар так и не последовал. Он почувствовал теплое покалывание магии вокруг себя. Открыв один глаз, он увидел пол в нескольких сантиметрах от себя. Открыв другой глаз, он обнаружил, что его поднимают. Через несколько мгновений он оказался на уровне глаз Селестии. По ее щекам текли слезы.

Не зная, что еще сделать, он вытянул шею и прижался к ее носу. Прикоснувшись к ней, он почувствовал искру. Он вытянул губы и поцеловал ее, а затем оказался прижатым к ней, прижатым спереди и к ее шее.

— Мне нужна помощь, — сказала Селестия тихим голосом, больше похожим на всхлип.

Подвешенный в воздухе, Гослинг извивался, пока не обхватил передними ногами шею Селестии. Он ободряюще потрепал ее по шее, и большая кобыла опустилась на пол. Он почувствовал, как его спина опускается вниз, и с легким толчком опустился на пол вместе с ней.

— Мне нужно заниматься делами, а я тут плачу. — Селестия обхватила Гослинга передними ногами за спину и притянула к себе. — Прости… Я не знаю, что на меня нашло. Я так эмоциональна в последнее время… мои эмоции такие грубые и свободные. Они переполняют меня… Я просто держала все под контролем и не позволяла себе ничего чувствовать, а потом появился ты, и я снова начала что-то чувствовать, я имею в виду по-настоящему чувствовать, и теперь все переполняет меня! — Селестия фыркнула, втянула ноздрями воздух, пытаясь вычистить слизь из носа, и это вызвало отвратительный звук.

— Я был там, — сказал Гослинг, не зная, что еще сказать.

— Ты совершил хороший поступок, я горжусь тобой. — Селестия снова фыркнула, что прозвучало совсем не по-принцесски. — Думаю, со мной что-то не так, раз я вложила столько своего счастья в другого пони.

Тело Селестии, прижатое к нему, было тёплым, мягким и в то же время упругим, а её запах проникал в его сознание, завладевая его мыслями. Гослинг прижался к ней, нуждаясь в ней непонятным для него образом, и потёрся о её шею. От трения посыпались искры, и он почувствовал, как Селестия потеплела в его объятиях. Ему было плевать, что она сопливая. Его мозг кричал ему, что это теплая, желающая кобыла, и телеграфировал мощную потребность остальным частям его тела через серию рывков, судорожных конвульсий, которые пробегали по его конечностям.

Он понимал, что происходит, но ему было все равно. Он продолжал тереться о нее, вдыхая ее запах и растирая ее тело передними ногами. Он чувствовал, как она двигается на нем, смещается, одной передней ногой обхватывая его, а другой упираясь в пол.

Находясь почти под кайфом от ощущений, Гослинг позволил себе дойти до самого края, до самой грани, а затем задержаться там. Он покусывал шею Селестии, чуть ниже ее челюсти, слегка покусывая ее квадратными ровными зубами. Он почувствовал, как она вздрогнула, прижавшись к нему, ее дыхание стало тяжелым, а воздух наполнился первыми нотками кобыльего мускуса. Перья взъерошились, когда ее крылья расправились, а затем захлопали, их движения вызывались и контролировались покусываниями Гослинга.

— Если так пойдет и дальше, то в конце концов мы окажемся на полу, — прошептала Селестия задыхающимся голосом. Она сделала глубокий, дрожащий вдох. — Я могла бы лечь на спину, а ты на меня… так легче справиться с разницей в размерах, но некоторые пони считают это странным.

Слушать было трудно: Гослинг слышал лишь бархатистое шуршание своей шерсти и шерсти Селестии, восхитительные звуки трения, слабый треск статического электричества, возникающий, когда два пегаса сталкиваются во всех смыслах. В голове у него все плыло, но он не был уверен в причине. Тошнота? Желание? Похоть? Не все ли равно? Он услышал лишь несколько слов Селестии, и самая первобытная часть его разума задумалась над этим. Нетрудно было бы подтолкнуть ее к себе — в конце концов, она была согласна, — а потом взять ее в плен.

Перед лицом перспективы предательства собственных ценностей внутренние голоса Гослинга проявились в виде двух крошечных аликорнов, летающих вокруг его головы, одного белого, другого голубого, кружащих вокруг него, пока он продолжал целовать и покусывать. Он чувствовал, как некоторые части его тела наливаются кровью, что притупляло другие чувства и заставляло мозг гореть в лихорадке желания.

— Ты знаешь, что хочешь этого, — пронзительно произнесла Луна.

— Это было бы неправильно, — сказала Крошка Селестия, бросив на свою крошечную сестренку неодобрительный взгляд. — Поступи правильно, Гослинг! Отступи! Вспомни, что такое правильный поступок! Ты посвятил этому свою жизнь! Не разрушай все сейчас!

Испустив стон, Селестия затрясла бедрами, прижимая к себе Гослинга. Его собственное ощущение потребности становилось непреодолимым. Он уперся носом в изгиб ее челюсти, вдохнул и почувствовал, как его собственные бедра задрожали, когда потребность войти в нее стала почти невыносимой.

— Ты был бы дураком, если бы не вошел в нее! — воскликнула Крошка Луна.

— Она права, Гослинг, заставь Большую Меня наброситься на тебя… просто подтолкни ее и дай ей то, что она хочет! — Крошечная Селестия закивала и зааплодировала. — Меня трахают! Если ты беспокоишься о жеребятах, просто вытащи и посади свое семя на непаханое поле, если ты понимаешь, о чем я, а я думаю, что понимаешь! — Крошка Селестия, словно извращенка, вздернула брови и подмигнула со знанием дела.

— О, сестра, ты извращенка… в ослином стиле… правда? Прямо в за…

Розовая вспышка заставила Крошку Луну замолчать, и появился третий аликорн:

— Прочь, вы обе! — Крошка Кейденс выругалась и махнула копытом в сторону сестер. — Гослинг, весь твой характер основан на твоих ценностях! Не предавай себя в этот момент искушения!

С ворчанием Гослинг отстранился, и три аликорна, кружившие вокруг его головы, исчезли. Он моргнул, издал сладострастный стон, а затем потряс головой, пытаясь прочистить ее. Ему стало интересно, что же содержится в тех таблетках, которые он принимал. Он почувствовал, как Селестия сжала его, пытаясь притянуть ближе.

— Мне нужен холодный душ, — сказал Гослинг, и его слова прозвучали как болезненный стон. В его паху пылала жгучая боль, которая требовала успокоения.

— А я думаю, мне нужен жеребячий душ, — добавила Селестия, задыхаясь, — мне нужен дождь… в моей пыльной борозде… плодородной земле нужно семя…

— Что? — спросил Гослинг, не понимая, что он только что услышал. Звук в его ушах был похож на шум реки, несущейся с ревом.

— О, ничего, — ответила Селестия задыхающимся голосом. — Насчет холодного душа… пойдем, разберемся с этим. Я помогу тебе.

* * *

— Гослинг… — Селестия вышла из ванной и вошла в свои покои. Она увидела Гослинга на своей кровати, расправляющего крылья, и почувствовала, как сердце подскочило к горлу. На секунду она подумала, что ей придется повернуть назад и вернуться в душ. Она наблюдала за ним и видела, что он все еще немного стесняется своего поведения. Они уже немного приласкали друг друга, разделили постель, но Гослинг все еще стеснялся по каким-то причинам. Он был существом противоречивым. В конце концов, он прихорашивался на публике. Возможно, он просто реагировал на нее. Она почувствовала, как по ее телу разливается влажное тепло. Она наблюдала, как он разглаживает длинные серебристо-серые перья. Маслянистый блеск его слюны оставлял после себя сверкающую радугу, когда на нее попадал свет. Со временем он высыхал, и эффект пропадал. Обычные пони редко видели радугу, скрытую в крыльях пегасов.

— Гослинг, дорогой, я очень горжусь тобой и тем, что ты сделал, — сказала Селестия, пытаясь взять себя в копыта. Она прочистила горло и с наслаждением почувствовала, как испаряется влага, оставшаяся на ее шерстке. — Ты думал о жеребенке и его нуждах.

— Мне показалось неправильным наказывать жеребенка ради того, чтобы наказать его мать, — ответил Гослинг, на мгновение приостановив свои занятия. Он встряхнул крылом и осмотрел свои перья. — Он ни в чем не виноват. Я старался об этом не забывать. Он не сделал ничего плохого. — Покачав головой, он вернулся к своим действиям, направленным на то, чтобы его крылья были идеальными и красивыми.

— Ты пытаешься удержать их вместе. — Селестия подошла к своей кровати, двигаясь спокойно, медленно, с высоко поднятой головой. Она все еще пыталась прийти в себя. Часть ее тела все еще горела, как пустыня, нуждающаяся в дожде. — Могу я спросить, почему?

Немного подергав перо, а затем разгладив его, Гослинг поднял голову, чтобы ответить. Он посмотрел Селестии в глаза, моргнул, его правое ухо дернулось, а уголок рта дернулся вниз:

— Я действительно ненавижу ее после того, что она со мной сделала. Я сделал это не ради нее. Но этот жеребенок… — он сделал паузу, покачал головой, глубоко вздохнул и продолжил, — этот жеребенок может ее исправить. Я все время думаю о своей маме. Моя мама отказалась от всего, потому что любила меня, а я любил ее. Знаешь, я так и не познакомился со своими бабушкой и дедушкой. Когда моя мама забеременела вне брака, они отреклись от нее. Она нечасто говорит об этом.

— У пони могут быть очень строгие традиции. — Селестия опустилась на кровать рядом с Гослингом, но оставила ему достаточно места, чтобы он продолжал прихорашиваться. — Могу предположить, что ей было тяжело.

— Моя мама сказала это из собственных уст… Я был ее единственным другом на протяжении долгого времени. Единственные уши, которые слушали ее и ее проблемы. — Веки Гослинга опустились на полглаза, и взгляд его стал расфокусированным. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Он вернулся к заботе о крыльях.

— Ей пришлось бросить школу. Я помню, как ты сказал об этом во время нашего свидания. Когда у нас были завязаны глаза. — Селестия глубоко вдохнула, и ее бока раздулись, как мехи. Глубокий вдох только разжег ее внутренний огонь. Она подумала о том, чтобы наброситься на Гослинга и просто взять его. Эта мысль маячила в глубине ее сознания. — Твоей матери пришлось бросить школу и работать на любой работе, лишь бы заботиться о тебе.

Гослинг кивнул и хмыкнул.

— Как я понимаю, ты извлек из этого урок и стараешься сделать так, чтобы Скайфайр было немного легче. У нее будет еда и кров. — Селестия нахмурила брови, чувствуя, как напряглись ее чресла. — Она научится ремеслу. Потенциально она сможет вернуться в школу сама. Ты используешь гвардию как систему социальной защиты.

Оторвав рот от пера, Гослинг оставил длинную ленту слюны, протянувшуюся от нижней губы к подбородку:

— Гвардия — это социальная защита. Я имею в виду, я думал, что именно поэтому она устроена так, как устроена. Гвардия охватывает все основные профессии, начиная от логистики и транспорта, заканчивая торговлей и работой на телеграфе. Я думал, так и должно быть.

— Она стала такой, — ответила Селестия, — но это не было намерением. Но если посмотреть на это так, как ты, то кажется, что все получилось именно так. Возможно, настало время пони больше узнать о том, что может предложить гвардия… что это нечто большее, чем просто защита замка. — Селестию осенила мощная идея. — Гослинг, ты и Севилья… твой друг… есть кое-что, что я хочу от вас.

— Что? — спросил Гослинг, когда лента слюны порвалась и упали маленькие сверкающие капельки.

— Я хочу, чтобы ты продал публике свой образ того, как ты видишь гвардию. Место, куда ты бежал, чтобы найти помощь. Расскажи им, как ты нашел себя. Расскажи о доступных вакансиях, о наградах за службу, поведай общественности, что это гораздо больше, чем просто быть солдатом.

— Ну, я действительно предложил пони подумать о том, чтобы служить своей стране. — Гослинг несколько раз моргнул, обдумывая слова Селестии, и осторожно кивнул головой, стараясь, чтобы у него не закружилась голова. — Когда Скайфайр будет официально помилована, если она согласится, я позову Севилью, и мы напишем все необходимые подробности о ее помиловании. Почему я это сделал. Почему матери-одиночки должны вступать в гвардию, и растерянные, запутавшиеся подростки, и пони, которые не знают, что делать со своей жизнью. Бросившие школу, которым нужно направление…

— Мы могли бы пережить ренессанс в гвардии. — На мордочке Селестии расплылась обнадеживающая улыбка. Она подумала о том, сколько добра можно сделать, если все получится. — Пони нужно напомнить, что гвардия — это не только простые солдаты.

Кивнув еще раз, Гослинг вернулся к укладке перьев, а Селестия глубоко вздохнула. Пока он прихорашивался, его взгляд переходил с крыла на аликорна рядом с ним, разделяя его внимание.

— Помилование Скайфайр может быть использовано на благо всей Эквестрии. — Голос Селестии был слабым, полным надежды и триумфа. — Это может дать пони надежду на то, что мы способны на добро. Мы могли бы использовать это, чтобы немного подправить имидж гвардии.

Гослинг провел губами по непокорному перу, и раздалось влажное чмоканье.

— И, несомненно, Кейденс воспользуется этой возможностью, чтобы увеличить армию терапевтов, консультантов и социальных работников…

— Мы можем создать целое крыло гвардии, занимающееся социальными услугами, — сказал Гослинг, отрывая голову от перышка, привлекающего его внимание. — Дать Кейденс структуру и организацию. Назовем это "Корпусом любви" или еще как-нибудь.

Кивнув, Селестия начала видеть безграничные возможности.

## Глава 39

* * *

— Кейденс, мне так одиноко… Мне так одиноко, и я думаю, что мне нужна помощь.

Навострив уши, Кейденс повернулась и посмотрела на тетю. Слова были знакомыми, даже навязчивыми: Селестия сказала, что ей одиноко, и именно с этих слов начался весь этот бурлящий роман. И вот теперь, как заметила Кейденс, наступило понимание. Тетя пришла в себя, о чем свидетельствовало выражение ее лица.

— Кейденс, я так одинока, что мне больно. Я не знала этого… Наверное, я не обращала внимания… В какой-то момент мне стало не хватать близости. Я думаю… Я не знаю. Но я не понимала, насколько это плохо… или что это стало такой проблемой… Я дала пощечину Гослингу… Я была так зла на него… хотел покончить с собой… хотел умереть… и тогда все это пронеслось в моей голове, и я начала думать о том, как одинока я буду без него, и как я уже одинока, и полное осознание этого пришло в мой разум, и мне стало больно, а потом я обняла его, и мы целовались, и я так сильно хотела его, и он почти повалил меня на пол, а потом мы вместе приняли холодный душ, и после этого мы долго разговаривали, а потом мы поправили друг другу крылья, и когда я ушла от него, он снова спал, и мне было больно, Кейденс, больно оставлять его, и я хотела чувствовать его рядом с собой, хотела чувствовать его запах, прикасаться к нему, слышать его дыхание, и Кейденс, со мной что-то не так! Я запаниковала, когда оставила его в комнате, а потом не могла дышать! А когда я поняла, что паникую, я запаниковала еще больше, а потом я не знала, что делать, и пришла и нашла тебя!

И тут шлюзы открылись. Больше не было сказано ни слова, но Селестия начала рыдать. Кейденс на мгновение замерла, ошеломленная эмоциями, но почти сразу же пришла в себя. Она шагнула вперед и встала шея к шее с Селестией, которая рухнула на нее. Кейденс чуть не упала на пол, и ей потребовалась вся сила ее магии, чтобы удержать рыдающую тетю на ногах.

Молча Кейденс позволила тете дать волю чувствам. Селестия была поглощена своим горем, и ее тело сотрясали глубокие, содрогающиеся рыдания, заставлявшие ее биться в конвульсиях. Кейденс, конечно, предвидела это и гадала, когда же это случится. Она предсказала это раньше, она думала, что это случится, когда Селестия немного сломалась в тот день, когда Гослинг нарисовал ей закат. Но полного срыва и просьбы о помощи не произошло.

Теперь ее тетя была полностью сломлена, ее гордость исчезла, и она умоляла о помощи. Селестия наконец-то осознала пустоту в своем сердце. Кейденс обняла ее, и они стояли, шея к шее, причем Кейденс обхватила шею тети крыльями.

— Я чувствую… такую… пустоту… внутри!

Кейденс обняла тетю и заплакала вместе с ней. Иногда слов было недостаточно.

* * *

Вздохнув, Кейденс устало покачала головой, отходя от кровати Селестии. Большая белая аликорн дремала рядом с Гослингом, погруженная в глубокий сон, навеянный седативными препаратами. Она почти бесшумно прошла через покои тети, вышла через широкие двойные двери и закрыла их за собой. Она посмотрела на Рейвен, которая стояла в ожидании.

— Я беру этот день в свои копыта, — произнесла Кейденс тихим, торжественным голосом. — Ты это оспариваешь?

Рейвен покачала головой:

— Нет, не оспариваю.

— Ночью по-прежнему правит принцесса Луна. — Кейденс смахнула несколько слезинок и почувствовала тяжесть в сердце. — Я предвидела это. Хорошо, что я была готова. Принц Блюблад будет выполнять повседневные обязанности дневного двора, а я буду иметь право последнего слова по любым важным вопросам. Моей тете нужен отдых. Настоящий отдых. Ей нужен перерыв. Отпуск. Тысяча лет почти безостановочного труда измотали ее.

— Да, да, — ответила Рейвен, кивнув головой.

— Пошлите депешу Люмине Лавлеттер, психотерапевту Гослинга. Скажите ей, что я хочу, чтобы она немедленно начала консультацию семейной пары, а также индивидуальные занятия с ними обоими, начиная с завтрашнего дня. — Тон Кейденс был строгим, властным и не оставлял места для вопросов.

— Да, принцесса Кейденс, немедленно, принцесса Кейденс.

— Э, Рейвен…

— Да?

— Подумай о том, чтобы самой немного отдохнуть. Думаю, мы все были немного взволнованы.

Рейвен несколько раз моргнула за своими очками и выглядела смущенной:

— Я приму это к сведению. — После паузы беспокойство Рейвен рассеялось. — А как же вечеринка по случаю помолвки? Все было на начальной стадии планирования.

Губы Кейденс сжались в тонкую прямую линию, а глаза закатились к потолку, и она погрузилась в размышления. Она простояла так целую минуту, прежде чем ответить:

— Продолжайте планировать. Тетушке это нужно. Ей нужно, чтобы кто-то из пони сделал для нее что-то прекрасное. Я обращусь за помощью. Убедись, что у нас будут хорошо проверенные гости. Никаких смутьянов. Это мероприятие больше не будет открыто для публики. Мы хотим, чтобы оно прошло без стресса и в спокойной обстановке. Она должна быть в состоянии наслаждаться собой.

— Обязательно, — ответила Рейвен.

— Ты должна извинить меня, Рейвен, но у меня много дел. Мне нужно позаботиться о пони. — Суровое лицо Кейденс сморщилось от беспокойства и тревоги. Ее уши на мгновение раздвинулись в стороны, потом встали, а затем снова опустились. Ничего больше не сказав, она удалилась, зная, что впереди еще много работы. Пока Селестия отдыхала, пришло время навести порядок в доме.

* * *

Почувствовав тяжесть, Селестия открыла глаза, что показалось ей почти невыполнимой задачей. Веки сопротивлялись, и ей потребовалось огромное усилие воли. Рядом с ней было теплое тело, а постель казалась восхитительной. Простыни и одеяла были такими теплыми, какие бывают только от многочасового тепла тела.

Ее зрение было размытым, нечетким, и в уголке зрения она видела что-то серо-черное. Рот был набит ватными шариками, или, по крайней мере, так казалось. В кровати под одеялами лежало теплое, уютное тело, и она с усилием просунула голову через наволочку поближе к Гослингу.

— Привет, Солнышко, — сказал Гослинг негромким голосом.

— Мой маленький Гуси-Гусик, — сказала Селестия, потрясенная тем, как невнятно звучат ее слова в собственных ушах, — они пырнули меня в задницу.

— Я знаю, — ответил Гослинг, — Кейденс мне рассказывала.

— Это было больно. — Селестия почему-то почувствовала себя на удивление юной. Ее веки трепетали, когда она пыталась удержать их открытыми. Она чувствовала, как ресницы с левой стороны задевают мягкий шелк наволочки. — Что ты делаешь, Гусик?

— Читаю учебник по процедурам полевых операций, — ответил Гослинг. — У меня скоро экзамен. Его прохождение означает повышение зарплаты.

— Гусик, это звучит невероятно скучно. — Губы Селестии онемели, и она не чувствовала, как они смыкаются. Она попыталась пошевелить передней ногой и не смогла. Она вообще почти ничем не могла пошевелить. Ей было трудно даже пошевелить головой. Сирена сна звала ее, сладкого, нежного сна, и она жаждала погрузиться обратно в бархатные, бездонные глубины. Но она сопротивлялась и пыталась сосредоточиться на своем любимом Гуси-Гусике.

— Кейденс совершила государственный переворот. — Селестия закашлялась: что-то в этих причудливых словах защекотало ей горло. Она глубоко вздохнула и порадовалась, что рядом с ней теплое тело. — Она заставила одного из своих приспешников пырнуть меня в задницу.

— Тебе пришлось вколоть успокоительное, — сказал Гослинг, продолжая читать. — У тебя была гипервентиляция.

— Когда меня ударили ножом в задницу, я сказала Кейденс: "Et tu, Mi Amore Cadenza?", а она просто рассмеялась. Она холодная, Гуси-Гусик. Она меня зарезала, а потом взяла верх.

— Ты была в бреду.

— Я не помню, чтобы я бредила. — Селестия моргнула и с наслаждением ощутила, как ее ресницы скользят по гладкому, почти лишенному трения шелку наволочки. — Я помню, что была немного расстроена и, возможно, немного кричала. Может быть, совсем чуть-чуть. — Ей стоило больших усилий прочистить горло. — Но я не думаю, что я была в бреду.

— Мы с Кейденс поговорили немного раньше, когда ты еще спала. Гослинг закрыл книгу, пошевелился, засунул книгу под подушку, положил голову и, перекатившись, лег так, чтобы оказаться с Селестией нос к носу. Он чувствовал, как ее ноги прижимаются к его ногам. — Кейденс сказала, что доверяет мне твое тело на время коматозного состояния.

— А ты хорошо оттрахал меня во сне, Гусик?

— Нет!

— Ну и дела. — Селестия издала недовольный вздох. — Почему?

— Завтра мы начинаем консультацию для семейных пар, — сказал Гослинг.

Селестия почувствовала, как у нее дернулся нос. Слова Гослинга щекотали ей нос, что было странно. Она не чувствовала губ, но ощущала нос. Медленными, осторожными движениями язык высунулся между губами, которых она не чувствовала, сложился вдвое и ткнулся кончиком в нос. Она почувствовала, как шершавый кончик уперся ей в нос, но язык онемел, и она не смогла нащупать его кончиком нос.

— Язык онемел, — пробормотала Селестия. Чтобы развлечься, она вытянула язык и лизнула Гослинга. Он был достаточно близко, чтобы она могла это сделать. Она увидела, что его глаза скрестились, и ничего не почувствовала на своем языке, когда лизала его.

С чавканьем Селестия втянула язык обратно. Она лежала, чувствуя сонливость, но все еще пытаясь удержать веки открытыми. Ощущение тепла и присутствие рядом другого тела только усиливало желание уснуть. Тепло другого тела опьяняло.

— Я так люблю тебя, — сказал Гослинг Селестии.

— О, это так мило, — ответила Селестия. — Гослинг…

— Да?

— Блюблад говорит, что тебе нужно отшлепать Луну, чтобы показать ей, что ты ее любишь. — Селестия поджала губы и показала язык. — Он сказал, что Луна — плохая пони и ее нужно наказать, чтобы она могла подтвердить свое существование. Ты должен быть храбрым, храбрым пони, Гослинг, взять весло и хорошенько прогреть задницу моей сестры. — Она увидела, как Гослинг моргнул, и подумала, нравится ли ему ощущение, когда его ресницы задевают шелковую наволочку. — Ты единственный пони, которому я доверяю это… не подведи меня, Гусик. Заставь ее плакать. Это для ее же блага. Она заслуживает счастья. Перестань так на меня смотреть. Спроси у Блюблада, он тебе скажет.

— Интересно, сколько кетамина нужно вколоть, чтобы свалить аликорна? — прошептал Гослинг.

— Кейденс попросила своих сообщников вонзить нож мне в задницу. — Селестия начала моргать, но ее глаза были слишком тяжелыми, чтобы открыться обратно. Она зевнула, немного потянулась, напрягая тело, и почувствовала влажное тепло, распространяющееся по ее промежности при мысли о том, как ее любимый Гуси-Гусик будет ее хорошенько драть во сне. Она боролась со сном, пытаясь открыть глаза, но желание было слишком сильным.

— Не оставляй меня, Гуси-Гусик…

— Никогда, — было последним словом, которое Селестия осознала.

* * *

Селестия снова проснулась, и ее язык был похож на старую, высохшую кожу. Она услышала приглушенные голоса. Ухо дернулось, когда она узнала голос Кейденс. В кровати с ней лежало не одно, а два тела. С одной стороны лежал Гослинг, а с другой стороны к ней прижималось что-то другое. Что-то маленькое упиралось ей в спину.

— Тебе комфортно, Гослинг?

— Обезболивающее действует, это точно. Я чувствую себя хорошо.

— Как ты сейчас ощущаешь свое окружение?

— Я не понимаю… оставаясь в комнате Селестии?

— Нет. — Пауза. — Что ты чувствуешь, оказавшись в постели кобылы, которую любишь, вне брака? Я знаю, что ты испытываешь противоречия, но как ты с этим справляешься?

— Я… я… я… ну, я справляюсь, понимаете? Ни один план не выживает после контакта с врагом. Я много думал об этом. Сегодня я чуть не отпялил ее прямо на полу.

Ухо Селестии снова дернулось. Ей не хотелось открывать глаза. Маленькое тело, прижавшееся к ее спине, дышало с медленной регулярностью. Одурманенный сном мозг решил, что это, должно быть, Флурри. В ее сердце защемило. Она хотела, чтобы в постели с ней лежали ее собственные жеребята, чтобы она ощущала жеребят, которые еще даже не родились, не говоря уже о зачатии.

Новый голос произнес:

— Пялить. Знаешь, для пони, который так верит в святость брака и считает супружеские отношения священными, твои слова иногда представляют это как грубую, вульгарную вещь.

— Ну не могу же я постоянно говорить "половой акт" или что-то в этом роде. — И затем, после долгой паузы: — Коитус просто звучит неправильно. Наверное, я — пони своего поколения. Я придерживаюсь старых традиций, но говорю только то, что у меня на уме. Я не отмахиваюсь от слов.

— Но слова отражают наши чувства по отношению к тому, что нам дорого. В выбранной тобой области ты знаешь силу удачно подобранного слова, Гослинг. Все твои результаты тестов по коммуникациям находятся в районе девяностого процентиля. Ты исключителен.

Селестия не узнала второй голос. Он был мягким, женским, терпеливым и добрым. В нем слышался слабый акцент островов Гриттиш. По опыту, даже с ее заторможенным наркотиками мозгом, она знала, что акцент усиливается от эмоций. Некоторые пони были такими. Например, ее любимый Гуси-Гусик.

— Отлично, используй мою работу против меня. Да, я умею хорошо говорить, когда мне это нужно. Но иногда лучше всего подходят самые простые слова. Они доносят суть. То, что чуть не произошло сегодня, можно было бы классифицировать как соитие, но, если судить по описанию, это было бы пялить, ясно? В том состоянии, в котором я находился, да и она тоже, не думаю, что это можно назвать занятием любовью. Мы были бы похожи на двух животных на полу.

— Ты видишь в своей любимой принцессе животное? — спросил культурный голос с троттингемским акцентом. Селестия ждала ответа, борясь с желанием снова погрузиться в сон.

— Да. Да, вижу. — Услышав сильный, влажный, пузырчатый вдох, она сопротивлялась непреодолимой потребности уснуть, ожидая новых слов от Гослинга. — Она — животное. Я — животное. Ты — животное. Мы все такие. И у всех нас есть потребности. Сильные потребности. Нам нужны любовь, еда, вода, воздух, все эти вещи, и нам нужны все виды совокупления. Иногда нам нужно хорошо, горячо отпялить. Иногда нам нужен хороший трах. Приятный секс. Послеобеденный поспешный секс. Сердитый секс с нанесением макияжа. Утренняя протирка древесины. Я мог бы продолжать… но мы не можем передать эти чувства или их ассоциации одним лишь словом "коитус".

— Хорошо сказано, Гослинг.

— Спасибо, Кейденс.

Селестия почувствовала, как на ее шею опустилось копыто:

— Да, она животное. Как и я. Она кобыла. Она пони, ничем не отличающаяся от всех нас, и у нее те же потребности, что и у всех нас. — Последовала пауза и нерешительный вдох-выдох. — Ты уверена, что Флурри не слышит нашего разговора?

— Уверена. Она спит, и ее уши ничего не слышат.

— Фух.

Действительно. Селестия проигрывала свою борьбу и знала это. Перед ней зияла бездна, и она жаждала погрузиться в нее. Она хотела снова погрузиться во тьму. Отдохнуть. Уснуть. Блаженный сон.

В дверь, которая удерживала Селестию по эту сторону пустоты, тихонько постучали. Она прислушалась, напрягая уши от любопытства. Не услышав ответа, она предположила, что Кейденс, должно быть, открыла дверь своей магией, и услышала слабый, почти бесшумный звук, как будто она проходила по ковру.

— Принцесса Кейденс, я пришел с новостями, — произнес хрипловатый мужской голос.

— Да?

— У Скайфайр Флэш начались преждевременные роды.

— Что? — Голос Гослинга звучал обеспокоенно.

— У нее кровотечение, и они готовят ее к родам. Она попросила, чтобы будущий принц Гослинг был рядом с ней. Ей страшно. Ей нужна компания ее единственного друга.

Теплое тело рядом с ней шевельнулось, и Селестия стала ждать, почти затаив дыхание, гадая, что сделает Гослинг, и надеясь, что он поступит правильно. Ее собственное тело напряглось в ожидании. Она очень хотела, чтобы Гослинг поступил правильно. Пожалуйста, Гуси-Гусик, будь хорошим пони, каким, я знаю, ты являешься…

— Но я… мы не… Я не могу ее терпеть…

— Гослинг, когда-то ты был ее другом, — негромко сказала Кейденс. — Вспомни, каково это — быть ее другом. Не позволяй своей ненависти или гневу затуманить твое решение поступить правильно.

— Будь ты проклята! — Селестия почувствовала, как затряслась кровать, и задумалась, что происходит. — Будь ты проклята, Кейденс… Я дал обещание, что буду здесь с Селестией, когда она проснется! Не заставляй меня нарушать обещание!

— И ты сдержал обещание, — ответила Кейденс, — потому что она уже давно проснулась.

Селестия почувствовала сильный толчок копытом. Она с трудом открыла глаз. На нее смотрел ее любимый Гуси-Гусик, и, хотя зрение было нечетким и размытым, она видела муки на его лице.

— Ой-вей! — Кровать снова затряслась, и Селестия почувствовала, как Гослинг зашевелился. — Ладно. Я пойду и сделаю то, что нужно… кто-нибудь, помогите мне встать.

Селестия тоже хотела поступить правильно, но зов сна был слишком силен, чтобы она могла сопротивляться. Она хотела что-то сказать, похвалить своего любимого Гуси-Гусика за то, что он такой хороший пони, каким, как она знала, он может быть, но у нее вырвался лишь зевок.

Она задремала на бархатных волнах, разбивающихся о берега царства снов.

## Глава 40

* * *

Когда Гослинга вели по коридору, он увидел свою мать, Слит, которая стояла у двери в комнату Скайфайр. Он на мгновение пошатнулся, не зная, что с ним происходит: проблемы с ухом или эмоции. Он не мог разобрать выражение лица своей матери. Когда их глаза встретились, он почувствовал, как его что-то пронзило, словно он пролетел слишком близко к грозовому фронту и ощутил в воздухе статическое электричество. Все волосы на его холке и затылке встали дыбом.

— Гослинг…

В голосе матери слышалась душевная боль. Его уши встали прямо, когда он сделал несколько последних шагов, чтобы сократить расстояние между собой и матерью. Он почувствовал, как Кейденс слегка подтолкнула его, чтобы удержать в вертикальном положении.

— Ты вырос таким пони, каким я надеялась, что ты станешь, — сказала Слит голосом, который надломился и стал пронзительным от эмоций. Ее немного гнусавый голос стал еще более гнусавым, когда слезы начали литься по щекам. — Там не так много места, поэтому я буду ждать здесь. Я горжусь тобой. Не могу сказать, правильно ли ты поступаешь, но я горжусь тобой за то, что ты делаешь все возможное, чтобы быть хорошим пони. Мать не может гордиться тобой больше.

— Спасибо, мама. — Гослинг почувствовал, как Кейденс подтолкнула его к двери.

— Иди и будь жеребцом, — сказала Слит, когда дверь открылась и Гослинга провели внутрь. — Время твоей молодости действительно прошло. — Слит склонила голову, закрыла глаза, и слезы полились на пол, когда ее сын исчез в дверном проеме.

* * *

Запах крови был непреодолимым, подавляющим и заставлял Гослинга чувствовать еще большее головокружение. Медный привкус в воздухе ударил в ноздри и заставил защекотать горло. Он застыл на месте, его тело напряглось, и на мгновение он засомневался, что сможет пройти через это. На пол капнула ярко-багровая жидкость. Гослинг уставился на нее широко раскрытыми глазами, а потом услышал слова Кейденс:

— Не смотри вниз.

Под его подбородком ощущалось что-то невидимое, и мягкая сила приподняла его голову. Он сглотнул, чувствуя головокружение, и в этот момент Кейденс была единственным, что удерживало его в вертикальном положении. Он переместился к изголовью кровати, а его взгляд задержался на Скайфайр. Она лежала на спине, ее ноги были пристегнуты к двум металлическим скобам. Простыня была накинута посередине, как занавеска, закрывая вид на ее живот.

Его глаза встретились с ее глазами, и он увидел ужас. На мгновение он не смог сдержаться и пожалел ее. У нее не было родителей, которые могли бы быть с ней, у нее не было никого, совсем никого. Все, что у нее было, — это… он. Когда-то он был ее другом, казалось, целую вечность назад. Они дружили много лет… задолго до того, как Гослинг начал замечать кобылок в том особенном смысле.

— Еще рано! — пронзительно заскулила Скайфайр.

— Все будет хорошо, — сказала Кейденс Скайфайр, стоя рядом с головой кобылки.

— Но еще рано! — Скайфайр покачала головой и в панике запыхтела. — Я ничего не чувствую ниже крыльев! Что происходит?

— Они сделали тебе эпидуральную анестезию, — успокаивающим голосом сказала Кейденс. — И все будет хорошо. Ты на десятом месяце, плюс-минус несколько недель. Все будет хорошо, я обещаю. — Она глубоко вздохнула, моргнула, а затем опустила голову, чтобы быть ближе к Скайфайр. — Жеребенок должен появиться на свет прямо сейчас. Нет времени ждать. Они сделают небольшой разрез…

— НЕТ! — Скайфайр билась в путах, но не могла пошевелиться. Она испуганно заскулила, когда все ее тело охватило ярко-розовое сияние.

— Ты должна оставаться очень, очень неподвижной, — сказала Кейденс Скайфайр.

Гослинг поднял одну переднюю ногу, покачался, почувствовал, как Кейденс поправляет его, и вытянул переднюю ногу. Потянувшись, он взял Скайфайр за щетку и, сложив его вокруг своей, нежно сжал. Скайфайр немного успокоилась и повернула голову, чтобы посмотреть на Гослинга.

— Я не была уверена, что ты придешь, — сказала Скайфайр, глядя на Гослинга. — Мне жаль… правда, жаль… все это… не стоило того, чтобы терять тебя как друга… Лучше бы я никогда не тянула с тобой… говорят, не знаешь, что потеряешь, пока не потеряешь.

— Не беспокойся об этом сейчас, — ответил Гослинг.

— Даже сейчас я думаю только об этом… только о том, как глупо я поступила… Я все время думаю, что если бы я обратилась к тебе, когда узнала, что беременна, ты бы, наверное, помог мне. Или был бы рядом… но я все испортила!

— Мисс Флэш, сейчас вы почувствуете давление, — сказал голос по ту сторону хирургической занавески.

— Что происходит? — Скайфайр охватила паника, и от ужаса она задышала еще сильнее.

— Мы собираемся сделать надрез в вашей брюшной полости. Это будет не больно, но вы почувствуете некоторый дискомфорт и давление. Просто глубоко дышите, старайтесь не шевелиться, и все закончится очень-очень скоро.

— Не режьте меня… не режьте меня… пожалуйста, не режьте меня! — Скайфайр зажмурила глаза и стиснула зубы. Она вцепилась в ногу Гослинга, прижав его к себе смертельной хваткой. — СТРАННОЕ ОЩУЩЕНИЕ!

— Я уверена, что так и есть. — Гослинг придвинулся чуть ближе к кровати и опустил голову так, что его губы оказались в нескольких сантиметрах от уха Скайфайр. Каждый его вздох заставлял ее ухо подрагивать. Он почувствовал, как она сжимает его щетку, и слегка сжал ее в ответ, надеясь, что это ее успокоит. Раздался хлюпающий звук, за ним последовал влажный всасывающий звук, и Гослинг почувствовал, что его начинает подташнивать, когда он услышал, как что-то брызнуло.

— Я чувствую, как внутри меня что-то движется! — Скайфайр начала хныкать и умоляюще посмотрела на Кейденс. — Усыпите меня! Пожалуйста! Усыпи меня!

— Если бы я так поступила, у тебя не было бы шанса познакомиться с особенным пони, — ответила Кейденс мягким голосом. — Когда все закончится, ты даже не вспомнишь об этом, обещаю. Ты посмотришь в два маленьких глаза и забудешь обо всем этом.

— Если мы не остановим это маточное кровотечение, у нас будут проблемы! — крикнул грубый голос.

— Вытащите жеребенка, чтобы мы могли лучше видеть, что там внутри! — кричал другой голос.

— Что происходит? — Голос Скайфайр был не более чем испуганным, хриплым шепотом. — Мне нехорошо… Я теряю сознание…

— Тащите сюда реанимацию, быстро!

Дверь распахнулась, и в комнату ввалилось целое стадо пони. Гослинг ничего не мог разглядеть, кроме окровавленной простыни, свисавшей вниз и служившей занавесом. Он увидел, как из комнаты вынесли что-то маленькое и окровавленное, и без лишних вопросов понял, что это жеребенок. Внутри у него все заныло от ужаса. Жеребенок не плакал.

— Я не могу найти источник кровотечения!

— Я больше не чувствую прикосновении, — сказала Скайфайр испуганным, но сонным голосом. — Мне холодно.

Гослинг почувствовал, как ослабла хватка Скайфайр на его щетке. Он сжал ее, надеясь на какую-то реакцию, но ничего не произошло. Он почувствовал, как внутри него нарастает паника, и понял, что все еще испытывает к Скайфайр сильные чувства, ведь она, даже несмотря на все случившееся, была его другом. Он еще раз сжал ее и подавил рыдания, грозившие захлестнуть его.

— Мне нужно, чтобы все пони выслушали меня! — приказала Кейденс голосом, от которого все в комнате задрожало, затряслось и затрепетало. — Мне нужно, чтобы вы подумали о тех, кого вы любите… о ваших матерях, отцах, жеребятах, братьях, сестрах, женах и мужьях. Мне нужно, чтобы вы сосредоточились на любви, которую вы к ним испытываете, и я хочу, чтобы вы сделали это НЕМЕДЛЕННО!

Приказ аликорна был непреодолим. В комнате воцарилась странная, почти неестественная тишина. Гослинг несколько раз моргнул и попытался подумать о пони, которых он любил. Он очень любил свою мать. Он любил Селестию, и это не вызывало сомнений. Он думал о Луне и не знал, что чувствовать. Это беспокоило его, ведь он знал, что скоро женится на ней. Он подумал о Кейденс и понял, что любит ее так, что ему трудно выразить словами. Ее план лечения помог ему почувствовать себя лучше и привел его к Селестии.

Раздался странный грохот, все затряслось со страшной силой, а потом все стало розовым. Гослинг ослеп, а через секунду на него обрушился невероятной силы удар, похожий на потоп. Он не мог определить, где верх, а где низ, и не мог понять, дышит ли он. Он не чувствовал, как его копыта касаются чего-то. Вокруг него было что-то почти, но не совсем жидкое, и единственное, что он мог придумать, чтобы описать происходящее, — это то, что это было похоже на то, как будто он снова оказался в утробе матери.

Звуки вокруг него искажались, он слышал приглушенные крики, возгласы, но все это звучало так, словно он находился под водой. Все было далеким и диссонирующим. Время то замедлялось, то ускорялось. Какое-то время Гослинг слышал только стук собственного сердца и шум крови, несущейся по венам. Он чувствовал, как странная жидкая среда вокруг него погружается в его тело, проникая внутрь через каждое отверстие. В носу, во рту, в ушах, и в других местах, недоступных для посторонних глаз, и все это было очень неприятно. Он не мог бороться, не мог сопротивляться, поток захлестывал его, поглощал, и он не мог дышать.

Он пытался втянуть воздух, но его не хватало, и легкие заполнились тем, что было вокруг. Он плыл в розовом потоке, как эмбрион, плывущий по бескрайним маточным океанам.

— Госси, просыпайся, пора идти в школу.

Голос матери отчетливо звучал в его ушах, и он почувствовал, что дрейфует, как будто изо всех сил пытается заснуть, пока мать пытается его разбудить. Чего-то не хватало — в передних ногах отчетливо ощущалась пустота. Он тосковал по почти забытой жеребячьей игрушке. По плюшевому белому аликорну с радужными гривой и хвостом. Она была его постоянным спутником, когда он был годовалым малышом, он помнил, как разговаривал с ней, обещал стать храбрым пегасом, обещал служить ей. Гослинга захлестнул поток почти забытых воспоминаний из его годовалого возраста, но теперь он прекрасно помнил их. Крошечная плюшевая принцесса Селестия была его первым и самым дорогим другом. Они вместе переживали приключения, прятались в коробках, которые становились кораблями, плывущими по бескрайним океанам, или хижинами, защищавшими их от опасных джунглей снаружи.

Он так любил ее, так часто обнимал, прижимался к ней во сне. Она стала ветхой, рваной, грязной, начала разваливаться на части, а ее набивка вываливаться. Принцесса, которую он любил еще жеребенком, постепенно умирала, уничтоженная той самой любовью, которую он ей дарил. Она пожелтела, покрылась пятнами, ее грива и хвост выпадали прядь за прядью, но он все равно продолжал любить ее. Однажды она полностью развалилась на части, и Гослинг был безутешен. Теперь он помнил все это с совершенной ясностью. Ему было интересно, что его мать сделала с ее останками.

В ней было столько любви, столько обещаний, обещаний быть хорошим пегасом, защищать слабых, невинных и творить добро. Обещания слушаться свою мать и быть хорошим жеребенком. Воспоминания захлестнули его, одолели, и он был бессилен думать о чем-то другом. Что-то внутри его сознания подсказывало, что после ее потери, после того как она распалась на части, его мозг спрятал эти воспоминания в надежном месте, спрятал их так надежно и безопасно, что он почти забыл о них. Он вырос, изменился, и в какой-то момент, будучи жеребенком, узнал, что маленькие жеребята не играют с куклами. Он стал стыдиться мягких игрушек, которые у него были, и пренебрегал ими. Со временем это воспоминание, спрятанное в глубине его сознания, угасло, поскольку было слишком стыдно и неловко, чтобы вспоминать о нем.

Но сейчас, когда наводнение грозило утопить его, он жаждал снова взять в копыта крошечное плюшевую принцессу Селестию. Он хотел почувствовать ее мягкое бархатистое тело, прижатое к нему, когда мама укладывала его в кроватку и пела ему.

— Госси, просыпайся, ты опоздаешь в школу!

Но Гослинг не хотел просыпаться. Он хотел остаться здесь, в розовых глубинах, вспоминая свою любимую и почти забытую игрушку. Он хотел и дальше дрейфовать. Это было хорошее место. Теплое место. Это было счастливое место. Снова стать жеребенком, годовалым малышом, юным и невинным, когда он не знал стыда, а самым страшным, о чем ему приходилось беспокоиться, было то, что он пролил виноградный сок из своей чашки на свою принцессу.

— Госси…

Голос затих, и он позволил себе погрузиться в розовые глубины, мечтая о своей крошечной вельветовой принцессе и переживая то время, когда не было ни стрессов, ни проблем, только счастье. Он взмахнул крыльями и почувствовал, как вокруг него растекается странная субстанция, похожая на жидкость.

— Госси…

Ответа не последовало, и он погрузился в розовое блаженство.

Примечание автора:

Ну, что-то случилось, но что?

## Глава 41

* * *

Гослинг начал подниматься из глубин дремотного царства. Ему было тепло, и он лежал в мягкой постели. Рядом с ним была мама, он чувствовал ее большое, теплое, мягкое тело, а между его передними ногами лежал его лучший друг. Сонная улыбка расплылась по его мордочке, когда он прижал к себе мягкую игрушку.

Но что-то было не так в идеальном мире Гослинга. В его голове пронеслись воспоминания о взрослой жизни, о том, как он влюбился, как ему было больно, как ему разбили сердце. Его лучшая подруга потеряла свою набивку и давно исчезла. На поверхность всплыло свежее воспоминание — ужасное воспоминание о том, как уносили маленького окровавленного жеребенка.

Дернувшись всем телом, Гослинг заставил себя открыть глаза. Он посмотрел вниз и убедился, что держит в объятиях вельветовую принцессу. Она была меньше, чем он помнил, а может, и больше — в таком состоянии трудно было сообразить. Он моргнул, чувствуя себя растерянным, озадаченным, но почему-то обрадованным, увидев свою любимую игрушку. Она была новенькая, белая, и у нее все еще была грива. Глазами служили блестящие розовые бусинки. Он несколько раз моргнул, пытаясь понять, что она здесь делает.

Рядом с ним была не мама, а Селестия. Все вокруг казалось странным. Он держал в ногах маленькую плюшку аликорна. Он смущенно хмыкнул и поднял голову. Воспоминания о жеребячьем детстве были еще свежи в его памяти. Он помнил каждую деталь, все было таким ярким, но больше всего он помнил каждое обещание. Он любил ее тогда и любил сейчас. По его щекам разлилось приятное тепло, когда в голове заиграли приятные воспоминания.

— Как? — спросил он маленького плюшевого аликорна, обнимая его.

— Я подумала, что тебе будет очень занимательно снова увидеть своего старого друга.

Подняв голову, Гослинг увидел Луну. Она стояла возле балконной двери и смотрела на него, улыбаясь. Миллион вопросов переполняли его разум, все они рвались в рот, чтобы быть произнесенными, и он начал беспокоиться о Скайфайр. Переполненный страхами, он начал бояться, но какая-то странная сила переполнила его, и он почувствовал, что успокаивается. Он снова заскулил, но не смог вымолвить ни слова, так как сказать было нечего.

— У тебя есть вопросы, это нормально, а у меня есть ответы. — Луна глубоко вздохнула и прочистила горло. — Со Скайфайр все в порядке. Она выздоравливает, и ей ничего не грозит. Она родила жеребенка, земного пони, и хотя он совсем крошечный, ожидается, что с ним все будет в порядке.

Услышав слова Луны, Гослинг испустил вздох облегчения.

— У Кейденс случился всплеск, — начала Луна негромким голосом, — она попыталась использовать исцеляющую магию, питаясь своей эмпатией и способностью черпать силы в любви. С ней все в порядке, но она выведена из строя на несколько дней. Похоже, мы потеряли еще одного аликорна. Сначала моя сестра, а теперь Кейденс. У нас осталась самая необычная ситуация — принц Блюблад остался за главного. Как забавно. Я надеюсь, что он вернет публичные казни или хотя бы колодки.

Нуждаясь в утешении, Гослинг прижал плюшевую Селестию к сердцу и прижался носом к ее макушке. Он чувствовал, как жесткий рог прижимается к его носу, а мягкая, немного пушистая пряжа, из которой была сделана ее грива, не давала ему покоя.

— Что касается меня, то я здесь, чтобы выяснить, что с тобой случилось. Врачи были в недоумении, но я смогла догадаться. Для этого потребовались мои обширные познания в магии.

Оторвавшись от своего пушистого друга, Гослинг заметил, что Луна выглядит собранной и внимательной. Не похоже, чтобы она страдала от своих обычных ошибок, возвращаясь к старой доброй речи. Он видел на ее лице беспокойство, озабоченность. И что-то еще, но он не мог понять, что именно.

— Всплеск Кейденс и ее целительная магия вышли из-под контроля, — негромко сказала Луна, приступая к объяснениям. — Судя по тому, что я смогла от нее узнать, она сосредоточилась на том, чтобы остановить кровь Скайфайр. Но она потеряла контроль. У нее было слишком много сил. Все присутствующие пони — врачи, медсестры, ты — попали под ее влияние. Одному из врачей больше не нужны очки, чтобы видеть. Кровотечение у Скайфайр значительно замедлилось, но ее все равно пришлось зашивать.

— А я? — Голос Гослинга странно звучал в его собственных ушах. Он был гораздо менее хриплым.

— Поистине, ты любопытный пони. — Глаза Луны сузились. — Магия Кейденс зацепилась за тебя. Ведь именно из тебя она черпала свою силу. Твоя любовь. Твоя преданность. Ее магия вернулась к источнику, и возвышение едва не началось, причем совершенно случайно. Если бы Кейденс не сожгла себя, у тебя бы сейчас был рог. Магия возвышения сочла тебя достойным. Она исцелила тебя, пытаясь устранить нанесенный ущерб, и попыталась переделать тебя. Алхимические соединения в твоем организме, болеутоляющие средства — она увидела их как яд и вывела их, или попыталась это сделать, когда пыталась возродить тебя. — Луна моргнула и сделала шаг ближе к кровати. — Рана на плече закрылась, но не полностью. Я уверена, что ты заметил, что к тебе вернулся голос. Ты исцелился не полностью, но восстановление было значительным. Были и другие побочные эффекты, которые, я уверена, ты скоро заметишь.

— Как ты узнала о ней? — спросил Гослинг, глядя на плюшевую принцессу, примостившуюся в его передних ногах.

— Я уже несколько часов нахожусь в твоем сознании, пытаясь понять, что произошло, и проверить, все ли с тобой в порядке, — ответила Луна. Она сделала еще один шаг к кровати, ее глаза сузились, а уши наклонились вперед. — Ты стал очень любопытным маленьким пони, Гослинг. Я была удивлена, с какой легкостью я проникла в твой разум. А еще больше я удивилась, обнаружив, что у тебя есть связь с солнцем и луной.

— Да… Я заметил… Я могу определить, когда солнце вот-вот взойдет или наступит ночь… Сейчас до рассвета осталось около двух часов. — Гослинг нахмурил брови. — Откуда я это знаю?

— Любовь — странная и многогранная штука. — Суровое лицо Луны расплылось в улыбке. — Кейденс говорит, что когда двое пони по-настоящему любят друг друга, это особая любовь, они становятся единым целым. Она и Шайнинг Армор разделяют странную связь, которую я сама изучала… Они видят общие сны, Гослинг, и хотя я пока не понимаю, как это работает, я убеждена, что связь существует.

Перевернувшись на спину, Гослинг повернул голову и посмотрел на Селестию, которая дремала рядом с ним. Одно ухо подергивалось при каждом ее вздохе. Он любил ее. Она была большой версией его любимой жеребячьей игрушки. Он любил ее тогда и любит сейчас. Необычное чувство охватило его, когда он наблюдал за ее дыханием. Его тело зашевелилось под одеялами, и он почувствовал, как его крылья подрагивают на боках. Живот не болел, нигде не саднило, мышцы не казались напряженными.

— Твоя преданность и верность игрушке осталась с тобой, Гослинг, похороненная в твоем подсознании. Эта крошечная искра зажглась в тебе в юном возрасте и осталась с тобой, росла вместе с тобой, развивалась вместе с тобой, и ты делал все возможное, чтобы сдержать свои обещания. Клятвы и обещания — это особая форма магии, Гослинг, и странные вещи могут происходить, когда пони дает клятву и подкрепляет ее горячей преданностью. Не всю магию можно понять.

— Я хочу увидеть Скайфайр, — сказал Гослинг, снова переворачиваясь на бок и перебирая ногами, чтобы можно было встать с кровати. Он извивался, проскальзывая между матрасом и одеялами. Он положил свою плюшевую принцессу на подушку, свесил ноги через край кровати, а затем встал на копыта.

Он слегка покачнулся и почувствовал головокружение. Причиной головокружения были не только уши: он изумленно моргнул. Пол был слишком далеко. Он пошатнулся, но прежде чем он успел упасть, Луна подхватила его.

— Я же говорила, что ты изменился, — прошептала Луна. — Иди медленно. Не спеши привыкать к своему новому телу. Ты совсем другой, Гослинг.

Посмотрев вниз, Гослинг испугался, насколько он стал высок. Он был больше, выше, полнее, как будто вырос во сне. Он поднял глаза на Луну и обнаружил, что находится почти на уровне ее глаз. Его рот открылся, но слов не последовало.

— Магия возвышения сочла тебя достойным, Гослинг, — негромко произнесла Луна, делая шаг ближе. — Она пыталась возродить тебя. Воссоздать тебя. Она очистила химические вещества в твоей крови. Она пыталась исправить твои проблемы с ушами. Она почти исправила твое дыхание. И она многое сделала для восстановления твоего тела, ослабленного недоеданием. Теперь ты почти такой, каким должен был быть.

Гослинг расправил крылья — теперь они были длиннее, лучше сформированы, и он чувствовал зуд от роста множества новых перьев. На крыльях росли новые перья. Они стали тяжелее, и он расправил их, любуясь ими. Моргнув, он повернул голову и посмотрел на Луну. Он был выше, намного выше, и, хотя он все еще не был таким большим, как Луна, теперь он был по крайней мере таким же большим, если не больше, чем многие из его товарищей. Его ноги все еще оставались стройными, но стали длиннее и полнее. Его слегка покачивало, но от шока или головокружения, он не мог сказать.

— Моя сестра будет очень удивлена. — Луна расправила крыло, потянулась и коснулась того места, где Гослингу наложили семь швов. Рана уже почти исчезла, осталась лишь небольшая ранка.

Повернув голову, Гослинг уставился на то место, где Луна прикасалась к нему. Он не понимал, как такое возможно, и был слишком ошеломлен, чтобы задавать вопросы. Он взял себя в копыта, встряхнулся, а затем удивил Луну, поцеловав ее в щеку.

— Спасибо, — сказал он ей, отстраняясь. — Мне нужно работать. Интересно, проснулась ли Скайфайр? — Повернув голову, Гослинг посмотрел на плюшевую Селестию. Протянув крыло, он поднял игрушку и прижал ее под крылом, надежно прижимая к телу.

— Она проснулась. — Луна встала напротив Гослинга. — Я не уверена в своих чувствах по отношению к тебе и к ней. Они сложны и противоречивы. Возможно, мы с тобой поговорим позже, когда будет время.

— Возможно. — Гослинг вежливо склонил голову перед Луной. Затем, по своей прихоти, он снова поцеловал ее, на этот раз в губы. Он подался вперед и вложил в поцелуй немного эмоций. Этот поцелуй удивил Луну, и когда он отстранился, то увидел в ее глазах растерянность и шок. Ему было приятно видеть ее в таком состоянии.

— Ты слишком смел, — сказала Луна, отступая назад. Она поджала губы и посмотрела на Гослинга сузившимися глазами, в которых плескалось множество эмоций.

— Мы еще поговорим об этом, я уверен. — Придерживая под крылом свою принцессу, Гослинг пустился в путь осторожной рысью. Он все еще чувствовал легкое головокружение, но волны тошноты отсутствовали. Он решил, что справится. — Я должен стать принцем.

— Если ты еще хоть раз позволишь себе вольности с моим телом, то не проживешь достаточно долго, чтобы надеть корону, — сказала Луна, когда Гослинг направился к двери. Она подняла переднюю ногу, затем потерла губы и морду. — Ишь ты, какой распутник-прохвост! — Щеки Луны приобрели отчетливый пурпурно-розовый оттенок, и она зарычала сквозь стиснутые зубы, когда Гослинг удалился, и ее дыхание вырывалось с громким фырканьем.

— Лестью ты добьешься всего, — ответил Гослинг взволнованной и покрасневшей кобыле, удаляясь рысью.

* * *

Когда Гослинг приблизился, он увидел, что дверь открыта. Скайфайр находился в другой комнате, более комфортной и хорошей. Медсестра упомянула, что она больше не находится под наблюдением для самоубийц, и это успокоило его. Когда он приблизился, то услышал тихие голоса. Он остановился, ожидая вне поля зрения, и прислушался. Он услышал голоса матери и Скайфайр.

Осторожно двигаясь, он подкрался поближе, не зная, что чувствует в данный момент, но затем решил действовать прямо. Он просунул голову в дверь и огляделся. Его мать сидела в кресле рядом с кроватью Скайфайр. Она выглядела усталой, изможденной, но в то же время счастливой. Скайфайр лежала в постели, укрывшись одеялом, и откинувшись на спину. В ее передних ногах лежал завернутый в одеяло сверток. Обе они смотрели на него.

— Гослинг, — сказали они обе вместе.

— Во плоти, — ответил он с ухмылкой. По какой-то причине он чувствовал себя великолепно. Он протиснулся в дверь и шагнул внутрь. Он подошел к кровати, низко опустив голову, и заметил, что мать и Скайфайр смотрят на него широко раскрытыми глазами.

— Такой высокий, — вздохнула его мать, — что с тобой сделала магия принцессы Кейденс?

— Сейчас это неважно, — ответил Гослинг. Он слегка приподнял голову, наклонил ее набок и посмотрел на завернутый в одеяло сверток, который держала в передних ногах Скайфайр. Придерживая Принцессу Селестию, он распростер крыло и с большой осторожностью опустил мягкую игрушку на кровать рядом со Скайфайр. Он услышал вздох матери.

— Ему нужен пример для подражания… Его мать — та еще штучка. Если принцесса Селестия будет рядом, чтобы присматривать за ним, это поможет ему не сбиться с пути. Мне это помогло. — Гослинг высоко поднял голову и встал во весь рост. Он глубоко вздохнул, и его грудь, ставшая еще больше, расширилась.

— Гослинг, я хочу оставить его… Я хочу поступить правильно… Я буду служить… — Скайфайр посмотрела вниз на крошечного жеребенка, которого держала на копытах. — Я так люблю его… Мне все равно, имеет ли к этому отношение магия Кейденс, но сейчас я чувствую такую любовь… А может, и нет, и это просто чувства матери… Но я хочу поступить правильно. Мы с твоей мамой поговорили.

— Я рад это слышать, — сказал Гослинг. Он удивился тому, насколько глубже стал его голос. Он несколько раз моргнул, потом протянул крыло и коснулся плюшевой принцессы. Он смотрел на нее, вспоминая приятные воспоминания, а потом его глаза встретились с глазами Скайфайр.

— Мне очень жаль, Гослинг, правда жаль. — Скайфайр подняла на Гослинга умоляющие глаза. — Мой разум изменился. Я не знаю, что со мной случилось. После заклинания принцессы Кейденс я уже не та, что прежде.

— Как я уже сказал, один год службы, а потом поговорим. Я приду на его день рождения. Я принесу торт. И мы с тобой поговорим. — Гослинг склонил голову и сделал шаг назад.

— Ты сделаешь это для него? — спросила Скайфайр, когда ее глаза наполнились слезами.

— Я бы сделал это для вас обоих, — ответил Гослинг. Он тоже чувствовал себя по-другому. Он задавался вопросом, что с ним сделала магия Кейденс. Ему было очень трудно сердиться на Скайфайр. Он обнаружил, что не хочет злиться на Скайфайр. Лучше простить. Он приостановился, обдумывая свои мысли, а затем снова сделал шаг вперед. Осторожно опустив голову, он прижался носом к новорожденному жеребенку, которого держала Скайфайр.

— С днем рождения, — прошептал он в одно крошечное бархатное ушко, которое дернулось от его губ.

Улыбаясь, он поднял голову, еще раз на мгновение заглянул в глаза Скайфайр, а затем поднял голову, когда Скайфайр лежала и всхлипывала, прижимая к себе жеребенка. Он снова отошел, а затем повернулся, чтобы посмотреть на свою мать. Она тоже плакала, вытирая нос о переднюю ногу.

— Пойду возьму себе завтрак. Я умираю с голоду. И это будет не дробленая пшеница. — Гослинг фыркнул и покачал головой. — Я лучше съем картонную коробку, в которой она поставляется. Это отвратительная штука.

— Я бы хотела пойти с тобой, Гослинг, но я дала обещание, — сказала Слит своему сыну, плача. Она захрипела, захныкала, а потом закашлялась. — Я пообещала, что помогу ей справиться с этим, и я это сделаю. — Слит закрыла глаза, ее тело дрожало, а потом она добавила: — Я бы хотела, чтобы кто-то из пони был рядом со мной… Это тяжело, Гослинг, и я знаю, что это сложно, и я не могу уйти.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал Гослинг своей матери. — Просто делай то, что делаешь. Мне кажется, я смирился с этим, но Скайфайр еще целый год будет ждать, прежде чем я соглашусь выслушать ее извинения.

— Госси, ты ужасен. — Слит, все еще плача, улыбнулась сыну слабой, дрожащей улыбкой.

— Мне нужно идти… Я умираю здесь от голода. Ты не представляешь, как во мне пусто… Мы поговорим позже, Ма, я обещаю. Ты не должна ждать целый год.

— Убирайся отсюда, Госси, и не разговаривай как хулиган! — Слит пренебрежительно махнула сыну копытом.

— О, и прежде чем я уйду, — обратился Гослинг к Скайфайр, — добро пожаловать в гвардию, рядовой Флэш[1]. Привыкай к шуткам, которые ты будешь слышать из-за своего имени, потому что они будут нескончаемыми.

И с этими словами Гослинг удалился. Он выскользнул за дверь и, идя по коридору в поисках завтрака, насвистывал какую-то заводную песенку.

## Глава 42

* * *

Как выяснилось, Гослинг был не настолько важен, чтобы требовать приготовить завтрак пораньше. Ему дали батончик с арахисовым маслом, улыбнулись и отправили восвояси. Чувствуя, что в любой момент может умереть от голода, он ждал в столовой, став первым пони, пришедшим на завтрак, который подавали где-то перед рассветом или после него.

Вынужденный ждать, он сидел на стуле, чмокал губами, корчил смешные рожицы, упражнялся в глупых голосах и забавных пародиях (ему показалось, что он неплохо передал язвительность принца Блюблада) и пытался прочувствовать изменения, произошедшие в его теле под воздействием магии Кейденс. Он был другим. Ему казалось, что он стал гораздо красивее. А размах его крыльев? Больше, чем когда-либо. Ему не терпелось похвастаться этим. Мир должен был узнать об этом. Ему было чем похвастаться, и он планировал устроить впечатляющий показ для своей избранницы. Он собирался поразить ее.

Застряв в комнате, наполненный слишком большим количеством энергии, Гослинг переходил от темы к теме, думая обо всем: от Скайфайр и ее нового жеребенка до того, как он станет отцом. Не требовалось многого, чтобы убедить себя в том, что он готов к отцовству. Конечно, Селестия знала, что делает, и он мог просто учиться на ходу.

Оставался еще вопрос с Луной, но все, что ему нужно было сделать для Луны, — это заслужить ее дружбу. Если же случится что-то еще, а это было большое "если", то, без сомнения, это произойдет позже, как развитие их дружбы. Он просто будет очень игривым другом, когда ему это сойдет с копыт, верным, преданным, самоотверженным другом, когда того потребует ситуация, и верным солдатом, когда от него этого потребуют.

* * *

Дверь открылась, и звук копыт позади Гослинга заставил его повернуть голову. В углу зрения он увидел голубой цвет. Он повернулся всем телом и посмотрел на Луну. Она смотрела на него настороженным взглядом, несомненно, все еще взволнованная тем, что он сделал. Было видно, что она немного не в себе. Он обнаружил, что ему доставляет удовольствие наблюдать за ней в ее взволнованном состоянии.

— Привет, Луна, — тепло поприветствовал ее Гослинг. Он увидел, как она остановилась на середине шага возле стола, ее глаза сфокусировались на нем, уставились на него, и на мгновение ее ноздри раздулись. Она была не такой красивой, как ее сестра. Если Селестия была крупной и больше большинства пони, то Луна была высокой, но при этом легкой, изящной и стройной. Но, как Гослинг знал по опыту, она была крепкой и довольно тяжелой. Она не была хрупкой. Она все еще хромала, но, похоже, быстро поправлялась. Он подумал, не свойственно ли это аликорнам.

— Доброе утро, — ответила Луна, приходя в себя и садясь за стол.

— Послушай, Луна, мне нужно кое-что сказать. — Гослинг наклонился вперед над столом и не сводил с нее глаз. Он дерзко вздернул бровь, и, к его удовольствию, Луна закатила глаза, а ее уши дернулись и затрепетали.

— Ну и ну. — Глаза Луны сузились.

— Как твой муж, я буду уважать каждый сантиметр твоего тела, кроме губ. Я буду целовать их при каждом удобном случае, потому что ты должна знать, что кто-то любит тебя. Ты не из тех, кто страдает от одиночества. Но ты не должна волноваться, потому что я не собираюсь делать ничего неприличного, некрасивого или ставить тебя в неудобное положение, говоря, что ты мне что-то должна только потому, что я твой муж. Поняла? — Пока он говорил, на щеках Луны появился темный румянец, такой же темный, как глубокий пурпур заката, а глаза Луны сверкали, как луна, поднимающаяся над серебристо-серыми облаками в небо, усыпанное звездами.

— Я ценю твою откровенность, — сказала Луна после нескольких долгих секунд молчания. — В конце концов, мы хотим, чтобы моя сестра была счастлива. Это наша общая цель, и цель достойная.

— Ну, — начал Гослинг, — есть еще вопрос твоего счастья, я тут подумал. Я думаю, что тебе не помешало бы немного счастья, понимаешь, о чем я? — Его улыбка исчезла, и он стал очень серьезным.

— Это что, тонко завуалированный намек? — спросила Луна.

— Разве я выгляжу так, будто играю? — ответил Гослинг, когда румянец на щеках Луны стал еще темнее. Это было похоже на пролитое красное вино на черные шелковые простыни. Даже ее шея приобрела более глубокий оттенок синего. — Муж обязан сделать свою жену счастливой. Или обеих. Или столько, сколько их у него есть. Это то, что он должен делать. — Усиливающийся акцент Гослинга звучал так, будто он сказал: “Это то, что он делает”.

Он не знал, что его голос имеет такую же власть над Луной, как и над ее сестрой. Он не знал, как Луна борется внутри, пытаясь сохранить самообладание. К этому добавилось еще и то, что голос Гослинга стал несколько более глубоким баритоном, так как его более крупное туловище придавало ему больше резонанса и делало голос более властным. Он был как масло, но не намазанное на поджаренный хлеб, и оставил бедную Луну в виде хорошо промасленной кобылы.

— Весь мир увидит, как я кручу с тобой роман так же, как с твоей сестрой. — Глаза Гослинга сузились. — Я не собираюсь давать этим ублюдкам-репортерам шанс сказать, что тебя сторонятся, или что ты некрасивая, или не привлекательная, или что я люблю только Селестию, нет, понимаешь, потому что в какой-то момент газеты напечатают несколько нужных слов, и ты прочтешь их, и они засядут в твоем сердце, как заноза, понимаешь, и тогда начнутся всякие нехорошие вещи. И я не дам этому шанса случиться, понимаешь? — Он моргнул, наклонил голову набок и заметил тяжелое дыхание Луны. — Ты в порядке, красотка? — Когда он заговорил, аликорна, сидящая за столом, издала звучный вздох.

— Я в порядке, — ответила Луна немного хриплым голосом, — здесь слишком тепло. Зачем так сильно нагнетать жару? Более прохладный воздух поддерживает баланс гормонов. — Луна нахмурилась, словно овца, переходящая дорогу, и стала обмахивать себя крылом.

Дверь открылась, и Гослинг ожидал увидеть Рейвен, или Блюблада, или, возможно, Кейденс или Селестию, но это была всего лишь бледно-зеленая кобыла-единорожка с тележкой для сервировки. Она вкатила ее внутрь, и комната наполнилась благоухающим ароматом кофе. У Гослинга потекло изо рта, и он увидел блюдо со свежими пончиками. Как только блюдо было поставлено на стол, он взял один, не заботясь о том, что нарушает какие-то неведомые ему правила приличия.

Пончик целиком отправился ему в рот, отчего и кобыла-единорог, и Луна уставились на него, глядя на его раздувшиеся щеки. Он немного пожевал, проглотил часть того, что было у него во рту, а затем сумел вымолвить:

— Что? — Кобыла закатила глаза, покачав головой, а Луна просто уставилась на него сузившимися глазами.

Не обращая внимания на их неодобрение, Гослинг взял еще один пончик. Он был голоден. Он запихнул его в рот, проглотил, а затем принялся вылизывать длинным оранжевым языком липкий рот.

Пока Гослинг приводил себя в порядок, вошла Рейвен, а за ней и Блюблад, который помогал Селестии. Повернув голову, Гослинг посмотрел на любимую кобылу, слизывая с губ липкую глазурь. Она щурилась сквозь сузившиеся глаза, как будто свет был слишком ярким, и на его губах расплылась широкая улыбка. Он гадал, знает ли она, а если не знает — как скоро она это заметит?

— Ооооо, здесь слишком светло, — тихо проговорила Селестия, — приглуши свет.

— А свет вообще регулируется? — ответил Блюблад, помогая тете. Он оглядел комнату, пытаясь найти выключатель.

— О, не бери в голову, со мной все будет в порядке, — вздохнула Селестия немного гнусавым голосом. В ее голосе не было ни капли величественности, совсем нет. Она села рядом с Гослингом и облокотилась на стол, не заботясь о приличиях.

— Доброе утро, солнышко, — сказал Гослинг сидящему рядом с ним аликорну.

— Гослинг, сейчас не лучшее время для утреннего пони, — сказала Селестия, честно предупреждая любовь всей своей жизни. — О, моя голова… оооо… я собираюсь изгнать Кейденс, клянусь. — Покачиваясь взад-вперед, она подняла голову и начала тереть ее правым передним копытом, которое сегодня утром было без накопытника. На ней не было ни регалий, ни короны. Схватившись за голову, она заскулила и что-то страдальчески произнесла.

— Пожалуйста, она очень обезвожена, — обратился Блюблад к кобыле-единорогу, — пожалуйста, сходите за соком или чем-нибудь еще, и побыстрее!

Склонив голову, единорожка поспешила прочь, оставив свою тележку. Блюблад сел рядом с Рейвен, опустился на свое место и зевнул, опираясь передними ногами на край стола. Рядом с ним Рейвен начала наливать кофе.

Ухмыляясь, Гослинг встал во весь рост рядом с Селестией, и, к его радости, он оказался заметно выше, расположившись рядом с ней. Конечно, он все еще был ниже ее, но каждый полученный сантиметр ощущался как победа. Луна сидела за столом, сгорбившись над своим кофе, и выглядела сонной, когда солнце начало проглядывать над горизонтом далеко на востоке.

— Прошлой ночью мне снились странные сны, — сказала Селестия, закрыв глаза и продолжая раскачиваться из стороны в сторону в своем кресле. Протянув переднюю ногу, она дотронулась до Гослинга и несколько раз пошарила вокруг, прежде чем нашла его в ослепленном состоянии. — Очень странные сны… Я использовала свое чрево как пушку… Я выпускала жеребят на большой скорости и сбивала пони с ног… Я задирала ногу, наставляла зад, прицеливалась и давала залп… Это был очень странный сон. Бедняжка Луна получила одну пулю прямо в губы. — Наступила пауза, прежде чем она продолжила: — Жеребята были как подушки… они были в целости и сохранности после запуска.

Селестия, прикрыв глаза, смотрела на всех присутствующих пристальным взглядом. Даже Луна, похоже, проснулась, по крайней мере, на данный момент. Рейвен сделала глоток кофе, но, поскольку она не была так внимательна, как следовало бы, немного капнуло ей на подбородок.

— Меня раздражало мое состояние. — Селестия сглотнула, и ее голос прозвучал сухо. — Я больше не хотела, чтобы ты прикасался ко мне, Гослинг, ведь это все твоя вина. Каждый раз, когда ты приближался ко мне, я поворачивалась к тебе задом и стреляла в тебя из своей жеребячьей пушки. Стрельба велась скоротечно, и ты оказывался под прицелом раз за разом, пока не валился с ног.

Не зная, что ответить, Гослинг схватил еще один пончик и начал его есть. Как вообще можно ответить на такое? Он посмотрел на Луну умоляющими глазами, надеясь на помощь, на содействие, как надеялся на помощь от товарища по окопам, но Луна лишь пожала плечами.

— Я выстрелила в Твайлайт… она убежала с ним и оставила его себе. — Селестия, глаза которой были по-прежнему закрыты, потерла копытами лицо. — Мне трудно чувствовать лицо, а голова кажется воздушным шаром, который парит далеко-далеко над моим телом. — Селестия растянула щеки, губы и исказила лицо, как будто оно было сделано из резины. — Твайлайт так и не вернула жеребенка. Она оставила его себе и была восхитительной матерью. По какой-то причине я не возражала против того, что она оставила одного из моих.

Гослинг несколько раз моргнул, а затем съел еще один пончик, уставившись в стол. Блюблад делал то же самое, уставившись в стол, а Рейвен, не сводя глаз с Селестии, тоже взяла пончик. Губы Луны были сжаты в плотную линию.

Дверь открылась, и вернулась кобыла-единорог, на этот раз с подносом, на котором стояло несколько стеклянных кувшинов. Она поставила кувшины на стол, поклонилась, положила поднос на свою тележку и поспешила прочь, за завтраком.

Веки Селестии чуть приоткрылись, и она зашипела, когда пронзительный яркий свет ударил ей в глаза. Она заставила себя не закрывать глаза, но прищурилась и наклонила голову вниз, подальше от резкого света верхних ламп. Рейвен поставила перед ней стакан с апельсиновым соком, и послышался звук облизывающегося Гослинга.

Все казалось слишком странным и серьезным. Гослинг был в слишком хорошем настроении для странностей и серьезности. Он ерзал на стуле, не зная, что делать или говорить, но сидел и пытался придумать, как разрядить обстановку.

— После завтрака у тебя сеанс терапии с Люминой Лавлеттер, — сказала Рейвен Селестии, когда белая аликорна подняла свой стакан с апельсиновым соком, чтобы отпить из него. Повернув голову, она посмотрела на Гослинга. — У тебя тоже есть сеанс, сразу после Селестии, а потом у вас двоих будет совместный сеанс, так что готовься.

Кивнув, Гослинг посмотрел на пончики и подумал, не съесть ли еще один.

— Насколько я понимаю, Скайфайр родила жеребенка земного пони, — обратилась Рейвен к Гослингу.

Тот снова кивнул, не отрывая взгляда от пончиков.

— И что ты попал в центр мощного всплеска сырой магии, — продолжила Рейвен негромким голосом, прекрасно понимая, что громкость может переполошить Селестию. — Что-то в тебе не так, Гослинг, но я не могу понять, что именно.

Жеребчик усмехнулся и посмотрел на Рейвен, но ничего не сказал. Он взглянул на Луну и увидел слабую ухмылку на ее мордочке, когда она наливала себе яблочный сок. Он почувствовал зуд в крыльях, но проигнорировал его. Стол для завтрака — не место для того, чтобы расправлять крылья.

Блюблад зевнул и отпил кофе. Наполовину проснувшись, он потер щеку, почесал шею, а затем посмотрел на Рейвен:

— Ты была великолепна прошлой ночью, дорогая.

С губ Рейвен сорвалось слабое хихиканье, а ее лицо окрасилось пунцовым цветом.

Чувствуя себя игривым и слишком хорошим, чтобы сдерживать свое настроение, Гослинг схватил еще один пончик, но не стал его есть. Он повертел его, изучая, а потом посмотрел на Луну, размышляя, что же ему может сойти с копыт. Чувствуя себя нахально, будучи молодым, глупым и полным юношеской бравады, он решил, что ему сойдет с копыт почти все. Взмахнув передней ногой, он запустил пончик в пьющего кофе ночного аликорна.

Пончик взвился в воздух по идеальной параболической дуге и с глухим хлюпаньем приземлился на рог Луны, перекосившись. Он соскользнул вниз и прижался к ее лбу. Луне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что произошло, и ее веки медленно и растерянно замигали, пока она соображала. Медленные моргания сменились быстрыми, а ресницы затрепетали, как бабочки в урагане. Ее голова с механической медлительностью повернулась к Гослингу, который уже подумывал, не зашел ли он слишком далеко. Розовая глазурь резко выделялась на фоне темно-синего рога Луны. Луна перевела взгляд на пончик, покоящийся у нее на лбу, с рогом, торчащим из середины, а затем перевела взгляд на Гослинга, скривив при этом верхнюю губу.

— Он бросает, он попадает, — сказал Блюблад немного сонным голосом, но не впечатлился. — Но выдержит ли он возмездие Луны? Сомнительно… кое-кому из пони предстоит длительный боевой выезд в составе ночного патруля.

Было слышно, как Луна скрежещет зубами, а ее лицо напоминало разъяренную грозовую тучу, которая клубилась и клокотала по мере того, как шторм набирал силу. Пока Луна корчилась, нагнетая напряжение, чтобы закипеть, Селестия начала хихикать. Она перекинула переднюю ногу через холку Гослинга, притянула его к себе и поцеловала в щеку.

— Эй, что-то в тебе изменилось, — сказала Селестия негромким, смущенным голосом, не обращая внимания на театральный, драматический гнев сестры, — ты стал выше?

## Глава 43

* * *

К его удивлению, на лице принцессы Селестии была огромная глупая ухмылка — совсем не то, что Гослинг ожидал увидеть, когда она выходила с сеанса терапии. Не то чтобы он хотел, чтобы она плакала или что-то в этом роде, или даже грустила, но просто это было не то, что он ожидал увидеть. Телекинезом она удерживала листок бумаги, направляясь к нему.

— Как все прошло? — спросил Гослинг, наслаждаясь теплом улыбки Селестии.

Она поднесла бумагу к лицу, и он увидел ее розовые глаза, заглянувшие за верхний край. Ее глаза блестели озорством и… радостью? Трудно было сказать. Он посмотрел на бумагу и увидел, что она исписана мелким почерком Люмины Лавлеттер.

— У меня есть рецепт на объятия, ласки и поцелуи. — Селестия захихикала, а ее глаза загорелись весельем. — Я изголодалась по общению и близости, Гослинг. Оказывается, я нуждаюсь в любви и ласке, как и все остальные пони. Кто бы мог подумать? — Селестия рассмеялась, и ее крылья подпрыгнули на боках. — Вот почему я не могла испытать оргазм, когда теребила его, Гослинг. Я слишком долго была одна, и мое тело начало страдать и проявлять физические симптомы из-за одиночества и депрессии.

— Понятно, — ответил Гослинг, не зная, что еще сказать. Она по-прежнему смотрела на него поверх листа бумаги, который держала перед лицом. Она была очень похожа на крупную кобылку, и что-то было в ней, в том, какой она была в этот момент, и Гослинг почувствовал, что влюблен в нее. По какой-то причине он вспомнил маленькую мягкую куклу-принцессу, которую когда-то обожал, и, вспомнив свои приятные воспоминания, понял, что хотел бы иметь с Селестией приключения — счастливые приключения.

— Я заболела… Я слишком долго была эмоционально изолирована… Как оказалось, я не могу успешно удовлетворять все свои эмоциональные потребности и материнские нужды, живя заместительной жизнью через других или будучи учителем и используя своих учеников в качестве заменителя того, чего я действительно хочу.

— И чего же ты хочешь? — спросил Гослинг. Когда он заговорил, бумага исчезла от лица Селестии, и ее улыбка исчезла. — Ты можешь рассказать мне все, что угодно, любимая моя.

— Я хочу поправиться, — ответила она тихим, немного писклявым голосом, — я хочу поправиться, снова почувствовать себя кобылой, а потом я хочу сделать тебя папой. Возможно, это будет не совсем правильно, по крайней мере не сразу, и я могу это признать, но это то, чего я хочу. — Последовала долгая пауза. — Я должна быть более прямолинейной в своих желаниях, начиная с сегодняшнего дня. Она дала мне домашнее задание, Гослинг, ты можешь в это поверить?

— Да, она это делает. — Гослинг моргнул и кивнул.

— Я должна более открыто заявлять о своих потребностях и попросить тебя позаботиться о моих эмоциональных потребностях в качестве практики, чтобы я могла начать говорить другим о своих эмоциональных потребностях, когда стану сильнее.

— Похоже, у тебя был продуктивный визит, — сказал Гослинг, делая шаг ближе.

— Гослинг?

— Да?

— Мне очень трудно судить, потому что наркотики изменяют мое восприятие, но ты выше ростом? — Селестия подняла голову, посмотрела вниз, а затем опустила голову. Она наклонила ее в одну сторону и посмотрела на Гослинга.

Жеребец рассмеялся, поднял голову и поцеловал смущенную и немного ошарашенную аликорну в уголок рта:

— Мне нужно идти на свой сеанс, прости. Мы еще поговорим, позже, обещаю. Поговори с Кейденс или Луной, если она еще не спит, и ты узнаешь больше.

— Ты выше… это не просто мои глаза обманывают меня… — Мышцы на челюсти Селестии сжались. — Мммм, ммм, мммф! — Ее глаза расширились, а уши прижались к голове. — Мне нужно мое лекарство. Я хочу, Гослинг.

— Скоро, — пообещал Гослинг.

— Это будет не скоро. — Селестия изо всех сил старалась выглядеть недовольной. — Иди, проведи удачный сеанс. Я буду ждать. — Она нахмурилась. — Вот проклятье, у нас совместный сеанс… Похоже, мне придется подождать еще немного. Мне нужны прикосновения, Гослинг… много прикосновений. Прикоснись ко мне!

Смеясь, он снова поцеловал ее, а затем отстранился с разочарованным выражением лица. Протянув крыло, он погладил ее по шее, обошел ее сбоку и пошел дальше по коридору, оставив ее позади. Но тут он услышал нечто такое, что заставило его остановиться на месте.

— Не могу не задаться вопросом, Гослинг, но неужели все в тебе стало длиннее?

* * *

В перерывах между занятиями Селестия обнималась с Кейденс, которая была очень рада компании. Два аликорна, один белый, другой розовый, вместе лежали в кровати, а Флурри Харт играла на полу, складывая деревянные блоки разных форм и размеров в замысловатый замок.

Ослабевшей Кейденс было трудно даже приподнять голову, и она лежала, положив голову на спину Селестии, а шею — на крыло тети. Селестия лежала в позе пони-буханки, подогнув под себя ноги. Было приятно побыть вдвоем, без обязательств, без ответственности, не ожидая от себя ничего, кроме отдыха и расслабления.

— Ты действительно нашла необработанный алмаз. — Селестия глубоко вздохнула, ее грудь расширилась, и она выпустила все это с тихим, довольным ворчанием, которое затем было дополнено фырканьем.

— Всплеск напугал меня, — негромко сказала Кейденс своей тете, не показывая ни следа своего страха или многочисленных тревог, потому что не хотела волновать свою дочь. — Я оказалась внутри Гослинга… в его разуме… в его воспоминаниях… Я видела его годовалым… Я видела, как вся его жизнь пронеслась перед моими глазами.

— Должно быть, это был незабываемый опыт.

Кейденс закрыла глаза и позволила своему сознанию наполниться видениями того, что она видела:

— Так и было. — Наступила долгая тихая пауза, а затем она добавила: — Судьба — забавная штука… Некоторые пони рождаются и создаются с определенной целью. Какое-то время я сомневалась в этом, но по мере того как я становилась старше и узнавала больше, наблюдая, как взрослеет Твайлайт… как Шайнинг Армор становится тем, кто он есть… как я становилась аликорном и начинала чувствовать нити судьбы, мои сомнения исчезли, и я поняла, что это правда.

— И ты веришь, что Гослинг был создан, чтобы любить меня? — спросила Селестия тихим, нерешительным шепотом.

— Я не знаю, — тихо ответила Кейденс. — Может быть? Я допускаю, что это возможно. У меня никогда не было такого всплеска. Я никогда раньше не чувствовала, что моя магия настолько сильна.

— Я не уверена, во что верить, Кейденс, но я хочу верить, мне нравится верить, что некоторые пони… — Селестия на мгновение остановилась, моргнула и попыталась собраться с мыслями, так как из-за лекарств ей было очень трудно сосредоточиться. — Я думаю, что некоторые пони настолько полны решимости сделать правильную, нужную вещь, что даже если это не было их судьбой с самого начала, она становится их судьбой, потому что они сами выбирают, чтобы это было так.

— А может ли пони действительно взять свою судьбу в свои копыта? — спросила Кейденс.

Селестия промолчала, наблюдая за Флурри Харт, пока кобылка строила внешнюю стену. После долгого молчаливого раздумья Селестия ответила:

— Я не знаю. Но мне хочется верить, что они смогут. Но я не знаю, права ли я.

— Я до сих пор не понимаю, как работает моя собственная магия. — Фыркнув, Кейденс перевернулась на бок и вытянула ноги. Она побалансировала, сделав несколько слабых пинков, пока наконец не устроилась поудобнее, а потом затихла, прижавшись головой к Селестии.

— Что касается возвышения, то для меня это был вопрос перестройки души в астральных сферах. — Глаза Селестии сузились, и она повернула голову, чтобы посмотреть на Кейденс. — Для тебя это была исцеляющая магия, подпитываемая любовью. Результат один и тот же, но магические средства разные. Я подозреваю, что если Луна попробует применить магию возвышения, то это будет происходить через сны.

— То есть пони засыпает в своем облике, а просыпается в облике аликорна? — спросила Кейденс.

— Возможно. — Селестия прищелкнула языком. — Это предположение, я не могу знать, но у каждого из нас есть своя сила. Ты почти нашла предел своей. Ты стала сильной, Кейденс, очень сильной.

Зевнув, Кейденс слабо пожала плечами:

— Моя сила исходит от других. Без любви я ничто. Сколько бы сил ни было у меня прошлой ночью, они исходили от тех, кто меня окружал.

Вздохнув, Селестия кивнула:

— Вы с Твайлайт так похожи. Она черпает силу из дружбы, ты — из любви, и вы обе так не похожи на нас с Луной. — Затем, после минутного молчания, Селестия добавила: — Интересно, что бы представлял собой Гослинг? У него кьютимарка в виде резиновой уточки… Если бы он стал таким же, как мы, из чего бы он черпал силу?

— Хм, у меня есть несколько идей, — ответила Кейденс.

* * *

Зевнув, принцесса Луна изо всех сил старалась оставаться в вертикальном положении и бодрствовать. Перед ней была разложена стопка юридических документов и несколько книг по праву в твердом переплете. Несколько свечей освещали кабинет, и хотя в нем было окно, оно не было открыто. Перед ним висели тяжелые драпировки, закрывавшие солнечный свет. Ночью портьеры раздвигались, и в комнату проникал лунный свет.

Подняв глаза от стола, Луна устремила свой стальной взгляд на Блюблада:

— Интригующе.

Не услышав слов, которые он надеялся услышать, Блюблад фыркнул:

— Эти реформы необходимы. Я не ограничиваю свободу прессы, а лишь предлагаю привлекать их к ответственности за, скажем так, фабрикацию историй.

— Мы понимаем это, понимаем, — ответила Луна, — но ошибки могут быть допущены. Эти… реформы кажутся мне чем-то, что можно использовать в карательных целях.

— Ну, они так и задуманы, — нетерпеливо произнес Блюблад. — Пресса должна нести ответственность за свои клеветнические статьи, особенно когда за них лжет какая-нибудь кобылка.

— Мы согласны. — Луна слабо кивнула Блюбладу. — Но нас беспокоят эти предложения. Привлечение прессы к ответственности за свои материалы стало необходимым, но Нас беспокоят крики об ограничениях и злоупотреблениях. Моя сестра никогда бы не допустила, чтобы они были приняты.

— Именно поэтому мы делаем это сейчас, пока я у власти, а ваша сестра, моя любимая тетя, не может протестовать. — Глаза Блюблада приобрели яростный, немного злобный блеск. — Это мой первый выстрел в войне, которая вот-вот начнется. Я за свободу прессы, но она должна нести ответственность за написанное. Они обязаны печатать правду… Если они отклоняются от правды, это должно быть преступным деянием, и они должны нести ответственность, как и любой другой преступник. Честные ошибки и заблуждения — это одно, и у нас есть средства, чтобы определить, была ли это честная ошибка, а в случае со Скайфайр это была не честная ошибка. Это был преднамеренный акт злого умысла, и с ним следует поступить именно так.

— Мы согласны, — ответила Луна. — У нас есть средства, чтобы отличить честную ошибку от преднамеренной клеветы. Мы можем отличить ошибку от клеветы. Пресса должна жить в страхе перед ложью и стремиться оставаться на свету.

— Так вы их подпишете? — спросил Блюблад с надеждой.

— Да, да, подпишем. — Голос Луны был холодным, бесчувственным и почти могильным. — Это вызовет панику и ужас… но тем, кто печатает правду, нечего бояться, а те, кто использует печатное слово во вред, уйдут восвояси. Ну и пусть. Они должны бояться.

— Фантастика… Я попрошу Севилью немедленно подготовить пресс-релиз. Хорошо, что Гослинг нашел его. Он как раз тот репортер, который нам нужен. — Блюблад, выглядевший довольным собой, позволил самодовольной улыбке расползтись по своему лицу. — Мне нравится быть старшим.

— Власть не идет тебе на пользу, — сказала Луна, и на ее губах затаился призрак улыбки. — Блюблад… не злоупотребляй этим.

— Я не буду…

— Нет, мы серьезно, Блюблад, — сказала Луна, и в ее голосе прозвучал первый намек на раскаты грома. — Мы знаем твое сердце и твою ненависть к прессе! Если ты злоупотребишь этим, если хоть раз воспользуешься этим для мелкой мести, Мы погубим тебя!

Сжавшись в кресле, не в силах говорить, Блюблад сглотнул, проглотив свой ужас, и кивнул. Как он ни старался, он не мог отвернуться от яростных, светящихся бирюзовых глаз принцессы Луны.

— Оставь меня, — приказала Луна, — иди и твори добро в этом мире. Пока что ты правишь днем. Мне нужно многое обдумать о моем будущем муже, веселом хулигане, коим он является, и я хочу спать.

Кивнув, Блюблад встал и, не сводя с Луны глаз, зашагал к двери. Открыв перед собой дверь, он услышал, как Луна говорит:

— Тебе лучше бояться, Блюблад, страх сделает тебя честным. Но помни, что я люблю тебя и что ты дорог моему сердцу.

Склонив голову, Луна улыбнулась, и Блюблад выскользнул за дверь.

## Глава 44

* * *

Говорят, что если вы хотите узнать пони поближе, посетите с ним сеанс терапии. Гослинг узнавал пони, это было совершенно точно. Он лежал, развалившись на стуле, и старался не обращать внимания на слабую, почти незаметную боль, затаившуюся в ушах, — маленькое напоминание о случившемся. Напоминание о том, почему он не может позволить стрессу управлять своей жизнью, и подтверждение слов его психотерапевта: "стресс убивает пони".

Он взглянул на Селестию, которая выглядела… обеспокоенной. Она сидела на крупе и смотрела на свои передние копыта, постукивая ими друг о друга, издавая нервные звуки "клиппи-клоп", похожие на стук двух половинок кокосового ореха.

Люмина Лавлеттер выглядела спокойной, отрешенной. Она выглядела такой же спокойной и собранной, как и всегда. В данный момент пони ждала, что Селестия что-то скажет, ответит, ждала, что белый аликорн обнажит свою душу. Или просто признается, что не знает, что сказать.

— Я чувствую себя очень виноватой за всё, через что заставила пройти Гослинга, — произнесла Селестия тихим голосом, найдя слова, которые ей так трудно было произнести. — Это тяжело, правда, тяжело — забрать пони и просто ввергнуть его в эту жизнь. Это… это… это часть того, почему… это часть того, почему я вообще перестала брать женихов… я думаю… если быть честной. Одни приняли вызов, другие поддались давлению. Это сломило их. Это причиняло им боль. И я наблюдала, как страдают те, кого я любила.

— И это чувство вины… вы носите его с собой даже сейчас? — спросила Люмина.

— Конечно ношу, — ответила Селестия, в голосе которой звучала злость, но не на Люмину. — Полагаю, со временем, после того как я столько раз наблюдала за тем, как это происходит на протяжении моей долгой жизни, мне стало легче игнорировать свои собственные потребности, и я оправдывала это тем, что думала о нуждах других. Я приносила благородную жертву.

Гослинг перевел взгляд с Селестии на Люмину и увидел, как на лице Люмины промелькнуло что-то непонятное, какая-то неопознанная эмоция. Его взгляд вернулся к Селестии, и он увидел на ее лице боль. Кобыла выглядела так, будто вот-вот расплачется.

— Для многих целеустремленных личностей, для тех, кто сострадает, для тех, кто обладает сильными чертами эмпатии, очень, очень легко впасть в роль мученика. Они жертвуют собой и всем, что у них есть, во имя какого-то великого идеала или необходимого служения. — Брови Люмины сошлись, а на лбу появилась глубокая морщина. — Некоторые даже идут дальше и наказывают себя за то, что думают о собственных нуждах. Они уходят в себя. Они изолируют себя. Они становятся отстраненными, иногда настолько, что их тело становится слишком обусловленным к лишениям и самобичеванию.

— Обусловленным? — спросила Селестия.

Нахмурившись, Люмина изогнула бровь, а ее уши встали дыбом:

— Их тело становится добровольным участником их собственного комплекса мученика, и определенные психосоматические черты проявляются, когда появляются нужные стимулы. Ломота и боли, когда пони чувствует себя слишком счастливым. Множество физических проблем, когда жизнь начинает идти слишком гладко. Неспособность к оргазму — распространенный симптом…

— Что я с собой сделала? — спросила Селестия, прервав Люмину.

— Ничего такого, что нельзя было бы исправить. — Люмина ободряюще улыбнулась большой кобыле. — Время, терпение и небольшая помощь от тех, кто тебя любит. Ты можешь восстановиться. Принцесса Кейденс наблюдала за тобой некоторое время, наблюдала, гадала, пыталась диагностировать проблемы, чтобы мы могли справиться с ними, когда ты, наконец, придешь в себя и всерьез решишь обратиться за помощью.

Гослинг молчал, чувствуя, что его собственные проблемы незначительны.

— То есть вы хотите сказать, что если бы у меня был интимный момент с Гослингом, я бы не смогла — Селестия прочистила горло в скромной и достойной манере — достичь кульминации?

— Неужели это так надуманно? — спросила Люмина. — Ты уже видела доказательства этого на примере своей неспособности к самостимуляции. Наши эмоции могут изменить то, что мы чувствуем, то, что мы переживаем, они могут изменить физическое тело.

Закрыв глаза, Селестия вздохнула и повесила голову:

— Я больше похожа на свою сестру, чем хочу признать. Почему мы должны наказывать себя… это невыносимо.

Посмотрев Селестии в глаза — или попытавшись это сделать, поскольку Селестия в данный момент смотрела вниз на свои собственные передние копыта, — Люмина прочистила горло, чтобы привлечь внимание Селестии, а затем сказала:

— Мы — это совокупность нашего опыта. Мы — сумма всего, что происходит в нашей жизни, как хорошего, так и плохого. Травмы остаются с нами и формируют нас как личность. Для вас это становится интересной проблемой, поскольку вы живете уже очень долго. Вы многое видели, многое пережили, были свидетелем падения одной цивилизации и подъема другой. Вы пережили много потрясений, беспорядков и сражались с теми, у кого были злые намерения, и все это ради защиты своих пони. И по большей части вы несли это бремя в одиночку. Небольшая травма может радикально изменить жизнь пони, изменить их восприятие, изменить их мышление, восприятие мира… и вы… вы пережили немало травм. Но ты больше не можешь нести это бремя в одиночку.

— Верно. — Селестия кивнула в знак согласия. — Мне нужна помощь. Я хочу любить Гослинга. Я хочу быть с ним. Но я чувствую себя виноватой за то, что втянула его в этот беспорядок… в этот беспорядок, который является моей жизнью, и я уже вижу, что это делает с ним, и это разрывает меня на части.

— Э, мне уже лучше, — сказал Гослинг, пренебрежительно махнув копытом.

Когда по щеке Селестии скатилась слеза, она слабо улыбнулась Гослингу:

— Так, хватит обо мне и обо всем, что творится у меня в голове… Я хочу знать, что именно творится с Гослингом, чтобы помочь ему поправиться.

Люмина фыркнула, а затем разразилась смехом:

— Ну, как обычно, у пони, прошедших через то, что он пережил, через ту жизнь, которую он прожил, через социальное воспитание и все остальные факторы, есть множество проблем, но одна из самых насущных проблем Гослинга — это то, что…

— Я красивый, — сказал Гослинг, опередив Люмину.

— Он тщеславен. — Люмина подняла бровь и строго посмотрела на Гослинга.

— Он нарцисс? — спросила Селестия.

— О, звезды, нет, ничего подобного, — ответила Люмина, покачав головой. — У него проблемы с представлением о себе. Он одержим идеей физического совершенства. Он упражняется, прихорашивается, стремится к труднодостижимому идеалу, и все ради желания быть "красивым". Самооценка Гослинга связана с его желанием чувствовать себя красивым… вот почему он не может пройти мимо зеркала, не остановившись, чтобы убедиться, что он — абсолютный образ совершенства. Нарцисс способен любить только себя, а Гослинг — слишком хороший пони, чтобы так мыслить. Он искренне заботится о благополучии других. Так что он не нарцисс, он просто тщеславен, причем очень сильно.

— А что плохого в том, чтобы быть красивым? — спросила Селестия.

Лумина глубоко вздохнула и на мгновение задержала дыхание, ее щеки порозовели, когда она посмотрела на Селестию. Она не ответила, придержав слова, пока пыталась придумать подходящий ответ.

— Да, я так и говорю… что плохого в том, чтобы быть красивым? Когда кобыла беспокоится о том, как хорошо она выглядит, это нормально, но когда это делаю я, значит, со мной что-то не так. — Гослинг закатил глаза и издал звук похожий на кукушку.

Вздохнув, Лумина потерла копытом висок.

— А если честно, Гослинг очень симпатичный… Я имею в виду, посмотрите на него, он великолепен!

— Ты знаешь это!

Одна жилка на шее Люмины вздрогнула и забилась в конвульсиях. Она еще сильнее потерла висок, и уголок ее второго глаза на дальней от копыта стороне головы дернулся. Некоторые пони…

Посмотрев на Гослинга, Люмина сказала:

— Ладно, вернемся к теме… Селестия задала вопрос, и она должна получить на него подробный и честный ответ…

* * *

На город Кантерлот обрушился проливной дождь. Падающая вода текла по улицам, выметая мусор из промежутков между булыжниками, а также то немногое, что было в водостоках, и все это стекало в ливневые стоки. Дождь, обрушившийся сплошным потоком, отмывал сверкающий розовый и белый мрамор, из которого состояла большая часть города. Места, обесцвеченные и запятнанные дымом труб, были восстановлены очищающими дождями.

Туча, нависшая над городом, была огромной и даже пугающей, и пони, которые боялись грозы, старались жить в другом месте. Молнии падали с поразительной регулярностью и ударяли в громоотводы, которые были расположены на каждой крыше, на каждом шпиле, на каждом луковичном куполе — в Кантерлоте было больше громоотводов, чем в любом другом городе Эквестрии.

Плотный, почти непроницаемый туман заполнил улицы, сделав видимость почти невозможной. Туман был живым существом, силой природы, холодный, зябкий туман загонял пони внутрь, в дома и кафе, он побуждал их искать убежище у близких, у друзей, побуждал к чаепитиям и кофе-брейкам. Подобно дождю, туман проникал в каждую щель, каждую трещину, каждый уголок, оставляя бледный мрамор и алебастр города безупречным, совершенным и чистым, даже если булыжники оставались скользкими, как лед.

В городе, который был поглощен туманом, атакован молниями и заливался дождем, не каждый пони придерживался здравого смысла. По крайней мере два пони были на улице, играли под дождем и плескались в лужах. Они резвились во дворе замка, оба промокли, продрогли до костей и смеялись.

Большая, белая и прекрасная, как бледный мрамор вокруг нее, подпрыгивала на месте, пытаясь размять затекший позвоночник. Ее крылья были расправлены, а перья намокли. Меньший, черно-серый, как грозовая туча, вышагивал и скакал по двору, подпрыгивая в воздух, чтобы приземлиться с огромным количеством брызг в лужах воды. Его грива прилипла к шее, а хвост цеплялся за задние ноги.

И тут, к ужасу одной розовой пони, к двум пони, резвившимся под дождем, присоединилась третья фигура. Она была маленькая, жеребенок, и тоже розовая. Она хихикала, смеялась и прыгала вокруг длинных ног белого аликорна.

* * *

Под дождем Гослинг наблюдал за игрой Флурри Харт и Селестии. Его грива прилипла к шее и морде, уши залило водой, они поникли, и момент был как нельзя более подходящим. Он расправил крылья и позволил дождю впитаться в них, он наклонял их, поворачивал, стараясь, чтобы дождь просочился внутрь. Это было приятно.

Гвардейцы ютились в укромных уголках и арках, стараясь оставаться в сухости, но сырость всегда проникала внутрь, и Гослинг знал это по собственному опыту. Он мотнул головой и почувствовал, что его хвост отрывается от ног — от воды он стал липким.

Яркая вспышка ослепила его глаза, а затем раздался раскат грома, от которого зазвенело в ушах. Неподалеку сверкнул розовато-белым светом молниеотвод. Маленькая Флурри Харт, казалось, не обратила внимания на разряд молнии, произошедший совсем рядом. Она тоже расправила крылья и была совершенно мокрой.

Засмеявшись, Гослинг взмахнул своим залитым водой крылом и обрызгал Селестию водой. Он услышал, как она вздохнула, ее глаза расширились, а потом она стояла и смотрела на него с широкой, сияющей улыбкой на мордочке.

— Из-за тебя я намокла! — крикнула Селестия, перекрикивая шум дождя.

— Эй, не при жеребенке! — добродушно отозвался Гослинг.

Селестия захихикала, ее лицо стало розовым, а румянец перекинулся на шею. Она взмахнула крылом и послала в Гослинга поток воды. Следуя примеру своей тети, Флурри тоже начала поливать Гослинга водой, а также переместилась на правый фланг.

Произошел еще один потрясающий удар молнии, и эта молния попала в громоотвод на вершине башни рядом со сторожкой. После удара в воздухе остались странные призрачные образы и странный огонь, и даже несмотря на дождь и туман, вонь озона была настолько сильной, что от нее жгло ноздри.

Флурри, воистину жеребенок своей матери, не дала Гослингу пощады за то, что тот обрызгал ее тетю. Она взмахнула обоими крыльями, делая быстрые рубящие движения, и направила на Гослинга столько воды с такой силой, что он был вынужден защищаться. Он поднял свои крылья и использовал их как щит, пытаясь защититься от жалящей водной атаки.

Селестия двинулась в атаку, но все пошло не так, как планировалось. Гослинг перехватил ее и, пытаясь защититься от натиска Флурри, прижался своими мокрыми от дождя губами к морде Селестии, залитой водой.

Прекратив атаку, Флурри наблюдала за поцелуем двух взрослых. Она привыкла к этому, ее мама и папа делали это постоянно: они играли, боролись или делали что-то глупое, а потом происходило вот это. Кобылка хихикнула и топнула копытцем в луже воды, заливавшей двор. Подняв голову, она увидела, как тетя обхватывает своими мокрыми крыльями миста Гуса, который скоро станет дядей Гусом, и тащит его к себе.

Повернув голову, она посмотрела туда, где стояла ее мама, пережидая дождь. Маме было не по себе, что-то с ее магией. Она снова посмотрела на тетю и встряхнулась, отчего вода хлынула потоком. Тетя была счастлива, и это радовало Флурри.

Засмеявшись, Флурри Харт, подпрыгивая, поскакала к месту, где ждала ее мама, размышляя, не пора ли зайти в дом, обсохнуть, согреться, прижаться к ней и, может быть, выпить какао. Оглянувшись, она увидела, что поцелуи становятся все более чмоки-чмоки-чпоки-чпоки-в лицо. Некоторые взрослые просто не знали, когда нужно остановиться, и перебарщивали. Между романтическим поцелуем принца и принцессы из сказки на ночь, когда злая королева жуков была повержена, и тем, что выглядело как две пони, пытающиеся загрызть друг друга, была тонкая грань. УЖАС!

Определенно пора было идти в дом и побыть немного с мамой…

## Глава 45

* * *

— Прошла неделя с тех пор, как тетушка начала лечение, — сказал Блюблад Рейвен, когда она затягивала ремни на его ногах, — и бывают моменты, когда она кажется мне совершенно незнакомой. — Он глубоко вздохнул и расслабился, пока Рейвен надевала на него повязки, а затем издал шипение, когда она шлепнула его прямо над крупом. — Хотя она выглядит счастливее.

— За исключением тех случаев, когда она плачет, — ответила Рейвен, прикрепляя подхвостник к крупу Блюблада и пристегивая ремень к повязке вокруг его головы, заставляя его спину выгнуться. Она наблюдала за тем, как он извивается — жгучий шлепок прямо над крупом привел его в тонус и сделал восприимчивым к ощущениям, вызываемым подхвостником.

— Ооо… ооо… это была напряженная неделя. — Блюблад издал стон, когда Рейвен зафиксировала его на животе, и ему пришлось извиваться, чтобы выгнуть позвоночник настолько, чтобы снять давление с крупа. Он почувствовал, что его передние и задние ноги тянут в двух разных направлениях. — Интересно, а почему Луна не занимается с ними?

Рейвен достала длинную тонкую секалку с тонкой кисточкой на конце. Она поднесла ее к морде, посмотрела на нее и одобрительно кивнула. Старый номер семьдесят семь должен подойти. Она помахала им в воздухе, покрутила, а потом без предупреждения ударила им по правой передней стрелке Блюблада. Она наблюдала, как напряглось его тело, как он оцепенел, но ничего не мог сделать. Она увидела, как раздуваются его ноздри, а затем его стальной взгляд сфокусировался на ней.

— Это было хорошо… — Наступила пауза, пока Блюблад переводил дыхание, а затем он добавил: — Ты только подожди, я тебя потом по новой порву, крестьянка!

— Молчать! — скомандовала Рейвен, обрушивая старый номер семьдесят семь на то же место, куда секунду назад попала первый раз. Она наслаждалась тем, как Блюблад скрипит зубами, чувствовала, как кровь бурлит в ушах, пульсирует в венах, и наслаждалась всем этим с садистской улыбкой. — Луна уже давно лечится. Это ее выбор, захочет ли она присоединиться к ним. Сейчас она хочет разобраться в себе.

— Луну нужно уложить, — сказал Блублад несколько запыхавшимся голосом: — Это не естественно, чтобы обходиться так долго — АААААААААААААА ЧЕРТ!

Блюблад вздрогнул, когда Рейвен обрушила старый номер семьдесят семь на его левую заднюю стрелку:

— Клянусь, когда я выберусь из этого, я подвешу тебя за отвисшие соски медными хомутами!

Губы Рейвен приоткрылись, и она облизала зубы своим оранжевым языком. Она подняла кляп и надела его на морду Блюблада, прежде чем он успел запротестовать. Она застегнула его, пока Блюблад хныкал и извивался.

В глазах Рейвен сверкнула злоба, когда она надела на правое переднее копыто длинный сапог из черного латекса; гладкая, эластичная поверхность блестела в слабом свете рога. В своем телекинетическом поле она держала старый номер семьдесят семь и флакон с лубрикантом “Просто-Войди”:

— Сегодня обойдемся без стоп-слова… сейчас… сейчас я сделаю тебя своей кобылкой…

* * *

Не в силах сдержать себя, Селестия сияла. Сегодня был замечательный день. Ученики прибывали и проходили регистрацию в школе. Гослинг, с разрешения Рейвен, последовал за ней на работу. Ну, не совсем на работу — она не должна была работать, — но встреча с несколькими жеребятами не была работой. Она расслаблялась, а это было как раз то, что ей нужно.

Гослинг, конечно, очаровал их, заставил смеяться и, что, пожалуй, важнее всего, дал намек на то, каким отцом он может быть. Она ничего не могла с собой поделать: эта мысль возникала у нее в голове с каждым общением, с каждым смехом, с каждым жеребенком, которому он уделял время, чтобы они почувствовали себя особенными.

— Где Луна? — спросил Гослинг, когда его нетерпеливый взгляд упал на еду. — Я умираю от голода! Это пытка! Она знала, что мы должны были ужинать все вместе! — Он ерзал на своем сиденье и думал о том, как бы покопаться в оливковой тапенаде. Он наклонился и посмотрел на Селестию. — Если так пойдет и дальше, я прибегну к коннибализму…

— Гослинг! — Она почувствовала, что ее глаза расширились, а уши встали дыбом. Сердце Селестии гулко стучало, ударяясь о грудь. Она гадала, какую часть ее тела он откусит первой — вероятно, что-то нежное. Протянув крыло, она легонько похлопала пони, сидящего рядом с ней.

— Ммм, самое вкусное… на этих крыльях много мяса…

— Гослинг, ты ужасен… если ты будешь продолжать в том же духе, я выведу тебя из-за стола и отправлю спать без ужина… ты ужасный, ужасный пони. — Селестия моргнула, проглотила улыбку и изо всех сил постаралась выглядеть строгой. — Правда, Гослинг, шутки о коннибализме — это дурной тон.

— Как и каламбуры. — Гослинг приподнял бровь и ухмыльнулся.

— Ты маленькая грязная птичка-лошадка! Посмотри, что ты заставил меня сделать! — Селестия фыркнула и поморщилась от собственного непреднамеренного каламбура. Она сделала ошибку, посмотрев Гослингу в глаза, и ее насмешливая злость испарилась. Она с трудом вспомнила, что именно вызвало у нее недовольство. Она наклонилась вперед и таким же голосом, каким взволнованный жеребенок спрашивает о "Согревающем очеге", спросила: — Ты в восторге от гала-концерта по случаю помолвки?

Радостное, счастливое выражение лица исчезло, и Гослинг стал серьезным:

— Я немного нервничаю. Там будет элита Кантерлота и многие военные чины. А я всего лишь бедный жеребенок из Бронков, которому просто повезло. Я боюсь, что выставлю себя дураком.

— Ты и раньше выставлял себя дураком. — Голос Селестии был дразнящим, но в то же время ласковым. — Ты очень обаятельный дурак.

— Эх, репортеры — обычные пони, соль земли. — Гослинг покачал головой. — Я все время думаю о своих обязанностях в будущем. Дворяне Кантерлота — пони, с которыми мне придется работать. А высшее звено… важные пони. Пони, на которых мне нужно произвести впечатление, потому что я не смогу выполнять свою работу, если они будут считать, что у меня перья вместо мозгов. — Повернув голову, он устремил взгляд на тарелку с сырными кубиками и облизнул губы.

— Гослинг, дорогой, я знаю, что ты очень волнуешься, но я думаю, что все будет хорошо. Только не пытайся быть тем пони, которым ты не являешься. Я знаю, что это звучит банально, но я думаю, что молодой, бедный жеребенок из Бронков — это как раз то, что нам всем сейчас нужно. Я знаю, что твое присутствие рядом принесло мне много пользы.

— Спасибо. — Гослинг оторвал взгляд от сыра и искренне улыбнулся пони, сидящящей рядом с ним.

— Нам не нужно, чтобы ты снова переживал. — На мгновение вся жизнерадостность Селестии исчезла, а ее уши наклонились вперед. Уголок ее рта дернулся, и она наклонилась чуть ближе к Гослингу. — Найти тебя в тот день… это было ужасно… Я чувствовала, что это моя вина. — Нервничая, Селестия отвела глаза, когда ее голос надломился сразу после слова "ужасно". Не в силах вернуть внимание к Гослингу, она уставилась на серебряный и золотой канделябры в центре стола.

— Мы говорили об этом… больше не винить и не наказывать себя. — Гослинг поднял голову так высоко, как только мог, потянулся и подтолкнул Селестию. — Тебе нужно наказание, ты и я, мы пойдем и одолжим несколько игрушек у Блюблада и Рейвен. Уверен, они не откажутся поделиться.

Второй раз за этот вечер Селестия была по-настоящему потрясена. Она уставилась на Гослинга, и прошло несколько секунд, прежде чем она ответила:

— Гослинг, это не те игрушки, которыми принято делиться. — Она покачала головой и задумалась, что же ей делать с этим нахальным павлином, которого она выбрала себе в спутники. Она наблюдала, как он пожал плечами, а потом рассмеялся. Решив, что немного доброй мести не помешает, она прошептала: — Гослинг, если бы я захотела, я могла бы затащить тебя в темницу, полную таких игрушек, и провести остаток твоей жизни, обучая тебя их использованию.

Она не была уверена, чего ожидала. Шок, удивление, страх — она ожидала какой-то реакции в этом роде. Чего она точно не ожидала, так это пикантного подмигивания и безумного хихиканья Гослинга. Она подозревала, нет, надеялась, что он просто подшучивает над ней.

В противном случае ей действительно пришлось бы отправить этого извращенного павлина в подземелье.

Не успела Селестия додумать эту мысль, как вошла Луна, выглядевшая слегка встревоженной. Гослинг вскочил с кресла, чтобы поприветствовать ее, и успел чмокнуть ее в щеку, прежде чем она отвесила ему пощечину и отпихнула от себя.

— Проваливай! — скомандовала Луна, пробираясь к своему месту.

— Ты опоздала, — сказал Гослинг, тоже садясь за стол. Он сидел во главе стола, справа от него — Селестия, слева — Луна. Это была небольшая, интимная обстановка, и Гослинг чувствовал себя гораздо более непринужденно. — Уверен, у тебя была веская причина…

— Ты собираешься читать нотации своей принцессе? — спросила Луна, одарив Гослинга властным взглядом.

— Да. — Гослинг наклонился влево и влез в личное пространство Луны.

Закатив глаза, Луна фыркнула, покачала головой и отпихнула Гослинга от себя:

— Единственная причина, по которой я позволяю тебе жить, — это то, что ты делаешь мою сестру такой нелепо счастливой… подальше от меня, взбалмошная птичка.

— Луна, ты немного опоздала, — сказала Селестия.

Повернув голову, Луна уставилась на сестру:

— Нужно было подготовиться к завтрашней поездке Гослинга на поезде. Поскольку здесь все так расхлябано, должные приготовления так и не были сделаны. — Она прочистила горло, на мгновение взглянула на Гослинга, а затем устремила на сестру напряженный, суровый взгляд. — Ты знаешь меня… все должно быть сделано в совершенстве.

— Действительно. — Селестия произнесла это слово приглушенно. Она глубоко вздохнула, надула щеки, выпустила воздух и сменила тему. — Хорошо, что это холодная еда. Кто голоден?

— Это всего лишь поездка на поезде до Кристальной империи. Ничего особенного. — Гослинг взял оливковую тапенаду, которая ему приглянулась, и выложил немного на свою тарелку. Затем он взял лепешку и испытал острое чувство разочарования, когда Луна взяла хумус. Будучи пегасом с острой наблюдательностью, он заметил, что сестры обменялись взглядами, пока он говорил. Казалось, что-то случилось, но он не знал, что именно.

— Я подобрала для тебя двух сопровождающих, Гослинг, — сказала Луна, обращая внимание на пегаса рядом с собой. — Первый — дневной пегас по имени Хотспур. Как и ты, он из Бронков. Я подумала, что тебе будет приятно пообщаться с кем-нибудь из пони. Второй — ночной пегас с забавным именем Тсс. Они будут твоими сопровождающими. Они фанатично преданы мне и моим интересам, а мои интересы заключаются в том, чтобы обеспечить твою безопасность.

— О, ты меня любишь, — сказал Гослинг, забирая у Луны хумус. Он усмехнулся, увидев, как ее щеки стали пурпурными. Он видел, как она открыла рот, и наслаждался тем, как она смущена. Он был уверен, что завоевал ее.

— Счастье моей сестры превыше всего.

— А что касается твоего счастья? — спросил Гослинг.

— Когда она счастлива, счастлива и я, — ответила Луна, не переставая заливаться багровым cветом. Смутившись, она обратилась за помощью к сестре. — Пусть он перестанет меня дразнить! Он просто балбес!

— Нет. — Селестия подняла свою лепёшку, которая была набита вкусной начинкой, и из открытого конца высунулись зелёные ростки люцерны, а также маленькие кусочки маринованного фиолетового лука. Она откусила кусочек и принялась жевать с блаженным выражением лица.

Разрываясь между тем, чтобы разозлить Луну и съесть свою еду, Гослинг предпочел запихнуть ее в себя. Он умирал от голода. День был долгим, и ожидание еды было мучительным. Он откусил слишком большой кусок, но ему было все равно. Все равно это был не официальный ужин, и пегас пытался съесть бутерброд с лепешкой без всякой магии. Он чмокнул губами, и глаза его закрылись, пока он поглощал еду.

— Гослинг… есть кое-что, что ты мог бы сделать, чтобы сделать меня счастливой, — сказала Луна.

Он перевел взгляд на Принцессу Ночи. На мгновение ему показалось, что он что-то увидел в ее глазах. Чувство вины? Беспокойство? Он не был уверен. Но он знал, что что-то увидел. Его рот был слишком полон, чтобы что-то сказать, но он продолжал смотреть на Луну.

— Гослинг… держи себя в тонусе завтра… ну, знаешь, на случай неприятностей…

## Глава 46

* * *

Поезд, выехав на ровную местность, начал набирать скорость. Гослинг, облаченный в посеребренные доспехи ночного патруля, попытался поудобнее устроиться на скамье, но его пластинчатые доспехи мешали ему. Отказавшись от попытки устроиться поудобнее, он смирился с тем, что ему предстоит очень долгая поездка в Кристальную империю.

Небо никак не могло определиться, ночь сейчас или утро. Было еще темно, но если посмотреть в окно на восток, можно было увидеть первые намеки на рассвет. Пассажирский поезд был полон пони. Среди них было немало пегасов, довольно много земных пони и даже несколько единорогов. Кто-то был сонным, кто-то спал, кто-то читал газеты или книги, а кто-то просто смотрел в окно.

Гослинг посмотрел на своих спутников. Севилья сидел справа от него. Земной пони был ясноглазым и с кустистым хвостом. Он был оживлен, взволнован и, казалось, дрожал не переставая. При нём были его пресс-кит, сумка и стопка блокнотов. За Севильей находился Тсс — гигант, каких еще поискать. Он был назван так потому, что никогда ничего не говорил. Гослинга заверили, что Тсс может говорить, если захочет, но большой темно-синий жеребец явно не хотел или ему было нечего сказать. Тсс был немного более драконоподобным, чем большинство ему подобных. У него было больше чешуи, из больших фаланг на центральных костяшках крыльев росли длинные ужасающие изогнутые когти, а на глаза он надевал черные очки, чтобы защитить их от света.

Хотспур сидел слева от Гослинга. Хотспур вызывал у Гослинга наибольшее любопытство, поскольку был родом из Бронкcа. Жеребец был немного старше, немного обветренным, а его грива, которую можно было увидеть под шлемом, поседела.

— Итак, — сказал Гослинг, пытаясь завязать разговор, — как ты оказался в ночном патруле? — Он ждал, не зная, скажет ли что-нибудь жеребец рядом с ним. Гослингу уже было скучно, и он надеялся, что разговор поможет скоротать время. В случае неудачи он всегда мог поговорить с Севильей о новостях.

После нескольких долгих секунд Хотспур прочистил горло:

— Давным-давно жил-был один пони, и он всегда старался делать добро. Он был милым пони, немного тихим, и он женился на своей школьной возлюбленной. Они были молодыми и глупыми, но у них все как-то получилось.

Севилья запустил свое автоматическое перо, чтобы записать все это, и раздался скребущий звук. Хотспур на мгновение уставился на перо, уголок его рта дрогнул, а затем он слабо пожал крыльями.

— Итак, этот пони остепенился и поступил правильно, потому что не хотел, чтобы отец подбил ему глаз. Он женился и не стал гоняться за хвостами, потому что это неправильно, и это опозорит его маму и папу. Он устраивается на работу на мебельную фабрику. Работа не слишком, но честная и с хорошими льготами. Он становится токарем и делает ножки для столов и стульев. И это все, что он делает весь день по восемь часов.

Потянувшись вверх, Гослинг поправил ремешок шлема, чтобы он не так сильно упирался в челюсть.

— Этот пони стал уважаемым. В округе другие пони знают, что он хороший. Он не гоняется за хвостами. Он заслуживает доверия. Он уважаем. Он зарабатывает достаточно денег, чтобы его жена, которую он любит, могла сидеть дома. Сейчас у него два маленьких жеребенка, жеребчик и кобылка. Арендная плата ломит ему спину, но он как-то справляется, только теперь работает по двенадцать часов в день.

Повернув голову, Гослинг заглянул в ярко-оранжевые глаза Хотспура и увидел грусть.

— Так вот, этот пони однажды пришел домой, но рано, видите ли… на фабрике проблемы. Паропровод прорвало, и ни один механизм не работает. И вот он идет домой, и у него есть цветы, и он планирует удивить свою жену. Он пригласит ее на ужин и поблагодарит за то, что она хорошая жена, хорошая мать и содержит дом в порядке. За то, что она выполняет свою часть работы.

Выслушав рассказ Хотспура, Гослинг почувствовал, что у него пересохло во рту, и заподозрил самое худшее.

— И вот… этот пони возвращается домой, и что он там находит? — Хотспур выдержал долгую паузу и глубоко вздохнул, прежде чем продолжить: — Я скажу вам, что он находит… он находит мать своих жеребят, свою жену, под незнакомцем. Это выбивает его из колеи. Да, это так. Он теряет рассудок прямо на месте. Он не помнит, что было дальше, понимаете?

Гослинг изумленно моргнул и услышал, как Севилья сглотнул.

— Значит, этот пони теряет рассудок и совершенно не помнит, что убил свою жену или незнакомого пони, который трахал ее, пока его жеребята были в соседней комнате. И это не обычное убийство… нет… это грязно. Этот пони пинает и топчет свою жену и незнакомца до смерти, а потом, все еще окровавленный, идет в спальню, где находятся его жеребята, и держит их на копытах, и плачет, но он ничего не помнит обо всем этом, понимаете?

Для Гослинга измена была едва ли не худшим, что может случиться в отношениях. Ему было противно, даже отвратительно, но он также чувствовал сочувствие. Он видел боль в глазах Хотспура, горе, печаль.

— Принцесса Луна сама вмешалась, после того как этот парень заявил, что не помнит, что произошло во время полицейского допроса. Были посланы надзиратели. Но принцесса Луна, услышав эту историю, сама отправляется в Мэйнхэттен, чтобы узнать правду. И узнает… узнает, что бедняга сорвал крышечку и на какое-то время потерял все свои мозги. Так что это называется "преступление на почве страсти", и бедного пони отдают под суд. Он просит о пощаде, но признается в своем преступлении, потому что даже когда все превратилось в лошадиные яблочки, он все равно хочет поступить правильно. Его мама и папа поддерживают его на каждом шагу, стараясь поступить правильно.

Не удержавшись, Гослинг задумался, как бы поступила в такой ситуации его мама.

— Принцесса Луна, она отменяет решения судов и обходит все… она милосердна, она… она понимает страсть… она понимает, что в момент слепой, безумной ярости ты можешь потерять свои пернатые шарики. Поэтому… она предлагает пони выбор. Жизнь в колонии с подрезанными крыльями или жизнь в ночном патруле, пока он не станет слишком старым, чтобы служить, и тогда он сможет выйти на свободу. И вот этот пони вступил в ночной патруль, а теперь сидит в поезде и объясняет, как он оказался в этой переделке.

— Проклятье. — Это было все, что Гослинг смог сказать. Он почувствовал, как сжимаются мышцы его челюсти.

— Единственное, что меня утешает, — это то, что мои жеребята сейчас с моими родителями. Ее родители пытались получить опекунство, но им отказали. — Хотспур устало вздохнул, а затем на его морде расплылась горько-сладкая улыбка. Он поднял голову и поправил шлем, а затем повернул голову, чтобы посмотреть в окно.

— Вы не возражаете, если я напечатаю это? — спросил Севилья, — Я собирал истории солдат, и эта история достойна того, чтобы ее рассказать.

— Нет, об этом уже писали в газете, — пренебрежительно сказал Хотспур.

— Да, но рассказывал ли кто-нибудь из пони эту историю с вашей точки зрения? — Голос Севильи был тихим, спокойным и обнадеживающим. Вежливый земной пони уставился на Хотспура, который смотрел в окно.

Покачав головой, Хотспур вздохнул…

— Нет… никто не рассказывал эту историю с моей точки зрения.

— Ну что ж, — ответил Севилья, — раз уж у нас есть время, давайте это изменим.

* * *

Наблюдая за тем, как мир проносится мимо, глядя в окно, Гослинг слушал беседу Севильи и Хотспура. Жизнь в Бронке… Гослинг знал ее слишком хорошо. Это был суровый квартал, наполненный еще более суровыми и жесткими пони. Но там можно было найти и много хороших пони. Это был один из самых бедных районов Мэйнхэттена, заполненный трущобами, хибарами и фабриками, которые повсюду источали загрязнения. У пони Бронков была своя манера говорить, свой способ делать вещи и свое особое отношение. В каком-то смысле было приятно снова услышать сильный акцент старого района.

Мать Гослинга изо всех сил старалась не говорить так, но даже она иногда срывалась, если сильно волновалась. Она старалась не допустить, чтобы он слишком часто срывался, постоянно ругала его за то, что он говорит как хулиган. Она старалась, чтобы он был культурным, утонченным и умел хорошо себя подать.

У Хотспура таких фильтров не было, и когда он заговорил, Гослинг вспомнил о доме. Дом? Ну, это был уже не дом, а место, где он родился и вырос. Оно сделало его твердым, жестким, и он знал, что жизнь там как-то связана с тем, что он стал хорошим солдатом.

— Когда растешь в такой бедности, как мы, у тебя появляются другие ценности. Твое слово что-то значит. То, что тебя уважают, тоже что-то значит. У тебя нет денег, понимаешь, но у тебя есть честное слово и уважение.

Гослинг кивнул в знак согласия, хотя и смотрел в окно. Он слегка улыбнулся, услышав, как Хотспур произносит слово "ценности", нахлынули воспоминания. "Це-сти". Гослинг понимал его слишком хорошо. Его собственная репутация была безвозвратно испорчена Скайфайр, и он нигде не мог добиться уважения. А может, это просто переживания какого-то тупого жеребенка, который слишком много внимания уделял тому, что его обвинили в гействе. Может быть, бегство из дома было чрезмерной реакцией. Может быть, все сложилось бы иначе, если бы он смог пережить издевательства, оскорбления и постоянную травлю. Возможно, он и смог бы это вынести, но связанное с этим насилие вышло из-под контроля.

— Значит, слово пони имеет большое значение, — сказал Севилья Хотспуру.

— У нас много земных пони, и все они живут в одном месте, — ответил Хотспур, — и все они очень честные. Ну, большинство из них. Но есть и плохие земные пони. — Хотспур сделал паузу, на мгновение закрыл глаза, покачал головой, потом открыл глаза и продолжил: — Но в целом эти земные пони — хорошие ребята. А потом у вас есть пегасы, а мы, пегасы, уже давно придерживаемся принципа уважения, это восходит к нашим военным традициям и нашим корням. А у вас эти пони живут все вместе, все вместе, тысячи живут в одном городском квартале, и эти ценности, видите ли, все эти ценности как бы смешиваются, так что все сводится к твоему слову и к тому, чтобы тебя уважали.

— В этом есть смысл. — Перо Севильи выводило буквы в быстром темпе, чтобы поспевать за произносимыми словами. — Хм, теперь в Гослинге стало немного больше логики.

Услышав Севилью, Гослинг рассмеялся так сильно, что его доспехи зазвенели, но ничего не сказал. Он подумал о Мэйнхэттене. Некоторые пони называли его "плавильным котлом". В Мэйнхэттене можно было найти все понемногу, несмотря на то что это был преимущественно город земных пони. В Мэйнхэттене было много земных пони, а земные пони умели создавать еще больше земных пони, так казалось Гослингу.

Размышления Гослинга прервало ощущение, что поезд замедлил ход. Он вгляделся в деревья и фермерские угодья вокруг, пытаясь понять, не разыгрывает ли его разум. Нет, поезд замедлял ход. Он посмотрел на Хотспура и спросил:

— Эй, я думал, это экспресс до Империи?

— Так и есть, — ответил Хотспур, — но, черт возьми, это случилось гораздо раньше, чем ожидалось.

Гослинг, в меру умный пони, начал размышлять о поведении Луны и Селестии за ужином, он думал о себе, о своей значимости и о своем будущем. Ему не потребовалось много времени, чтобы все обдумать, как вдруг поезд остановился.

— Меня используют как приманку, не так ли? — спросил Гослинг.

— Да, — ответил Хотспур.

— Я не против того, чтобы меня использовали как приманку, я готов выполнять свою работу как солдат, но в этом поезде полно гражданских. — Брови Гослинга нахмурились под шлемом, и он покачал головой, чувствуя, что начинает злиться.

— Позвольте остановить вас, — обратился Хотспур к Гослингу, — в этом поезде нет гражданских. Все, кого вы видите, — в ночном патруле или в гвардии… за исключением агентов С.Л.Р.М.Э на борту.

Прежде чем Гослинг успел спросить, что такое С.Л.Р.М.Э, он заметил, что небо заполнили пегасы. Они вылезали из сараев, из дыр в земле, затянутых брезентом и камуфляжем, выскакивали из деревьев. Все они направлялись к поезду.

— Ух ты… сейчас начнется. — На кривом, покрытом шрамами лице Хотспура расплылась безумная, маниакальная ухмылка. — Помните, все пони… когда нас возьмут на абордаж, выглядите как мягкие, беспомощные гражданские. Мы можем удивить их только один раз.

Севилья, копавшийся в своей сумке, достал не одну, а две камеры, скобу для земных пони и бандольеру с пленкой. Он надел бандольеру на тело, пристегнул скобу к шее и закрепил камеру на скобе. Вторую он прикрепил к бандольеру. На его лице появилось мрачное выражение. Пришло время добыть себе сенсацию.

По всему Гослингу было видно, что пони готовятся к беспорядку. Он слышал, как говорили, что с ночным патрулем что-то не так, и это было правдой. Каждое слово было правдой. Некоторые пони выглядели задорно, и им приходилось сдерживать себя, чтобы не выдать сюрприза. На краткий миг Гослингу стало жаль того, кому предстояло взойти на борт этого поезда. Раздался визг, когда поезд остановился.

— Гослинг, тебе нужно держаться поближе к Севилье и следить за его безопасностью, — негромко сказал Хотспур. — Мне нравится Севилья, и я хочу, чтобы он мог рассказать мою историю, когда все закончится. Так что ты его береги, усек?

— Да, усек, — ответил Гослинг, удивляясь, как и почему два пегаса используют жаргон земных пони. Давай Бронк, вот как. — Севилья, что бы ни случилось, держись рядом со мной, хорошо?

— Хорошо. — Севилья кивнул. — Я ведь скоро стану знаменитым, правда?

— Да. — Хотспур ухмыльнулся, глядя на встревоженного репортера. — Если ты проливаешь кровь вместе с нами, значит, ты один из нас!

* * *

В другом вагоне послышался звон стекла. Гослинг услышал крики. Ему приходилось убеждать себя, что все в порядке и что на борту поезда нет гражданских лиц — все, что он слышал, было притворством, чтобы заставить нападавших ослабить бдительность. Он чувствовал, как начинает нервничать. Гослинг никогда не был сторонником насилия, оно ему не нравилось, но он понимал, что иногда оно неизбежно. Он опустил взгляд на свое тело, думая о том, насколько больше он стал с той ночи, когда у принцессы Кейденс случился всплеск. Больше, сильнее и, несомненно, способнее. К тому же он прошел боевую подготовку. Он больше не был испуганным жеребенком из средней школы. Он прошел боевой лагерь и научился немного владеть копытами.

Дверь между вагонами открылась, и в нее вошел пегас, за которым следовала целая свита других пегасов. Он был высоким, бледного, неяркого оттенка зеленого, который при правильном освещении можно было принять за белый, и с ярко-малиновыми глазами. Гослинг заглянул в эти глаза и что-то почувствовал, но не был уверен, что именно. Он увидел хитрость, опасную хитрость, и горячую преданность, которую можно было назвать лишь рвением. Он имел дело с истинно верующим приверженцем.

— Вот он, — сказал пегас, — будущий принц. Пойдемте тихо и никто не пострадает. Поступайте правильно ради своих пони, ваше высочество. — Пегас говорил язвительным, насмешливым голосом, пробираясь по узкому проходу поезда.

— Эй, у меня есть идея, — ответил Гослинг с ухмылкой, — как насчет того, чтобы найти для тебя подходящую отвертку…

— Что? — Пегас приостановился, его глаза сузились, и он не выглядел позабавленным.

— О, я просто подумал, что тебе понадобится что-то, чтобы открутить себя, когда все закончится, — объяснил Гослинг. Закончив говорить, он захихикал и стал ждать.

— Я так устал от идиотов, — с раздражением произнес пегас, глядя на своего спутника, который стоял рядом с ним. — Охраняй будущего принца и проследи, чтобы ему заткнули рот.

— Вы совершаете ошибку. — Хотспур поднялся со скамьи и встал перед Гослингом. Он улыбнулся странному пегасу и стукнул копытом по полу, когда Тсс поднялся и встал рядом с ним.

— Да, моя ошибка в том, что я не взял с собой пони, чтобы научить тебя грамматике, — ответил пегас с ревностным видом. — Отойди в сторону, и ты не пострадаешь, слабоумный полудурок, который не умеет читать предложения.

— Эй, знаешь что, Тсс? Мне не нравится этот парень. — На морде Хотспура появилась опасная зубастая ухмылка, и он сделал шаг навстречу незнакомцу. — А что, если я скажу, что тебе сейчас надерут задницу?

— Тогда я бы сказал, что ты бредишь, — ответил пегас. — Нас больше сотни. Мы захватили локомотив. Мы контролируем поезд. А что есть у вас? Идиот-красавчик…

— Эй, я не идиот! — ответил Гослинг из-за спины Тсс-а. — Но, черт возьми, я хорошенький! Ты должен признать!

— Как я уже говорил, идиот-красавчик, два из эскорта и, похоже, репортер. Спроси себя, стоят ли твои ошибочные, идиотские идеалы того, чтобы за них умирать, прежде чем произнести еще одно пустое слово. — Пока странный пегас говорил, через другую дверь вагона ввалились еще пегасы, оставив Гослинга и его спутников окруженными с двух сторон.

— Твоя мама тоже считала бы меня красивым, — сказал Гослинг со смехом, — и я очень даже ничего.

— Я потрясен вашей зрелостью… наш будущий принц, леди и джентльмены. — Задорный пегас оглядел пассажиров, сидящих на скамейках. — Этого пони ваша принцесса выбирает себе в мужья. Вы не потрясены?

— Эй, это низко, когда речь идет о ходячей рекламе контрацептивов… Видите, вот что случается, когда вовремя не вытаскиваешь… получаешь вот этот зачатый с помощью конской спермы, неудачный аборт ножом.

— Оооо даааааауж! — сказал один из пассажиров.

Глаз рьяного пегаса начал подергиваться:

— Охраняйте принца и вырежьте ему язык!

* * *

Трудно сказать, что именно произошло дальше, но ситуация стала интересной. Гослинг оказался втянут в драку. Он никогда раньше не был в драке. Он учился копыпашному бою, но это была его первая драка.

Для Гослинга многое изменилось. Он уже не был тем щуплым жеребенком, каким был в школе. Его тренировки гвардейца были весьма основательными. Он думал об этом, когда наносил удар головой по напавшему на него пегасу, врезаясь головой в шлеме в незащищенный череп нападавшего. От резкого движения у него закружилась голова, и он почувствовал, что голова плывет, как будто он пьян. Придя в себя, он повернул голову, прицелился и ударил другого пегаса по морде. Он ударил с такой силой, что это удивило его самого.

Вокруг него роились тела, бой был плотным и хаотичным. Он держался рядом с Севильей, а земной пони был занят тем, что снимал драку вокруг них. Гослинг сбил с ног еще одного пони, который бросился на него, и остался между Севильей и опасностью.

— У него есть камера! Он видел наши лица! Хватай камеру!

На него набросились, и Гослинг напрягся. Ночной патруль влился в вагон, чтобы присоединиться к драке. Вокруг слышались звуки страшного насилия. Тсс пробирался сквозь нападавших, нанося им колющие и режущие удары когтями, отбивая головы и топча их.

Хотспур кромсал своих врагов. Он двигался уверенно и ровно, как опытный ветеран. Его ухмылка была кровавой, а из ноздрей струилась алая жидкость. Он пинал, толкал, топтал и крушил своих врагов.

Один из нападавших вырвал одну из скамеек, поднял ее ногами над головой и ударил ею Тсса по шлему. Большой пегас повернулся лицом к разбившему ему голову и издал фырканье, которому мог бы позавидовать буйвол.

— Прости, — сказал пегас, отступая назад и роняя свое импровизированное оружие.

Тсс, твердо веривший в старую пословицу "извинения не всегда помогают", ударил пегаса, и тот вылетел в окно. Стекло разлетелось на сотни мелких осколков, а пони, вылетевший в окно, был разрезан на ленточки.

Ночной пегас закончил играть в добрые игры.

— ХИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИЙЯ! — Земная пони кремового цвета пронеслась через всю эту кутерьму, приземлилась на передние копыта и с силой ударила пегаса, подкрадывавшегося к Гослингу сзади. Ее задние ноги уперлись в пол: одна — влево, другая — вправо, и она ударила ногой двух других пони, которые слишком близко подошли к Севилье, пытаясь завладеть его камерами.

К удивлению Гослинга, это была Бон-Бон, кондитер, которому он доставил депешу. Он толкнул одного из нападавших в ее сторону и наблюдал, как она наносит жестокий удар по его крылу. Он слышал, как ломаются кости, — это было похоже на то, как пони пережевывает большой кусок сельдерея. Он вздрогнул. Кондитер была злой.

Вдохновленный неудачной атакой на Тсс, Гослинг подтащил скамейку и со всей силы замахнулся ею на пони, пытавшегося лягнуть Бон-Бон. Он замахнулся слишком сильно — скамейка сломалась в его ногах, а пони упал на пол, как мешок с картошкой.

Скамеек оставалось много. Он вырвал еще одну, прицелился и замахнулся на пони, который только что лягнул Хотспура. Он нанес скользящий удар твердым краем скамейки прямо под ухом пони и ударил с такой силой, что у пони рассеклась щека.

Схватка становилась все более кровавой.

Разбитое стекло попадало под копыта и хрустело под бронированными стрелками Гослинга. Севилья встал на скамейку, чтобы избежать битого стекла. Вторгшимся пегасам не повезло. С каждым шагом они наступали на острые щепки и осколки битого стекла, оставляя после себя окровавленные отпечатки копыт и исколотые стрелки.

Когда Гослинг двинулся в атаку на пони, раздалась яркая вспышка камеры Севильи, а затем Гослинг обнаружил, что его движения ограничены. Что-то дернуло его за ногу. Он обнаружил, что один из нападавших набросил кандалы на его левое переднее копыто. Поднявшись на задние ноги, Гослинг покачнулся — равновесие все еще было плохим — и рывком левой ноги подтащил к себе своего потенциального похитителя.

Когда похититель заскользил по разбитому стеклу, Гослинг нанес ему сильный удар правой. Из рассеченной губы пегаса хлынула кровь. Гослинг ударил его еще раз, и еще, а затем обмотал длинную цепь вокруг шеи пони и начал душить. Что-то ударило его в бок, но броня поглотила большую часть удара. Когда другой пони попытался повалить его, он дернул пони, которого душил, выставив перед собой в качестве щита.

Тсс сделал выпад, его пасть широко раскрылась, и он перекусил цепь, связывавшую Гослинга с его потенциальным похитителем. Зарычав, Гослинг оттолкнул от себя пони, которого душил, и сшиб нескольких пони, пытавшихся добраться до Севильи.

Услышав крик Севильи, Гослинг обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что группа парящих пегасов пытается пролезть через разбитое окно и схватить его. Земной пони был ранен зазубренными осколками стекла, торчащими из оконной рамы.

Не раздумывая, Гослинг бросился на помощь своему другу, не думая о собственной безопасности. Он схватил Севилью передними ногами и попытался втащить его обратно. Броня защищала его от стекла, скребущего по животу, но пунцовые струйки стекали с обоих крыльев, впитываясь в перья, и падали на пол.

Он уперся задними копытами в стену и дернул, изо всех сил натягивая Севилью. Что-то тяжелое ударилось о его шлем, и в ушах зазвенело, как колокол, а в глазах расцвели вспышки звезд. Что-то ударило его снова, а потом и в третий раз. Он с трудом держался на ногах.

Севилья все еще фотографировал, фиксируя каждый невероятный момент на пленку. Гослинг собрался с духом, но почувствовал, что его хватка на Севилье ослабевает. Он услышал болезненный крик своего друга, и что-то в этом звуке привело Гослинга в ярость. Он зарычал, когда в нем проснулся внутренний пегас. Впервые в жизни он почувствовал это, что-то дикое и первобытное. Его звериная сущность пробудилась от долгой, приятной спячки, и она была в ярости.

Он не пытался затащить Севилью внутрь, он оттолкнул Севилью, и Гослинг бросился в окно. Он нанес мощный апперкот бронированным копытом, отбросив голову похитителя Севильи назад, и пегас рухнул на землю. Гослинг нанес страшный двойной удар ногой в бок, как учил его инструктор. Его бронированные задние копыта врезались в брюхо и пах одного из похитителей Севильи. Тонкий красный туман заполнил воздух между задними ногами пегаса, и он сам рухнул на землю. Гослинг подхватил своего друга на передние ноги и вместе с ним взлетел вверх.

Не зная, что еще сделать, он приземлился на крышу вагона и усадил Севилью на него. У него уже была компания. Он стоял и ждал, скривив губы в злобном оскале. Севилья лежал окровавленной кучей, но у земного пони каким-то образом хватило сил сделать снимок.

Подоспела помощь, Бон-Бон кувырком приземлилась в дальнем конце вагона и поспешила туда, пока над головой кружили враждебные пегасы. Тсс врезался в разбитое окно, разбрасывая стекло и осколки дерева. Он поднялся в воздух, хлопая кожистыми драконьими крыльями, и с громоподобным, потрясающим ударом металла о дерево приземлился на крышу вагона.

С золотой вспышкой появился еще одина пони — мятно-зеленый единорог.

Севилья окутался золотистым пузырем, когда мятно-зеленый единорог подняла вокруг него щит. Она стояла в защитной стойке и хмурилась, ее ярко-золотые глаза сверкали от гнева. Когда один из летающих враждебных пегасов подлетел слишком близко, она ударила его мощным пирокинетическим зарядом, который поджег его крылья. Из пегаса повалил огонь и клубящийся черный дым, и он рухнул на поле рядом с поездом.

Поднявшись вверх, Гослинг схватил голову атакующего пегаса между передними копытами, а затем врезался головой в шлеме в незащищенный череп еще одной жертвы. Раздался влажный хруст, из теперь уже неправильно сформированных ноздрей хлынула ярко-красная кровь, и пони упал на землю.

Хотспур уже поднялся на крышу и сражался, а на него набросились новые пегасы. Зеленая единорожка стреляла по ним, попадая в одних и промахиваясь по другим, а Севилья не переставал фотографировать.

Услышав за спиной шум крыльев, Гослинг обернулся как раз вовремя, чтобы поймать мощный двуногий удар по морде. Хотя шлем защищал голову, он был открытым и не обеспечивал особой защиты. Звезды кружились в его глазах, и он с трудом мог определить, в каком направлении двигаться — вверх или вниз. Он упал на землю и врезался в грязь спиной вперед, когда рой пегасов устремился за ним.

Четыре маленьких аликорна кружили вокруг его головы, и все они выглядели обеспокоенными. Нет, пять аликорнов. Одна из них была меньше остальных, и ему было трудно ее разглядеть. Он лежал на спине, задыхаясь, кровь текла по горлу и душила его.

— Вставай! — призывала Крошка Селестия, кружась над головой.

— Не сдавайся! — добавила Крошка Луна.

— Будь храбрым! — сказала маленькая Кейденс.

— Ты в порядке, миста Гус? — обеспокоенным голосом спросила Крошечная Флурри Харт.

— НЕ ЛЕЖИ ЗДЕСЬ, ИДИ И НАДЕРИ ИМ ЗАДНИЦУ! — прорычала Твайлайт, обхватив обеими передними копытами рот. — ПОДДАЙ!

У Твайлайт была правильная мысль. Гослинг перевернулся на копыта и выплюнул огромную порцию мокроты, смешанной с кровью. Взмахнув разорванными окровавленными крыльями, он поднялся в воздух и бросился навстречу нападавшим. Из-за проблем с равновесием и только что полученного удара по морде Гослингу было трудно сохранять устойчивость в воздухе. Не обладая достаточной ловкостью, он врезался своим бронированным телом во встречного пегаса и услышал хруст хрупких косточек крыльев.

— Врежь этому в промежность! — крикнула Твайлайт, прежде чем исчезнуть в небытии.

Будучи хорошим солдатом, Гослинг повиновался приказам несуществующей принцессы. Он ударил апперкотом пегаса, который летел вниз, чтобы атаковать его. Раздался громкий вой, мокрый мясной звук, и пегас, который, сжимаясь в комочек, перевернулся на спину, упал с неба. Он врезался в край крыши поезда, сначала позвоночником, согнувшись под неестественным углом, а затем упал на землю, скрутив тело так, как обычно это было невозможно.

* * *

Приземлившись на крышу, Гослинг понял, что нападавшие редеют. Он немного прихрамывал, стоя рядом с Тсс-ом. Он беспокоился за Севилью. Под ним, внутри поезда, слышались звуки боя. Было много криков, криков боли и мольбы о пощаде. Ночной патруль не был склонен к милосердию. Монстры, с которыми они сражались, не имели понятия о пощаде или милосердии, и это сделало ночной патруль злобным и неумолимым отрядом.

Хотспур, его шерсть и доспехи были обагрены как его кровью, так и кровью его врагов, осматривал окрестности, пытаясь разглядеть, не приближается ли подкрепление. Он стоял, прикрыв глаза крылом, как козырьком, и пытался разглядеть, в то время как другие члены ночного патруля отбивали у пони все попытки напасть на крышу.

Раздался мощный взрыв, и следующая за ним вагон вспыхнул. Во все стороны полетели горящее дерево и стекло. Послышались крики, но Гослинг и остальные не могли разобрать, что говорят, — в ушах звенело. Севилье каким-то образом удалось запечатлеть этот момент на пленку.

— Полагаю, они прихватили с собой динамит в качестве запасного варианта! — воскликнул Хотспур. — Возможно, чтобы взорвать мост, если нам удастся сбежать. — Окровавленный пегас стукнул себя по шлему, пытаясь унять звон в ушах.

Пока Хотспур стучал по шлему, раздался еще один взрыв, на этот раз дальше по ходу поезда. Еще один вагон разлетелся на осколки стекла и пылающие щепки дерева. Дым черным столбом поднялся в небо.

Как раз в тот момент, когда Гослинг собирался что-то сказать, локомотив взорвался. Весь поезд содрогнулся, а затем Бон-Бон испуганно вскрикнула, когда вагоны впереди начали падать один за другим, опрокидывая следующий за ним.

Когда кувыркающиеся вагоны приблизились, Гослинг схватил Севилью, Тсс — Бон-Бон и мятно-зеленую кобылу, а Хотспур вместе с остальными взлетел в воздух как раз в тот момент, когда вагон, в котором они стояли, опрокинулся.

Поездки в Кристальную империю не будет… не сегодня.

## Глава 47

* * *

Беспокоясь за друга, Гослинг стоял над Севильей и наблюдал, как медик приступает к трудоемкой работе по перевязке окровавленного земного пони. Гослинг не обращал внимания на собственные раны. Вокруг него его товарищи помогали раненым и отгоняли нападавших. В небо поднимались столбы дыма, а от едкого запаха гари у всех пони слезились глаза.

— Я хочу, чтобы немедленно были организованы разведывательные патрули! — рявкнул Хотспур. — Проверьте все фермы вокруг! Мы должны знать, все ли в порядке с этими семьями! Оцепить периметр! Эти пегасы налетели мощно и быстро, так что проверьте все в радиусе одного крыла!

— Есть, капитан Хотспур! — ответил пегас.

Повернувшись лицом к своему новому другу, Гослинг посмотрел Хотспуру прямо в глаза:

— Ты не говорил мне, что ты капитан… Я не обращался к тебе как к своему старшему офицеру…

— Прекрати, солдат, — сказал Хотспур командирским голосом. Акцент исчез, но не полностью. Он окинул окружающий мир стальным взглядом, и ярость горела в его глазах, как живые угли. — Тебе нужно нанести на крылья немного кровоостанавливающего средства.

— Я в порядке. — Гослинг расправил крылья и осмотрел их. Увиденное ему не понравилось. Глубокие порезы, выпавшие перья — на некоторые повреждения было жутко смотреть. Возможно, все было хуже, чем он думал. С таким выбросом адреналина, как сейчас, боль казалась притупленной, отстраненной, но он чувствовал ее, когда смотрел на это. Его губы скривились, и он зашипел.

— Принцесса Луна сказала, что наградит меня плетьми, если я не присмотрю за вами. — Хотспур заметил спешащего к нему медика и крикнул: — Эй, ты, морда, иди сюда!

Единорог подбежал к Хотспуру и указал на Гослинга. Увидев крылья Гослинга, единорог достал контейнер с порошком для остановки крови и сразу же начал посыпать им крылья Гослинга, нанося обильную пыль. Гослинг чихнул.

Кровоостанавливающий порошок обладал чудесным охлаждающим эффектом, и теперь крылья Гослинга казались прохладными. Он стоял с распростертыми крыльями, и ветерок обдувал его ребра. Его слегка пошатывало, голова немного кружилась, а голова начинала болеть. Его крылья были покрыты белыми и багровыми полосами от проступившей крови. В том, что крылья потом придется чистить, сомневаться не приходилось.

— Капитан! — крикнул земной пони, подбегая к нему. — Хорошие новости! Мы захватили очень важную добычу! — Земляной пони запыхался, его бока вздымались, а глаза остекленели от боли. — Его все еще пытаются усмирить. Его приведут к вам в самое ближайшее время!

— Отличная работа, — ответил Хотспур.

Повернув голову, Гослинг посмотрел на Бон-Бон, которой заматывали марлей неприятную рану. Он мгновение смотрел на нее, а затем тихим голосом сказал:

— Я полагаю, что вы не кондитер.

— О, это так, — ответила Бон-Бон, — но я еще и специальный агент "Свити Дропс". — Она одарила Гослинга усталой улыбкой, пока медик продолжал свою работу. — Вы доставили мне ту самую депешу, в которой говорилось о необходимости подготовиться к этому путешествию. Приятно, что принцесса Селестия нашла себе любимого пони. — Кобыла посмотрела на свою спутницу — зеленую единорожку — и увидела, что та занята перевязыванием ран какой-то пони. — Это специальный агент Лира. Мы оба агенты С.Л.Р.М.Э. Вы можете рассчитывать на то, что скоро получите от нас весточку, рядовой Гослинг. Ex Ignis Amicitiae.

— Погодите, вы из корпуса связи? — Гослинг смотрел на кобылу с нескрываемым изумлением.

— Нет, — ответила Бон-Бон, — но именно там мы набираем девяносто девять процентов рекрутов. — Она повернулась, чтобы посмотреть на Гослинга. — Время от времени мы находим пони, из которого получается достойный агент, не принадлежащий к разведке, и вербуем их. Как, например, моя подруга Лира.

— Подождите, а что это за организация С.Л.Р.М.Э? — спросил Гослинг.

— Скоро узнаете, рядовой Гослинг. — Бон-Бон подмигнула Гослингу, кивнула и улыбнулась.

Подняв голову, Гослинг наблюдал за тем, как патрули начинают взлетать. Ситуация становилась все более контролируемой. Вокруг разрушенного, пущенного под откос поезда была выставлена охрана. Единороги использовали удушающие заклинания, чтобы потушить огонь. Бывали моменты, когда Гослинг завидовал магии. Простое заклинание герметичного щитового пузыря, из которого высасывался весь воздух, имело множество применений, и не только для усмирения пони.

Оглянувшись на звуки борьбы слева от себя, Гослинг увидел знакомого пони, которого тащили по грязи к капитану Хотспуру. Это был тот самый пони, который требовал отрезать ему язык. Не удержавшись, Гослинг рассмеялся. Это был не надменный и даже не высокомерный смех.

Один из пегасов, тащивших пленника, остановился и отдал честь капитану Хотспуру. Он стоял с грубой ухмылкой на покрытом шрамами лице, а когда пленник зарычал, пегас ударил его ногой по морде, отчего пленный пони застонал от боли.

— Капитан Хотспур, представляю вам бывшего капитана Тарбиана.

— Смотрите, парни, у нас тут предатель. — В голосе Хотспура звучало что-то злобное и опасное, что-то неприятное, обещающее насилие. И не обычного, заурядного насилия, а ужасного, чудовищного, ужасного насилия внутри мегаполиса. Здесь не было бордюров, но в крайнем случае могли сойти и рельсы.

Пленник поднял голову, его глаза сверкали ненавистью. Оба пегаса смотрели друг на друга, оба кипели, у каждого в глазах было убийство. Хотспур отвел взгляд и повернулся лицом к Тсс-у. Через мгновение взгляд Хотспура упал на Гослинга. После короткого времени, проведенного в задумчивом размышлении, он вернул свое внимание к пленнику, известному как Тарбиан.

— Это меняет дело, — сказал Хотспур низким, тихим голосом. — Ты не какой-то гражданский, которого нам придется усмирять. Нет… ты отступник и предатель. О, мы сделаем с тобой кое-что… плохое. По-настоящему плохие вещи. У нас в Бронках свои порядки, не так ли, Гослинг?

Выйдя вперед, Гослинг кивнул:

— Капитан, у нас есть висячий замок и наволочка?

— Нет, — ответил Хотспур, — Зато у нас есть Тсс.

— Этого хватит, капитан. — Гослинг стиснул зубы, и мышцы его челюсти сжались.

— Нет ничего хуже отступника и предателя, — сказала земная пони, стоявшая неподалеку и наблюдавшая за происходящим. Она стояла посреди растущей толпы окровавленных, избитых, выглядящих сурово, и все они, казалось, жаждали нового насилия.

— Он нужен нам живым, — испуганно произнесла Бон-Бон.

— Не завязывай хвост узлом. — Крылья Хотспура хлопали по его бокам. — Он будет жить… но он не захочет жить. — Хотспур посмотрел на Тсс-а и кивнул. — Тсс, проследи, чтобы его привели в чувство.

Не успели слова покинуть рот Хотспура, как большой драконий гибридный пони откликнулся. Крыло вырвалось наружу, разворачиваясь с потрясающей скоростью, и его конец ударил Тарбиана по морде. Пленник перевернулся, скорчился на земле, но не издал ни звука.

— У нас тут крутой парень. — Капитан Хотспур нахмурился, покачал головой, а затем сплюнул на землю рядом с тем местом, где дергался и брыкался пленник. Он отступил назад, посмотрел на Бон-Бон, которая теперь хмурилась, а затем вернул свое внимание к Тарбиану.

— Ты выступил против сестер… почему? — потребовал Гослинг.

Неподалеку от Гослинга Севилья щелкал фотоаппаратом, а автоматическое перо записывало каждое сказанное слово в блокнот. На морде окровавленного, избитого земного пони было выражение мрачной решимости, но в нем чувствовалась и злость. Он пострадал от копыт нападавших.

Тарбиан ничего не ответил, и это разозлило Гослинга. Хотспур, увидев гнев на лице Гослинга, сделал жест в сторону Тсс-а. Большой драконий пегас встал над Тарбианом и начал тыкать пленника в спину, прямо за суставами крыльев. После нескольких тычков он вонзил копыто прямо в нежное место между ребрами и бедренными костями и чуть ниже позвоночника.

На этот раз Тарбиан закричал в агонии, когда его ноги забились и заскребли. Он издал болезненный вопль, который перешел в хрип, задыхаясь и сворачиваясь в позу зародыша.

— Будущий принц Гослинг задал вам вопрос. Вам следует ответить. Тсс, если этот клоун не ответит, я хочу, чтобы ты сделал это еще раз. — Хотспур разразился жестоким, бессердечным смехом. — Он будет ссать кровью целую неделю.

— Эй… — Гослинг оказался в странном положении. Как бы он ни ненавидел пони, лежащего на земле, это казалось ему неправильным. Ему не нравилось, как Бон-Бон смотрела на него, и ему не очень нравилось выражение неодобрения на ее мордочке. Гослинг сделал шаг вперед и встал рядом с Хотспуром.

— Если мы начнем пытать их, они начнут пытать нас, если схватят.

— Уже пытают, — ответил Хотспур, хмуро глядя на Гослинга. — У одного из наших разведчиков выщипали перья.

Ярость бурлила в голове Гослинга, и в этот момент он понял, что если отдаст приказ избить или убить Тарбиана, то присутствующие солдаты поспешат его исполнить. Его беспокоило, что он поддался искушению. Он вспомнил о нападении: он чувствовал запах гари, в воздухе висела вонь крови, а бывший капитан Тарбиан ополчился на сестер.

— Почему ты это сделал? — спросил Гослинг. — Чего ты думал добиться? Ты понимаешь, насколько ты глуп? Севилье даже не понадобилась бы его камера… Принцесса Луна могла бы войти в любой из наших разумов и узнать, как выглядят ваши лица и ваши голоса. Ты затеял драку, которую не сможешь выиграть.

— Вот почему мы сражаемся, — сказал Тарбиан слабым, хнычущим голосом. — Это тирания… у нас нет выбора, кроме как подчиняться им… делать все, что они говорят… у нас нет возможности сопротивляться им… у нас нет возможности сказать им "нет". Сестры правят всеми нами, хотим мы этого или нет. У нас нет выбора, у нас нет голоса, у нас нет другого выхода, кроме как делать то, что нам говорят… и это тирания. Никогда не будет равенства, пока они продолжают править… Три племени были едины и стремились к равенству, но одно племя все равно остается выше других.

— Ты даже не понимаешь, от чего нас защищают сестры… они не тираны, — ответил Гослинг, покачав головой. — Мы вольны делать то, что хотим. Они нас не держат. У нас есть собственное право распоряжаться.

— Мне не кажется, даже сейчас меня подавляют…

— Ты только что напал на нас и, возможно, убил кучу своих бывших братьев и сестер! — огрызнулся Гослинг.

На мгновение он был уверен, что сейчас выйдет из себя, что с его уст сорвется приказ избить или убить Тарбиана. Он сделал шаг назад, глубоко вдохнул и замолчал. Сейчас не время обсуждать политику.

— Все это уравнительное движение — полная ерунда. — Хотспур покачал головой. — На самом деле это тонко завуалированное движение за превосходство пони, которому удалось обмануть кучку слабоумных идиотов, заставив их поверить в ошибочные представления Старлайт Глиммер о равенстве. Вы, ребята, захватили ее движение, извратили его и без того запутанные идеалы, а потом сделали еще хуже. Теперь вы охотитесь за слабоумными, глупыми, мягкотелыми типами, кормите их этим потоком мусора о равенстве и тирании, а сами продвигаете свои собственные беспорядочные планы, надеясь каким-то образом получить свое собственное маленькое королевство.

— Они считали, что, захватив Гослинга, получат козырь. — Бон-Бон встала рядом с Гослингом и посмотрела на пленника сверху вниз. — Вы хотели уступок, платформы для заявления и обмена пленными. Вы верили, что принцесса Селестия согласится на ваши требования, чтобы вы вернули ей того, кого она любит.

Повернув голову, Тарбиан уставился на Бон-Бон, в его глазах читалась ненависть.

— Вы выходите на улицы и вербуете бездомных, беспомощных и отчаявшихся. Было легко проникнуть в ваш маленький культ. Было легко обнаружить ваши ячейки. У нас повсюду есть агенты. Вы не так умны, как вам кажется. — Бон-Бон печально покачала головой, усаживая пони на землю. — Ты заключал сделки с преступными семьями Мэйнхэттена. Ты вступал в сговор с другими. И я почти уверена, что, потратив достаточно времени и усилий, мы найдем связи между вами и прессой… Ваша цель — нестабильность. Выставляя сестер в дурном свете, создавая впечатление, что они не контролируют ситуацию или что их контроль ослабевает, вы можете привлечь все больше и больше пони к своей цели, которая приведет к мертвому будущему, мертвому миру, поскольку без сестер нет жизни и мира.

Глаза Гослинга сузились, когда он обдумывал слова Бон-Бон. Это была война иного рода, и в ней не было обычных полей сражений. Если уж воевать, то с условиями, которые делали пони восприимчивыми к посланиям уравнителей, нужно было бороться. Необходимо было бороться с бедностью. Нужно было бороться с бездомными, беспомощными и отчаявшимися. Причины должны быть устранены.

Это была война идеологий.

## Глава 48

* * *

Несколько единорогов ходили вокруг и убирали опасные осколки разбитого стекла. Патрули приземлялись и взлетали с метрономической регулярностью. Раненые и мертвые были под присмотром. Пленников заковали в кандалы и поставили под охрану. Стража наводила порядок в хаосе точно так же, как пони наводили гармонию в окружающем их дисгармоничном мире.

Посреди всего этого управляемого хаоса Гослинг наблюдал за всем происходящим, впитывая все это в себя и смиряясь с новой реальностью, в которой он оказался. Никогда больше он не сможет рискнуть сесть в поезд, причем гражданский. Конечно, он мог бы поехать на поезде, и ничего бы не случилось. Он может прокатиться на поезде дюжину раз, и каждый раз ничего не случится. Но если что-то случится, если кто-то из пони нанесет удар по нему или принцессам, будет еще один такой же день, как сегодня, а может, и хуже. Это была отрезвляющая мысль.

Но это не была ни сокрушительная, ни удручающая мысль. Гослинг ощутил мрачное чувство примирения. Такова была цена его счастья. Он не мог ничего изменить. Таков был мир, в котором он жил. Лучшее, что он мог сделать, — это смириться с этим и попытаться изменить ситуацию к лучшему.

— Сэр, в соседнем фермерском доме захвачены еще пони, — доложил пегас капитану Хотспуру и отсалютовал крылом. — Семья была у них в заложниках, но они сдались. Никто не пострадал.

— Хорошо. — Лаконичный ответ Хотспура также сопровождался салютом. Пегас сразу же взлетел, и капитан наблюдал за его полетом. Хотспур выглядел усталым, глаза слезились от дыма.

— Мы не чудовища, — сказал Тарбиан, сидя в кандалах в нескольких метрах от него.

— Повтори? — спросил Хотспур.

— Мы не чудовища, — повторил Тарбиан, — я понимаю, что сегодняшние события повлияли на ваше представление о нас, но мы не чудовища. Мы не хотим бессмысленных убийств. Мы не хотим причинять пони боль. Мы хотим их освободить.

— Лошадиные яблоки! — Хотспур выплюнул это слово и взглянул на Тсс-а, словно собираясь дать команду большому грубому пегасу заставить пленника замолчать. — Что за куча лошадиных яблок! Вы привели больше сотни пони, чтобы попытаться схватить будущего принца Гослинга!

— И мы сделали это с добрыми намерениями. Мы привели себя в таком количестве, чтобы утихомирить толпу. Уменьшить число пони, которые могут попытаться стать героями. Непреодолимые препятствия заставляют наглых пони передумать. Если уж на то пошло, именно вы пришли сегодня, готовые творить насилие, приносить вред и убивать своих товарищей, и все это по приказу сестер.

— Да чтоб ты провалился! — Хотспур на мгновение стиснул зубы и топнул копытом. — Эй, умник, ты знаешь, почему пришлось вызывать гвардию? Потому что какая-то кучка придурков пошла и взорвала мост! И с этими засранцами надо было разобраться!

Тарбиан низко опустил голову и навострил уши:

— Я никогда не одобрял эти действия. Я выступал против них. Я пытался донести до них, что такие необдуманные действия только навредят нашему делу.

— Ебать, ребята, трещины дают о себе знать. Без культа личности циркового уродца, которым была Старлайт Глиммер, похоже, вы, ребята, не можете держать себя в копытах. — На морде Хотспура расплылась сардоническая улыбка. — Это меня радует, это точно.

— А ты — идиот, — ответил Тарбиан спокойным и невозмутимым голосом. — Захватив меня, ты ничего не добьешься. Если уж на то пошло, ты только усугубляешь ситуацию, устраняя один из спокойных голосов разума и сдержанности. Есть те, кто гораздо, гораздо хуже, и если я не буду рядом, чтобы заставить их замолчать, начнутся ужасные действия.

Хотспур посмотрел на Тарбиана сузившимися глазами:

— Это похоже на признание того, что все вы, ребята, террористы. То есть вы хотите сказать, что единственное, что мешает вашей группе быть анархистами-убийцами, — это вы сами. Вот это да!

Обмен мнениями закончился, и Гослинг замер, пытаясь осмыслить только что произошедшее. Тарбиан смотрел на горизонт, на небо вдалеке, на небо, которого он, скорее всего, больше никогда не коснется. Хотспур, с другой стороны, скрежетал зубами от ярости.

— Капитан? — спросил Гослинг.

— Я в порядке, просто в ярости, — ответил Хотспур, поворачиваясь лицом к Гослингу. — Я серьезно отношусь к своей клятве защищать и служить. Я дал слово. Честь и уважение… вы знаете, как это бывает. Я совсем другой пони, чем был в прежней жизни.

Кивнув, Гослинг немного понял его. Он тоже не был прежним пони. Он изменился, как в душевном, так и в физическом смысле. Он вырос, во многих смыслах этого слова, он изменился, он стал другим. Услышав звук фотоаппарата, Гослинг повернул голову и посмотрел на Севилью, который уже встал и передвигался, фотографируя все вокруг. Сколько снимков сделал сегодня его друг земной пони? Сотню? Тысячу?

Жизнь Севильи изменится навсегда. Он видел лицо врага, так сказать, он истекал кровью из-за его жестокости. Он страдал под их копытами. Друг Гослинга был обмотан бинтами, которые покрывали большую часть его тела. Севилья должен был страдать, испытывать боль, но он держался, выполняя свою работу. После сегодняшнего дня его карьера уже никогда не будет прежней. Гослинг даже представить себе не мог, как сильно все изменится для его друга — земного пони. Он возвращался домой с историей всей жизни и фотографиями, подтверждающими ее.

Эта история, если ее правильно рассказать, может изменить восприятие, изменить точку зрения обеих сторон, участвующих в этой борьбе, в этой войне идей, идеологий, войне взглядов. Гослинг понимал, что ему придется сражаться, но он не понимал, что это за битва. Он вспомнил все, что знал об истории, и решил, что ответы на вопросы о будущем могут быть найдены в прошлом. Ему нужно было воспользоваться своим положением, вернуться в школу и стать исследователем. Понимая историю, понимая прошлое, он мог бы иметь больше шансов повлиять на неизбежное будущее, к которому они, похоже, мчатся. Возможно, он сможет что-то изменить, продвинуться вперед, исправить несколько ошибок.

Но ему нужна была армия. Вздохнув, он, сам не понимая почему, посмотрел на опального бывшего капитана Тарбиана. Есть правильный и неправильный способ изменить ситуацию. У Тарбиана было много хороших намерений, но он действовал неправильно. Гослинг не знал, что такое правильный путь, но понимал, что насилие здесь ни при чем. Если он хотел победить, ему нужно было завоевать сердца и умы добрыми словами, добрыми поступками, нужно было сделать так, чтобы пони захотели творить добро.

Как это сделать? Гослинг был в тупике, но он подозревал, что у Селестии есть ответ. Возможно, и Кейденс тоже. Он взял то, что знал о них, и пришел к выводу, что обе они манипулируют пони, заставляя их быть самыми лучшими, какими они только могут быть. Кейденс сделала это с ним. Он повернул голову, скрипнув доспехами, и посмотрел на курьерские кейсы, закрепленные по бокам, на ребрах.

Подать пример?

У него еще была работа. Гослинг подозревал, что шахматные депеши — это нечто большее, чем шахматные депеши. Все, что он узнал до сих пор, научило его тому, что у каждого поступка есть глубокая цель, вторичная задача. Все служит более важной цели. Все остальные депеши, которые он носил с собой, были ценными и важными, но он подозревал, что шахматные депеши были важнее всего. Несомненно, существовал какой-то сложный способ шифрования или шифр, включающий шахматные доски с фигурами, расставленными в определенных местах, или что-то хитроумное в этом роде.

Ехать на север на другом поезде было безрассудно. Это означало бы подвергнуть риску гражданское население. Если, конечно, он не сядет на пустой поезд. Это было бы пустой тратой ресурсов, не говоря уже о том, что если на поезд нападут, то это будет еще один поезд, пущенный под откос, как и этот. Нет, ехать на поезде — не вариант.

Гослинг повернул голову так, чтобы его нос был обращен на север. Будучи пегасом, он просто знал эти вещи, но сейчас это чувство было сильнее, он был более осведомлен, более настроен на окружающий мир, как и его знания о солнце и луне. Он не понимал происходящих в нем перемен, поэтому просто смирился с ними. Что еще он мог сделать?

Моргая, он смотрел вокруг на дымящиеся обломки и сошедшие с рельсов вагоны. Он посмотрел на пони — друзей и врагов, раненых и здоровых, — а потом его взгляд упал на тех, кто был мертв. Тела лежали аккуратными, упорядоченными рядами. Мертвые не знали различий между другом и врагом. Тела лежали бок о бок, многие из них, несомненно, были врагами не менее часа назад, но теперь вместе погружались в мирный, без сновидений, сон смерти. На Гослинга навалилось тяжелое чувство печали, и он покачал головой.

Какие бы большие надежды ни питали пони, совершившие этот дерзкий и смелый набег, теперь они разбились о скалы. Благодаря Севилье вся Эквестрия увидит этих пони такими, какими они были — террористами. Они напали на поезд, который, как считалось, был полон мирных жителей, с целью его захвата. О том, что здесь произошло, узнает весь известный мир.

И весь мир узнает, что он выполнил свою работу. Гослинг не хотел, чтобы о нем знали как о ленивом, никчемном принце-бездельнике. Он сражался и защищал своего друга. Он обнаружил, что его обучение в качестве гвардейца сделало его весьма искусным в насилии, и это осознание беспокоило его, нервировало, но в то же время приносило чувство облегчения.

— Капитан Хотспур, эти депеши все еще нужно доставить, — сказал Гослинг голосом, который, как он надеялся, был твердым и не терпящим возражений.

— Что? — рявкнул Хотспур в ответ.

— Капитан, эти депеши должны быть доставлены. — Пока он говорил, Гослинг услышал скрипучий звук, с которым автоперо Севильи двигалось по грубой бумаге блокнота. Он сглотнул, чувствуя, что нервничает, и продолжил: — Капитан, сегодня погибло много хороших пони, и все потому, что эти депеши и меня самого использовали как приманку. За что они погибли? Они сделали свою работу, но с какой целью? Я в безопасности, мы захватили много пленных, но эти депеши до сих пор не доставлены. Я должен выполнить свою работу. Мне было поручено доставить эти депеши, и я это сделаю.

Сузив глаза, Хотспур бросил взгляд на Гослинга, посмотрел на Тсс-а, который пожал плечами, когда взгляд капитана упал на него, а затем вернул свой взгляд на Гослинга. Через несколько секунд Хотспур ответил:

— Нет.

— Простите, капитан, но мои приказы исходят от более высокого начальства, чем вы.

— Рядовой Гослинг, ваш приказ был отдан с намерением, чтобы вас использовали в качестве приманки. Если вы добрались, хорошо… Если же на нас напали и все это случилось, я должен был обеспечить вашу безопасность. Так что нафиг все это. — Хотспур поднял голову и привлек к себе внимание, а затем обратил свой самый властный взгляд на Гослинга. — Не морочь мне голову, братан.

— Я не получал таких приказов, — ответил Гослинг спокойным, ровным голосом. — Мне было велено доставить эти депеши. Дело в том, что у меня все еще есть действующие приказы от принцессы. Невыполнение этих приказов может привести меня к военному трибуналу.

Оскалив зубы, Хотспур фыркнул:

— А у меня есть приказ принцессы обеспечить вам максимальную безопасность, насколько это вообще возможно, учитывая обстоятельства и ситуацию. Послушай, принц-красавчик, не заставляй меня говорить Тсс-у, чтобы он сел на тебя. Он это сделает.

Гослинг в досаде хлопнул крыльями, подняв в воздух облако белой пыли. От кровоостанавливающего порошка он закашлялся, а глаза жгло:

— Мало того, что мы выиграли сегодняшнюю битву, — Гослинг сделал наглый шаг вперед и устремил на Хотспура взгляд своих слезящихся глаз, — я выполню поставленные задачи и сдержу клятву, данную империи, которой я служу.

— Вы — осел, рядовой Гослинг. Тсс, проследи, чтобы этот клоун никуда не делся.

— Нет.

Оба пони повернулись и посмотрели на Тсс-а, который только что сказал капитану Хотспуру "нет". Тсс, который был гораздо умнее, чем казался, слишком хорошо понимал военную политику. Ничего хорошего не выходило из того, чтобы расстраивать принца — или будущего принца.

— Ты только что сказал мне "нет", большой волосатый засранец? — спросил капитан Хотспур.

Тсс кивнул.

— У нас тут мятеж! — Хотспур издал разочарованное мычание и уставился на своего самого верного товарища. — Тсс, как ты мог? Я думал, мы друзья. Ты мне как брат!

Нахмурившись, Тсс пожал плечами, но ничего не сказал.

— Что ж, тогда остается только одно. Я тоже должен выполнить свою миссию. Рядовой Гослинг, если вы дадите мне несколько минут, чтобы приструнить нескольких пони, я соберу крыло боеспособных солдат, а затем мы сопроводим вас на север и будем надеяться, что все не превратится в луговые кексы.

— Я тоже пойду, — сказала Севилья Хотспуру.

— Ты — земной пони, и поэтому не умеешь летать, — ответил Хотспур.

— Я начал эту миссию вместе с моим другом Гослингом и планирую закончить ее. Ты сказал, что если я проливаю кровь вместе с тобой, значит, я с тобой. Сегодня я пролил очень много крови. Я потерял так много крови, что у меня кружится голова. Значит ли вся эта кровь, которую я пролил, что-то или нет?

Хотспур нахмурился, а затем посмотрел на Тсс-а:

— Тсс, за неподчинение моему приказу ты понесешь нашего окровавленного брата в Кристальную империю, и если ты это сделаешь, я ни слова не скажу в своем отчете о том, что ты мне отказал. Ты понял?

Тсс наклонил голову и задумался над предложением Хотспура. Через несколько секунд он посмотрел на Севилью, вздохнул и кивнул. Он протянул крыло в сторону Хотспура, а затем поднял вверх когтистый палец, как бы говоря: "Хорошо!", но при этом ничего не говоря.

— Сейчас я пойду и найду нам несколько способных летунов, которые смогут в одно мгновение перелететь через весь континент, — проворчал Хотспур, разворачиваясь. — Принц-красавчик — заносчивая задница. Я должен доставить депеши! Вот придурок!

## Глава 49

* * *

Небо было заполнено кристальными пегасами. Гослинг почувствовал, как его слабый дух поднимается точно так же, как поднималось бы его тело на восходящем потоке. Он взмыл в воздух. Более тысячи километров за шестнадцать часов способны вымотать пони. Ожидалось, что гвардеец с хорошей физической подготовкой сможет совершить подобный перелет, но Гослинг уже участвовал в сражении. Он был изранен, устал, его крылья были в порезах, а затянувшиеся проблемы с внутренним ухом немного затрудняли полет. От перепадов высоты и давления у него болела голова.

Пять центурий кристальных пегасов, или квинквагенариев, выстроились вокруг них. Гослинг не мог не испытывать гордости при виде своих братьев и сестер по оружию. При обычных обстоятельствах он был телеграфистом, служившим в кресле, но из-за недавних событий ему пришлось сыграть роль солдата.

Он взглянул на Тсс-а, под которым на перевязи висел Севилья. Тсс даже не выглядел уставшим. Это было несправедливо. Тсс не устал, не запыхался, и Гослинг подозревал, что драконий пегас, если бы ему понадобилось, мог бы лететь несколько дней, даже не нуждаясь во сне. Повернув голову, он посмотрел на капитана Хотспура. Капитан выглядел изможденным, усталым и отчаянно нуждался в отдыхе.

Перед ними вырисовывалась Кристальная империя. Отдых и расслабление должны были наступить в ближайшее время. Гослинг не был уверен, что он хочет сделать в первую очередь — поспать или поесть. Конечно, если учесть, как обычно все складывается, то, скорее всего, он окажется в лазарете раньше, чем что-либо из этого.

— Милостивые аликорны, это прекрасно, — сказал Севилья, щелкая фотоаппаратом. — Я никогда не был в Кристальной империи. Это потрясающе. Подожди… подожди, Тсс, мне нужно немного повыше… Я чувствую, что сейчас будет идеальный кадр!

Ничего не ответив, Тсс взмахнул крыльями, как у летучей мыши, наклонился вверх и по просьбе Севильи набрал высоту. Земной пони, выглядевший очень утомленным и с усталыми глазами, с новой силой устремился к возможности сделать идеальный снимок.

Идеальная возможность для снимка представилась. Из облаков вырвался белый жеребец-аликорн, несущийся с огромной скоростью. Гослинг сделал двойной взмах, растерялся, немного испугался, но потом понял, что перед ним Шайнинг Армор с крыльями, данными заклинанием. Это было одно из самых удивительных зрелищ, которые Гослинг когда-либо видел. Шайнинг Армор летел так, словно родился с крыльями.

* * *

Когда принцесса Кейденс приблизилась, рядовой Гослинг встал по стойке смирно или сделал все возможное для этого. Он был измотан. Чтобы стоять смирно, требовалось приложить немало усилий. Что-то в том, что он поставил копыта на землю, заставило его усталость обосноваться. Доспехи казались тяжелыми, они жали и натирали его в самых неподходящих местах. Он был потным, обезвоженным и умирал от голода.

Но он был еще и счастлив.

— Это неожиданно, — сказала Кейденс, приблизившись к нему. — Из всех предсказанных исходов именно принцесса Луна оказалась права.

Правая бровь Гослинга выгнулась дугой:

— Права?

— Мы обсуждали различные варианты исхода этой операции. Принцесса Луна предположила, что вы доставите свои депеши. Она была единственной из нас, кто предвидел такой исход. Лично я думала, что вы вернетесь в Кантерлот. — Кейденс остановилась и поднялась во весь рост. — Я ошибалась, как и принцесса Селестия.

— Я полон сюрпризов. — Гослинг позволил своей мордочке слегка улыбнуться, пока говорил. — Я также рад, что не подвел принцессу Луну. Она — крепкий орешек. Я до сих пор не знаю, как ее завоевать.

Улыбаясь, Кейденс кивнула, сделала шаг вперед и посмотрела капитану Хотспуру в глаза:

— Вы хорошо поработали, капитан Хотспур. То, что вы остались с рядовым Гослингом и лично позаботились о его безопасности, заслуживает похвалы. В вашем послужном списке значится, что вы грозный боец. Я, со своей стороны, хотела бы поблагодарить вас за заботу о нем, ведь я смогла успокоить принцессу Селестию, что все будет хорошо. Она сейчас вне себя от беспокойства.

— Я рад, что не разочаровал вас, — ответил Хотспур, склонив голову.

Услышав стук копыт, Гослинг повернулся и увидел Шайнинг Армора, теперь уже бескрылого. Шайнинг Армор двигался с медленным достоинством. Его доспехи имели зеркальную поверхность, и при виде идеальных, безупречных доспехов Гослинг почувствовал себя неопрятным и неряшливым. Его собственные доспехи были покрыты коркой крови и порошком для остановки крови. От него несло дымом, потом и, без сомнения, вонью. Ему было стыдно даже стоять перед Кейденс, и он ощутил внезапное, колющее, вызывающее панику чувство самоуничижения. Сейчас он был не слишком красив.

— Я отправила в Кантерлот сообщение о повышении в звании, капитан Хотспур. — Шайнинг Армор остановился перед изможденным капитаном. — Я доволен тем, как все получилось. Все прошло гораздо лучше, чем ожидалось. Насколько я понимаю, вы даже сделали несколько очень важных приобретений.

Капитан Хотспур на мгновение замолчал, его лицо было мрачным, а когда он заговорил, его голос был тихим и жестким:

— По правде говоря, сэр, именно рядовой Гослинг сохранил жизнь нашему самому важному пленнику. Бывший капитан Тарбиан… Я хотел, чтобы Тсс забил его до смерти на глазах у солдат, чтобы оставить у них неизгладимое впечатление, чтобы они знали, что мы делаем с предателями и отступниками. Наглядный урок.

— Я ценю вашу честность, капитан Хотспур. Пойдемте со мной. Нам нужно многое обсудить. Я должен знать все, что произошло. — Шайнинг Армор повернулся и посмотрел на Тсс-а. — Отведите Севилью в лазарет. Некоторые из этих повязок, похоже, насквозь пропитаны кровью.

Шайнинг Армор снова сделал движение, на этот раз он посмотрел на Гослинга:

— Ты тоже… иди с Тсс-ом. Пусть врачи осмотрят тебя. Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь от истощения. — Белый жеребец кивнул. — Вы свободны.

Все было почти кончено. Пора было пройти обследование и немного отдохнуть. Гослинг опустился на землю, и в этот момент его доспехи зазвенели. Он устало улыбнулся Шайнинг Армору и посмотрел, как Шайнинг Армор и Хотспур уходят.

* * *

В одиночестве Гослинг поглощал все, что мог запихнуть в рот. Ему не нужны были ни манеры, ни поведение — он был слишком голоден и слишком измотан, чтобы заботиться об этом. Его осмотрели врачи и выпроводили из лазарета. Севилья и Тсс остались.

Он выпил целую бутылку Кейденс~Колы, рыгнул так громко, что зазвенели тарелки на столе, а затем откупорил бутылку Луна~Колы. Содержимое бутылки исчезло в несколько глотков, Гослинг снова рыгнул, а затем с жадностью набросился на тарелку с холодными овощами и соусами. Ему не очень-то нравился шпинатный соус, но он был голоден. Он запихнул в рот палочки брокколи, моркови, сельдерея, цветной капусты и сладкого перца, несколько раз хрустнул ими и чуть не проглотил целиком.

Закусив губу, он почувствовал, что от сливочного шпинатного соуса его мучает жажда. Он откупорил крышку Селестия~Колы, опрокинул ее назад и позволил ледяной газировке проникнуть в горло. Слабый, немного горьковатый привкус тамаринда придал цитрусовому вкусу газировки еще большую сладость.

— Привет, миста Гус!

Было слишком поздно: Флурри Харт появилась в самый неподходящий момент. Гослинг разразился огромной отрыжкой, его губы скривились от боли, а ноздри раздулись. Маленькая годовалая кобылка засмеялась.

— Фу!

— Извини, — обратился Гослинг к Флурри, пытаясь соблюсти хоть какое-то подобие приличия. — Что ты здесь делаешь?

Флурри повернулась, выглянула из двери, посмотрела налево, потом направо, потом снова повернулась и посмотрела на Гослинга:

— Я сбежала от своей няни. С ней не весело. Скуууууууууучно!

— Хех. — Гослинг захихикал, когда Флурри подошла к столу. Он помог ей забраться на стул рядом с собой, и Гослинг обнаружил, что ему очень нравится эта маленькая кобылка. Он с нетерпением ждал момента, когда станет отцом.

— Я хочу быть гвардейцем, — сказала Флурри официальным голосом.

— Тебе нужен шлем, — ответил Гослинг, — иначе твои мозги разболтаются. Поверь мне, я знаю. Я только что участвовал в крупной драке и был рад, что у меня есть шлем.

Брови Флурри нахмурились, и маленькая кобылка выглядела очень серьезной. Она посмотрела на Гослинга сузившимися глазами, выглядела немного обиженной, а затем сложила передние ноги на грудь и надула нижнюю губу.

Усталый, но в хорошем настроении, Гослинг подтолкнул Флурри:

— Эй, не будь такой грустной. Я могу тебе помочь.

— Можешь?

— Думаю, да.

У Гослинга возникла идея. Вытянув переднюю ногу, он схватил хрустальную дыню. Взяв нож, он зажал его в щетке. Он вонзил его в дыню, сделал несколько быстрых надрезов, а затем положил ее на стол. Вскрыв ее, он вынул ложкой внутренности и принялся заглатывать сладкие, липкие, влажные куски желто-оранжевой дынной мякоти.

Флурри с интересом наблюдала за его работой.

Он прорезал в кожуре дыни несколько отверстий: два больших, идеально подходящих для ушей, одно маленькое, идеально подходящее для рога, а затем еще два. Затем он вырезал два изогнутых рога из оставшегося куска кожуры дыни. Он вставил концы в два отверстия, проверил их на прочность, убедился, что они держатся, и тут на его морде появилось усталое, измученное выражение удовлетворения.

С влажным звуком он надел дынный шлем на голову Флурри Харт. Шлем хорошо сидел, а два изогнутых рога придавали ему угрожающий вид. Спереди торчал ее щуплый рог. Она была готова к бою. Он сорвал крышку с Кейденс~Колы и протянул ее Флюрри, которая с восторгом приняла сладкий напиток.

— Мы, гвардейцы, пьем вместе. — Пока Гослинг говорил, он открыл еще одну бутылку колы, на этот раз Кейденс~Колы. Он поднял бутылку с розовой газировкой в знак приветствия крошечной принцессе, затем опрокинул ее в рот, отпил глоток и поставил бутылку на стол.

Флурри было трудновато держать бутылку, но Гослинг помог ей, и она выпила примерно четвертую часть, прежде чем ей пришлось вдохнуть воздух. Она задыхалась, втягивая воздух, чуть не подавилась, когда хихикала, а потом маленькая кобылка взорвалась от смеха, когда Гослинг изверг из себя очередную драконью отрыжку. Не желая оставаться в стороне, Флурри Харт разразилась собственной отрыжкой, которая оказалась весьма впечатляющей. Ее бутылка с колой зазвенела и расплескалась.

— Неплохо получилось, — сказал Гослинг кобылке.

— Рядовой Гослинг… что вы делаете?

Гослинг, обладавший прекрасным чутьем, чтобы понять, когда ему грозит опасность или неприятности, сейчас чувствовал, что находится в смертельной опасности. Он только что участвовал в крупном сражении и не чувствовал, что ему угрожает такая опасность, как сейчас. Его кровь стыла в жилах, а бедняжка Флурри выглядела так, словно знала, что тоже попала в беду.

— О-ой…

— О-ой, вот именно! — сказала Кейденс, нависая над парой. — Рядовой Гослинг… Хотела бы я знать, о чем вы думали! Она только сегодня утром принимала ванну! А теперь… теперь она вся липкая… Вы сделали шлем из кожуры дыни! О чем вы только думали? И вы дали ей сахар! Ты знаешь, что сахар делает с ней? Зачем ты это сделал?

— Она хотела вступить в гвардию, и я сделал ей шлем… она выглядела такой грустной!

— Грустный вид — это уловка… она может выглядеть грустной или счастливой по собственной прихоти… Гослинг… ты… ты… зачем ты…

— Ты выглядишь расстроенной, — сказал Гослинг тихим голосом, пытаясь успокоить Кейденс.

— О, тебе лучше поверить, что я расстроена!

— Это была всего лишь безобидная забава…

— Безобидная забава? Не тебе же ее купать! Ты знаешь, как трудно с ней управляться?

— Ну, она упоминала что-то о побеге от своей няни…

— И ты не думал о том, чтобы вернуть ее няне?

— Ну, нет, потому что она сказала, что ее няня скучная…

— Ее няня скучная, потому что ее няня ответственная! — огрызнулась Кейденс. — Она следит за тем, чтобы Флурри вела себя хорошо и была под присмотром!

— Мамочка капризничает, — пробормотала Флурри, одарив маму угрюмым взглядом.

Выражение лица Кейденс смягчилось:

— Мамочке сейчас очень тяжело. Ее маленькие пони в опасности. Происходят страшные вещи, Флурри. — Повернувшись к Гослингу, она издала прерывистый вздох и покачала головой. — Она выглядит довольно мило в своем шлеме.

Кивнув, Гослинг понадеялся, что внезапная смена настроения Кейденс повысила его шансы выбраться из этой ситуации целым и невредимым. Он глубоко вздохнул, и тут же в животе у него заурчало. Он все еще был голоден. Несмотря на то что он беспокоился о том, чем закончится эта ситуация, он осмелился снова начать есть.

— Флурри, дорогая, мама капризничает и по другим причинам… — Кейденс снова надулась и сделала шаг назад. — Ну же, Флурри, Гослингу нужно поесть и прийти в себя. Пойдем, искупаем тебя.

— Нет.

— Нет? — Кейденс, ошеломленная, посмотрела на своего непокорного жеребенка.

— Нет. Я охраняю сейчас.

Кейденс снова глубоко вздохнула:

— Правда?

— Агась.

— Очень хорошо, юная леди. Тогда караул. Вы должны присматривать за рядовым Гослингом, пока он выздоравливает. Но больше никакой газировки! — Кейденс постаралась нахмуриться, но в уголках ее рта затаилось что-то вроде улыбки. — А когда рядовой Гослинг вздремнет, ты примешь ванну, а потом и тебе пора будет вздремнуть.

— Аааааааааааааааа…

— Не смей жаловаться, ты легко отделалась, юная леди! — Кейденс топнула копытом, и Флурри замолчала. Она повернула голову и устремила на Гослинга напряженный, испепеляющий взгляд. — Что касается тебя… ты будешь наказан достаточно скоро. Только подожди, пока у тебя не появятся свои собственные. Ты получишь по заслугам, только подожди!

## Глава 50

* * *

Зевнув, Гослинг поднялся с кровати. Во рту у него пересохло, а в ушах что-то слегка болело. Он снова зевнул, что-то в ухе хрустнуло, и боль немного утихла. Он споткнулся — ноги еще не успели проснуться, как остальные части тела, — но потом пришел в себя и рухнул на пол.

Он потянулся, расправляя крылья, встряхнулся, а затем решил, что ему очень нужен кофе. Остановившись, он на мгновение взял себя в копыта. Как долго он спал? Он не знал. Сейчас была середина утра, близился полдень. Пока он стоял на месте, его желудок заурчал, напоминая, что пора двигаться, и что к кофе не помешала бы какая-нибудь еда.

Толкнув дверь, он вышел из своей крошечной, но уютной комнаты для гостей, за мгновение сориентировался в коридоре и попытался вспомнить, где что находится. Он взлетел, сжимая и двигая нижней челюстью, пытаясь заставить свои уши снова лопнуть, просто чтобы проверить, сможет ли он это сделать. Боль и головокружение были не так уж страшны — скорее, это было напоминание о том, что не стоит торопиться и разобраться с тем, что в его жизни вызывает стресс.

В коридоре было тихо и, казалось, пустынно. Не было ни шума, ни голосов, ни звуков жизни. Это было тихое, спокойное место, идеальное для уставшего солдата, нуждающегося в сне. Звуки здесь были странными, возможно, из-за кристального пола и стен. Цокающие звуки копыт по полу были громкими, но в то же время казались приглушенными. Это был странный эффект.

* * *

В небольшой, но роскошной гостиной Гослинг обнаружил Хотспура, Тсс-а и Севилью. Тсс читал газету, на носу у него сидели бифокальные очки с несколько затемненными линзами, и вид у него был весьма ученый. Он приподнял бровь и с интересом читал то, что читал.

Хотспур поднял голову, когда вошел Гослинг, кивнул и жестом указал копытом на маленький, богато украшенный серебряный колокольчик, стоявший на деревянном резном столе. В гриве Хотспура без шлема виднелись седые полосы. На его шее, лице и спине виднелось несколько шрамов, напоминавших о порезах, рваных ранах, ожогах, воздействии кислоты и укусах.

Сидя на полу, Севилья разложил вокруг себя свои записи. На его мордочке застыло выражение напряженной сосредоточенности, когда он все записывал. Земной пони был настолько сосредоточен на своей задаче, что даже не заметил присутствия Гослинга, что было вполне нормально.

Гослинг прошелся по комнате, подошел к колокольчику, поднял его и позвонил. Затем он опустил его, повернулся лицом к Хотспуру, который прочищал горло, несомненно, чтобы привлечь внимание Гослинга.

— Эй, ты, — сказал Хотспур, когда Гослинг повернулся к нему лицом.

— Ты получил повышение? — спросил Гослинг.

— Да, получил. — На секунду лицо Хотспура почти нахмурилось, но потом смягчилось, приняв какое-то другое, непонятное выражение. — Я хотел поблагодарить тебя, Гослинг, за то, что не дал мне совершить ошибку. Это было очень мило с твоей стороны.

Гослинг кивнул, надеясь, что разговор не перерастет в тяжелую беседу. Он еще не настолько проснулся, чтобы заниматься душевными терзаниями или обсуждать сложные вопросы этики. Он видел, что Хотспур силится что-то сказать, и ждал.

— Я все рассказал Шайнинг Армору. Я был честен, по-настоящему честен во всем. Он все равно повысил меня в звании. Сказал, что я спасал жизни и служил своей стране. Он напомнил мне, что хороший лидер прислушивается к своим солдатам. — Взгляд Хотспура опустился на пол, и он больше не смотрел на Гослинга. Покачав головой, он вздохнул. — Теперь я Дозорный Капитан Хотспур. Шайнинг Армор настаивает, что сделает из меня майора.

— Ты этого хочешь? — спросил Гослинг.

— Я просто пони, пытающийся отдать свой долг, — ответил Хотспур, — я никогда не ожидал, что найду свое истинное призвание в жизни, будучи наказанным за то, что я сделал. Мне трудно все это принять… Я совершил плохой поступок… этого нельзя отрицать… и я заслужил наказание… этого тоже нельзя отрицать… но благодаря этому плохому поступку я стал заслуженным офицером. Меня уважают. И даже несмотря на то, что я чуть не совершил ошибку, все обернулось в мою пользу. Я чувствую, что я в долгу перед тобой, Гослинг.

— Эй, для чего нужны друзья, верно? — Гослинг широко ухмыльнулся Хотспуру.

Тсс фыркнул, пошелестев газетой.

— Что-то нужно? — Служанка словно материализовалась из ничего.

Испугавшись, Гослинг повернулся лицом к служанке. Она была маленькой, невысокой, немного пухленькой и светилась. Что-то в кристальных пони безмерно восхищало его. Через мгновение он понял, что пялится, и понадеялся, что служанка не поймет его неправильно.

— Я умираю от голода, и мне нужен кофе, — сказал Гослинг маленькой, пухлой, светящейся кобыле.

Маленькая кобыла кивнула:

— Пойдем со мной.

— Гослинг, прежде чем ты уйдешь…

— Да, Хотспур?

— Спасибо.

— Не стоит об этом, Хотспур.

* * *

Уничтожив дюжину яичниц, Гослинг схватил коробку "Фростед Мини-Бэйлз". Он просил сладких хлопьев, и вот что он получил. Какие-то старые хлопья для пони с глазурью. Он был слишком голоден, чтобы беспокоиться.

Крошечные тюки пшеницы и сена, покрытые глазурью!

Перевернув коробку, он насыпал немного в свою тарелку, беззвучно застонал от того, насколько мала коробка — чтобы набить тарелку до отказа, понадобится полдюжины таких, — а потом налил в хлопья немного молока. Казалось, он даже не поел перед сном. Он взял ложку и принялся поглощать завтрак, пока из чашки с кофе валил пар.

От скуки Гослингу захотелось что-нибудь почитать, и он перевернул коробку, чтобы хоть чем-то себя развлечь. Этим чем-то оказалась информация о питании. Развлекаться было нечем. Он почувствовал, что скучает по коробкам с хлопьями времен своей юности. Там были лабиринты, веселые картинки, реклама Вандерболтов, обещания бесплатных игрушек и призов.

На обратной стороне этой коробки большими жирными буквами было написано: "220% ОТ ЕЖЕДНЕВНОГО РЕКОМЕНДУЕМОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ КЛЕТЧАТКИ!". Это было очень много клетчатки, которую нужно было поглощать. Это то, что сейчас выдают за хлопья для жеребят? Фростед Мини-Бэйлз… Если бы он ел это, будучи жеребенком, то весь день пукал бы на уроках и, скорее всего, получил бы взыскание. Мать потом отлупила бы его по заду, а виной всему был бы выбор хлопьев.

Его несколько обеспокоил тот факт, что размер порции составлял одну чашку, и теперь он понял, почему его тарелка была такой маленькой. На мгновение его охватило сильное беспокойство, когда он подумал о том, не съесть ли ему больше одной порции. Две порции составили бы четыреста сорок процентов от рекомендуемой дневной нормы клетчатки. Этому злаку не нужна была игрушка или приз в коробке, ему нужна была чертова книга, чтобы занять его, пока он застрянет на месте, в чем он был уверен, если продолжит есть.

Решив жить опасно, Гослинг насыпал еще одну порцию хлопьев, когда доел первую. Он как раз поглощал ее, когда дверь открылась и в столовую просунулась белая голова.

— Вольно, — сказал Шайнинг Армор, переступая порог. Он двигался уверенно и легко, почти грациозно. У него была плавная походка гвардейца, который большую часть времени провел в патруле. — Как дела, Гослинг?

— Просто разрушаю свою толстую кишку, — ответил Гослинг, жестом указывая на коробку с хлопьями.

Несколько долгих секунд Шайнинг Армор пытался сохранить самообладание — ему это удавалось с большим трудом, он даже прикусил губу, — но ему это не удалось. Он начал хихикать и фыркать. Его бока вздымались, а потом Шайнинг Армор начал смеяться.

— Полет домой будет долгим, — заметил Гослинг, прежде чем отправить в рот ложку с хлопьями.

— Ты получишь за это лавры. — Шайнинг Армор взял себя в копыта. Его глаза все еще весело блестели и обещали смех, но лицо выглядело суровым и серьезным. — Ты хорошо справился, Гослинг. Я считаю, что повышение по службе необходимо, но об этом мы поговорим позже. Сейчас ваше будущее неопределенно. С.Л.Р.М.Э. проявляет интерес к вам как к публичному лицу. Это сложно. Различные разведки хотят заполучить тебя.

— Кому-нибудь из пони интересно, чего я хочу? — мягким голосом спросил Гослинг.

— И чего же ты хочешь, Гослинг? — Голос Шайнинга Армора звучал искренне и совсем не покровительственно.

— Я хочу сражаться в этой войне, которая, кажется, идет, — ответил Гослинг. — Я хочу вернуться в школу и изучать историю… Если я не смогу понять ошибки нашего прошлого, то не смогу помочь исправить наше будущее. Я хочу возглавить армию, чтобы бороться с нашим настоящим врагом… с такими вещами, как бедность, недостаток образования, с этими вещами… Там много бесправных пони, Шайнинг Армор, и пока эти проблемы сохраняются, пока система остается сломанной, те ублюдки, которые напали на поезд, всегда будут иметь влияние на других. Мы должны разобраться с корнем этих проблем и сделать так, чтобы простые пони снова почувствовали радость от службы сестрам.

— И ты считаешь, что гвардия должна участвовать в этом? — Глаза Шайнинг Армора сверкнули любопытством.

— Да, — без колебаний ответил Гослинг. — Я дал клятву защищать Эквестрию от всех угроз. Условия жизни в центре города, бедность, чувство отчаяния, которое испытывают некоторые пони, ощущение, что у них нет будущего, — это угроза для нас. Нам нужна армия, чтобы бороться с этим. Возможно, гражданская, но нам нужен тот же уровень организации и дисциплины, который может обеспечить гвардия.

После минутного молчания Шайнинг Армор кивнул:

— Я согласен. А ты, ты возглавишь эту армию, посвятившую себя делу гражданской службы?

Гослинг направил свою ложку на Шайнинг Армора, и его глаза сузились в ястребиный прищур:

— Чертовски верно. Я посвятил свою жизнь служению этой стране. Сейчас я нужен своей стране. Что-то прогнило… Вокруг нас враги. И ты хочешь знать, кто они?

Шайнинг Армор подождал.

— Это маленькие жеребята и кобылки, которые по утрам ходят в школу голодными и вынуждены ждать обеда, прежде чем поесть. Трудно быть внимательным на уроках, когда ты так голоден. Тебе никогда не приходилось об этом беспокоиться, но для многих из нас это реальность. Еда в большом городе стоит дорого. Иногда школьный обед был единственной едой, которую я ел. Мама старалась, пыталась… и бывало, что она пропускала несколько приемов пищи, только чтобы убедиться, что у меня что-то есть. В зависимости от работы у нее были и плохие, и хорошие времена. — Уши Гослинга опустились, и он покачал головой. — Но худых времен было гораздо больше, чем хороших.

— Мне очень жаль, — негромко сказал Шайнинг Армор.

— Так не должно быть. — Гослинг навострил уши, и на его лице отразился гнев. На его брови пролегли глубокие борозды, а брови образовали над глазами напряженную букву "V". — Без сомнения, эти экстремисты завоевывают расположение и последователей, предлагая еду и услуги отчаявшимся. Если мы не будем решать эти социальные проблемы, ситуация станет еще хуже.

— Я согласен. — Шайнинг Армор перенес свой вес с правых копыт на левые.

— Я понимаю, что не все пони хотят вступать в гвардию… но если не гвардия, то, может быть, у нас будет какая-то альтернативная гражданская служба. Что-то вроде корпуса гражданской службы, который будет предлагать все то же самое, что и гвардия… еду, кров, все необходимые потребности, но вместо военного лагеря — обучение работе, образование, консультации, чтобы помочь некоторым из этих проблемных городских типов вроде меня исправиться. А когда эта армия разрастется, когда в нее войдут новые члены, они смогут помочь еще большему числу пони.

— То есть ты предлагаешь чисто гражданскую альтернативу гвардии, в которую могут вступать пони.

— Да.

— Потрясающе. — Шайнинг Армор прочистил горло, а затем сменил тему. — Кстати, спасибо тебе за терпение к Флурри. Она может стать настоящим испытанием для терпения пони.

— Она меня не беспокоила.

— Очень мило с твоей стороны.

— Нет, правда, мне было с ней весело. Она меня не беспокоила. Нисколько.

— Правда?

— Правда.

Несколько секунд Шайнинг Армор только и делал, что моргал. Когда он пришел в себя, то сказал:

— Ну, я не знаю, что сказать. — Шайнинг Армор снова переместился на копытах. — Кейденс была очень расстроена. Она довольно долго ворчала, что ты собираешься получить свое. Она не понимает, о чем ты думал, делая дынный шлем. У меня были неприятности из-за смеха.

Услышав это, Гослинг захихикал.

— Полагаю, принцесса Селестия может посадить тебя в колодки, если ты будешь делать что-то подобное после того, как твоих жеребят только что искупали. Просто предостережение от такого опытного отца, как я.

Гослинг кивнул и ответил:

— Нам придется присматривать друг за другом.

— Гослинг…

— Да?

— Я посмотрю, что можно сделать, чтобы воплотить в жизнь твою идею с корпусом гражданской службы. Думаю, ты прав. Нам нужно пересмотреть наши приоритеты, если мы хотим выиграть эту войну. И не заблуждайся, мы на войне. Но это не та война, которую можно вести в традиционном смысле.

— Спасибо.

— Я оставлю тебя завтракать. — Шайнинг Армор сделал паузу. — И еще одно. Ты полетишь обратно в Кантерлот с эскортом. Как думаешь, ты сможешь отправиться в обратный путь сегодня или лучше назначить его на завтра?

— Я нужен моим принцессам, — ответил Гослинг.

Оба жеребца повернули головы, когда дверь открылась. В комнату вошла Кейденс, выглядевшая немного взволнованной, но улыбавшаяся. Она слегка опустила голову, погладила мужа по голове, а затем, поднявшись во весь рост, обратилась к Гослингу.

— Безусловно, да. Гослинг, у меня есть для тебя задание.

Уделив Кейденс все свое внимание, Гослинг ждал.

— Только без похабных мыслей, павлин ты этакий, но я хочу, чтобы ты писал отчеты о романтике. — Глаза Кейденс слегка сузились, и прежде чем Гослинг успел что-то сказать, она продолжила: — Думай о них, как об отчетах о дружбе. Делись тем, чему ты научился. Поделись тем, как ты вырос. Поделись своими открытиями. Ты сможешь это сделать? И я серьезно! Ничего непристойного!

Зная, что для всего есть свое время и место, Гослинг решил, что настало время быть серьезным:

— Я могу это сделать. Я не уверен, что и как писать, но я подумаю и постараюсь. — Через мгновение он добавил: — И как долго я буду выполнять это задание?

Уши Кейденс раздвинулись в стороны, и выражение ее лица стало нечитаемым. Она уставилась на Гослинга напряженным взглядом и через несколько секунд наклонила голову на одну сторону:

— Эти романтические отчеты будут продолжаться до тех пор, пока ты не сможешь заставить принцессу Луну признаться тебе в любви. Тогда будет проведена соответствующая оценка, чтобы определить, стоит ли их продолжать.

— Что? — Гослинг покачал головой. — Что?

— У нее раненое сердце. Это будет очень трудная, а то и вовсе невыполнимая задача. Возможно, ты проведешь остаток своей жизни, пытаясь добиться этого. Дело в том, что я хочу, чтобы ты попытался. Луне нужно понять, что она достойна любви. И ты, мой павлиний пони, попытаешься ее завоевать.

— Хм…

— Удачи, Гослинг. — Кейденс повернулась и посмотрела на своего мужа. — Пойдем, пообедаем пораньше.

— Это из-за дынного шлема, да? — спросил Гослинг.

На лице Кейденс появилась опасная ухмылка, но она ничего не ответила. Она повернулась, чтобы уйти, подтолкнув Шайнинг Армора, чтобы он пошел с ней. Она стремительно вышла из комнаты, излучая ауру триумфа. Когда она и Шайнинг Армор ушли, Гослинг остался наедине со своим теперь уже мокрым Фростед Мини-Бэйлз.

— Вот чокнуться! — огрызнулся Гослинг, вонзая ложку в свою миску и разбрызгивая молоко по столу. — Что плохого в том, чтобы просто дружить? — спросил он у пустой комнаты вокруг себя. Он снова ткнул ложкой в кашу.

— Что ж… Придется сделать это...

## Глава 51

* * *

Под ним простиралась вся Эквестрия, и Гослинг не мог не испытывать чувства гордости. Он сражался и проливал кровь за эту землю. Это дало ему новые перспективы, заставило его расти, дало ему силу, мужество и убежденность. По дороге на север он обрел цель. Он нашел свой путь. Раньше у него были лишь смутные представления о том, что делать со своей жизнью, но теперь, теперь его переполняло всепоглощающее чувство цели. У него появилось новое чувство направления. У него появились идеи. Полет обратно в Кантерлот дал ему время поразмыслить над этими идеями.

С ними летело целое крыло кристальных пегасов, некоторые из них тянули за собой небесные колесницы, а также несколько единорогов. Севилья ехал в колеснице и был занят фотосъемкой. Они летели быстро, даже фантастически быстро: Кейденс использовала свою магию, чтобы создать мощный попутный ветер, который поможет им в долгом путешествии домой.

Пока они летели, заметили дракона, но никто не запаниковал, и Гослинг тоже не стал тратить силы на панику, но немного забеспокоился. К его удивлению, Тсс и Хотспур помахали фантастически большому зверю, и дракон помахал в ответ.

— Это Горгонзола, — сказал Хотспур Гослингу, когда они пролетали над драконом. — А если присмотреться, то можно увидеть Грей Оул, ее жеребенка.

— Ее что? — спросил Гослинг.

— Горгонзола — мама Грей Оул. — Хотспур разразился ехидным хихиканьем, взмахнул крыльями и перешел в удобное скольжение.

Сглотнув, Гослинг стал размышлять о последствиях. Да помогут аликорны тому, кто мог бы связаться с этим жеребенком. У нее была мамаша-дракон, которая должна была быть не меньше тридцати метров в длину. Возможно, глаза его обманывали, и Горгонзола была не такой длинной, но она была самым большим драконом, которого он когда-либо видел. Ее чешуя была розово-золотой и пурпурно-серебряной, отполированной до зеркального блеска.

— Горгонзола обучает драконьей магии пытливых единорогов, способных к такому обучению, — сказал Хотспур, продолжая свое энергосберегающее скольжение. — Я ничего не знаю о таких вещах, но знаю, что это редкость, настоящая редкость. Принцесса Луна провела некоторое время, обучаясь магии у Горгонзолы, а Тсс на время стал сиделкой для жеребят. Грей Оул разговаривал с ним без умолку.

Повернув голову, Гослинг взглянул на Тсс-а, который никак не отреагировал на слова Хотспура. Гослинг снова повернул голову, посмотрел на Хотспура, а затем на огромного дракона, который, казалось, держал в своих массивных когтях маленького жеребенка. Длина каждого когтя была равна размаху его крыльев, а размах крыльев у Гослинга был внушительный, о чем он постоянно твердил всем, кто его слушал. А вы знаете, что говорят о размахе крыльев пегасов…

Горгонзола становилась все меньше по мере того, как они приближались к Кантерлоту. Гослинг надеялся, что ему представится шанс встретиться с драконом лицом к лицу. Ему было любопытно, и он обнаружил, что хочет узнать ее поближе. Жаль, что сейчас для этого не было времени. Возможно, приглашение на свадьбу будет уместным, когда придет время.

* * *

Гослинг, ощущая боль в крыльях, увидел вдали Кантерлот. Хотя он был в прекрасной форме, все же ему пришлось участвовать в крупном сражении, получить ранение и пролететь несколько тысяч километров всего за несколько дней. Он был измотан и знал это. Вернувшись домой, он понял, что ему придется почти сразу же вернуться к своей работе, от него многого ждут, и ему придется отчитываться. Отдыха не будет.

К тому же предстояло задание, но он ждал его с нетерпением. Он сдержит обещание, данное принцессе Кейденс, и не будет допускать непристойностей. По крайней мере, не очень. Может быть, лишь изредка будет рассказывать пикантные подробности, и все. В животе у него заурчало. Такие долгие путешествия сильно выматывали пегаса, и хороший обед на пять-шесть тысяч калорий был как нельзя кстати. Несмотря на то что пицца была тяжелой и сидела в желудке как свинец, Гослинг был настроен на пиццу… В стиле Мэйнхэттена. Может быть, что-то очень сырное, с кусочками зеленого яблока, ананасами, грибами, оливками, луком, перцем — в общем, все, что полагается. Он не сомневался, что в одиночку сможет умять несколько штук, если ему представится такая возможность.

Он подумал, как поживает его мать. Он скучал по ней, скучал так сильно, что это причиняло боль. Он знал, что она будет волноваться и, возможно, будет ждать его, когда он приземлится. Несомненно, принцесса или две тоже будут ждать его приземления. Он направлялся домой… да, Кантерлот теперь был домом, и там его ждала семья. Подумав об этом, он понял, что у него есть семья и в Кристальной империи… пони, которых он очень любит и готов сделать для них все, что угодно, если возникнет такая необходимость.

Небо впереди наполнилось пегасами, когда гвардеец взмахнул крыльями, поднимаясь в небо, чтобы поприветствовать их. Гослинг захлопал крыльями, пытаясь набрать скорость. Он был измотан, но осознание того, что те, кого он любил, ждут его, поднимало настроение и придавало сил, необходимых для продолжения пути. Обещание еды, любой еды, тоже было отличным стимулом.

* * *

Направившись вниз, Гослинг замедлил скорость, начав снижение. Он развернул крылья под углом, сделал несколько взмахов и выровнялся относительно посадочной полосы. С левого фланга дул небольшой боковой ветер. Он слишком устал, чтобы делать что-то необычное, и слишком много пони тоже пытались приземлиться. Не было смысла выпендриваться и подвергать риску своих товарищей.

Ветер был порывистый, но он приноровился. В ветре чувствовалась первая прохлада осени. В Кантерлоте, расположенном на большой высоте над уровнем моря, осень была короткой и суровой, но быстро сменялась зимой. Зима означала какао и уютные посиделки у камина.

Тсс не столько приземлился, сколько просто рухнул с неба и разбился о землю. Гослинг пожалел землю. Некоторые камни брусчатки треснули, когда Тсс падал, а земля не успела вовремя убраться с его пути. Огромная крылатая летучая мышь на мгновение замерла, оглядываясь по сторонам, а потом сложила крылья по бокам.

Гослинг приземлился с гораздо большим изяществом. Примерно в полуметре над землей он сложил крылья по бокам и опустился вниз, слегка ударившись копытами, а затем замер с бесстрастной улыбкой. Некоторым пегасам для приземления требовалась взлетная полоса, но только не Гослингу. Когда он жил в голубятне в большом городе, длинные посадочные полосы были для него роскошью. При необходимости он мог приземлиться на коробку из-под пиццы. Для Гослинга это было предметом гордости — своей посадочной полосой можно было хвастаться, как и размахом крыльев.

Он едва успел прийти в себя, как заметил целое стадо пони, спешащих к нему. Он привстал: маленькая белая пегаска двигалась с огромной скоростью, она не столько бежала, сколько летела в нескольких сантиметрах от земли, и не подавала признаков замедления.

* * *

Его мать слишком сильно рыдала, чтобы что-то сказать. Она висела у него на шее, пытаясь задушить его, и Гослинг не был уверен, что даже Тсс достаточно силен, чтобы оторвать ноги Слит от его шеи. Он стоял, позволяя матери прижиматься к нему, и чувствовал, как она плачет у него на шее.

В нескольких метрах от него стояла принцесса Селестия с улыбкой облегчения на лице, а рядом с ней — очень сонная принцесса Луна, которая выглядела не столько облегченной, сколько скучающей и измученной.

— Здравствуйте, леди моей жизни, — обратился Гослинг к принцессам.

Селестия с озабоченным видом сделала шаг ближе:

— Гослинг… ты в порядке? Отчеты… отчеты были кровавыми… Я беспокоилась…

— Он солдат, а солдаты бывают в крови, — скучающе сказала Луна. Она окинула Гослинга и его мать сонным взглядом. — Вы хорошо справились, рядовой. Мы очень довольны вашим выступлением. Мы верили в ваши способности.

— Я наслышан, — ответил Гослинг, когда его мать удвоила хватку. — Принцесса Кейденс сказала, что ты предсказала, что я доставлю свои депеши.

— Так и есть. — Луна высоко подняла голову, и в ее глазах вспыхнуло что-то яростное. — Это меня очень радует. Нам нравятся солдаты, которые выполняют свои обязанности, даже когда приходится нелегко. — Через мгновение Луна расслабилась, и ее тяжелые веки опустились.

— Луна не спала с тех пор, как ты ушел. Она беспокоилась…

— Неправда! — огрызнулась Луна.

— И она становится раздражительной, когда не спит и полна беспокойства…

— Ложь! — Повернув голову, Луна бросила на старшую сестру кислый взгляд.

— Она не спала всю ночь и день и была очень раздражена…

— Ложь! — Луна топнула копытом.

— И ночью она так напугала нескольких пони, что они обмочились.

— Ну, это Мы сделали, — признала Луна. — Нам было скучно, а мы находим крики очень забавными.

— Если я не поем, я умру. Я хочу пиццу. Я серьезно. Я хочу пиццу, и я ни за что не приму отказ. Мне все равно, что мне придется сделать… Я получу пиццу. — Гослинг глубоко вздохнул, поднял переднюю ногу, обхватил ею рыдающую мать и ободряюще сжал ее. — Что мне нужно сделать, чтобы получить пиццу?

— Ну, — ответила Селестия, — я думаю, мы сделаем единственное, что можно сделать в этой ситуации… мы пойдем куда-нибудь. Я знаю одно место…

— Но мы устали, — ныла Луна.

— И там есть игровые автоматы для жеребят…

— Устали мы или нет, но мы идем! Гвардия! Построиться в шеренгу! Мы немедленно отправляемся за пиццей!

— И было бы неплохо провести некоторое время среди наших подданных, — добавила Селестия.

Удовлетворенный, Гослинг усмехнулся:

— Звучит как план…

* * *

Измученный, но в восторге Гослинг доел еще один ломтик. К этому моменту он съел уже несколько десятков, и его живот начал вздуваться. Рядом с ним сидела мама, потягивая содовую из винограда и ревеня. Селестия была неподалеку и разговаривала с группой жеребят, собравшихся вокруг нее. Тсс не проявлял никаких признаков замедления, он был машиной по поеданию, поглощавшей целые пиццы за несколько укусов. Хотспур, откинувшись в кресле, потягивал из стакана ярко-розовую колу Кейденс~Колу и с грустью наблюдал за жеребятами, собравшимися вокруг принцессы Селестии.

Севилья с сытым видом прислонился к столу и наблюдал за всеми окружающими его пони. Он улыбался и был вполне доволен, как обычно бывает после обильной трапезы в пиццерии. Рядом с ним принцесса Луна пригубила еще одну банку "Багрового минотавра". Казалось, она дрожала почти не переставая, допивая одиннадцатую банку, но все равно потянулась за двенадцатой, собираясь довести счет до целой дюжины.

Кое-кто собирается не спать всю ночь, бегая на горшок.

— Мы хотим поиграть в Ударь-Пегаса! — крикнула Луна с невероятной громкостью.

У Гослинга зазвенело в ушах, и он не был уверен, что эта игра ему понравится:

— Что?

— Ударь-Пегаса, — повторила Луна. — Маленький резиновый пегас высовывает голову из облаков… он очень грубый, высовывает язык, он — чурбан, жаждущий возмездия… и когда его видишь, надо ударить его молоточком! Когда ты это сделаешь, он издаст грубый пукающий звук, чтобы заставить тебя ударить его снова!

Повернув голову, Гослинг посмотрел на свою мать и увидел, как она пожала плечами.

— Давай поиграй со мной! — потребовала Луна, поднимая банку с "Багровым минотавром". С маниакальным блеском в глазах она одним глотком опустошила банку, а затем хлопнула ею по столу. — Нам нужен плюшевый мишка и много маленьких бумажных билетиков. Рядовой Гослинг, вы должны помочь мне, нам нужна ваша помощь!

Гослинг чувствовал себя вялым и не был уверен, что у него хватит сил. Он был измотан. Однако он не видел выхода из положения и думал о том, как важно счастье Луны. Немного покопавшись в душе, он пришел к выводу, что у него еще осталось немного сил.

— Дай мне доесть, а потом я присоединюсь к тебе, — сказал Гослинг Луне и увидел, как на ее мордочке расплывается безумная гримаса маниакального, энергичного ликования. — А еще, думаю, мне нужен один из тех энергетических напитков, которые ты пьешь…

## Глава 52

* * *

Голова начинала болеть. Гослинг чувствовал, как к нему подкрадывается злобный облачный гремлин, а в ушах появилась тупая боль, которая пульсировала глубоко внутри, словно напоминая ему о последствиях слишком сильного стресса. Он прекратил свои занятия, приостановился и потер висок боковой стороной согнутой в колене ноги, зажмурив глаза, чтобы хоть немного отдохнуть. Последние несколько дней были тяжелыми.

Все правительство почти остановилось, поскольку готовилось к суду тысячелетия. Принц Блюблад и принц Шайнинг Армор будут председательствовать на суде в качестве судей. Гослинг тоже должен был присутствовать, но в качестве наблюдателя. Он одновременно и ждал, и боялся этого события.

Он открыл глаза, и свет вонзился в них, как иголки. Он прищурился, почувствовал давящее ощущение в основании черепа и на мгновение вспомнил, почему он готов вынести все это.

Любовь.

Его мысли отвлекли на мгновение, когда он услышал слова Рейвен:

— Гослинг, не мог бы ты пойти со мной? Тебе нужно кое-что увидеть, и я думаю, тебе нужно немного передохнуть.

* * *

Сколько фотографий сделал Севилья? Сотни? Тысячи? Гослинг не знал. Невозможное количество было разложено на столах перед ним. Земной пони стоял возле одного из столов, гордясь собой, а принцесса Луна, которая не спала, разглядывала некоторые фотографии с почти маниакальным ликованием. Принцесса Селестия, которая тоже рассматривала фотографии, отвела взгляд, чтобы посмотреть на Гослинга, который стоял в дверях и смотрел внутрь.

— Мне нравится эта! — воскликнула Луна, протягивая фотографию. — Эта мне очень нравится! Как вы, пони, выражаетесь на современном языке? Ты облажался!

На фотографии, которую Луна держала над головой, был запечатлен момент, навсегда застывший во времени. Бронированное копыто Гослинга вот-вот должно было соприкоснуться с голой и незащищенной мордой одного из захватчиков поезда. Пони вздрогнул, попятился, видно было, что он боится удара, а на морде Гослинга застыло выражение решимости.

Увидев это, Гослинг был немало удивлен тем, насколько спокойным и собранным он выглядит.

— Благородный будущий принц встает на защиту своего друга и своих подданных. — Селестия вскинула бровь, переведя взгляд на фотографию, а затем вернула взгляд на Гослинга. — Эти фотографии рассказывают очень интересную историю и рисуют вас в очень симпатичном свете.

Луна вернула фотографию в стопку, из которой взяла ее. Она сделала шаг ближе к Гослингу, который все еще стоял в дверях, и ее бессонная ухмылка исчезла, улетев от нее, как снегири улетают в зиму. Она стала очень строгой и серьезной, когда начала говорить.

— Многие пони пропали без вести. Многие пони не вернулись домой или не явились на работу, многие мужья не вернулись домой к своим женам, многие матери не вернулись к своим жеребятам. Когда их лица стали известны, кажется, что многие из этого коварного движения против нас скрылись. А некоторые и вовсе сбежали из этого конфликта.

Селестия кивнула:

— Мы вынуждены создать специальную оперативную группу, чтобы разобраться с сообщениями о пропавших пони. Члены семей имеют право знать, что их близкие могли быть не теми, за кого они себя выдавали. Многие будут удивлены, узнав, что те, кого они любили и считали знакомыми, вели двойную жизнь или имели тайну.

— Интересно, сколько жен думали, что их мужья им изменяют? — спросила Рейвен, озвучивая свои мысли. Глубокие борозды беспокойства избороздили ее брови. — Они будут раздавлены, узнав правду.

— Севилья дал нашему неизвестному и невидимому врагу лицо. — Селестия печально покачала головой. — К сожалению, это лицо наших близких. Наших братьев. Наших сестер. Жен. Мужей. Сыновей. Дочерей. Пони, которых, как нам казалось, мы знали и которым доверяли. Эквестрия разрывается на части.

— Ты отлично справился со своей задачей, — сказала Луна, обращаясь к Гослингу. — Защитив Севилью, мы теперь располагаем огромным количеством информации. Спасая его, вы оказали большую услугу своей стране, рядовой Гослинг.

Когда Гослинг стоял там, его грудь надулась от гордости, и на мгновение головная боль перестала казаться такой уж сильной. Он зашел в комнату, позволив себе немного горделивой походки, и приблизился к самой Луне. Он одарил ее наглой, самоуверенной ухмылкой, а затем дерзко подмигнул.

Рейвен фыркнула и закатила глаза.

— Вам есть что сказать в свое оправдание, рядовой Гослинг? — спросила Луна.

— Да, — ответил Гослинг. — Если я скажу, что у тебя красивое тело, ты будешь на меня обижаться?

При этих словах Гослинга в комнате воцарилась тишина, лишь раздались слабые, почти незаметные звуки моргания век. Одно из ушей Луны дернулось, когда она попыталась осмыслить намек. Она моргнула, снова моргнула, а потом еще раз моргнула, но глаза ее оставались узкими, а голова склонилась набок. Она ничего не сказала, отказываясь дать Гослингу возможность ответить. Когда сестра начала хихикать, Луна закатила глаза, покачала головой и фыркнула.

Прочистив горло, принцесса Селестия извинилась, произнеся несколько мягких слов:

— Мне нужно позаботиться о новых учениках. Прошу меня извинить, но у меня впереди очень, очень насыщенный день. Севилья, еще раз спасибо за вашу службу. Мы сообщим вам, какие фотографии мы выберем для официального пресс-релиза Короны.

— Спасибо, ваше величество, — ответил Севилья, почтительно склонив голову перед монархом.

Селестия удалилась, шелестя перьями. Она протянула крыло и погладила лицо Гослинга, когда проходила мимо. Она двигалась с грацией и целеустремленностью, спокойствием и самообладанием. Она высоко держала голову, когда выходила из комнаты. У двери она на секунду остановилась и сказала:

— Гослинг… Я очень горжусь тобой. Постарайся не позволять себе слишком напрягаться. Это меня беспокоит.

А потом она исчезла. В коридоре послышался стук ее обутых в золото копыт по камню. Гослинг опустил уши, глубоко вздохнув и задержав дыхание, а затем с шумом выдохнув.

Его внимание привлекли фотографии на столе. Посмотрев вниз, он увидел себя таким, каким его могли бы увидеть другие. Он видел солдата в доспехах, выполняющего свою работу. На одной из фотографий был запечатлен момент, когда голова Гослинга в шлеме должна была врезаться в череп другого пони в яростном ударе головой. Фотографии были жестокими, некоторые — кровавыми. Некоторые из фотографий были перенасыщены цветом, и кровь выделялась аляповатым багровым цветом, который притягивал взгляд.

— Я не очень люблю драться, — сказал Севилья тихим, сдержанным голосом. — Я просто земной пони. Я родом с фермы. Но я очень люблю свою страну. — Земной пони вздохнул. — Эти фотографии — лучшее, что я могу сделать, единственный способ внести свой вклад. Но мне страшно, очень страшно.

— Боишься? — спросил Гослинг.

— Севилье прислали несколько анонимных угроз смерти и обещали расправу. — Рейвен поправила очки, подняла телекинезом фотографию и стала ее рассматривать. — Несколько пони поклялись убить его, если эти фотографии станут достоянием общественности.

— Что? — Гослинг почувствовал, как подкрадывающееся чувство ужаса пробежало дрожью по его позвоночнику. Ему не нравилось, что его другу угрожают. Он сосредоточился на Севилье и попытался прочитать эмоции друга. — Что нам делать?

— Я знаю, чего не могу сделать, — сказал Севилья. — Я не могу сдаться. Я обнародую эти фотографии. Все. Я хочу, чтобы Эквестрия увидела, что за пони желают им зла. Я хочу, чтобы Эквестрия увидела пони, которые пытались похитить меня, которые протащили меня через разбитое окно и разрезали на части. Я хочу, чтобы они увидели пони, которые кричали и вопили, что убьют меня… Я хочу, чтобы каждый…

— Севилья… — Мягкое упоминание Луной его имени заставило Севилью замолчать, и она наблюдала, как земной пони глубоко вздохнул. — Успокойся, Севилья. — Когда она заговорила, Севилья вздрогнул и издал болезненный вздох.

— Как нам уберечь его? — спросил Гослинг. На несколько секунд он крепко сжал челюсти, а затем осознал, что почти скрежещет зубами. Он заставил себя расслабиться, а затем повторил свой вопрос. — Мне нужно знать, как нам обеспечить его безопасность?

— Он стал солдатом на этой войне, — ответила Рейвен. Она посмотрела на Гослинга, затем на Севилью, а потом снова на Гослинга. — Мы заботимся о своих. Я уже предлагала поселить его здесь, в замке.

— Ну? — Гослинг бросил на Луну полный надежды взгляд.

— Это решение не мне принимать. — Луна повернулась и посмотрела на Севилью.

В животе Гослинга зашевелилась испуганная колючка. Он уставился на друга, сделал шаг ближе, а затем встал прямо перед мордой Севильи, вторгаясь в личное пространство земного пони:

— Севилья, не будь идиотом. Это не трусость — быть защищенным. Не отказывайся от помощи только из-за неповиновения или желания показать, что ты не боишься. Не поступай так со мной…

Севилья моргнул и прервал Гослинга:

— Гослинг, я не знал, во что ввязываюсь, это слишком серьезно.

— Ты сможешь принять все это, когда мы доставим тебя в безопасное место. Не будь идиотом, ты, морда! Эти парни, эти гады, они наверняка рассчитывают, что ты будешь храбрым и непокорным и останешься на виду… не давай им этого… не поступай так со мной!

Уши Севильи поникли, а спина обвисла:

— Такое ощущение, что я становлюсь пленником.

— Я знаю, — ответил Гослинг, — я знаю. Поверь мне, я знаю.

— Я хотел поступить правильно, и я все еще хочу поступить правильно, но пони хотят убить меня, а поступить правильно трудно, и мне так страшно, и я не знал, что поступить правильно будет стоить мне так дорого! Севилья вздрогнул, и на мгновение показалось, что земной пони вот-вот заплачет: — Некоторые порезы были настолько глубокими, что повредили мне нервы. Повреждение нервов! Теперь я с трудом чувствую правое переднее копыто. У меня до конца жизни останутся шрамы.

Расправив крылья, Гослинг притянул Севилью к себе и обнял. Они стояли шея к шее, и Гослинг обхватил Севилью крыльями. Земной пони, сдерживая слезы, прильнул к Гослингу, зажмурив глаза.

— У меня больше никогда не будет нормальной жизни, да? — спросил Севилья. — Будь честен!

Уши Рейвен поникли, а на лице Луны появилось грустное выражение, словно грозовые тучи опустились на горизонт, заслонив заходящее солнце. Рейвен сняла очки, наколдовала маленькую желтую тряпочку и принялась протирать линзы.

— Нет, но у тебя будет жизнь, если ты позволишь нам защитить тебя, — ответила Луна.

Услышав эти слова, открылись шлюзы. Гослинг испытал ту неловкость, которая возникает, когда один жеребец обнимает другого, когда тот плачет. Он стоял и обнимал своего друга, не зная, что делать и как к этому относиться, но он держался и не хотел отпускать Севилью, пока тот рыдал.

— Все будет не так плохо, — ободряюще сказал Гослинг. — Все будет не так плохо. Это будет похоже на двух друзей, которые живут по соседству друг с другом. Мы сможем делать что-то вместе. Хотспур и Тсс смогут присоединиться к нам. Мы все вместе отлично проведем время. Мне очень жаль, Севилья, очень жаль, но ты должен поступить правильно.

— Ты стал репортером, чтобы увидеть мир. — Луна сделала шаг ближе к тому месту, где стояли Гослинг и Севилья. Она высоко подняла голову и сосредоточила взгляд на рыдающем земном пони. — Если мы поместим тебя в гвардию, ты по-прежнему сможешь видеть мир и будешь в безопасности. Ну, настолько, насколько вообще может быть безопасно в гвардии. Поездка на поезде — свидетельство того, насколько опасной может быть эта жизнь. Я понимаю, что ты ценишь свою свободу, но это предпочтительнее альтернативы.

— Но я не хочу проходить через подготовительный лагерь, — сказал Севилья голосом, почти похожим на рыдание. — Я не хочу, чтобы пони кричали на меня, какой я никчемный.

— Я думаю, что можно сделать исключение. — Луна говорила с удивительной мягкостью и сделала еще один шаг навстречу. — Как я уже говорила, мы можем извлечь максимум пользы из этой ситуации, Севилья. Я знаю, что ты ценишь свою свободу, но уверяю тебя, могила куда более обременительна, чем жизнь в служении под защитой.

При этих словах Севилья полностью обмяк и упал бы на пол, если бы Гослинг не придержал его. Однако Севилья все же опустился на пол и сидел, прислонившись к Гослингу, который держал его и не хотел отпускать.

— Давайте переместимся в более удобное место, — предложила Рейвен, — и попробуем влить в Севилью чашку успокаивающего чая. Думаю, тебе тоже не помешает немного снять стресс, Гослинг.

Не зная, что сказать, чтобы все наладилось, Гослинг прижался к другу и не хотел отпускать его. Он знал, что теперь у них обоих есть что-то общее, их обоих ждет похожее будущее. И он, и Севилья будут называть этот замок своим домом, жить в его стенах в безопасности в позолоченной клетке. Знание этого не приносило утешения.

## Глава 53

* * *

Ноющая, постоянная головная боль становилась все более назойливой. Гослинг боролся с ней, чувствовал давление за глазами, во рту пересохло. После тяжелого утра Севилья отправился вздремнуть в свои новые покои — комнату для гостей в самой верхней части сторожки. Она была не очень большой, но из окна открывался великолепный вид.

Непрекращающиеся сигналы телеграфа не помогали справиться с головной болью, но, к большому облегчению Гослинга, на сегодня с этим было покончено. Он откинулся в кресле, закрыл глаза и подумал, не уйти ли ему пораньше. У него еще оставалось несколько отчетов, папок, которые нужно было упорядочить, тривиальных дел, которыми он мог заняться утром.

— Рядовой Гослинг?

Открыв глаза, он поморщился: яркий свет врезался в мозг, вызывая пульсирующие взрывы боли. Он почувствовал, как все его тело напряглось, а внутренности сжались. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в копыта и ответить.

— Да?

Он не знал пони, обратившегося к нему. Это была пони, которую он никогда раньше не видел. Она была стройного телосложения, с бледно-оранжевой шерстью, короткими ногами, а ее тускло-розовая грива была заколота. На ее мордочке красовались толстые очки. Гарнизонная фуражка была отглажена до блеска, и она носила ее под таким углом, который можно было охарактеризовать только как "дерзкий". Несомненно, чтобы удержать ее на голове, ей приходилось пользоваться шпильками.

— Меня зовут Наблюдатель Саммер Сквош. — Кобыла улыбнулась, но не показала зубов. — У вас есть минутка, рядовой Гослинг?

— У меня есть минутка, Наблюдатель. — Гослинг встал с кресла, на мгновение пошатнулся, чтобы обрести равновесие, и пожелал, чтобы голова перестала болеть. Возможно, чашка кофе помогла бы ему почувствовать себя лучше. — Наблюдатель… Я слышал это звание раньше, но не могу его соотнести.

Кобыла взмахнула крыльями и быстрым уверенным движением смахнула с Гослинга крошки пончиков. Она наклонилась вперед, чтобы осмотреть свою работу, фыркнула, еще немного почистила, а затем посмотрела Гослингу в глаза:

— У разведки свои звания. Я — Наблюдатель. Говоря языком гвардии, я капитан.

— О. — Гослинг кивнул и стал наблюдать, как Саммер Сквош складывает крыло у себя на боку. Как пегас мог получить такое имя, как Саммер Сквош? Он хотел бы знать, но боялся спросить.

— Я рада сообщить, что ваши дни ношения доспехов закончились. Очень скоро вам подберут дублет. Через несколько дней вы получите новое звание — Специалист по Фонарям, как и подобает вашему происхождению из корпуса связистов. — Саммер Сквош достала из своего дублета небольшую деревянную коробочку и положила ее на стол рядом с Гослингом. — С точки зрения гвардии, это означает, что вы капрал.

Не двигаясь с места, Гослинг стоял ошеломленный, не зная, что сказать и как ответить.

— Я понимаю, что вы, вероятно, ожидали какой-то официальной церемонии, но у нас все по-другому. Никаких духовых оркестров. Никаких парадов. Мы просто выполняем свою работу и идем дальше по своим делам. — Саммер Сквош подняла крыло в знак приветствия. — Ex Ignis Amicitiae!

Гослинг, даже не задумываясь, собрался с мыслями, отсалютовал и ответил:

— Ex Ignis Amicitiae, — но уже гораздо более приглушенным голосом.

— Вы по-прежнему будете официально числиться рядовым в ночном патруле. Мы еще встретимся, Специалист по Фонарям Гослинг. Поскольку вы находитесь в тесном контакте с ними, вы будете подчиняться непосредственно Блюбладу и Рейвен.

— Эй, подождите… — Глаза Гослинга сверкнули хитростью и умом.

— Да? — Саммер Сквош замерла в ожидании.

— Теперь, когда я стал шпиком…

— Мы не любим использовать этот термин, он имеет негативный подтекст, — сказала Саммер Сквош, поправляя Гослинга, прежде чем он успел сказать что-то еще. — Чего вы хотите?

— Я хочу защитить своего друга, Севилью, — ответил Гослинг. — Есть ли что-нибудь, что мы можем сделать, чтобы как-то обезопасить его? — Гослинг навострил уши и наклонил голову набок, одарив пегаса-офицера своим самым внимательным взглядом.

— Как? — спросила Саммер Сквош.

— Ну, я не знаю, я спрашивал вас. — Гослинг говорил тихо, не желая, чтобы другие подслушивали, а также потому, что у него болела голова. — Наверное, я принимаю желаемое за действительное… Я просто не хочу, чтобы он пострадал, вот и все.

Саммер Сквош прочистила горло, огляделась по сторонам, а затем наклонилась ближе к Гослингу. Она приблизила губы к его уху, напрягая и вытягивая шею, чтобы получить необходимую высоту.

— Мы набираем гражданских, — сказала она заговорщицким шепотом, — и обсуждаем возможность предложить Севилье должность в отделе пропаганды.

— Хм… — Гослинг сделал шаг назад и посмотрел Саммер Сквош в глаза. Он смотрел на нее, ничего не говоря, обдумывая то, что она только что сказала, и пытаясь определить, согласится ли Севилья на такое.

— Мы не будем просить его делать что-то неблаговидное или нечестное. — Саммер сделала шаг назад от Гослинга, посмотрела на деревянную шкатулку на столе, а затем ее взгляд вернулся к Гослингу. — Может быть, вы могли бы немного поговорить с ним и посмотреть, восприимчив ли он к такому делу. Мы передадим ему наши сведения о врагах, а потом, возможно, он сможет написать небольшую статью, чтобы объяснить общественности, с какими маньяками мы имеем дело, в понятных для обычных пони терминах.

— Я поговорю с ним, — сказал Гослинг Саммер Сквош.

— Хорошо. — Высказавшись, пегаска развернулась, поправила очки и вышла из кабинета, оставив Гослинга одного. Она затворила за собой дверь, и та закрылась с тихим щелчком.

Преодолевая любопытство, Гослинг открыл деревянную коробку и ахнул, увидев, что находится внутри. Четыре маленьких латунных фонарика, выполненных с изысканной точностью. В каждом из них мерцал крошечный огонек. Забыв о головной боли, он уставился на них с открытым ртом. Два будут на лацканах его дублета, а два других — на рукавах, так он предполагал.

Глядя на знаки отличия своего звания, он чувствовал, как исчезают напряжение, страх и беспокойство. А когда он увидел крошечные фонарики с мерцающим пламенем внутри, все стало на свои места. Он почувствовал, что его дух воспаряет, и полуулыбка заиграла в левом уголке его рта.

Он закрыл крышку деревянной шкатулки, засунул ее под крыло, чтобы можно было нести, — она была не больше книги, — и тут Гослинг решил, что на сегодня с него хватит. Его переполняло счастье, которым нужно было поделиться.

* * *

— Привет, ма…

— Госси?

— Гляди. — Пока Гослинг говорил, он поставил деревянную шкатулку на стол матери. Он сделал шаг назад, чтобы не мешать матери, и стал ждать, пока она откроет ее и посмотрит.

Слит двигалась с болезненной для Гослинга медлительностью, разглядывая коробку, она подошла к столу, протянула крыло и открыла ее. Она тут же задохнулась, а ее рот раскрылся в круглом "О" от шока и удивления.

Ее крылья захлопали по бокам, а голова дернулась, чтобы посмотреть на Гослинга. Голубые глаза Слит были наполнены тревожным волнением:

— Это то, о чем я думаю? Госси… тебя повысили?

— Да, ма. Специалист по Фонарям. Меня переводят в разведку…

— О, ради благословенных аликорнов, мой сын — шпик!

— Ма, мы не используем термин шпик. Он имеет негативный оттенок.

На мгновение Слит показалось, что она грызет лимон. Она подняла глаза на сына, и на ее лице отразилась странная смесь радости, счастья и чего-то еще, чего Гослинг не мог разобрать.

— Ты уже говоришь, как шпик…

— Ма…

На лице Слит расплылась лукавая улыбка, а глаза сузились, когда она посмотрела на сына:

— Я горжусь своим сыном. Мне все равно, что ты шпик, — ее слова заставили Гослинга закатить глаза, — и я не могу быть за тебя счастлива. — Несколько раз моргнув, Слит вытерла глаза, на которых блестели слезы.

Гослинг смотрел, как его мать повернула голову и уставилась на коробку, в которой лежали четыре маленьких фонарика с крошечным мерцающим пламенем. От ее счастья все его напряжение улетучилось, а пульсация в голове ослабла до такой степени, что боль стала терпимой.

— Мой сын поднимется по карьерной лестнице и сделает это благодаря собственным заслугам. Мать не может испытывать больше гордости. — Слит повернулась к сыну лицом, и, к ужасу Гослинга, в ее глазах была печаль. — Госси… Не хочу быть мокрой дождевой тучей, но у меня есть для тебя новости… Полагаю, ты должен узнать их скорее раньше, чем позже.

— Ма?

— Госси, принцесса Кейденс и принц Шайнинг Армор предложили мне работу. Я знаю, как ты относишься к тому, что я работаю, но это была бы не работа. Я буду сидеть в роскоши, занимаясь любимым делом. Это не работа, Гослинг, это пирог и его поедание.

Улыбаясь, Гослинг подумал о Флурри Харт и ее скучной няне. В его груди, как раз там, где находилось сердце, возникло теплое ощущение. Если бы его мать жила в Кристальной империи, его поездки на север стали бы еще более полезными. Он мог бы проводить время с Флурри — он любил эту маленькую кобылку, он обожал ее, — и видеть свою мать в обстановке, где она была бы счастлива.

— Ма, я думаю, это было бы замечательно, — сказал Гослинг своей матери. — Ты заслуживаешь счастья. Не беспокойся обо мне, со мной все будет в порядке. Я буду регулярно ездить на север, так что мы будем часто видеться.

Слит вздохнула, и ее крылья зашуршали по бокам:

— Должна сказать, я чувствую облегчение. Я улетаю всего через несколько дней, Гослинг. Я получила срочное письмо… похоже, предыдущая няня Флурри уволилась, когда какой-то придурок сделал для ее подопечной шлем из кристальной дыни.

— Ничего себе… правда? Да кому такое в голову пришло? От этого жеребенок будет весь липкий.

— И правда, кому, Госси, кому…

* * *

Принцесса Селестия была окружена жеребятами. Гослинг стоял, прислонившись к колонне, довольный тем, что наблюдает за ней, даже если она не привлекает его внимания. Несмотря на то что она не должна была работать официально, ей разрешалось это делать, так как это ее расслабляло. Она была терпелива, мягка в общении, и, наблюдая за ней, Гослинг не мог не заметить, что она каким-то образом заставляла каждого жеребенка, с которым разговаривала, чувствовать себя особенным, что-то замечала в них, что-то выделяла.

Она была удивительной, и он это знал.

Когда он услышал хихиканье, его уши навострились. Он увидел, как маленькие головки подпрыгивают вверх-вниз, когда все они поворачивались, чтобы посмотреть на него. Селестия тоже смотрела на него, и в ее глазах было ужасное озорство. Одна маленькая кобылка отделилась от группы, она была нежного бледно-белого цвета с темно-синей гривой и более светлыми голубыми полосками.

Маленькая кобылка бесстрашно приблизилась, и Гослинг опустил голову, чтобы оказаться на уровне ее глаз. Она была маленькой, очень маленькой, и Гослинг не знал, сколько ей лет. Старше, чем Флурри. Более развитая. Но он не знал, сколько ей лет.

— Директриса Селестия сказала, что ты заразил ее вшами, — сказала кобылка строгим, смелым голосом. Ее крошечная бровь нахмурилась, и она остановилась прямо перед Гослингом, в нескольких сантиметрах от его носа.

Он был удивлен тем, как хорошо она говорит. У нее была идеальная дикция, по крайней мере по сравнению с тем, что он привык слышать, а ее произношение было точным. Она произносила слова лучше, чем он сам.

— Ты не должен заражать директрису Селестию вшами. Это отвратительно.

— Правда? — спросил Гослинг.

— Да, — ответила кобылка очень спокойным голосом. — Это просто отвратительно.

— Скажи, — сказал Гослинг тихим голосом, — мне кажется, ты что-то забыла.

— Забыла? — Кобылка посмотрела на Гослинга широкими любопытными глазами.

— Да, ты забыла, — ответил Гослинг.

— И что же я забыла? — В ожидании ответа Гослинга кобылка навострила ушки.

— Что я могу заразить вшами и тебя! — Как только Гослинг заговорил, его крылья раскрылись, и он бросился вперед.

Кобылка издала пронзительный вопль, похожий на вой сирены, а затем с удивительной скоростью бросилась бежать, спасая свою жизнь, пока Гослинг мчался прямо за ней. Ее пронзительный вопль эхом отразился от стен, и к нему присоединились крики ее собратьев по панике, которые тоже бежали, спасая свои жизни. Стадо маленьких жеребят разбежалось, как цыплята, а Гослинг, хлопая крыльями, пустился в погоню.

Табун двигался как единое целое.

Когда жеребята разбежались, Селестия разразилась хохотом, и тут раздался громкий удар, когда она упала и ударилась о пол. Зацепившись передними ногами за туловище, она перекатилась на спину и раскачивалась из стороны в сторону, зажмурив глаза от хохота. Слезы безудержного смеха полились по ее щекам, а Гослинг застыл на месте, наблюдая за ней.

— ПРИНЦ ГОСЛИНГ ЧУТЬ НЕ ПОДАРИЛ МНЕ ВШЕЙ! — кричала кобылка, убегая.

## Глава 54

* * *

Кофе. Насыщенный, ароматный кофе нежно-коричневого цвета с густыми сливками, подслащенный несколькими кусочками сахара. Гослинг знал, что если выпьет его черным, то в желудке будет кисло. По словам служителей замка, этот напиток подавали в "Силе Луны", и служащий заметил, что если у него выработается привычка пить его, то он может больше никогда не заснуть.

Шайнинг Армор должен был прибыть позже, и тогда испытание начнется всерьез. Никакой предварительной подготовки. Гослинг не ждал этого с нетерпением. Из всех его обязанностей эта была единственной, от которой он хотел бы как-то увильнуть. Он хотел помогать пони, а не наблюдать за тем, как рушатся их жизни.

История вершилась. Высшим судом был суд, в котором председательствовал аликорн. На этот раз, во время заседания, им будут управлять два принца, оба единороги. Несомненно, вся страна была взбудоражена этим событием, и в газетах уже появились редакционные статьи о том, что любое вынесенное решение должно быть спорным, поскольку два единорога не способны вершить правосудие, как аликорны, и Гослинг знал, что это неправда. Кто-то из пони просто болтал ерунду. Если бы в высшем суде председательствовал аликорн, газета нашла бы способ очернить и его, чтобы все общество усомнилось в его суждениях и способности принимать решения. В один прекрасный день его собственные способности пегаса принимать решения, несомненно, будут поставлены под сомнение.

С момента пробуждения он не видел Селестию. Она все еще отдыхала, а он должен был работать, хотя и старался следить за уровнем стресса. Ему было интересно, как у нее дела, чем она занимается и не тоскует ли она.

Увидев знакомого желто-оранжевого пони, Гослинг почувствовал, как у него поднимается настроение…

* * *

— Севилья, как ты держишься? — спросил Гослинг.

Земной пони ответил не сразу. Он стоял, перенеся вес с правой стороны на левую, и его уши то поднимались, то опускались, пока он обдумывал вопрос. По прошествии некоторого времени он ответил спокойным голосом:

— Я держусь, Гослинг. Вчера вечером Хотспур явился с пинтой виски, и мы немного выпили. Ну, он выпил… и я тоже, но не так много, как он. Мы разговаривали. Он все сделал лучше. Я думаю… Я не знаю. Это все еще нелегко принять. Мне предлагают все, чего я хотел в жизни, но это не то, что я ожидал получить.

— Забавно, что так получилось. — Гослинг посмотрел другу в глаза.

— Мне предложили поступить в университет… это здорово… но мне придется делать это под охраной. Мне предложили карьеру инженера по общественному восприятию… Я не дурак, это пропаганда, простая и понятная…

— Ты собираешься это сделать? — спросил Гослинг, не желая перебивать.

— Да! — огрызнулся Севилья. — Да! Я хочу, чтобы они заплатили за то, что сделали! За то, что они делают! Что они сделали со мной! Что они сделали с тобой… — Голос Севильи смягчился, и после того, как на мгновение он стал выглядеть сердитым, земной пони теперь выглядел просто грустным. — То, что они сделали с моей страной… они разрывают ее на части. Я не могу этого допустить. Если я могу сражаться с помощью картинок и умных слов, то я буду сражаться всем сердцем и всем своим мужеством.

— Похоже, ты на взводе.

— Да. — Севилья устало вздохнул. — Прости, что повысил голос. Мне сейчас очень тяжело.

— Не волнуйся, не стесняйся. Нам будет легче, если мы будем держаться вместе. — Гослинг ободряюще улыбнулся Севилье.

— Я всегда считал это глупостью, — признался Севилья, — Твайлайт Спаркл и вся ее дружеская чепуха. Я нашел копию одной из ее книг в своей новой квартире. Читаю ее. Помогает. Не знаю, кто ее там оставил, но я очень благодарен. Она помогла мне пережить долгую ночь, когда я не мог уснуть.

— Виски и книги — все, что нужно, чтобы пережить ночь, Севилья.

Из уст Севильи вырвался неохотный смех, перешедший в усталое хихиканье, которое длилось несколько долгих мгновений, пока не угасло, но оставило после себя теплую, счастливую улыбку. Он вздохнул, возможно, чтобы наполнить легкие воздухом, столь необходимым после смеха, а может, просто потому, что устал.

— Забавно, что Хотспур — мой друг, — сказал Севилья Гослингу тихим, приглушенным голосом. — Он старше. Я имею в виду, он намного старше. Это было похоже на разговор с моим отцом, только по-другому. Есть вещи, о которых я никогда бы не смог рассказать своему отцу, и есть вещи, о которых я могу поговорить с ним. Было приятно, что Хотспур рядом. Никогда не думал, что скажу это.

— Эх, он прожил достаточно долго, чтобы поумнеть, — ответил Гослинг. — Хочешь сделать несколько снимков, когда Шайнинг Армор приземлится? Такая возможность как никогда кстати. Постарайся сделать хороший снимок, когда он будет спускаться с небесной колесницы.

— Эй, это фантастическая идея… Мне нужно сходить за фотоаппаратом…

* * *

Было очевидно, что Шайнинг Армор знает, как правильно выйти в свет. Это был ценный навык для королевских особ. Вокруг него выстроилось целое крыло кристальных пегасов, а его золотые доспехи, отделанные фиолетовой эмалью, сверкали на солнце. Все крыло летело в форме сердца, в центре которого находился Шайнинг Армор, восседающий на своей небесной колеснице. Это было великолепное зрелище, и казалось, что пегасы летят почти кончик к кончику крыла. Чтобы выстроить такой строй, потребовались бы бесконечные часы тренировок.

Гослинг стоял на траве вместе с Севильей и смотрел, как приближается Шайнинг Армор. В нескольких шагах от них стояла принцесса Селестия в окружении своих учеников, которые получили возможность понаблюдать за впечатляющим зрелищем. Они столпились вокруг нее, с опаской поглядывая на Гослинга, ведь он был известным разносчиком вшей.

Блюблад и Рейвен стояли у взлетно-посадочной полосы. Рейвен была вооружена планшетом, ежедневником и прочими инструментами своей профессии. Блюблад выглядел скучающим и незаинтересованным. Неподалеку от них Кибиц стоял и смотрел на впечатляющее построение.

День выдался великолепный. Стоя на солнце, Гослинг чувствовал, как от него уходит напряжение. Он чувствовал себя немного возбужденным и нервным из-за выпитого ранее кофе, но его это не беспокоило. Он наблюдал за тем, как Севилья начинает фотографировать, и на губах Гослинга заиграло что-то вроде улыбки. Севилья фотографировал не Шайнинг Армора, нет, еще нет, он направил камеру на принцессу Селестию и ее учеников.

— Доблестные защитники принцессы Селестии защищают её от Короля Вшей…

— Эй! — Гослинг попытался выглядеть грозно, но не смог сдержать широкую ухмылку. — Не смей рассказывать об этом!

— Но это история, которую нужно рассказать. — Пока он говорил, Севилья сфотографировал Гослинга. — Я не потерплю таких, как ты, Король Вшей!

Со стороны Селестии и ее учеников раздался смех, и Гослинг почувствовал, что его шея стала теплой. Не от злости, нет, он не злился на своего друга, но ему было неловко. Что-то подсказывало ему, что это запомнится. Возможно, это также заинтересует всех жеребят Эквестрии, а может быть, просто напугает их.

Сделав еще несколько снимков, Севилья переключил внимание на Шайнинг Армора, который теперь был гораздо ближе. Земной пони ровной, уверенной походкой направился к взлетно-посадочной полосе, приближаясь к месту, где Шайнинг Армор должен был приземлиться.

Именно в этот момент Гослинг понял, что это его будущее. Все это. То, что происходит сейчас. Счастье, когда и где его можно найти. Он стал лучше понимать Блюблада и Рейвен. Они тоже оказались в этой ловушке, но сумели извлечь из нее максимум пользы. Он полагал, что они по-своему счастливы. Такие моменты, как этот, были лучшим, на что он мог надеяться, — яркий сияющий момент, когда все было идеально, позволяющий немного передохнуть перед тем, как все снова станет рушиться.

Прибытие Шайнинг Армора, хотя и было радостным, означало начало того, что, несомненно, станет очень напряженным временем для всех пони. Селестия с ужасом думала о том, как это испытание отразится на ее народе. Луна опасалась долгосрочных последствий и переживала так, что простому смертному было не понять. Блюблад был в ужасном раздражении с тех пор, как стал фактическим правителем дня, и, как говорили, был просто невыносим. Рейвен была перегружена работой так, что Гослинг не мог понять, как она вообще держится на ногах.

Такова была жизнь, которую он выбрал. Он взглянул на Севилью. Земной пони тоже был втянут в эту жизнь. У Севильи не было особого выбора. Он перевел взгляд на Селестию, окруженную жеребятами. Она выглядела счастливой, но он знал, что это лишь маска. Глубоко внутри она страдала, и лишь немногие пони видели это или даже знали об этом. Но он знал. Гослинг знал это слишком хорошо.

Построение в виде сердца распалась, и пони сменили позицию. Небесная колесница Шайнинг Армора была выдвинута вперед и стала острием стрелы, а остальные кристальные пегасы — древком и оперением. Стрела получилась огромной, и Гослинг наблюдал за тем, как они кружат над головой, устраивая великолепное шоу для любого пони, наблюдающего за небом. Сделав один круг, Шайнинг Армор все же зашел на посадку, и он помахал ему, когда небесная колесница приблизилась к посадочной полосе.

Гослинг сожалел лишь о том, что Луны не было рядом, чтобы разделить этот счастливый момент.

* * *

Гослинг довольствовался тем, что оставался на заднем плане, пока принцесса Селестия охаживала Шайнинг Армора и рассказывала ему о последних событиях. Вокруг него воздух был наэлектризован, как при надвигающейся грозе. Появление Шайнинг Армора означало, что грядут перемены, большие перемены, меняющие жизнь, такие перемены, которые могут изменить или сломать судьбу целого народа. Гослинг не завидовал такому уровню ответственности.

Корона была тяжелой и страшной вещью. Пони всегда говорили о том, что хотят власти, хотят быть главными, как это было бы здорово, как это было бы потрясающе, но очень немногие понимали, насколько это обременительно, насколько это истощает, насколько это может быть ужасно. Гослинг полагал, что есть те, кому корона не покажется тяжелой, и, возможно, такие непригодны для правления. Тиранические деспоты не могут быть обременены ответственностью и совестью.

Возможно, короны больше всего подходят тем, кому они кажутся тяжелыми.

Селестия призналась ему, что бывали моменты, когда она была уверена, что корона сломает ей шею. Он знал, что она ненавидит ее, знал, что она подумывает об отречении, знал, что этот груз давит ее так, что немногие пони могут выжить, будучи раздавленными. И Гослинг, глупый жеребенок, каким он был, решил взять на себя часть ее бремени.

— Шайнинг Армор, ты хорошо выглядишь, — обратилась Селестия к Шайнинг Армору. — Как поживает дорогая Кейденс?

— Ворчит, — без колебаний ответил он. — Она была так счастлива с Флурри… а теперь она почти невыносима…

— Ты не должен так говорить! — Глаза Селестии расширились, она поднялась во весь рост и возвысилась над племянником. — Как тебе не стыдно, Шайнинг, как тебе не стыдно! — Ее голос был дразнящим, а выражение лица — насмешливо-серьезным.

И вот оно. Теперь Гослинг мог видеть это. Маленькие порции счастья, дающие жизнь, которые поддерживали Селестию. Маленькие дозы солнечного света, которые поддерживали ее. То же самое счастье, от которого он должен был научиться зависеть, чтобы выжить, процветать и выдержать выбранную им жизнь. Это еще больше укрепило его в мысли о том, что он понял, когда находился снаружи, наблюдая, как строй заходит на посадку.

Он решил поговорить с Севильей о своих осознаниях. Возможно, это поможет земному пони приспособиться к этой жизни. Он бросил взгляд на своего друга, который стоял на почтительном расстоянии, делая снимки только через вежливые промежутки времени. Фотографии Севильи позволят публике заглянуть в личную, частную жизнь королевских особ, чего публика никогда не видела. По мнению Гослинга, у Севильи была возможность изменить ситуацию к лучшему… если бы он смог показать публике, что королевские особы — такие же пони, как и все остальные, только с более причудливым внутренним убранством.

Навострив уши, Гослинг услышал, как Селестия смеется, когда Шайнинг Армор сказал что-то о том, что кобылы неразумны во время беременности. Он был слишком отвлечен своими мыслями, чтобы следить за разговором, и пропустил все, что было сказано. Рейвен тоже начала хихикать, и он наблюдал, как она тайком улыбается Блюбладу. Он не мог не задаться вопросом…

Нет, она была слишком сосредоточена на своей работе и обеспечении бесперебойной работы империи, чтобы допустить нечто подобное. Может, они уже говорили об этом, а может, она просто пыталась немного напугать Блюблада. И если так, то это сработало, потому что на мгновение Гослинг увидел в глазах принца настоящий ужас. Рейвен не собиралась доставлять ему удовольствия, так как унеслась быстрой рысью, оставив позади взволнованного и немного вспотевшего Блюблада.

Рейвен была не из тех кобыл, с которыми можно шутить, если только кто-то ценит свою жизнь.

— Пойдемте, пообедаем, — обратилась Селестия к Шайнинг Армору.

При упоминании слова "обед" уши Гослинга снова навострились. Обед звучал неплохо. Он умирал от голода. И ему нужно было выпить еще кофе. Он поинтересовался, что будет на обед, и почему-то вспомнил школьные годы: он сидел в классе и с любопытством ждал, что же подадут в кафетерии в этот день. Конечно, он мог бы взять меню, но это потребовало бы от него усилий, а в незнании было что-то приятное.

— Севилья, не присоединишься ли ты к нам за обедом? — спросила Селестия.

— Сочту за честь, — ответил Севилья.

Услышав этот обмен репликами, Гослинг почувствовал облегчение. Пусть не все идеально, но все будет хорошо. Севилья справится с этим. Гослинг понимал, что Севилья теперь один из них, и, несомненно, Селестия и остальные сделают все возможное, чтобы помочь ему адаптироваться. Эта мысль успокоила Гослинга.

## Глава 55

* * *

В комнате было слишком душно и слишком много пони. Гослинг удалился, оправдываясь и говоря, что ему нужен воздух. Теперь он прогуливался вдоль парапета, переходя от поста к посту, наслаждаясь ночной прохладой. Завтра должен был наступить великий день, знаменательный день, день, когда будет твориться история. Казалось, что заканчивается эпоха, и начинается новая.

Первые вечерние звезды начали мерцать, сверкая драгоценными камнями в бесконечном индиговом просторе, простирающемся от горизонта до горизонта над головой. Гослинг на мгновение задумался, глядя вверх и наполняя легкие ночным воздухом, в котором чувствовался запах осени.

Оглядевшись, он увидел ее. Она светилась в ночи мягким бледным светом, звезды в ее гриве подчеркивали синеву ее шерсти, и у Гослинга не было никаких сомнений — она была по-своему прекрасна, так же как прекрасна ночь, но в то же время полна тайны. Она двигалась с грацией, повернувшись к нему лицом.

Она отличалась от своей сестры, как ночь от дня. У Гослинга пересохло во рту, и он почувствовал, что начинает нервничать. Ее глаза сузились, и он понял, что его изучают: возможно, она пытается определить его намерения или желание. Ему захотелось что-то сказать, но он не знал что. Звук ее дыхания отвлекал. Его обуревали не любовь или увлечение, а беспокойство. Она была здесь, одна, совсем одна, в то время как другие находились в помещении, наслаждаясь обществом друг друга и веселясь.

— Ты не возражаешь, если я наклонюсь к твоему уху? — Гослинг спросил тихим шепотом, чтобы не нарушить темную священную ночь.

— Ты бы склонился к моему уху? — ответила Луна.

Он сделал паузу, не в силах понять, дразнит ли она его или просто использует старую речь, для понимания которой ему не хватало контекста. А может, она не поняла его выражения. Трудно было сказать. Он переставлял копыта, переходя с правой стороны на левую, а затем снова на правую. Холодный ветерок подхватил его хвост и зашуршал им по задним ногам, щекоча его и заставляя слегка вздрагивать.

— Я просто хотел поговорить, — сказал Гослинг, объясняясь.

В ответ он получил лишь пустой взгляд. Он не мог прочитать выражение лица Луны. Она была похожа на мраморную статую, прекрасную и неподвижную. На мгновение он немного обиделся на нее, ведь она не облегчала ему задачу. Она вела себя отстраненно, и у него мелькнула мысль, что, возможно, Луна хочет побыть одна, чтобы поразмышлять и пожалеть себя. А может, он слишком многого не понимает и ошибается? Может быть, это было несправедливо с его стороны.

Он решил продолжить:

— Ну, знаешь, разговоры. То, чем иногда занимаются пони.

— И о чем же мы будем говорить? — спросила Луна.

Услышав ее слова, Гослинга охватило вдохновение:

— Как насчет суда?

Наблюдая за ней, он увидел, как ее губы сжались в тонкую линию. Ее щеки напряглись до линии челюсти. Он видел, как раздуваются ее ноздри. Для мраморной статуи она подавала множество признаков жизни. Он не мог понять, злится она или просто реагирует.

— Ты даже не способен понять мои чувства или мое мнение по этому вопросу.

Это немного задело его. Все шло не так хорошо, как он надеялся. Чувствуя себя подавленным, он кивнул:

— Ладно, если ты хочешь быть снобом, я оставлю тебя в покое. Прости. — Он повернулся, чтобы уйти, чувствуя, что потерпел неудачу.

— Это не имеет ничего общего со снобизмом или тщеславием, — сказала Луна ровным голосом, холодным как полночь. — Вот почему Мы сторонимся других. Ты так быстро разворачиваешься и уходишь.

Гослинг застыл на месте, но не обернулся. Он продолжал стоять спиной к Луне:

— Тогда объясни мне. Заставь меня понять. Если это не снобизм, то что же это? Или я просто тупой жеребец из Бронков, который не может понять твою точку зрения? — Он заметил, что ее речь меняется, возможно, из-за ее эмоционального состояния.

— Ты пони из другого времени.

Не двигаясь с места, Гослинг стоял и ждал.

— Тысяча лет была потеряна для меня, — сказала Луна мягким голосом. — Мир так сильно изменился. Я многого не понимаю. За свою жизнь я видела так много перемен, но потом я исчезла на время… и мне не довелось быть свидетелем этих перемен, как моей сестре, не довелось приспособиться к ним, как это сделала она.

— Мне жаль. — Он не знал почему, но Гослинг чувствовал необходимость извиниться. Он повернулся и посмотрел Луне в глаза.

— Когда я была молода, такой молодой самец, как ты, был бы ценным товаром. Прекрасное племенное поголовье, пригодное для разведения. — Луна моргнула. — Не заблуждайся, ты был бы собственностью. Крепостные приходили вместе с поместьем, и ты, Гослинг, был бы крепостным. Я могла бы выпороть тебя за то, что ты разговаривал со мной или даже смотрел мне в глаза — таков был порядок вещей. Но все изменилось…

Гослинг подождал.

— Теперь у нас по-прежнему есть подданные, но моя сестра хмурится, если Мы говорим о них как о собственности. Это вышло из моды. Технически, собственность все еще существует, это и есть то, что означает быть подданным… Вы — один из пони, которые приходят с землей, с поместьем. Мы обязаны кормить вас, заботиться о вас, обеспечивать ваши потребности, защищать вас, но сейчас вас слишком много.

— Полагаю, это все усложняет, — сказал Гослинг.

— Да. — Луна кивнула. — Сейчас у вас есть свобода, которая когда-то принадлежала пони с титулами, чинами и землевладельцам. Вы голосуете… это то, что когда-то делали графы и дворяне достаточного ранга.

— Ага, мы называем это демократией. При демократии твой голос имеет значение, что отличается от феодализма, когда голосует твой граф. — Гослинг навострил уши, услышав, как Луна начала хихикать. Он рассмешил ее, и это было приятно.

Луна, все еще посмеиваясь, ответила:

— Ты спрашиваешь, что я думаю о газетном процессе… Но я все еще пытаюсь разобраться в своих чувствах к окружающему миру, который так сильно отличается от того, который я покинула. Я даже не знаю, с чего начать.

— Должно быть, это тяжело. — Гослинг пожалел, что поспешил с выводами. Все оказалось гораздо сложнее, чем он думал. Он посмотрел Луне в глаза, гадая, как она отнесется к тому, что такой пони, как он, вступает в зрительный контакт с такой пони, как она.

— Я все еще задаюсь вопросом, почему мы просто не лишим их всего, чем они владеют, не подвергнем публичной порке, не посадим на столб и не оставим гнить, — сказала Луна, ее голос звучал заговорщицким шепотом признания. — И мне стыдно, что я так думаю, правда. Это беспокоит меня. Мир движется вперед, прогрессирует, а я все еще в ловушке прошлого.

Наклонив голову набок, он увидел, как Луна прервала зрительный контакт и отвела взгляд. На ее лице появилось страдальческое выражение. Ему было трудно понять, но он догадывался, что Луна каким-то образом должна наверстать тысячелетний прогресс, изменения в обществе, она должна стать принцессой и править страной, которая двигалась вперед и развивалась без нее. Это должно было быть тяжело. И даже Селестия все еще застряла в прошлом, Гослинг знал это, но она боролась и боролась за то, чтобы приспособиться к современному мышлению. Они обсуждали это на терапии.

— Мой последний муж… Я любила его… Правда любила. Я хорошо к нему относилась, но, познакомившись с современными идеями, я испытываю сожаление. Я жалею, что не относилась к нему как к равному… — Луна замолчала, и ее крылья прижались к бокам. — Оглядываясь назад, даже несмотря на мою привязанность к нему, я так часто обращалась с ним как с собственностью или говорила с ним свысока… я напоминала ему о его месте, о том, что он должен считаться со своими старейшинами… Боюсь, я поступлю так же и с тобой. Я, по сути, уже сделала это с тобой.

— Эй… нельзя судить о том, что ты сделал в прошлом, по стандартам будущего. — Гослинг сделал шаг вперед, ближе к Луне, но остановился, прежде чем подойти слишком близко. Он не хотел спугнуть ее или заставить убежать. Он ошеломленно осознал, насколько она хрупка. Глубоко под напускной строгостью, спрятанной глубоко внутри пони, которая любила бродить по ночным коридорам и пугать пони, скрывалось нежное, легко ранимое сердце.

— Я могу делать все, что захочу, в силу того, что я такая, какая есть, — сказала Луна, и в ее голосе послышались первые нотки раздражения.

— Да, можешь, и когда ты сделаешь что-то, о чем пожалеешь, я буду рядом, чтобы выслушать тебя.

Взгляд Луны остановился на Гослинге. Он был холодным, таким же холодным, как огромная пустота над облаками. На ее лице не было видно никакого выражения. Никакого тепла. Никаких чувств. Ни гнева, ни печали, ничего. Она просто стояла и смотрела, и Гослинг начал думать, не зашел ли он слишком далеко.

Или, может быть, недостаточно далеко:

— Знаешь, это твое отношение… Я сейчас не чувствую себя равным тебе. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ты просто разговариваешь со мной свысока. Скажи, тебе от этого стало легче? Удовлетворило ли это тебя?

— Нет, — сказала Луна, выплюнув это слово. — Нет, черт тебя побери, мне совсем не стало легче. Зачем вообще спрашивать? Ты хочешь позлорадствовать? Хочешь утереть мне нос? Упиваешься тем, что можешь говорить все, что хочешь, а я не могу устроить тебе порку, боясь расстроить сестру?

— Ух ты, когда ты расстраиваешься, ты действительно набрасываешься на тех, кто тебе близок. Селестия была права.

Высоко подняв голову, Луна ничего не сказала в ответ, но одарила Гослинга властным взглядом.

— Есть и другие способы выпустить пар и снять напряжение, — сказал Гослинг Луне мягким, но твердым голосом. — Отталкивать от себя других, чтобы дуться и чувствовать себя одинокой, — ужасная вещь. Это лишь укрепляет твое ошибочное мнение о том, что ты не вписываешься в общество. Ты продолжаешь вредить себе…

— Да что ты знаешь? — надулась Луна.

— Я знаю о тантабусе, — ответил Гослинг. Он наблюдал, как глаза Луны на мгновение расширились, а затем сузились до щелей. Его уши дернулись, когда он услышал шорох перьев, как ее, так и своих. У аликорнов язык тела во многом схож с языком пегасов, и в данный момент поза Луны говорила о том, что ему сейчас сломают шею и будут топтать его беспомощное тело, пока оно не превратится в неузнаваемую кашицу.

Прошло мгновение, но Гослинг понял, что напуган. Он изо всех сил старался не показывать этого, но знал, что Луна, скорее всего, все равно догадается. Помочь ей было невозможно. Ситуация выглядела довольно скверно, и Гослинг остро пожалел, что попытался втянуть Луну в разговор.

Он сделал шаг назад и стал размышлять, не улететь ли ему. Это могло вызвать в Луне самые худшие чувства. Гослинг слишком хорошо знал, как ведут себя пегасы. Прояви слабость — и тебя растопчут. Улетишь — и за тобой могут погнаться. Он начал беспокоиться, что это может закончиться насилием. Он начал прикидывать свои шансы, которые казались весьма скромными. Если бы он бросился бежать, ей не пришлось бы его преследовать, она могла бы просто поразить его магией. Оглядываясь назад, можно сказать, что замечание о тантабусе зашло слишком далеко.

Гневная поза Луны изменилась, и выражение ее лица смягчилось. В один момент она выглядела убийцей, а в другой — обиженной и пристыженной. Она несколько раз моргнула, а затем посмотрела на Гослинга умоляющими глазами.

— Нам очень жаль.

Гослинг застыл, пытаясь решить, сражаться или бежать, и почувствовал, как мышцы его живота сжались, а внутренности пронзила ужасная, почти калечащая судорога. Он держал себя в копытах, не желая показывать слабость.

— Пожалуйста, прости… Я позволила своему гневу вырваться наружу. Я не привыкла, чтобы кто-то говорил со мной так нагло. Ты… ты ведешь себя так самоуверенно… ты такой дерзкий. Иногда мне трудно с тобой справиться. Ты — одна из тех новинок, которые доставляют мне столько хлопот. Когда-то такое поведение было немыслимо. Но ты мне нравишься.

Услышав искренность в словах Луны, Гослинг попытался разжать сфинктер и немного расслабиться, но это оказалось непросто. Он стоял, расставив ноги, его крылья дергались по бокам, готовые раскрыться, чтобы он смог сбежать, если это вообще возможно.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялся… — Голос Луны был почти хныканьем, близким к хныканью. — Гослинг, мне очень жаль.

Глядя на Луну, Гослинг понял, что стоит на распутье. Он мог позволить Луне получить все прямо сейчас, а мог быть смелым, мог быть дерзким и попытаться достучаться до нее. Он сглотнул, во рту пересохло, и сделал шаг вперед.

— Не будь такой стервой, — сказал он дрожащим голосом. Он увидел, как Луна вздрогнула, и ему стало стыдно за свои слова. — Послушай, почему бы нам не прогуляться и не поговорить друг с другом. Ну, знаешь, поговорить. То, что пони делают друг с другом. Мы можем попытаться все уладить. Или ты можешь просто продолжать вести себя как стерва, и я с радостью оставлю тебя в покое.

— Ты будешь гулять со мной и проводить со мной время, даже после того, что только что произошло?

Гослинг кивнул.

— Я бы прогулялась с тобой, если бы ты согласился составить мне компанию, — сказала Луна.

— Только прогулка и ничего больше, — пообещал Гослинг, — я буду вести себя как можно лучше, если ты будешь делать то же самое.

— Такое соглашение вполне приемлемо, — ответила Луна. Она высоко подняла голову. — Иди рядом со мной, Гослинг, как равный мне, если хочешь…

## Глава 56

* * *

Гослинг посмотрел на свое копыто и почувствовал холодное, колющее ощущение в крупе. Увиденное ему не понравилось. Гниль копыт. В его некогда идеальных, красивых копытах появились трещины. Он приподнял одно переднее копыто, левое, чтобы получше рассмотреть. Когда-то оно было гладким, но теперь выглядело изрытым, шершавым, поцарапанным и покрытым пятнами.

Стоя рядом с кроватью, он вытянул ногу и поскреб шершавым краем копыта о твердый край прикроватной тумбочки. Как и ожидалось, копыто зацепилось, и он понадеялся, что сможет отломить мягкую гнилую часть без особых проблем. Нужно лишь осторожно поскрести.

Но отломилось слишком много, и он почувствовал ослепительную боль, когда копыто раскололось, разрывая нежную плоть внутри. Пока он стоял и смотрел, копыто начало растворяться, таять, как воск, и другие копыта тоже, так что стоять стало трудно. От его собственного веса другие копыта стали разламываться, трескаться, раскалываться, лопаться.

Он испустил полный ужаса вой, но ничего не мог поделать.

Вынужденный стоять на мясистых обрубках, Гослинг шатался, почти теряя равновесие. Его крылья раскрылись, и он замахал ими, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Перья летели, как осенние листья. При каждом взмахе перья выпадали и падали на землю вокруг него.

В агонии, ужасаясь собственной потере перьев, он стиснул зубы, пытаясь не закричать. Давление зубов оказалось для него гибельным. Первый зуб разлетелся со взрывом, наполнив рот осколками острой эмали, которые резали десны, щеку и мягкую плоть под языком. Второй зуб разлетелся, наполнив рот еще большим количеством острых кусочков, а затем и третий. Каким-то образом во сне сгнили его зубы, копыта и крылья. Его охватило нарастающее чувство паники, он с трудом дышал, боролся за то, чтобы стоять на ногах, а потом ему пришлось сопротивляться удушью — зубы вываливались из гнезд, и он задыхался, пытаясь не проглотить их.

По мере того как зубы выпадали, Гослинг чувствовал, как что-то извивается у него во рту, как что-то выползает из кровавых дыр, где были его зубы. Что-то скользнуло по его языку. Он выплюнул несколько зубов, и среди них на земле извивалось что-то длинное и червеобразное. Еще что-то извивалось и ползало у него во рту, выползая из пустых гнезд, паразиты, ужасные паразиты, он чувствовал, как они шевелятся внутри его головы, под кожей, они были внутри его языка, они притаились над сводом рта.

Когда Гослинг открыл рот, чтобы закричать, паразиты начали заползать ему в горло, и он обнаружил, что не может дышать…

* * *

Постель была абсолютно мокрой от пота. Гослинг дрожал под одеялом, ему было липко и холодно, а все тело болело. Ему было трудно дышать. Он втягивал так необходимый ему воздух, легкие горели, а за глазами ощущалось жуткое давление. Как он ни старался, ему не удавалось втянуть в себя достаточно воздуха, и он с трудом двигался, его словно парализовало.

Ощущения и движения вернулись к его конечностям. Он чувствовал, как сердце колотится о ребра, словно взбесившаяся птица, мечущаяся по клетке. Он попытался встать и сполз с кровати. Он не помнил, как лег в постель. Ему потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы собрать все воедино, а потом он обнаружил, что не может этого сделать. Пошатываясь и спотыкаясь, он добрался до двери. Он с большим трудом преодолел крошечную комнату, которую теперь называл своей. Он ударил в дверь, сумел открыть ее и, шатаясь, вошел в комнату Селестии.

Она лежала в кровати, и рядом с ней был еще кто-то. Под ее одеялами лежало еще одно тело. В растерянности, дезориентированный, он стоял там, пытаясь понять, что происходит. Он услышал хныканье, тихий плач и на мгновение задумался, не себя ли он слышит.

Стуча коленями, как неуверенный в себе жеребенок, Гослинг стоял у кровати, пытаясь собрать все воедино. Во рту у него был ужасный вкус, а в мозгу — шипы. В горле было так сухо, что он опасался, как бы плоть не раскололась и не треснула. Кто знал, что может выплеснуться изнутри, если это произойдет.

В слабом свете он увидел, что Селестия смотрит на него, пытаясь сохранить устойчивое положение. Моргнув глазами, Гослинг понял, что это Луна лежит в кровати рядом с Селестией. Крики исходили от нее. Она пиналась и дергалась во сне, хныкала, а ее щеки блестели в тусклом свете.

— Что случилось прошлой ночью? — спросила Селестия.

— Я… я… эээ… я… — Гослинг покачал головой, пытаясь собрать все воедино. — С ней все в порядке? — Гослинг был поражен звуком собственного голоса, он был сухим и трескучим. К тому же он был слишком громким, хотя почти шептал. От этого у него разболелась голова.

— Она снова наказывает себя, без сомнения, — ответила Селестия.

Гослингу потребовалось слишком много усилий, чтобы устоять на ногах. Пошатнувшись, Гослинг рухнул на кровать и прижался к Луне. Он чувствовал ее сквозь одеяла и прижался к ней всем телом. Через мгновение она, казалось, немного успокоилась, и ее рыдания стихли.

— Ты знаешь, что произошло прошлой ночью? — спросил Гослинг.

— Я знаю только, чем все закончилось. — Подняв голову, Селестия склонилась над Луной и приблизила мордочку к Гослингу. Ее слова были не более чем дыханием. — Охранники нашли вас с Луной в винных погребах. Ты потерял сознание, а Луна рыдала над тобой, обнимая тебя. Она была очень пьяна.

— О… я… подожди… — Гослинг заикался, когда в его черепе что-то загрохотало.

— О, поверь мне, я подожду. — Селестия одарила Гослинга язвительной улыбкой.

— Мы с Луной пошли прогуляться, — начал Гослинг, — но потом она не захотела больше гулять. Она сорвалась с места и умоляла меня пойти с ней, и я согласился. — Гослинг облизал нёбо рта, пытаясь собрать хоть немного влаги. Его язык был похож на кусок черствой лепешки.

— Я последовал за ней, и Луна улетела в ваш старый замок. — Гослинг почувствовал сильный приступ тошноты и был вынужден закрыть глаза. — Мы снова спустились в катакомбы. Луна разрыдалась над могилами и захотела немного побыть в трауре. Она заставила меня стоять на страже у двери.

Закрыв глаза, Гослинг не заметил, что лукавая улыбка Селестии исчезла.

— Я пытался дать ей возможность побыть одной и не подслушивать. Я дежурил у двери, как и было велено. — Скривившись, Гослинг попытался устроиться поудобнее и в итоге использовал шею Луны в качестве подушки. — Помню, Луна сказала, что я идеальный солдат и что она ценит это… — Его слова оборвались на полуслове, когда Луна издала болезненный визг под ним.

— А что еще ты помнишь? — нежным шепотом спросила Селестия.

— Мы вернулись в Кантерлот, — ответил Гослинг, — было уже поздно. Помню, Луна сказала, что хочет выпить… и что я, как солдат, заслужил привилегию выпить со своей принцессой… а больше я ничего не помню.

— Думаю, нет. — При этих словах Гослинг почувствовал, как крыло ласкает его шею. Он вздрогнул, и все его тело задрожало. Он почувствовал, как дыхание Селестии щекочет ему ухо. Он ощущал странное, тошнотворное состояние возбуждения, которое было довольно странным.

— Мне уже пора поднимать солнце. — Селестия сделала паузу и продолжила гладить шею Гослинга. — Пора и тебе встречать день, Гослинг, как бы ужасно это ни звучало. Похмелье не освобождает тебя от обязанностей.

— Ну, подождем и посмотрим, как ты к этому отнесешься, когда у тебя будет похмелье. — Пока он говорил, Гослинг слышал, как Селестия хихикает. Он понял, что любит ее, по-настоящему любит, потому что не злится из-за ее смеха.

— Гослинг…

— Ага?

— Если ей нужно, чтобы ты был ее солдатом…

— Тогда я готов выполнять приказы. Но не сейчас. Я хочу вернуться ко сну.

— Прости, солдат, но пришло время вставать и сиять.

— Я встану, но будь я проклят, если мне придется сиять.

— Гослинг, пойдем со мной, пока я поднимаю солнце.

— Эм… нет?

— Хорошо, оставайся с Луной. Я дам тебе еще полчаса. Используй его по максимуму.

— Ух, сегодня будет хреново…

— Да, Гослинг, я уверена, что так и будет.

Он прижался к Луне, ощущая тепло ее тела сквозь одеяла. Он почувствовал, как Селестия поцеловала его в щеку, а затем кровать сдвинулась, когда более крупный аликорн поднял с нее свою тушу. Он зевнул и задремал находясь где-то на краю сознания, надеясь, что бездна сна поглотит его.

— Тридцать минут, Гослинг…

* * *

Без сомнения, этот день был отстойным. Свет обжигал глаза, уши болели, и Гослинг обнаружил, что не совсем правильно держит равновесие. Он и раньше пил, но никогда так, как прошлой ночью. Он даже не мог вспомнить, сколько выпил. Воспоминания о ночи были туманными. Он вроде бы помнил, как пытался лапать Луну и предлагал ей расправить крылья.

Более отчетливо он помнил, как получил пощечину. Он это заслужил.

В замке царила суматоха, все пони были в бешенстве. Горничные сновали туда-сюда. Слуги замка были на взводе. Здесь было много пони, важных пони, представители прессы, и повсюду стояла охрана. Вокруг было полно пони в золотых доспехах.

Севилья разговаривал с несколькими другими репортерами. Земной пони теперь был важным пони, он уже на пути к тому, чтобы стать уважаемым журналистом. Гослингу хотелось быть рядом с другом, но вокруг было слишком шумно, чтобы ему нравилось. Вместо этого он встал в углу, стараясь не замечать всех окружающих его пони.

— Гослинг.

Голос был культурным, с сильным гриттским акцентом. Гослинг повернул голову и посмотрел на пони, обратившегося к нему. Земной пони. Железно-серая шерсть. Темно-синяя грива с еще более темными синими полосами. Пронзительные голубые глаза смотрели сквозь овальные очки.

— Или мне следует обращаться к вам как к принцу Гослингу? — спросил пони.

— О, это еще не официально, — ответил Гослинг. — А кто вы такой?

— О боже, кажется, я забыл представиться. — Земной пони поднялся во весь рост. Он был высоким, с мощным телосложением, и, когда он встал во весь рост, несколько кобыл остановились, чтобы поглазеть на него. — Меня зовут Маринер. Мистер Маринер.

Имя показалось ему подходящим: Гослинг видел, что кьютимаркой земного пони был якорь. Он наклонил голову, чтобы посмотреть на возвышавшегося над ним земного пони. Ему не понравилась демонстрация доминирования или намеки на самодовольство, которые он начал замечать.

— Мне принадлежит газета, из-за которой произошла эта неприятность, — сказал Маринер. Он фыркнул, а затем откинул голову назад, откинув с лица гриву. — Я владею столькими газетами… честно говоря, трудно уследить.

— Еще бы, — сказал Гослинг, стараясь не выдать сарказма.

— Будущий принц Гослинг. — Голос Маринера звучал рассеянно. — Получал отличные оценки в школе — факт тем более впечатляющий, если принять во внимание ваше воспитание в глубинке. Если бы вы родились в другой семье или воспитывались в более привилегированных условиях, вы могли бы стать ученым. Впечатляющий показатель IQ по любым стандартам, не говоря уже о племенном. Исключительный солдат, рекомендованный начальством на офицерскую должность. Неограниченный потенциал… то, что я очень ценю.

— Есть ли во всем этом смысл? — спросил Гослинг.

— Конечно, есть, — ответил Маринер. — Вы подумали о том, что вы будете делать со всем этим неограниченным потенциалом? Станете ли вы толстым и ленивым в своей позолоченной клетке? Откинетесь ли вы на трон и будете целыми днями есть трюфели? Или, может быть, будете мотивировать себя на что-то лучшее?

Что-то в образе земного пони нервировало Гослинга.

— Как вы будете служить общему благу? — Мистер Маринер замер в ожидании.

— Я мог бы спросить вас о том же. — Гослинг фыркнул. — Эта ваша газета — настоящий образчик. Настоящая штучка. Полагаю, она вам дорого обойдется, мистер Маринер.

— О, она принадлежит мне, но я не имею права голоса и не контролирую, что в ней происходит. Я даже никогда не видел здание, в котором находится штаб-квартира. — Маринер сухо усмехнулся. — Честно говоря, пытаться привлечь меня к ответственности только потому, что я ей владею, — это глупость.

— Да, это мы еще посмотрим. — Гослинг сузил глаза.

— Мне сказали, что я также владею зданием, в котором вы с матерью жили в последний раз в Мэйнхэттене. Мне также принадлежат музеи, в которых вы оба любили бывать. Есть еще драматические театры и театральные залы, они тоже принадлежат мне. — Маринер фыркнул. — В этом и заключается проблема владения таким количеством вещей. Невозможно найти достаточно времени, чтобы заниматься всем этим.

— Те квартиры… это были трущобы… ты должен гордиться собой… полные клопов и арендодателей, которые требуют сексуальных услуг вместо денег за аренду. И ты только что упомянул о высшем благе? — Гослинг почувствовал, как напряглись мышцы его спины, а пульсация между ушами стала почти невыносимой.

— Что ж, полагаю, я мог бы просто снести их и построить многоэтажные роскошные апартаменты. Беднякам ведь не нужно жилье. — Маринер снова захихикал.

Пока пони стоял и смеялся, Гослингу хотелось ударить его по лицу. Выбить ему зубы. Пока он стоял и кипел, Маринер перестал смеяться и стал серьезным.

— Я помогаю бедным. Я даю им жилье. Я не благотворительная организация. В обмен на услуги, которые я предлагаю, я ожидаю компенсации. Плату. Прибыль от того, чем я владею, способствует финансированию будущих предприятий, а значит, я могу продолжать строить больше квартир для бедных. Это значит, что я могу финансировать общественные проекты, такие как музеи и театры. Мир устроен так, как он устроен, не просто так, Гослинг, и тебе не мешало бы усвоить это, прежде чем нарушать порядок вещей. В своем рвении творить добро ты, несомненно, разрушишь ту самую систему, которая предоставляет услуги бедным, пусть даже самые скудные.

Гослинг ничего не ответил, но его губы скривились в отвращении.

— Возможно, мы еще поговорим, когда закончится этот суд. Возможно, вы будете благоразумны. Возможно, мы сможем обсудить высшее благо. — Мистер Маринер склонил голову, одарил Гослинга ухмылкой, затем повернулся и ушел.

Провожая его взглядом, Гослинг пробормотал:

— Эх, ну и рожа у этого парня…

## Глава 57

* * *

В комнате было тепло от слишком большого количества тел и влажно от слишком частого дыхания. Было душно и требовался воздух, но здесь не было ни окон, ни средств вентиляции. У Гослинга разболелась голова, а в животе появилось тупое колющее ощущение, которое делало его нынешнее состояние скуки весьма неприятным. Он не хотел быть здесь, но оставался из чувства долга. Он должен был быть здесь.

Сидя в дальнем углу, мистер Маринер наблюдал за происходящим, а Гослинг то и дело поглядывал на него. Что-то в этом земном пони беспокоило его, заставляло нервничать: ему не нравился мистер Маринер, ни капельки. По правде говоря, ему было плевать на большинство пони в этом зале. Они боролись за право разрушать жизни других без всяких последствий.

Сидя на возвышенном помосте, принц Блюблад и принц Шайнинг Армор представляли собой властные фигуры. Они сидели за тяжелым дубовым столом, на обоих были короны, черные мантии и официальные облачения.

— Вы не можете возложить ответственность за действия репортера на руководство газеты или ее владельца!

— Можем, и будем, — сухо ответил Блюблад.

— Но если репортер был недоволен своей работой, он мог сделать что-то чисто из злого умысла, чтобы отомстить.

Шайнинг Армор кивнул:

— Да. Мог. Возможно, настало время сделать больше, чтобы ваши пони были счастливы. Возможно, повысить зарплату и обеспечить справедливое, благоприятное отношение.

— Вы не можете рассчитывать на то, что газета будет отвечать за действия своих репортеров, — сказал другой пони. — Что, если плохой репортер допустит ошибку?

— И все же мы это сделаем. — Глаза Блюблада сузились, и он обратил свой жесткий, прищуренный взгляд на говорившего пони. — Пришло время взять на себя ответственность и вести правильный бизнес. Пришло время проверять прошлое. Пора убедиться, что репортеры, которых вы нанимаете, хорошо образованы и знают значение слов "мораль" и "этика". По какой-то причине журналистика в этой великой стране — одна из немногих профессий, в которой, кажется, нет ни практик, ни стандартов. Я стремлюсь это изменить.

— Цена…

— Цена? — Шайнинг Армор прервал разговор пони. — Да, вы больше не сможете нанимать обычных пони с улицы и посылать их выполнять работу головорезов.

— Нет никаких доказательств того, что Морган Уокер поручил репортеру, ответственному за этот беспорядок, исполнить его личные замыслы.

Адвокат опустился в кресло и отвернулся от яростного взгляда Блюблада и Шайнинг Армора. Блюблад посмотрел на Шайнинг Армора, а затем снова на адвоката. Он глубоко вздохнул.

— На самом деле все именно так и было. Мы восстановили воспоминания этого репортера с помощью уникальной магии Надзирателей, которые служат нашему великому обществу. — Глаза Блюблада сверкнули огненным гневом. — У нас также есть основания полагать, что Морган Уокер — член повстанческой группы, известной как "Уравнители", поскольку он пропал без вести после нападения на поезд.

— Правосудие не слепо… и ее глаза — это Надзиратели, которые видят все, — сказал Шайнинг Армор голосом, в котором звучал гнев.

— Вы не можете этого сделать…

— Мистер Маринер, я должен попросить вас замолчать, — сказал Шайнинг Армор.

— Нет. — Маринер встал. — Я не буду молчать, пока продолжается эта несправедливость. Вы двое даже не аликорны. Это не правосудие, а мелкая месть со стороны Короны. Газеты — это такой же бизнес, как и любой другой. Они должны быть прибыльными. У них есть право делать деньги.

— Но не за счет жизней других, — вмешался Блюблад.

— Похоже, вы не доверяете суждениям и интеллекту обычных пони. — Сухой голос мистера Маринера прорезал ропот в комнате, а его глаза стали жесткими. — Хотя газета должна говорить правду, она также является средством развлечения. Только взгляните на таблоиды и разделы сплетен, которые можно найти даже в солидных изданиях. Конечно, никто не воспринимает их всерьез и не считает правдивыми. Скажите, а вы будете привлекать к ответственности маркетологов и рекламодателей, если товары, для которых они создают маркетинговую кампанию, не оправдывают заумных заявлений?

— И все же вы рекламируете таблоиды как правду, — ответил Блюблад. Его голос стал надменным и насмешливым. — Скрытая правда, которую Корона не хочет, чтобы вы знали! — Он стукнул копытом по дубовому столу. — Пфах!

— Не нас здесь судят, мистер Маринер. И ваша попытка выставить нас в дурном свете не приветствуется. А теперь я скажу в последний раз… Вы должны молчать. Это не обычный суд… Вы же не хотите, чтобы вся тяжесть закона обрушилась на вашу голову.

Мистер Маринер изогнул одну бровь и, казалось, собирался что-то сказать, но промолчал. Он смотрел на Шайнинг Армора и Блюблада с нескрываемой ненавистью в глазах. Гослингу, сидевшему на своем месте, было не очень приятно видеть, как Маринер смотрит на двух пони, которых он считал друзьями. Он хотел что-то сказать, но сдержал язык.

— Пресса обязана говорить правду, — сказал Шайнинг Армор, его голос стал спокойным. — И образованные, и необразованные обращаются к газетам и журналам, чтобы узнать о текущих событиях, проблемах и политике. Мы обязаны служить интересам общества. Если среди знати, — он сделал паузу и обвел взглядом зал, — или даже среди королевских особ разгорается скандал, пресса имеет право, нет, обязанность вынести его на всеобщее обозрение и сообщить о нем. Но если они будут устраивать скандалы тогда и там, где их нет, если они будут отравлять мнение и восприятие публики, которой они служат, то это повлечет за собой последствия. Страшные последствия. Вы должны жить в страхе совершить ошибку. Вы должны быть осторожны и не спешить с публикацией. Прежде чем совершить глупость, нужно провести тщательную проверку фактов и установить истину.

— Врач живет в страхе совершить ошибку, потому что она может стоить ему жизни пациента и даже профессии. Журналистам должен быть знаком тот же страх. Эта попытка скандала разрушила жизнь молодой кобылки. — Суровый взгляд Блюблада усилился. — Я объявляю перерыв, чтобы мы могли привести себя в порядок.

* * *

Выгнув шею, Гослинг сунул морду под кран, чтобы на нее попала холодная вода. Закрыв глаза, он намочил морду и так и стоял, опустив голову в раковину, намочив морду, уши и гриву. Он фыркал и фыркал, почти всасывая воду носом. Здесь, в замке, вода не воняла хлоркой и не щипала глаза и нос.

Пока вода лилась ему на лицо, он почувствовал, как его ущипнули за круп, прямо над голенью. От испуга он ударился головой о кран, отчего поток воды перекрылся, и она хлынула во все стороны. Вытащив голову из-под крана, он уперся задними конечностями во что-то твердое и теплое.

Он обернулся, чтобы посмотреть на ущипнувшего, и обнаружил, что Селестия коварно ухмыляется. Он стоял, обтекая, и смотрел на озорную кобылу. К его удивлению, она лизнула его в морду, а затем чмокнула губами, попробовав воду, которая впиталась в его лицо. Раздался слабый писк, когда за его спиной выключили кран.

— Что ты задумала? — спросил Гослинг.

— Отвлекаюсь, — ответила Селестия.

— О? — Смутившись, Гослинг моргнул, наклонив голову набок.

Она не ответила сразу, но снова лизнула его. На мгновение она насладилась его вкусом, прежде чем ответить:

— Моя любимая страна сейчас разрывается на части. Я правлю разделенным народом. Иногда мне кажется, что я слышу далекие крики виндиго. Пока все рвется на части, я все время думаю об отречении от престола. Может быть, я основала бы новую нацию в другом месте. — Она сделала небольшую паузу, затем опустила голову и посмотрела Гослингу в глаза.

— Ты бы последовал за мной, если бы я так поступила?

Гослинг ответил не сразу. Все еще капая, он обдумывал свой ответ, слушая звук падающих на пол капель воды, который наводил его на мысли о дожде:

— Как бы я ни любил тебя и ни хотел быть с тобой, я чувствую, что у меня есть некоторые обязательства перед пони Эквестрии. Я хочу помочь им. Сейчас трудные времена. Если бы я отправился с тобой, я бы чувствовал себя виноватым. Если бы я остался здесь, я бы сожалел. У меня нет возможности удовлетворительно ответить на твой вопрос.

— Звучит как настоящая проблема.

Не в силах сдержаться, Гослинг рассмеялся.

— Гослинг, у меня ужасное предчувствие, что скоро случится что-то очень плохое… назови это, ну, назови это интуицией аликорна, если хочешь. Я почувствовала это, когда к власти пришел Сомбра… Я почувствовала это, когда сражалась с Дискордом. Это чуть не искалечило меня, когда Луна поддалась влиянию кошмара…

— Ты боишься, что Луна снова обратится против тебя? — Гослинг повернул голову, и его нос столкнулся с носом Селестии.

— Нет. — Селестия позволила своей мордочке прижаться к мордочке Гослинга и не отстранилась. — Надеюсь, что нет. Ей становится лучше, по-своему. — Она глубоко вздохнула, на мгновение задержала дыхание, а затем выпустила его, сказав: — Гослинг, ты должен кое-что знать о моей сестре Луне.

— И что же?

— У нее биполярное расстройство. — После паузы Селестия добавила: — Не говори ей, что я что-то сказала. Я все время говорю ей, что она должна рассказать тебе, что это несправедливо, если ты не знаешь, во что ввязываешься. Мы спорили об этом. Очевидно, диагноз был поставлен недавно. Целый ряд врачей поднял вопрос о том, способна ли Луна править.

— Она такая же вечно меняющаяся, как луна.

— Ну, это несколько романтично. — Оранжевый язык Селестии высунулся, и она слизала немного воды с носа Гослинга.

— Скажи… — Гослинг позволил шестеренкам своего разума скрежетать. — Так вот почему она иногда возвращается к старым речевым оборотам?

— Возможно. — Селестия пожала плечами. — На самом деле это отличный вопрос. Возможно, когда ее охватывают приступы меланхолии, она возвращается к старым шаблонам, чтобы хоть как-то успокоить себя. — Откинув голову назад, Селестия лизнула бархатную складку уха Гослинга, которое дернулось, когда она пощекотала его.

— Эй, что случилось? — Гослинг поднял брови.

— Я тоже прибегаю к старым традициям и обычаям, чтобы утешиться. — Селестия улыбнулась. — Давным-давно пони лизали и ухаживали друг за другом. К тому же ты соленый и приятный на вкус. У меня уже давно не было пони, которого можно было бы полизать. В этом есть определенная интимность, которой нет в поцелуе.

— Понятно.

— Что ж, Гослинг, если представится возможность, я абсолютно уверена, что у меня есть части, которые тебе понравится облизывать. — Селестия выдержала драматическую паузу, а затем добавила: — И боже, как же эти части нуждаются в облизывании.

— Э-э-э… — Щеки Гослинга потемнели. — Так… насчет твоего предчувствия, что случится что-то плохое, не хочешь рассказать мне поподробнее?

— Это просто предчувствие. Что-то плохое может случиться завтра, а может, и через сто лет. Все, что я могу знать наверняка, — это то, что мои чувства аликорна покалывают, и это вызывает у меня тревогу. — После этого Селестия по-лошадиному пощипала край уха Гослинга и, похоже, с удовольствием наблюдала за тем, как его тело дергается и подрагивает в ответ.

— Иногда я чувствую себя очень противоречивой, Гослинг. — Селестия сделала паузу в пощипывании уха, чтобы заговорить. — Иногда я не знаю, кому служить — земле или пони, которые на ней живут. Земля не сдается, Гослинг… пока есть земля, есть и Эквестрия. Однажды я потеряла большую часть пони и получила тяжелый урок, самый худший урок, который может получить любой правитель.

— И какой же?

— Пони можно заменить, а землю — нет. Вот почему я не улетела на поиски новой земли. Я привязалась к этой. — Глаза Селестии затуманились. — Чтобы сохранить эту землю, я отправила на смерть бесчисленное множество пони. Мне пришлось покупать безопасность и защиту самой дорогой из всех валют — жизнями. Чтобы сохранить эту землю, мне пришлось научиться смотреть на своих маленьких пони как на ресурс, как на жетоны, которые можно перемещать по игровой доске, и как на маленькие золотые биты, которые можно использовать для покупки того, что мне нужно, чтобы сохранить эту землю. Сохранив землю, Эквестрия просуществовала тысячу лет. Ни одна из ныне существующих наций не может этим похвастаться. Но для этого пришлось пожертвовать столькими жизнями. — Она печально покачала головой.

Гослинг, ошеломленный, покачал головой:

— Но нации нужны граждане.

— Вот в чем загвоздка, Гослинг. — Селестия поднялась во весь свой немалый рост. Она возвышалась над Гослингом. — Вот почему я чувствую противоречие. Я чувствую, что чем-то обязана пони этой земли. Именно поэтому я осталась и не отреклась от престола, хотя иногда меня одолевает искушение.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил Гослинг.

— Из-за того, как ты ответил мне раньше, — ответила Селестия. — Ты чувствуешь долг перед пони Эквестрии, и если бы тебя заставили выбирать между мной и ими, ты бы разорвал себя на части, пытаясь принять это решение. Ты понимаешь, каково нам с Луной. По крайней мере, у тебя есть проблеск понимания. Ты понимаешь, что такое обязательства. В конце концов, они раздавят тебя, как это случилось со мной. Я пленница, Гослинг, и корона, которую я ношу, — это кандалы. Я часто думаю о том, чтобы освободиться от нее, но обнаруживаю, что эти узы очень трудно разорвать.

— Я… Я… Я… — Гослинг заикался, пытаясь найти слова, которые он так хотел сказать.

Селестия заставила его замолчать поцелуем, прижавшись мордочкой к его морде. Это был не страстный, а агрессивный, почти насильственный поцелуй, разжигаемый всепоглощающим пламенем желания. Более крупная кобыла утверждала свое превосходство над маленьким жеребчиком, обрушивая на него свой вес.

Когда он больше не мог терпеть, она отстранилась и пристально посмотрела ему в глаза:

— Ты тоже один из пони этого народа. Возможно, настанет время, когда я буду вынуждена поместить тебя на доску, чтобы земля выстояла. Если это случится, я надеюсь, что ты простишь меня, любовь моя.

Кивнув, Гослинг прошептал:

— Я… я не стану держать на тебя зла, клянусь.

## Глава 58

* * *

То немногое, что он успел съесть, грозило вырваться из желудка. Гослинг чувствовал, как стресс подтачивает его внутренности. Интуиция аликорна Селестии пугала его, пугала больше, чем он хотел признать. Селестия вела себя странно, похоже, стресс донимал и ее, но тут еще и тот факт, что в данный момент она была под действием лекарств.

Напряжение должно было как-то спасть. Что-то должно было произойти. Селестия жаловалась, что слышит крики виндиго, и это было зловещим предупреждением для Гослинга. Пони слишком долго жили в мирных, идиллических условиях и забыли, какие опасности таятся в распрях.

Ему не хотелось возвращаться на суд. Он отрыгнул и почувствовал вкус желудочной кислоты. Если так будет продолжаться и дальше, то у него заложит уши и станет еще хуже. У него все еще оставались проблемы, которые могли только усугубиться, если кислотный рефлюкс снова возьмет над ним верх.

Он медленно и уверенно шел по коридору. Он дышал медленно и ровно, стараясь следовать советам Люмины, его психотерапевта. Ему нужно было лучше справляться со стрессом. Впереди послышалась суматоха. Ничего удивительного, ведь намечался суд века. Пони должны были быть взволнованы.

Завернув за угол, он обнаружил Блюблада и Шайнинг Армора в окружении пони. Рейвен была здесь, и Рейвен выглядела испуганной. У Рейвен было такое выражение лица, которому позавидовала бы статуя. Тут же он почувствовал, как сердце заколотилось в груди. Кибиц тоже был здесь. Старый жеребец выглядел растерянным… и испуганным.

— Помедленнее! — потребовал Блюблад.

— Сэр, мы получаем сообщения из нескольких городов о массовых выселениях, — взволнованно сказала кобыла.

— Предприятия закрываются… нам сообщили, что они закрываются и увольняют всех своих работников!

— Вся сталелитейная промышленность Филлидельфии только что была закрыта, а работникам сказали, что у них больше нет работы!

— Из Лас-Пегасуса поступают новые сообщения о массовых выселениях. Выселения тысячами!

— Помедленнее! — приказал Блюблад, на этот раз повысив голос.

Из кабинета Рэйвен выбежал испуганный молодой жеребец, ударился о дверную раму и чуть не упал. Ярко-желтым телекинезом он поднял над головой лист бумаги:

— Мэйнхэттен погрузился во тьму! Электростанции остановлены, поставки угля прекращены! Весь город погрузился в анархию! Сначала выселения, потом закрытие предприятий, а теперь еще и электричества нет!

— Что? — Блюблад, ошеломленный, стоял на месте, моргая глазами, и пот бисером стекал по его бровям. — Что происходит ради Тартара?

Гослинг замер, понимая, осознавая, что стал свидетелем исторического момента — важного момента, поворотного пункта. Прибежало еще больше пони, несомненно, с еще более бешеными, паническими сообщениями. На мгновение ошеломленный Гослинг задумался, не является ли он свидетелем смены парадигмы. Он имел лишь смутное представление о том, что это такое. Внедрение промышленности стало сменой парадигмы для всей Эквестрии.

— Ванхувер тоже погрузился в темноту! — крикнул голос из кабинета Рейвен.

— Что? Как? Что происходит? — Блюблад почти заикался.

— И Филлидельфия тоже!

— Черт возьми, мне нужны ответы! — закричал Блюблад, теряя самообладание. Его глаза стали красными и налитыми кровью, а вовсе не голубыми, как можно было предположить по его имени.

— Снова сообщения о массовых выселениях, на этот раз из Балтимара… Целые высотки выселяют своих жильцов!

— Телеграф умер!

— Что? — Шайнинг Армор выглядел весьма встревоженным, когда подошел к двери кабинета Рейвен и заглянул внутрь. — Что ты только что сказал?

— Сэр, телеграф отключился. Линии не работают.

Шайнинг Армор стиснул зубы и встал в дверях, кипя от ярости.

— Нам нужно срочно восстановить эти линии! — рявкнул Блюблад.

Начался хаос. Десятки пони начали бормотать, кричать и вопить одновременно, все они были в панике, напуганы, каждый из них был в бешенстве. Шквал слов стал неразличим. Гослинг стоял посреди бушующего шторма, потрясенный, пытаясь разобраться во всем этом.

— Это мистер Маринер.

Мягкий голос прорезал хаос, и все пони замолчали. Все головы повернулись, чтобы посмотреть на плачущую Селестию. Гослинг бросился к ней, надеясь хоть чем-то помочь. Ее бока подрагивали, а по щекам текли слезы.

— Твайлайт говорила, что это случится, — мягко произнесла Селестия. — Во второй раз она предупредила меня о том, что что-то ужасно не так, и призвала меня принять меры. Во второй раз я не послушалась. И во второй раз она оказалась права.

— Что происходит? — спросил Блюблад. — Что ты имеешь в виду, мистер Маринер? А как же Твайлайт?

Глаза Селестии закатились вверх, и она посмотрела на потолок. Она стояла, ее бока подрагивали, крылья дергались, а по щекам текли потоки слез. К горлу подкатил комок, и она сглотнула.

— Твайлайт предупреждала меня, что он слишком многим владеет, что у него слишком много власти. Она сказала, что он будет мстить, если мы выступим против него. — Селестия сделала паузу и глубоко вдохнула, наполняя легкие. — Я не хотела ей верить… что один из моих пони сделает что-то настолько ужасное… Она сказала мне, что я должна захватить его предприятия, раздробить их, что он владеет слишком многим и что он представляет угрозу для Эквестрии. — Она покачала головой. — Как я могла так поступить? Такой тиранический поступок… Меня беспокоит, что Твайлайт даже предложила это. Как она могла?

— Вот черт… — прошептал Шайнинг Армор, подытожив ситуацию самым лаконичным образом. Блюблад застыл на месте, пытаясь осмыслить происходящее. Шайнинг Армор переместился, чтобы встать рядом со своим товарищем-принцем. Гослинг стоял рядом с Селестией и изучал лица окружающих его пони.

— Зачем он это сделал? — спросил Блюблад.

Гослинг знал ответ:

— Это очевидно… Он хочет надавить копытом на Селестию. Выставить ее тираном… Если она сейчас вмешается, заберет все, чем он сейчас владеет и управляет, и возьмет это под свой контроль, то в глазах общественного мнения ее можно будет заклеймить как тиранического диктатора… деспота.

— Гослинг уловил суть. — Голос Селестии был не более чем шепот, но он пронесся по всей комнате, заставив маленькие пушистые ушки дернуться, когда они прислушались. — Если я ничего не предприму… если я позволю ему вести дела так, как ему заблагорассудится, если я буду уважать законы о собственности, я подозреваю, что миллионы пони останутся без домов, без работы, и большая часть нашей промышленности остановится. Наша процветающая нация сильно пострадает.

— Я хочу, чтобы мистера Маринера нашли и немедленно доставили ко мне! — приказал Шайнинг Армор. — Если он не согласится идти тихо, принесите мне его чертову голову!

— Шайнинг… — Голос Селестии был мягким и совсем не осуждающим. — Шайнинг, дорогой, сохраняй спокойствие…

— НЕТ! — прошипел Шайнинг. — Я публично обезглавлю этого ублюдка прямо на площади за то, что он это сделал! — Он дрожал от ярости, уголки его глаз дрожали и подергивались. Его рот исказился в гримасе боли, а с губы, которую он прокусил, стекала кровь. Его зубы, теперь оскаленные, были розовыми от его собственной крови.

— Немедленно доставьте мистера Маринера к нам. Используйте все необходимые средства. — Блюблад взглянул на Шайнинг Армора, потом на Селестию, потом снова на Шайнинг Армора. — Публичная казнь — это слишком, но я не исключаю такой возможности.

— Блюблад…

— Сейчас ты не главная, — сказал Блюблад, обращаясь к Селестии. — Я буду советоваться с тобой и прислушиваться к твоей мудрости, но это открытый акт восстания, который нужно пресечь, пока он не набрал обороты!

— Возможно, вы правы. — Голос Селестии был полон печали. — Твайлайт точно была права. — Длинная гордая шея Селестии обвисла, как будто какая-то невидимая сила давила на ее голову. — Гослинг, прошу тебя, пойдем со мной, мне пора отойти в сторону и позволить тем, кто за это отвечает, сделать свою работу.

— Гослинг, иди с ней и составь ей компанию. Ты не должен покидать ее. Это приказ. — Голос Блюблада был властным. — И тетя…

— Да, племянник?

— Даю вам слово, я не сделаю ничего необдуманного, не посоветовавшись сначала с вами и принцессой Луной.

— Спасибо, племянник.

* * *

Больше часа Гослинг только и делал, что обнимал Селестию, пока она плакала. Она рыдала, издавая мучительные, жалкие звуки, разрываемая на части горем и болью. Он лежал рядом с ней на кровати, не зная, что делать, что сказать, как исправить ситуацию. Это событие в целом выходило за рамки его понимания.

Дверь в комнату Селестии открылась, и Гослинг поднял голову. Он положил одно крыло на спину Селестии и приготовился пожурить кого-нибудь из пони за вторжение в этот личный момент. Он увидел вспышку голубого цвета, которая заставила его остановиться.

Принцесса Луна остановилась возле кровати. Она выглядела неважно: сонная и не в себе, да еще и расплакалась. Ее глаза налились кровью и покрылись коркой по краям. Она ничего не сказала, возобновив движение, и забралась на кровать, устроившись рядом с сестрой.

— Мистера Маринера так и не нашли, — тихим, скрежещущим шепотом сказала Луна. — Даже с помощью магического сканирования. Он хорошо подготовился к этому и, похоже, обеспечил себе мощную магическую защиту.

— Что сделал Блюблад? — спросила Селестия.

— Ничего необдуманного. Он успокоил общественность, но обошлось без угрожающих слов, желчи и злых намерений, — ответила Луна.

На мордочке Селестии появилась грустная улыбка:

— Я хорошо его учила…

— Он представил общественности Кантерлота спокойное, рациональное лицо. Думаю, многие удивились, увидев, что Блюблад ведет себя как такой способный лидер. — Луна слегка покачивалась, прижимаясь ближе к сестре, и прислонилась головой к длинной шее Селестии. Она закрыла глаза.

— Есть новости? — Слова Селестии показались ей нерешительными, как будто она не хотела получить ответ на свой вопрос. Ее уши опустились, и она тоже закрыла глаза, как бы уклоняясь от ответа, который, как она знала, будет ужасным.

— В наших крупных городах беспорядки. — Луна сделала небольшую паузу. — Понивилль остается спокойным, как и ряд наших маленьких городков. Твайлайт была проинформирована о ситуации, и она продолжает следить за признаками проблем или беспорядков в Понивилле.

— Я должна была ее послушать. — Лицо Селестии исказилось от боли. — Как и в тот раз, когда она пыталась предупредить меня, что с Кейденс что-то не так. Она предложила решение… просто хладнокровно лишить мистера Маринера его владений на случай, если он станет угрозой для Эквестрии… она была так спокойна, так уверена в себе и привела такие рациональные доводы, что это лучший вариант действий.

— Это было бы чудовищно, — согласилась Луна. — Сестра, мы должны обсудить будущее нашей великой нации… Это не должно повториться. Мы не должны позволить корпоративным интересам обрести такую власть, чтобы они стали угрозой для нас, — тут Луна сделала паузу, и ее глаза распахнулись, — и наших маленьких пони. Мощные и опасные монополии должны быть ликвидированы, разделены на части, и им нельзя позволить консолидировать власть. Ни одна организация, ни одна корпорация не должна иметь, так сказать, ключи от королевства. Мы не можем допустить, чтобы нечто подобное когда-либо повторилось.

— И многие назовут это тиранией. — Уши Гослинга затряслись и прижались к бокам лица.

— Многие не поймут, что мы хотим защитить их от тех, кто причинит им вред. — Мордочка Луны сморщилась. — Мистер Маринер, конечно, причинил им вред. И все же… многие глупые маленькие пони будут видеть в нем героя… храброго промышленника, который выступил против Сестер и был повержен. Его будут считать мучеником.

— Это просто ужасно. — Гослинг покачал головой, пытаясь осмыслить происходящее.

— Твайлайт была права. — Лицо Селестии исказилось в агонии.

— Твайлайт дважды была права, но многие ее предсказания о панике, обреченности и мраке оказались неверными. — Луна потерлась боком о шею сестры, пытаясь успокоить ее. — Даже остановившиеся часы бывают правы дважды в день.

— Но Твайлайт была права два раза, когда это было крайне важно. — Лицо Селестии продолжало искривляться и корчиться. — Возможно, мне действительно пора уйти на покой…

— Сейчас не время для сомнений в себе, — огрызнулась Луна. — У нас нет такой роскоши. И ты не можешь уйти в отставку в такое кризисное время… Мистер Маринер и ему подобные воспримут это как победу.

— Ты права. — Селестия испустила горестный вздох поражения. — Я не знаю, как исправить эту ситуацию… Я пока не вижу способа исправить ситуацию, который не повлечет за собой компрометацию наших принципов… наших ценностей…

— А ведь именно этого и добивается этот придурок Маринер. — Гослинг оглядел двух сестер. — Здесь нет хороших вариантов. Только два плохих варианта. — Он сделал паузу, затем пробормотал: — Мы должны сохранить землю…

Моргнув, Селестия подняла голову и, повернувшись, посмотрела на Гослинга. Она смотрела на него, ничего не говоря, но ожидая, возможно, надеясь, что он продолжит. Ее обвисшие уши поднялись, и она смотрела с надеждой. Но слов больше не последовало.

— Наша преданность лежит в долгосрочной перспективе. — Луна говорила с твердой уверенностью. — А пока мы должны смириться с тем, что от нас вполне может потребоваться применить силу и повести себя самым неприличным образом… действовать вопреки современным ценностям и вместо этого делать то, что хорошо для наших маленьких пони, поступая как подобает матриархам.

— Мать не всегда объясняет, почему она поступает так, как поступает. — Гослинг кивнул. — Иногда ей приходится что-то делать с жеребенком, которого она любит… что-то ужасное, но необходимое.

— Полагаю, у тебя есть опыт в этом, Гослинг? — Луна наклонила голову и окинула его взглядом.

Покачивая головой вверх-вниз, Гослинг кивнул:

— Суппозитории.

— О… о боже, — вздохнула Луна.

— Я не понимал, зачем моя мать засовывает мне сосульки в зад… Я думал, она просто злая… наказывает меня без веской причины… Я ненавидел ее за это. Прошло много времени, прежде чем я простил ее. Я не понимал, что она должна была это сделать, что она должна была поступить так, как лучше для меня.

Прислонившись к старшей сестре, Луна погрызла нижнюю губу.

— У меня были глисты. — Гослинг издал вздох отвращения. — А когда у меня появились ушные клещи, ей пришлось побороть меня, чтобы влить ушные капли… Удивительно, что никто не вызвал полицию по поводу жестокого обращения с жеребенком, когда мы так дрались. Эти ушные капли причиняли боль. Я слышал и чувствовал шипение в ухе.

Теперь Селестия грызла нижнюю губу точно так же, как и ее сестра.

— Я просто не понимал, что мама старалась сделать все, что было в ее силах. — Он покачал головой. — Полагаю, это одна из тех сложных доверительных вещей… и эта ситуация ничем не отличается от других. Вам обоим придется делать то, что лучше для всех пони, а они будут злиться из-за этого, потому что будут воспринимать это как предательство.

— Значит… это правда…

— Что правда, Луна?

— У тебя действительно были паразиты…

## Глава 59

* * *

Оставшись один, Гослинг бродил по покоям Селестии, испытывая страх и скуку. Селестия удалилась, чтобы поговорить с сестрой наедине — слова, которые нельзя было произносить при нем. Наступила ночь, и были опасения, что эта ночь может показаться самой длинной со времен Найтмер Мун. Темнота и неопределенность окутали земли.

Сообщения поступали отрывочные и неприятные. Единственное, что было известно наверняка, — это то, что принцесса Кейденс прибудет еще до рассвета. Кристальная империя, которой правила императрица Ми Аморе Каденза, не была обременена современностью и отставала от времени на тысячу лет. Перемены, конечно, грядут, но они происходят медленно, а кристальные пони сопротивляются переменам. Они довольствовались тем, что у них есть императрица. Когда слово императрицы Ми Аморы Кадензы было законом, Кристальная империя казалась совершенно незатронутой текущими проблемами, стоящими перед Эквестрией. Она владела землей, владениями, пони, которые жили на этой земле. Ей принадлежало все. Ей принадлежали предприятия, дома, общественные здания — все принадлежало ей.

Тысяча лет прогресса казались опасными в сравнении с этим, и Гослингу было трудно разобраться в своих чувствах по этому вопросу. С одной стороны, абсолютное правление предотвращало множество беспорядков. С другой стороны, он очень ценил свои личные свободы. Проблема, по мнению Гослинга, заключалась в том, что, сделав шаг в ту или иную сторону, можно было навлечь на себя всевозможные неприятности, которые необходимо было рассмотреть и решить.

Возможно, сестрам пора было поставить копыта и временно взять все под свой контроль. Абсолютный контроль. Подумав об этом, Гослинг почувствовал беспокойство. Он верил, что они обе поступят правильно, но мысль о том, что они действительно это сделают, оставляла неприятный послевкусие в его приснопамятном рту.

Что бы ни случилось дальше, будущее было неопределенным. Нужно было что-то делать. Что-то неприятное. Мистер Маринер пытался заставить сестер принять неприятное решение, и ему это удалось. Единственное, что Гослинг знал наверняка, так это то, что в вопросе публичной казни он на стороне Шайнинг Армора. Нужно было показать пример.

А может быть, к утру он почувствует себя по-другому.

Ему нужно было отвлечься. Он огляделся по сторонам, чувствуя себя в ловушке и бесполезным. Он был очень красивой птичкой в очень красивой клетке, и сейчас быть красивым было не очень полезно. Он увидел книгу рядом с кроватью Селестии, книгу в синем переплете. Он подошел, протянул крыло и поднял книгу. Сузив глаза, он взглянул на обложку.

Развитие жеребенка: Стандарты и практика.

Хм. Казалось бы, обычная книга для директрисы школы. Он почувствовал запах Селестии на книге и понял, что скучает по ней. Он поднес книгу к носу и принюхался, вдыхая как можно больше воздуха с ароматом Селестии. Он пах ее духами… и чем-то еще… ее мускусом.

От этого запаха он почувствовал головокружение. Он не мог понять, почему книга может пахнуть мускусом. Гослинг вскинул одну бровь и обвел комнату любопытным взглядом. Он снова принюхался и почувствовал искушение лизнуть книгу. Еще раз окинув взглядом комнату, он открыл книгу и начал читать.

Почти сразу же его мозг помутился, а глаза остекленели, когда он прочитал, что, несомненно, было самым непристойным из всех описаний, которые он когда-либо встречал, о том, как забраться на кобылу. Это было наглядно, подробно и с точки зрения кобылы. Описание ощущения полноты, страха, что она разорвется пополам, — это было почти слишком. Трудно было удерживать книгу и продолжать читать, когда ты сражаешься с крылостояком. Он перевернул страницу и обнаружил, что в книге есть картинки. Не иллюстрации, а картинки. О, в книге были картинки. Картинки сверху и снизу. Сзади. Со всех возможных ракурсов. Гослинг почувствовал, что у него вспотел живот, а крылья затрепетали, и ему стало очень трудно удерживать книгу.

— Как же это неловко.

Повернув голову, Гослинг увидел очень довольную Луну и кобылу, которую можно было бы принять за Селестию, только она была очень, очень розовой. От ушей до копыт, не меньше. Гослинг почувствовал, что его рот открывается, но при этом он стал сухим, как пустыня, и говорить стало невозможно.

— Прекрасный принц обнаружил у своей Прекрасной леди тайник с порнографическими картинками и прозой. Также выяснилось, что прекрасный принц достаточно обеспечен. — Луна поджала губы и издала чмокающий звук. — Что ж, тогда взгляните на это. Там есть такое же маленькое белое пятнышко, как и между ушами.

Гослинг захлопнул книгу и положил ее на место. Он бросил полный вины взгляд на Селестию, не зная, что сказать, но понимая, что их отношения изменятся навсегда. Это был даже не роман, а чистейшая пошлость, причем насквозь. Он чувствовал на себе взгляд Луны. Она даже не пыталась отвести взгляд. Она смотрела на его Госи-Гузло… на его гусиную шею.

Что-то в том, как Луна смотрела на него, заставляло его чувствовать себя неловко. Гослинг шаркнул копытами и посмотрел Луне в глаза:

— Итак, были ли какие-нибудь сообщения? Мне до смерти хочется узнать что-нибудь… хоть что-нибудь. Есть ли какие-нибудь хорошие новости?

Селестия, не в силах говорить, лишь зашипела. Гослинг понимал, что она чувствует. Однажды мать нашла его порнографический тайник. Был долгий и неловкий разговор о реальности и фантазиях, а также о том, как следует обращаться с кобылами. Он полагал, что даже если ты бессмертная солнечная принцесса, правящая все более неблагодарным народом, неловко, когда у тебя обнаруживают тайник с порнографией.

— У нас хорошие, дорогие друзья в Мэйнхэттене, — начала Луна, — которые работают над восстановлением порядка. Действует плохая магия. Похоже, что толпы бунтовщиков были подняты как агитаторами, так и пони действовали под командным заклинанием какой-то продвинутой природы. Они работают над тем, чтобы противостоять этому. Были отправлены надзиратели, но их слишком мало. Для некоторых это будет долгая, кровавая ночь.

— Но мы ведь можем все исправить? Исправить ситуацию? Сделать все лучше? — Голос Гослинга был слабым, обеспокоенным шепотом.

— Нам придется вырвать влияние мистера Маринера, как колючку, и удалить всю магию, которую он использовал, чтобы помочь ему, но да, я думаю, мы можем это исправить. Однако долгосрочные последствия будут болезненными для всех пони. — Луна покачала головой. — Так трудно вернуть утраченное доверие… этот урок я знаю слишком хорошо.

— Моя книга… моя книга была защищена… на ней были защитные чары, — заикаясь, проговорила Селестия, и ее уши приобрели еще более яркий розовый оттенок. — Она должна была выглядеть как обычная книга… Гослинг… Я… ты не… Я не хотела…

— Я убрала их. — Луна посмотрела на сестру и издала слабый, задыхающийся смешок.

— Ты изверг! — Селестия задохнулась от шока, вызванного словами сестры.

Закатив глаза, Луна покачала головой:

— Гослинг, похоже, не слишком обеспокоен твоими извращениями, дорогая сестра. Более того, я подозреваю, что он будет готов потакать тебе в некоторых твоих… причудливых фантазиях. Кроме того, кобыла не должна хранить секреты от своего мужа. Я только недавно решила, что это разумное решение.

— Ты маленькая…

— О, тише, — сказала Луна Селестии. — Я тоже планирую рассказать ему свои секреты. Столько, сколько он сможет вынести. И мы все будем счастливой, хорошо приспособленной семьей, которая вместе посещает терапию.

— Мне нужно подышать воздухом, — Селестия, которая все еще была очень яркого розового оттенка, направилась к двойным дверям, выходящим на балкон, оставив позади себя очень самодовольную и счастливую младшую сестру.

Когда Селестия проходила мимо, Гослинг почувствовал ее запах и решил, что ему и самому нужно подышать воздухом. Он поспешил за ней, вынужденный идти в два раза быстрее, чтобы не отстать от ее более длинного шага. В какой-то момент им придется поговорить об этом, и это будет неловко.

* * *

Наклонив голову, Гослинг посмотрел на созвездие, известное как Слезы Поэта. В Мэйнхэттене было почти невозможно увидеть звезды из-за яркого света и загрязнений. Воздух был холодным, ночь — ясной, и каждый вдох в легкие был освежающим.

Селестия стояла рядом с ним и смотрела вверх, а Луна стояла по другую сторону от него и смотрела вниз. Никто ничего не говорил, и Гослинг понимал, почему. Тишина стала такой густой, что ее можно было резать ножом. Он понял, что именно на него ложится ответственность за то, чтобы сестры снова заговорили друг с другом.

— Итак, я не мог не заметить…

Селестия вздрогнула, когда Гослинг заговорил, и ее крылья затрепетали.

— В книге было очень подробное описание того, как в кобылу вставляют…

Пока Гослинг говорил, Селестия пожевала губу.

— И оно было довольно, э-э, агрессивным, — закончил Гослинг.

— Из-за своего роста она испытывает фетиш к процессу спаривания. Она часто мечтает об этом и часто фантазирует, — сказала Луна мягким голосом, в котором не было ни сарказма, ни смеха, даже удивительно, насколько мрачно она говорила. — Она — Sol Invictus, Непобедимое Солнце. Она — Великий рассвет.

— Значит, из-за ее роста… — Гослинг запнулся, когда понял, что Селестия смотрит на него. Он не мог понять, что она чувствует. Он чувствовал себя меньше, а она казалась выше. Но она что-то чувствовала: ее грива и хвост взволнованно развевались.

— Ну что ты, дорогая сестренка, — сказала Луна мягким, бархатистым голосом, обращаясь к сестре. — О, очень хорошо… Полагаю, справедливость есть справедливость… — Луна сделала глубокий вдох, вздохнула, а затем сделала потрясающее признание. — Иногда я надеваю на соски зажимы и отказываю себе в оргазме после нескольких часов стимуляции… чтобы, так сказать, наказать себя. Так я лучше сплю. Иногда.

И Гослинг, и Селестия уставились на Луну, широко раскрыв глаза.

— Иногда я хочу, чтобы пони хлестал меня, бил и заставлял выписывать недействительные чеки.

Глаза Селестии и Гослинга стали еще шире.

Селестия опустила голову рядом с ухом Гослинга и прошептала:

— Я разрешаю тебе… но никаких сомнительных чеков. — Она неодобрительно покачала головой, когда произнесла последнюю фразу.

— Трагедия, — сказала Луна, не обращая внимания на обмен мнениями между сестрой и ее будущим мужем, — она объединяет пони. Эта ночь будет ужасной, но через одиннадцать месяцев мы увидим множество рождений. Появятся друзья. Влюбленные найдут утешение друг в друге. Все это пройдет, и найдутся те, чья жизнь от этого станет лучше. Даже мы извлечем из этого пользу.

— Хм… может быть? — Гослинг не чувствовал себя достаточно мудрым, чтобы дать достойный ответ.

— Нам придется разобраться в своих чувствах позже. — Луна подняла голову и испустила еще один усталый вздох. Широко раскрытыми глазами она посмотрела на Селестию и Гослинга. — К замку приближается толпа, несущая огонь. У нас скоро будут гости…

* * *

Гослинг приземлился рядом с Селестией во внутреннем дворе. Луна уже разговаривала с караульным, пытаясь понять, что происходит. Возле ворот собиралось все больше гвардейцев. Он чувствовал, что насилие неизбежно. Гослинг надеялся избежать насилия. Воспоминания о драке в поезде были еще свежи в его памяти.

Его отвлекла вспышка. Он дернул головой в сторону, ища источник. Он увидел Севилью. Конечно, Севилья был здесь и фотографировал, как же иначе? Он посмотрел на Селестию, потом на Луну, потом снова на Селестию.

Он знал, что ему нужно сделать, и это пугало его. Он чувствовал, как его яйца сжались от страха, и их почти засосало внутрь, пока он пытался набраться храбрости, чтобы сказать Селестии то, что должно было быть сказано.

— Принцесса…

— Что, Гослинг? — Селестия повернулась лицом к пегасу, стоявшему рядом с ней.

— Принцесса… Похоже, у меня в жизни не так много вариантов, — начал Гослинг. — Но я думал о том, что вы сказали мне раньше. У меня есть один выбор, который я могу сделать.

— Гослинг, дорогой, о чем ты говоришь? — спросила Селестия.

— Я могу выбрать, когда поставить свою фигуру на доску…

Глаза Селестии сузились и стали огненными:

— Нет, Гослинг, нет!

— Сестра… не сдерживай его. Дай ему шанс проявить себя. — Слова Луны были такими же холодными, как и ночное небо вокруг нее.

Он глубоко вздохнул, наполняя легкие бодрящим, прохладным воздухом. Гослинг поднялся во весь рост и постарался выглядеть как можно более убедительно:

— Посмотрим, смогу ли я разобраться с этим. Посмотрим, смогу ли я переубедить этих пони. Я понимаю, что бороться с разъяренной толпой бесполезно, но позволь мне попробовать.

— Гослинг… нет… — Селестия покачала головой, и ее уши затрепетали на ветру.

— Хотспур, Тсс, я хочу, чтобы вы приклеились к его бокам, — приказала Луна. — Если он не справится, сделайте все возможное, чтобы вытащить его оттуда. Я хочу посмотреть, хватит ли у будущего принца красивых слов, чтобы успокоить толпу.

— Я иду, — сказал Севилья несколько робким голосом. — Я не позволю своим друзьям идти навстречу опасности в одиночку. В нашей последней схватке я был не очень полезен, но сделал много хороших снимков.

Склонив голову, Гослинг обратился к Селестии:

— Пожелай мне удачи, а когда я вернусь с победой, может быть, мы вместе почитаем книгу или что-нибудь еще.

— Ты негодяй, — ответила Селестия. Казалось, она вот-вот подавится своими словами. Ее глаза слезились, возможно, из-за холодного ночного воздуха. Она протянула одно крыло и коснулась щеки Гослинга. — Удачи тебе, мой маленький плут. Пусть твое красноречие сослужит тебе хорошую службу.

Подняв голову, Гослинг кивнул, а затем двинулся прочь, чтобы присоединиться к своим друзьям, готовым встретить толпу.

## Глава 60

* * *

Это была очень большая толпа пони, это уж точно. Гослинг стоял с друзьями по бокам и смотрел на толпу, стоявшую на широкой аллее, ведущей к воротам замка. Они были вооружены не факелами, как он опасался, а свечами. Единороги держали свечи своей магией, а пегасы и земные пони — подсвечники во рту. Рядом с ним сверкнула камера Севильи. Он удивлялся, как свечи остаются зажженными на кантерлотском ветру.

Группа не выглядела враждебной, поэтому Гослинг обратился к ним в манере дружелюбного мэйнхэттенца:

— Как дела? — спросил он со своим сильным акцентом, покачивая бровями вверх-вниз.

Толпа стояла, моргала, смотрела и ждала.

— Итак, кто здесь главный? — Гослинг сделал шаг вперед. — Не беспокойтесь насчет Тсс-а, он вполне дружелюбен. А вот Хотспур — тот еще придурок…

— Слышь, красавчик!

— Скоро он станет принцем Красавчиком, и не забывай об этом, морда!

Хотспур тряхнул крылом в сторону Гослинга:

— Почему я должен…

Один пони в толпе захихикал, отчего Хотспур замолчал, и смех разнесся по толпе, превратившись в фырканье. Гослинг навострил уши. Звуки смеха нравились ему гораздо больше, чем гневные крики или вопли толпы, жаждущей его крови. Однако он не расслабился. Нет, он был готов схватить Севилью и броситься наутек. В данный момент узелок вокруг его шариков был затянут так туго, что если бы туда засунули кусочек угля, то он выскочил бы обратно в виде бриллианта.

От толпы отделился одиночный пони — белый жеребец с голубой гривой. На нем был красный бархатный смокинг-джакет, защищающий от ночной прохлады, а на голове болталась ярко-красная феска.

— Полагаю, я возглавляю этот сброд. — Жеребец склонил голову. — Здравствуйте, меня зовут Фэнси Пэнтс. Как поживаете?

— Ну, в данный момент, — начал Гослинг, — я немного не в себе. Страна, которую я люблю, развалилась за один день, а потом я получаю сообщения о большой толпе, идущей прямо на замок, и у этой толпы есть огонь. Это вызвало у меня некоторое беспокойство, если вы понимаете, о чем я. Я живу здесь, со своими будущими женами, и ни один жеребец не захочет, чтобы к его дому приближалась разъяренная толпа с огнем.

Моргнув, Фэнси Пэнтс на мгновение задумался над словами Гослинга, затем повернул голову и оглянулся на группу пони, собравшихся позади него. Он прочистил горло и повернулся к Гослингу:

— Ну что ж. Ужасно сожалею, мой добрый сэр. Приношу свои самые искренние извинения.

— Забудьтеобэтом. Ничего ужасного, ничего дурного. — Гослинг немного расслабился.

— Действительно. — Фэнси Пэнтс достал изящный монокль и принялся его полировать. — Это просто ужасно, я буду опасаться показываться на публике в течение нескольких месяцев.

— Итак, что привело вас в этот прекрасный вечер? — спросил Гослинг.

Монокль был засунут обратно в карман пиджака. Фэнси Пэнтс еще раз прочистил горло, огляделся по сторонам, а затем сверкнул безупречной улыбкой с идеальными зубами:

— Старая добрая дама, похоже, попала в беду. Мы, благородные дворяне, дворянки и благородные граждане Кантерлота, вышли узнать, можем ли мы предложить помощь. Некоторое время назад она перестала просить нас о помощи, и мы все это время томились в ожидании возможности выразить ей свое обожание, любовь и уважение. Сейчас, похоже, самое подходящее время.

Брови Гослинга нахмурились, а уши встали дыбом.

— Раньше мы принимали самое активное участие в управлении этой страной… похоже, мы снова нужны. Мы так искусны и так талантливы, и все же наши таланты пропадают даром. — Улыбка Фэнси Пэнтс сменилась печальным хмурым взглядом. — Нам ее не хватает. Она спряталась. Вся эта плохая пресса, вся эта новомодная демократия и неблагодарные болтуны… Боюсь, что старая птица впала в страшную депрессию или что-то вроде того.

— Так и есть, — честно ответил Гослинг. — Она даже подумывает об отречении… иногда ей кажется, что ее не хотят… — Он замолчал, увидев, что вся толпа пони сделала то же самое; их рты раскрылись, и они изобразили идеальные круглые буквы "О" от ужаса.

— Святое аликорново дерьмо, вы только посмотрите на это, — пробормотал Хотспур себе под нос.

— Ну, я говорю, мы не можем позволить этому продолжаться. — Фэнси Пэнтс покачал головой и издал достойное — Кхм-м-м!!

— Мне нужна армия, — обратился Гослинг к толпе. — Мне нужны администраторы, лидеры, координаторы, планировщики… Мне нужны пони, которые смогут все организовать. Многие телеграфные линии выведены из строя. Сейчас все в полном беспорядке. Мне нужны пони, способные выдержать большой стресс, чтобы помочь мне во всем разобраться. Помогите мне сейчас, и когда я стану принцем, я вспомню о вас. Я применю ваши навыки. Не надо больше сидеть без дела, томиться. Мы все сделаем, обещаю вам. У меня есть планы. Я собираюсь переделать государственную службу, какой ее знает Эквестрия. Но мне нужна армия.

Толпа роптала друг с другом, многоголосый шум наполнял прохладный ночной воздух.

— Мы и есть армия, — ответил Фэнси Пэнтс, — и нам нужен лидер. Возможно, мы сможем заключить сделку.

— Хорошо. — Гослинг высоко поднял голову и постарался принять властный вид. Он принял благородную позу, сузив глаза и расправив крылья по бокам. Его лучшая благородная поза была также его самой красивой позой. Он был неебически величественен, как прекрасный, красивый орел.

— Будущий принц просто потрясающий, — раздался хриплый мужской голос в толпе.

Он усмехнулся, не удержавшись, и вскинул голову, позволяя своей гриве развеваться на слабом ветерке. Он услышал вздохи, подтвердившие его тщеславие. Он также услышал стон Хотспура. Ему придется поговорить с Хотспуром. Севилья сфотографировал его. Жизнь была хороша.

— Следуйте за мной в замок, — приказал Гослинг. — Пора приниматься за работу!

Из толпы раздалось очень достойное, воспитанное ликование. Оно звучало вежливо, громко, но не слишком, в конце концов, там могли быть пони, пытающиеся заснуть, а быть слишком громким? Это было грубо. А грубость — это не то, чем руководствовалась Элита Кантерлота.

Теперь под предводительством сказочного и красивого будущего принца, который был так же прекрасен, как и они сами, у Элиты Кантерлота была цель. У них был смысл. У них был стиль. У них были идеально уложенные гривы и струящиеся хвосты, на уход за которыми уходили часы. У них было то, чего не было ни у одной другой армии в Эквестрии: у них была потрясающая роскошь. И когда новообретенная армия направилась к замку, они не маршировали, нет, они гарцевали. Они двигались плавными, грациозными походками, которые потребовали многочасовой практики перед зеркалом.

Севилья, будучи тем фотографом, которым он был, шел задом наперед. Он был слишком занят съемкой, чтобы обернуться и посмотреть, куда он идет. Он снимал самую фотогеничную армию, когда-либо собранную в одном месте. Каждый снимок был шедевром музейного уровня.

Как-то, пока они вышагивали, из толпы появился большой белый транспарант, на котором, вероятно, с помощью магии, было создано изображение ярко-желтого резинового утенка. Его держали над головой, подсветив свечами и газовыми фонарями.

Вряд ли Кантерлот когда-нибудь станет прежним.

* * *

Принцесса Селестия в замешательстве смотрела на приближающуюся толпу во главе с Гослингом. Рядом с ней ее сестра Луна тихо сходила с ума, дергаясь и ерзая, пытаясь сохранить самообладание. Селестия и сама с трудом сохраняла самообладание. Она понятия не имела, что происходит, и надеялась, что у Гослинга найдутся ответы.

Кроме того, ее очень возбуждало то, как вышагивает ее маленький пегас.

Вокруг нее лязгнули доспехи, и гвардейцы напряглись. Протрубил рог, и послышался шум крыльев. Приземлялись новые гвардейцы, а другие взлетали, чтобы покружить над головой. Никто не понимал, что происходит.

— Здравствуйте, принцессы, — сказал Гослинг, остановившись и склонив голову. — Я вернулся, и я пришел со своей собственной армией.

Селестия услышала, как Луна закатила глаза. Она пошла вперед, не обращая внимания на обеспокоенные возгласы гвардейцев, окружавших ее, и остановилась, стоя перед Гослингом. На мгновение она уставилась на плакат с резиновым утёнком, а затем, наклонив голову, посмотрела на Гослинга.

— Гослинг, дорогой, что это значит? — спросила Селестия обеспокоенным голосом. Когда он усмехнулся, она почувствовала нарастающее беспокойство, но в то же время и облегчение.

— Я столкнулся с твоими старыми друзьями, — ответил Гослинг веселым, почти громогласным голосом. — Они пришли сюда, чтобы предложить вам помощь. Вся эта история с разъяренной толпой и огнем была недоразумением.

— Ужасно жаль, — бодрым голосом произнес Фэнси Пэнтс, поправляя феску, чтобы она была под углом, подобающим королевским особам. — Боюсь, я в любой момент могу умереть от смущения. Произошло ужасно неприятное недоразумение. Именно.

— Нам нужны дополнительные силы, чтобы преодолеть этот кризис, — сказал Гослинг, теперь уже серьезно. Его улыбка исчезла. — Нам нужны пони с опытом руководства. Нам нужны пони с опытом… — Гослинг сделал небольшую паузу и понизил голос: — В управлении. — Он глубоко вдохнул, и его щеки порозовели. — Если мы хотим сохранить работоспособность этого правительства, нам понадобятся организованность, решительность и много знающих пони, чтобы довести дело до конца.

— А ведь он прав, — негромко сказал Фэнси Пэнтс. — Здравствуй, старая подруга… Давно не виделись, не так ли? Когда-то ты была моим учителем и другом. Ты учила меня магии… ты учила меня вежливости, порядочности и тому, как важно быть честным. — Достойный жеребец склонил голову. — На самом деле почти каждый единорог здесь был под вашим замечательным руководством. Наши жизни стали лучше благодаря вашей любви, терпению и мягкости по отношению к нам… а также вашей решимости добиться того, чтобы мы получили образование. Позвольте нам помочь вам… пожалуйста? — Он наклонил голову набок и посмотрел на Селестию.

Услышав его слова, Селестия почувствовала, что у нее заслезились глаза. Она почувствовала, что ее дух воспрял, что к ней возвращаются силы. Она почувствовала, что ее мужество возросло. Она попыталась что-то сказать, но слова не приходили. Она стояла молча, губы ее шевелились, а по щекам катились слезы, испаряясь в холодном ночном воздухе.

— Ясно. Тогда у нас много дел. — Фэнси Пэнтс прочистил горло. — Нам нужен список всех присутствующих пони и общее представление о навыках. Нам понадобится достаточно чая и… — когда следующее слово сложилось у него на губах, он заметно вздрогнул, отчего его копыта зацокали по камням, — … и кофе, ух, чтобы управлять дредноутом, потому что я полагаю, что мы будем работать до самого рассвета. Нам понадобятся опытные маги, чтобы наладить связь, как в старые добрые времена, до появления этого новомодного телеграфа. — Рот Фэнси Пэнтса исказился в гримасе отвращения. Он покачал головой, а потом добавил: — Точно! Что за ерунда! Трясти ногами! Чик! Чик! Чик!

— Гослинг… Я требую знать… как ты это провернул? — спросила Луна.

— Потому что я красивый, — ответил Гослинг. Он расправил крылья и стал расхаживать по кругу, размахивая крыльями, демонстрируя свой размах и великолепное эффектное оперение. Он помахал Луне крыльями, размахивая ими и вытягивая свои перья, а затем повернулся к ней и потряс хвостом, демонстрируя нахальство и напускную безупречность.

Селестия наблюдала за тем, как губы ее сестры отлепились от зубов — Луна выглядела так, словно ела лимоны или, возможно, пила горький сироп. Луна собирала армии с помощью боевой мощи и подчиняя силой. Она собирала армии, будучи грозным воином, ужасающей Ночной Леди. Гослинг собрал армию тем, что был Гослингом, и Селестия была уверена, что это, должно быть, ужаснуло бедную Луну. В общем, Гослинг был не более грозен, чем мокрый котенок, оставленный под проливным дождем, хотя, судя по фотографиям, у него был неплохой удар слева.

Она посмеется над этим позже, когда будет безопасно. Возможно, она даже поддразнит Луну, когда все утихнет и станет безопасно. Пока же Селестия довольствовалась тем, что стояла на месте, и, возможно, слегка ухмылялась. Небольшое соревнование между ними могло пойти им обеим только на пользу.

Кантерлот был городом прекрасных пони. Красивых пони. Кантерлот был городом с избытком тщеславия. Гослингу здесь самое место, размышляла Селестия, он был одним из этих пони и говорил на их языке. Теперь он мобилизовал их в армию, чтобы помочь навести порядок во время кризиса.

Глядя на своих бывших учеников, на своих гвардейцев, на пони, пришедших к ней на помощь, и на Гослинга, своего яркого шута, она почувствовала надежду. Она чувствовала себя взволнованной, счастливой и с нетерпением ждала утра, чтобы поднять солнце. У нее было много работы и много помощников, чтобы справиться со всем.

И, пожалуй, самое главное — она больше не боялась.

## Глава 61

* * *

Скоро рассвет, но казалось, что ночь тянется вечно. Гослинг стоял на стенах крепости, уставший и решивший немного отдохнуть. Внизу слышалось воркование голубей — они тоже знали о приближении рассвета и ждали восхода солнца. Странствующие голуби были игрушкой знати, которая использовала их для голубиных гонок. Теперь птиц снова использовали для связи, а многочисленные голубиные гонки, одно из любимых развлечений знати, поддерживали их в форме.

Птиц, как и в былые времена, зачаровывали: на них накладывали отвращающие, защитные заклинания, увеличивали скорость и настраивали на то, чтобы они летели в нужное место с высокой точностью. По какой-то причине дворяне Кантерлота сохранили эту практику. Их голуби, бывшие гордостью Эквестрийской империи, были основным средством связи, а пони-пегасы — экспресс-маршрутами, как гражданскими, так и военными.

Во время обучения в гвардии Гослинг прослушал курс истории, в котором подробно рассказывалось о службе птиц. Он понимал их назначение, их функции, и какая-то его часть была рада, что они вернулись на службу. Когда-то в корпусе связи была своя огромная стая голубей, но с появлением телеграфа птиц отправили на пенсию, а вместе с ними исчезли и многие виды работ, в которых участвовали птицы.

Это был конец эпохи — отставка птиц и всего логистического крыла, занимавшегося их обслуживанием, — точно так же, как изобретение поезда изменило все. Гослинг размышлял обо всех этих переменах, глядя на звезды, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми и не заснуть. Он был свидетелем еще одной масштабной перемены, и когда взойдет солнце, оно осветит совсем другую Эквестрию.

Аромат кофе и чая щекотал ему нос. Внизу под ним многие дворяне и жители Кантерлота готовились к предстоящему утру. Вид всех этих пони, работающих на общее благо, радовал Гослинга и вселял в него надежду. Внизу было довольно шумно, так как скоро ожидалось прибытие принцессы Кейденс.

Принцесса Луна скоро отправится в Мэйнхэттен. Гослинг не знал, в чем дело, но понимал, что случилось что-то важное. Он знал, что со временем узнает об этом. Что касается Селестии, то она спала. Ей нужен был сон, она нуждалась в отдыхе, даже несмотря на происходящий кризис. По правде говоря, Гослинг тоже нуждался во сне. Он ждал рассвета и, когда он наступит, отправился бы спать, но он обещал оставаться с дворянами и на ночь.

Они были его армией, и он был в долгу перед ними.

Услышав стук копыт по камню, Гослинг повернул голову и увидел, что к нему приближается изможденный Шайнинг Армор. На нем не было доспехов, но он был одет в плащ, накинутый на спину для тепла. Гослинг кивнул ему, когда тот подошел.

— Ну что, Шайнинг, есть новости?

Смежив веки и опустив уши, Шайнинг Армор остановился рядом с Гослингом. Он зевнул, тряхнул головой и махнул хвостом. Он глубоко вздохнул, а затем ответил:

— В Мэйнхэттене произошла крупная битва. Принцесса Луна будет разбираться с последствиями. — Он покачал головой с печальным видом. — Насколько я понимаю, Луна потеряла несколько знакомых пони. Я их не знаю, но, похоже, она была потрясена новостями. Четыре единорога сражались с одним из агентов мистера Маринера. Луна сказала, что они погибли, сохранив присутствие духа.

— Четыре на одного? И они все равно проиграли? — Уши Гослинга встали дыбом.

Шайнинг Армор вздохнул:

— Ему помогли. Агенту Маринера помогали чейнджлинги. Странные чейнджлинги. Если верить докладу, свободные чейнджлинги с независимым разумом.

— Этот агент был схвачен? — спросил Гослинг.

Шайнинг Армор не ответил, не сразу. Его спина поникла, а хвост обвис. Он издал еще один вздох, и этот вздох показался ему очень усталым:

— Этот агент вылил яд себе в ухо вместо того, чтобы быть схваченным. Была ожесточенная битва, я пока не знаю всего, что произошло. Знаю только, что один из чейнджлингов был взят живым, и его везут в Кантерлот.

Услышав слова Шайнинг Армора, Гослинг обнаружил, что слишком измучен, чтобы испытывать ярость, или гнев, или что-то еще. Он устал, и ему было трудно выразить хоть какие-то эмоции по поводу сложившейся ситуации. Он почти засыпал на ходу. Он издал недовольное мычание — это было все, на что он был способен в данный момент. Столкнувшись с мрачным ощущением безысходности, Гослинг перевел разговор на что-то другое.

— Как думаешь, мы сможем все это исправить? — спросил Гослинг.

— Нет, — без колебаний ответил Шайнинг Армор. — Мистер Маринер знал, что делал. Он раскрыл все трещины в системе. Он показал нам, что у великой нации Эквестрии глиняные копыта.

— Я не понимаю. — Гослинг действительно не понимал. Казалось, все еще можно исправить, но для этого придется приложить некоторые усилия. Кроме того, придется совершить несколько непопулярных поступков. — Разве Сестры не могут просто сделать так, чтобы все оставалось как есть? Я думал об этом. Почему бы просто не конфисковать его имущество? Забрать квартиры, фабрики, все, что угодно, и просто вернуть все как было. Заставить рабочих работать…

— Гослинг, все не так просто, — устало произнес Шайнинг Армор, покачав головой.

— Помоги мне понять, чтобы я не был таким глупцом. Я хочу помочь. Если я не могу понять, я не смогу помочь. — Гослинг заметил, что Шайнинг Армор как-то странно смотрит на него, и ему стало интересно, о чем думает Шайнинг. — Почему Сестры не могут просто обеспечить работу фабрик и почему пони не могут сохранить свои рабочие места?

Шайнинг Армор закрыл глаза и на мгновение замер, его грудь расширялась и сжималась, когда он вдыхал холодный ночной воздух. Казалось, что сейчас, перед рассветом, темнее и холоднее всего:

— Гослинг, даже если фабрики останутся открытыми, как рабочие получат зарплату?

— Деньгами? — ответил Гослинг.

— Какими деньгами? — Глаза Шайнинг Армора распахнулись. — Чьими деньгами? Все эти миллионы пони, которых нанял мистер Маринер, как ты предлагаешь им заплатить? Если бы Сестры платили им зарплату, они бы разорились еще до конца месяца.

Услышав слова Шайнинг Армора, Гослинг опустил уши:

— Как насчет того, чтобы взять деньги мистера Маринера, чтобы заплатить им?

— Гослинг, вот тебе маленький секрет. Деньги в этой стране — это все фикция. — Когда Шайнинг говорил, его глаза блестели, а уголок рта подергивался. — На самом деле почти все, что ты думаешь, что знаешь о богатстве и процветании, — полная чушь. Это все ложь, ловкий обман, и он поощряется Сестрами.

— Что? — Гослинг сделал шаг назад.

— Я даже не знаю, с чего начать, — признался Шайнинг. — Итак, начнем со старых добрых времен. Давным-давно принцесса Селестия и принцесса Луна владели всем. Они владели землей, они владели пони, они владели всеми богатствами. У знати тоже было немного. Но богатство было физическим. Богатство, которым владели Сёстры, было богатством нации. Поэтому они защищали его, лелеяли, следили, чтобы оно росло, ведь если оно росло, то вместе с ним росла и нация. Ты со мной согласен?

Гослинг кивнул.

— И так было очень долгое время. Богатство Эквестрии было реальным. Это была физическая вещь. И долгое время этого было достаточно. Эквестрия стала довольно богатой под справедливым правлением принцессы Селестии. В этот момент принцесса Луна была изгнана. Со всем этим богатством произошло нечто вроде переворота. Пони Эквестрии захотели получить часть этого богатства. Они хотели владеть землей, быть богатыми и иметь что-то, чем можно было бы похвастаться за всю свою тяжелую работу. Принцесса Селестия не хотела этого, потому что даже тогда она знала о последствиях.

Пока Гослинг стоял и смотрел, Шайнинг Армор сделал глубокий вдох, а затем продолжил.

— Произошла своеобразная революция, и принцесса Селестия, не желая, чтобы она превратилась в кровавую гражданскую войну, позволила ей произойти и дала своим подданным то, чего они хотели. Богатство. — Шайнинг Армор выплюнул последнее слово, как будто оно имело неприятный привкус. — И какое-то время все было хорошо. Возник новый торговый класс, и их деньги соперничали с дворянскими. Однако торговцы не были похожи на дворян: у них не было многовековой мудрости в отношении богатства и того, как его беречь. Торговцы были счастливы, если их богатство росло и продолжало расти. Это было безрассудное соревнование между ними, кто больше наживет монет.

Гослинг склонил голову набок: все это звучало не так уж плохо, более того, вполне разумно. Он сам был убежденным сторонником зарабатывания денег, и ему нравилось получать дополнительную плату за тяжелый труд. Он недоумевал, как это может быть плохо.

— Торговое сословие росло и росло, а вместе с ним и гильдии. Вскоре стала очевидна серьезная проблема. Большая проблема, о которой никто из теперь уже богатых крестьян даже не задумывался. — Шайнинг Армор с отвращением покачал головой. — Богатства много не бывает… и чем больше его у кого-то, тем меньше его остается. Земля конечна, ресурсы тоже, а богатство должно быть обеспечено, чтобы быть ценным. Со всеми новыми богатыми крестьянами и землевладельцами физическое богатство в этой стране стало распыляться. Внезапно все пони стали бедными, включая принцессу Селестию. Когда у нового класса торговцев стало так много денег, внезапно ее огромные владения стали стоить не так много, как и владения всех остальных пони.

— Хм? — У Гослинга открылся рот.

— Все сводится к доступности, Гослинг, и чем больше пони имеют богатство, тем труднее его достать тем, кто родился в бедности. Богатство притягивает богатство, оно консолидируется, если не быть осторожным. — Шайнинг Армор встряхнулся и принялся поправлять плащ, расправляя его на спине и шее.

— Я не понимаю, — сказал Гослинг, отворачиваясь от Шайнинг Армора. Он чувствовал себя глупо из-за того, что не видел проблемы, и по-прежнему считал, что богатство — это хорошо, хотя и начинал сомневаться.

— С появлением торгового сословия и гильдий каждый пони почувствовал себя вправе "найти свою судьбу". Это стало важной частью нашего общества. Молодые пони покидали дом, и им говорили, что они должны найти свою судьбу. Каждый пони имел право на определенное количество богатства, или так они думали, если усердно трудились. И вот тут-то все и пошло не так.

— Чем это плохо? — спросил Гослинг. — Ты много работаешь, тебе платят, ты зарабатываешь деньги, и жизнь становится лучше. — Он и сам твердо верил в это, и Гослинг гордился тем, что зарабатывает так много денег в его возрасте.

— Нет. — Шайнинг Армор покачал головой. — Нет, жизнь становится хуже, лжи становится больше, а проблема гноится, разрастаясь.

— Объясни. — Гослинг изогнул бровь.

— Все деньги Эквестрии не настоящие, — негромко признал Шайнинг Армор. — В этом-то и проблема. Чтобы все пони были богаты, никто не может быть богатым.

— Что? — Гослинг стоял в оцепенении, его рот был открыт.

— Мистер Маринер — миллиардер. Но уверяю тебя, в Эквестрии нет ни одного миллиарда монет. Я был в королевской сокровищнице Кантерлота. Там нет ни монет, ни золотых слитков, ни кучи драгоценных камней. Внутри Королевской сокровищницы вы найдете только книги, Гослинг, бухгалтерские книги. С миллионами и миллионами пони, которые сейчас живут в Эквестрии, и с тем, что все они зарабатывают деньги и хотят жить комфортно, настоящее богатство исчезло давным-давно. Ни у кого из них нет настоящих денег. Это все фикция, Гослинг, цифры, записанные на бумаге, и ни одна из них ничем не подкреплена, как это было в старые времена. Пони вроде Мистера Маринера и других не могут стать баронами-миллиардерами… Никто не может. Ресурсов нет. Но сдерживать их… это было бы тиранией. Пони имеют право заработать свое состояние.

У Гослинга подкосились колени, и ему показалось, что из-под него выдергивают ковер.

— У таких пони, как мистер Маринер, больше богатства и ресурсов, чем у Сестер. Мистер Маринер — это Эквестрия… и такие пони, как он. Он — часть огромной машины, которая создает воображаемые деньги и распространяет их среди пони, деньги, которые ничего не стоят, ничего не значат и не имеют никакой ценности. И стоит лишь мягко коснуться его хрупких глиняных копыт, и империя может рухнуть.

И Гослинг не смог ничего сказать.

— Итак, вот на чем остановились Сестры… арестовать его активы? Какие активы? Набор цифр в бухгалтерской книге? Если Сестры сделают хоть что-то, хоть что-то, если они примут меры, чтобы захватить его состояние, и это вызовет панику среди других богатых и привилегированных, как ты думаешь, что произойдет, если куча богатых пони вдруг решат забрать свои деньги из банка? Денег, которых не существует? Все эти пони, со всеми этими воображаемыми деньгами, и все они хотят забрать свое так называемое богатство из системы, в которую они больше не верят… и что тогда произойдет?

— Я не знаю, — хриплым шепотом сказал Гослинг.

— Эта страна впадет в анархию, вот что произойдет. — Уши Шайнинг Армора нависли над его глазами. — Теперь мы в заложниках у лжи, она выросла, набрала силу, превратилась в ужасное чудовище, которое грозит поглотить нас всех. Даже Сёстры живут в страхе перед этим чудовищем, оно правит Эквестрией с помощью страха и держит нас всех слишком разобщёнными, чтобы мы могли бороться с ним, используя такие тактики, как социальные классы и неравенство в оплате труда.

— Но это не реально, — прохныкал Гослинг.

— Мы сделали это реальным, решив поверить в это, — огрызнулся Шайнинг Армор. — Пони хотят верить, что вырастут и станут миллионерами или миллиардерами. — Мистер Маринер приехал в эту страну без гроша в кармане, не имея ничего за душой. Он работал в доках, экономил, откладывал деньги, купил свой собственный бизнес, а потом стал покупать бизнесы других. Он дает надежду другим, что и они могут сделать то же самое. Но чтобы эта надежда существовала, мы должны продолжать жить во лжи, что богатство, которое у нас есть, настоящее.

— Значит… чтобы осуществить эквестрийскую мечту, необходимо мечтать? — спросил Гослинг.

Шайнинг Армор кивнул:

— Более или менее. Все это не реально, Гослинг, а с учетом последних событий все это может рухнуть. Никто не хочет обнаружить, что у него ничего нет, а все, во что он верил, было ложью.

Гослинг кивнул:

— Не самое приятное чувство… совсем не приятное.

Пока Гослинг говорил, на горизонте появились первые розовеющие лучи…

## Глава 62

* * *

Ничто не сравнится с ощущением, когда ты замертво падаешь с копыт. Только тренировки гвардейцев Гослинга не давали ему уснуть. В Кантерлоте наступил новый день, а вместе с ним и надежда. Принцесса Селестия скоро обратится к нации, а затем различные средства связи будут использованы для распространения послания. Гослинг понятия не имел, что она планирует сказать, но, вероятно, что-то милосердное и изящное.

Принцесса Кейденс уже прибыла, но Гослинг еще не видел ее. Последний час или около того он провел на восстановленном телеграфе, отправляя и принимая закодированные сообщения. Ему приходилось шифровать на лету, не допуская ошибок, а в его нынешнем состоянии это было почти невыполнимой задачей. С этим было покончено, и он знал это. И вместе с тем он был горд и доволен: во время кризиса он выполнил свою часть работы, и другие видели его в наилучшем виде.

Теперь, когда день закончился, Гослинг с нетерпением ждал, когда можно будет лечь спать. Он шел по коридору, его копыта волочились, хвост обвис, а крылья поникли по бокам. Ему больше нечего было дать, и он сожалел, что не может сделать больше.

— Гослинг…

Мягкий голос заставил его замереть на месте. Помня о том, как ужасно он должен выглядеть в этот момент, он заставил себя встряхнуться, а затем повернулся лицом к Кейденс. По привычке он попытался встать по стойке смирно, но это ему не удалось — он каким-то образом умудрился выглядеть еще более сутулым.

— Я знаю, что ты уходишь на заслуженный отдых, но я должна попросить у тебя минутку времени, — негромко сказала Кейденс.

— Конечно. — Гослинг поднял крыло в полусерьезном приветствии, опять же по привычке.

— Не знаю, что ты сделал, но ты вернул моей тете ее моджо.

— Что я сделал? — Гослинг уставился на Кейденс мутными глазами, которые никак не хотели фокусироваться.

— Моя тетя. Твоя будущая жена. К ней вернулось ее моджо. Она такая, какой я ее помню. К ней вернулись уверенность и самообладание. Она отодвинула Блюблада с дороги и взяла ситуацию в свои копыта. — Кейденс протянула крыло и погладила Гослинга по щеке. — Я слышала, что ты сплотил дворян Кантерлота… Думаю, это как-то связано с этим.

— Я делаю все, что в моих силах. — Гослинг одарил Кейденс сонной улыбкой. — Скажи, Кейденс… У меня есть вопрос.

— Спрашивай, Гослинг.

— Почему ты не можешь сделать так, чтобы бой закончился? Почему ты не можешь… о, я не знаю, просто наложить волшебную штуку и заставить всех пони быть добрыми друг к другу? Может, напомнить им, как сильно они любят своих принцесс? Кажется, ты могла бы сделать больше. — Гослинг увидел, как в глазах Кейденс промелькнуло что-то опасное.

— Это было бы ужасно, Гослинг.

— Неужели? — спросил Гослинг. — Неужели заставить прекратить драку было бы так ужасно?

Кейденс ничего не ответила, но выражение ее лица стало очень печальным. На ее тонких чертах появилось выражение горького сожаления, и она испустила усталый вздох. Ее рог зажегся и засветился ярким розовым свечением, заполнившим коридор вокруг нее и Гослинга. Эфирное пламя потекло по рогу, а уши опустились.

И тут Гослинг почувствовал, как на него навалилась тяжесть любви. В тот момент он любил Кейденс больше всего на свете. Он любил и обожал ее. Она была прекрасна и совершенна. Она была достойна его обожания, его привязанности и его любви. Но тяжесть была сокрушительной, потому что он не был достоин ее. Нет, она была слишком совершенна, слишком прекрасна, она была совершенством в образе прекрасной розовой принцессы-аликорна.

Задыхаясь, Гослинг упал на каменный пол и распростерся перед ней. Он корчился, чувствуя странную, ужасную боль внутри, боль, вызванную осознанием того, что он недостоин стоять в свете ее великолепия. Он лежал на полу жалкой кучей и закрывал глаза крыльями, так как знал, что недостоин смотреть на нее. Он даже не мог дышать одним воздухом с ней и старался не дышать.

Но если бы ему дали шанс, он сделал бы себя достойным. Он бы умер за нее. Без колебаний. Он сделал бы все, что угодно, лишь бы заглушить тупую боль тоски. С его губ сорвался умоляющий скулеж, и он продолжал корчиться на полу, закрыв лицо.

— Это ужасная сила, не так ли? — спросила Кейденс, ее голос был одновременно ужасен и прекрасен в дрожащих ушах Гослинга. — Никто, кроме тех, кто не способен чувствовать любовь, не может противостоять мне. Даже Селестия или Луна не могут противостоять мне, и они тоже падут передо мной. Если бы я захотела, я могла бы сделать эту землю своей, и все пони от берега до берега, от севера до юга, все преклонили бы передо мной колени и познали бы отчаяние… Так вот что ты хочешь, чтобы я сделала, Гослинг?

Не в силах ответить, Гослинг свернулся калачиком и пожелал конца, своего конца. Знать, что он недостоин, было слишком тяжело. Он жаждал смерти, сладостного освобождения от этого мучительного существования. Это чувство любви было невыносимым.

А потом все закончилось. Гослинг сделал столь необходимый глубокий вдох и увидел звезды в глазах. Он вдохнул побольше воздуха, слишком долго пытаясь задержать дыхание, и почувствовал, как по щекам начинают катиться жгучие слезы.

— Однажды, давным-давно, я была нянькой у маленькой кобылки, которая мотала мне нервы, задавала слишком много вопросов и отказывалась вовремя ложиться спать. — Голос Кейденс был не более чем шепот. — Я совершила ужасную ошибку… Я заставила ее полюбить меня, чтобы она слушалась меня. — Кейденс закрыла глаза и покачала головой. — Твайлайт отреагировала примерно так же, как и ты. Я запаниковала и помчалась с Твайлайт к принцессе Селестии, не зная, что делать и как все исправить.

Вздрогнув, Гослинг начал плакать, так как его эмоции продолжали бурлить.

— Принцесса Селестия была в ярости, и я получила столь необходимый урок, почему я не могу добиться своего с помощью магии. Она была в ярости, но все равно любила меня, даже несмотря на то, что я совершила ужасную ошибку. Тетушка могла сделать все, что угодно, чтобы наказать меня, она была в полном праве, но единственное наказание, которое я получила, — это роль няньки Твайлайт. — Кейденс открыла глаза, и по ее щекам покатились слезы. — Гослинг, это был самый важный урок из всех, что я когда-либо получала… Ты не можешь заставить окружающих любить тебя. Ты должен завоевать их расположение, их любовь и их почтение.

Мягкое тепло окутало Гослинга, и он почувствовал, что поднимается с пола.

— Прости меня за этот урок, — сказала Кейденс, неся Гослинга по коридору в сторону покоев Селестии. — Твайлайт простила меня, но я все равно чувствую себя виноватой. Это был болезненный урок, Гослинг, так же как и этот. — Кейденс замолчала, шагая по коридору с Гослингом, левитируемым перед ней.

Дойдя до двери в покои Селестии, она остановилась, а затем сказала:

— Из тебя выйдет прекрасный принц, Гослинг. Не унывай. Мне жаль, что я была твоим учителем на этом ужасном уроке…

* * *

Гослинг проснулся не в той постели, в которой засыпал. Ошеломленный и дезориентированный, он пытался разобраться в окружающей обстановке. В кровати с ним лежал какой-то пони. Этим кем-то оказалась Луна. Гослинг не двигался. В комнате было темно, очень темно, и единственный свет исходил от гривы и хвоста Луны, которые выбивались из-под одеял, не обращая внимания на физические барьеры.

Луна была перевязана в нескольких местах. Ее шея была туго перевязана бинтами, как и нога, лицо и один глаз были обернуты белой марлей. Он смутно помнил, что Луна отправилась в Мэйнхэттен. Что же произошло? Когда он пошевелился, Луна хныкнула, и Гослинг понял, что ей что-то снится или, возможно, она испытывает боль от полученных травм.

Оставаться в бодрствующем состоянии было слишком трудно. Луна была теплой, и ее тяжелое тело было приятным и успокаивающим. Рядом с ней Гослинг чувствовал себя в безопасности, а его разум был спокоен. Его тело просило еще поспать. Он навострил уши, услышав, как Луна стонет во сне. Он переместил свое тело и прижался к ее боку. К его облегчению, Луна притихла и успокоилась.

Поерзав, он натянул на голову тяжелые одеяла и снова погрузился в дремоту.

* * *

Когда Гослинг снова открыл глаза, это далось ему с трудом. Его мутило, и затуманенный мозг подсказывал ему, что он проспал слишком долго. Как долго? Он не знал. Кровать была пуста. Он высунул голову из-под одеяла, моргнул, зевнул и огляделся. Окружающая обстановка была незнакомой. Комната была освещена лунным светом, проникавшим внутрь через открытые двойные двери. Комната была пустой и строгой, она была самым настоящим определением аскетизма. На стенах не было никаких украшений, только голый камень, простая на вид книжная полка и больше ничего.

В комнате было холодно, так как в камине не было огня.

— Если ты воспользуешься моей уборной и оставишь после себя беспорядок, между нами будут сказаны резкие слова.

Повернув голову, Гослинг увидел, что смотрит на Луну. Он видел, как ее дыхание вырывается из ноздрей на морозном воздухе. Она была вся в бинтах, и Гослинг заметил, что ее мордочка распухла. Она получила повреждения, ей было больно, и, видя ее в таком состоянии, он почувствовал новый для себя гнев. Однако он не осмелился ничего сказать, ведь Луна не была дамой в беде. Если бы ее приласкали или потревожили, она, скорее всего, пришла бы в ярость.

— Как долго я был в отключке? — спросил Гослинг хриплым голосом, который говорил о том, что он отсутствовал дольше, чем предполагал.

— После моего возвращения мы проспали весь день и почти всю ночь. Скоро рассветет. — Луна повернулась лицом к открытым дверям, чтобы посмотреть на свою Луну. — Я не знаю, кто положил тебя со мной в постель.

— Что с тобой случилось? — Гослингу нужно было идти, но было слишком холодно, чтобы вставать с постели. Он забрался под одеяло и смотрел, как его собственное дыхание вырывается из ноздрей.

— Какой-то глупый враг решил обрушить на меня здание, — ответила Луна.

Оуч. Гослинг уставился на Луну с широко раскрытыми глазами.

— Когда я прибыла в Мэйнхэттен, то по глупости считала, что битва окончена. — Луна с отвращением фыркнула. — Я ошибалась. Эта битва была уловкой, которую разыграли в надежде заманить меня туда. Вступив в бой, я была обязана защищать своих подданных.

— После того как кто-то из пони обрушил на тебя здание. — Гослинг натянул одеяло на шею и постарался не дрожать.

— Не пони. — Луна покачала головой и повернулась. Она закрыла за собой двери и зашагала к камину. Она была жесткой и шла с трудом. — По какой-то причине королева Бамблз оказалась в Мэйнхэттене, воспользовавшись хаосом. На нее работали подменыши.

— Звучит тревожно.

— Гослинг, ты даже не представляешь, — ответила Луна, разжигая огонь. — По сведениям, собранным моими надзирателями и агентами, она поставляла мед в местные пекарни. Этот мед был довольно злым снадобьем, которое делало разум восприимчивым к внушению и контролю. Я пока не знаю всех подробностей, но их становится все больше и больше, по одному маленькому кусочку головоломки за раз.

— И мы знаем, что чейнджлинги могут влиять на разум других. — Гослинг смотрел, как разгорается пламя, и надеялся почувствовать тепло от огня, прежде чем замерзнуть до смерти.

— Похоже, все это — хорошо продуманный план. — Луна встала рядом с огнем и помогла ему превратиться в ревущее пламя. — Все было спланировано, а затем хорошо исполнено.

— И мистер Маринер несет ответственность…

— Мы этого не знаем, — сказала Луна, прерывая его. — Мы не знаем, виновен ли он сам или что-то воспользовалось хаосом, который он посеял. Тем не менее я склонна считать, что он вступил в сговор с нашими многочисленными врагами.

— Но мы не знаем наверняка. — Уши Гослинга подергивались от каждого хлопка и треска огня. — Не знаю, Луна… если подумать, мистер Маринер не кажется мне тем типом, который будет сотрудничать с нашими врагами, кем бы они ни были.

— Почему ты так думаешь? — спросила Луна.

— Плохо для бизнеса, — ответил Гослинг.

— Справедливое замечание. — Луна вскинула единственную непокрытую бровь. — Но это тоже плохо для бизнеса, этот крах.

— Да, но, возможно, он почувствовал себя загнанным в угол. Возможно, он планировал это, но только в крайнем случае. Правда в том, что мы не знаем его мотивов. Что-то или кто-то мог наблюдать за ним, формируя события вокруг него в надежде использовать его в качестве невольной жертвы, когда представится удобный момент.

— Гослинг, я в восторге. — Луна встретилась с Гослингом пронзительным взглядом. — У тебя коварный ум.

Покраснев, Гослинг почувствовал себя немного довольным собой.

— Увы, мы знаем очень мало. Похоже, наши враги действуют слаженно, и это меня беспокоит. В большинстве случаев они слишком заняты разборками между собой, чтобы представлять большую угрозу, но в последнее время мы наблюдаем тревожные признаки сотрудничества.

— Кто же может заставить их работать вместе? — спросил Гослинг.

— Ответ на этот вопрос очень прост, — ответила Луна, — только Грогар обладает такой силой, чтобы заставить их всех трусить и подчиняться…

## Глава 63

* * *

Гослинг старался держаться уверенно, когда шел в столовую, но его тело было слишком тяжелым и неповоротливым. Он слишком долго спал, а это так же плохо, если не хуже, чем отсутствие сна. Лучшее, на что он был способен, — это сексуальное шарканье, или, по крайней мере, то, что ему казалось сексуальным шарканьем, но на самом деле он был похож на пьяного жеребчика, которому нужно в туалет.

Оглядевшись по сторонам, он увидел, что его семья собралась за завтраком. Да, его семья. Не хватало только одной пони — его матери. Ему стало интересно, вернется ли его мама обратно с Кейденс и Шайнинг Армором, и ему пришла в голову мысль, что он хотел бы ее увидеть. Он должен будет сделать это сегодня, если представится такая возможность.

Долгий сон пошел ему на пользу. Его уши чувствовали себя хорошо, по крайней мере в данный момент, а в животе ощущался только голод. Увидев Селестию, он немного взволновался, отчего перья на его крыльях распушились. Его тщеславие говорило о том, что их нужно подправить.

— Привет, — сказал Гослинг, проходя через комнату. — Забавная история… Я только что был в комнате принцессы и тут прозвучали такие слова: "Эй, не могли бы вы потереть это, пока не спадет отек?" — Рядом с Гослингом Луна замерла на месте и закатила свой единственный видимый глаз, когда пони, собравшиеся за столом, начали сопеть, фыркать и хихикать. — Проблема только в том, что это сказала Луна.

Все еще закатывая глаза, Луна покачала головой и пошла садиться, а Гослинг встал рядом со столом, глядя на Селестию с широкой жеребячьей ухмылкой на лице. Любому наблюдателю было очевидно, что он влюблен — безумной, сумасшедшей любовью, безрассудной любовью, которая приводит к войнам, восстаниям и порванным ушам с добавлением плохой поэзии.

Это был любимый вкус любви Кейденс.

— Ты… — Гослинг уставился на Селестию. — Я должен тебе кое-что сказать. — Голос у него был культурный, изысканный, но все еще немного с надрывом. Его уши наклонились вперед, нависая над глазами, а ушные раковины повернулись вперед. Он и не подозревал, что от этого у Селестии участилось сердцебиение. — Я хочу сказать тебе что-то очень важное.

— Возможно, ты хотел бы сказать это сидя, — сказала Селестия, переведя взгляд на свободное место рядом с собой.

— Нет. — Крылья Гослинга несколько раз хлопнули по бокам, а его хвост зашевелился.

— Тогда ладно, говори, что у тебя на уме, — негромко сказала Селестия Гослингу.

Когда он стоял, во рту у него пересохло, и он облизал губы. Он взглянул на Севилью: тот сидел рядом с малышкой Флурри, которая, похоже, спала на своем стульчике с наполовину наполненной миской перед ней. Он на секунду посмотрел на Кейденс, словно надеясь на молчаливую поддержку, а затем взглянул в глаза Селестии.

Эти глаза.

Смотреть в эти глаза было опасно, и он на секунду отвлекся. Придя в себя, он прочистил горло и сказал:

— Слушай, я знаю, что ты на мели и у тебя нет денег — как Гослинг произнес это с честным лицом, никто не знал — но это нормально, и я готов не обращать на это внимания. Я понимаю, что тебе приходится жить в трудные времена. Я все еще люблю тебя и хочу быть с тобой. Есть только одна вещь, которую я хочу от тебя…

— И что же? — Селестия спросила голосом, полным предвкушения, и на ее мордочке затаилась улыбка.

— Ну, — ответил Гослинг, его акцент изменился, — видишь ли, я думал превратить тебя в домохозяйку, но ты будешь сексуальной домохозяйкой. Никаких бигуди в твоей гриве, не думаю, что они тебе подойдут, и я не хочу никаких грязных домашних халатов. — Он моргнул, потом добавил: — И не курить. Это вредно для жеребят, а у тебя от этого лицо станет дряблым и морщинистым, а я не могу этого допустить.

Щеки Блюблада порозовели, когда он попытался проглотить смех, и он издал полузадушенное фырканье. Рейвен отвесила ему хорошую затрещину, чтобы он не заткнулся. Шайнинг Армор прикусил губу, а Кейденс, сидевшая между ним и Флурри Харт, безмятежно и с любовью улыбалась.

— Я принесу бренди, — проворчала Луна, вставая из-за стола.

Селестия ничего не ответила, но начала хихикать, а ее взгляд метнулся к сестре, которая отправилась на поиски винного шкафа. Принцесса навострила уши, а ее яркие, веселые глаза вернулись к Гослингу, который был на высоте, когда ему было хуже всего. Шаловливый пегас переступил копытами.

— Я люблю тебя. Кажется, я понимаю, чего от меня ждут. По крайней мере, теперь я лучше представляю себе это. За последние несколько недель я сильно повзрослел. Я многое повидал. Я лучше представляю, что хочу сделать со своей жизнью. И больше всего на свете я хочу провести свою жизнь с тобой. — Гослинг склонил голову, и вся его горделивость улетучилась. Он стоял, смиренно потупив взор, а его уши опустились.

— Я сделаю все, что в моих силах, как принц. Я буду служить пони Эквестрии в любом качестве, на которое способен. — Гослинг глубоко вздохнул и продолжил: — Но это мой второстепенный долг… Мой первый долг — перед тобой… Я хочу видеть тебя счастливой. Я хочу сделать тебя счастливой.

Веки Селестии отяжелели, и она посмотрела на Гослинга с нежностью:

— Что же мне с тобой делать, Гослинг?

— Ну, я могу придумать несколько вещей, которые можно сделать после того, как мы поженимся…

— Только не при Флурри! — твердым голосом сказал Шайнинг Армор.

Протянув крыло, Кейденс заставила мужа замолчать:

— Гослинг, мне приятно слышать это от тебя. Пока ты спал, мы с Севильей много говорили… Очень долго говорили.

— О чем? — спросил Гослинг.

— О том, что ты сказал, — ответила Кейденс, — напоминать пони, что они любят своих принцесс. Заставить их почувствовать любовь к своим принцессам. — Она обвела взглядом стол, рассматривая окружающих пони, а затем вернула свое внимание к Гослингу. — Для многих принцесса Селестия и принцесса Луна — это недосягаемые принцессы-аликорны, живущие на вершине горы Кантерхорн. Я думаю, что большинство пони забыли, что сестры тоже пони.

Селестия кивнула, а Гослинг изогнул бровь.

— Мы покажем пони Эквестрии, что Селестия и Луна — такие же пони, как и они. Мы пригласим пони Эквестрии быть гостями в замке Кантерлота…

— Что? — спросил Гослинг.

— И мы собираемся дать им возможность заглянуть в вашу личную жизнь. — Кейденс поднялась со своего места и сделала шаг ближе к Гослингу. — Севилья будет следовать за вами повсюду. Он будет делать снимки. Он запечатлеет вас на пленку, моменты, когда вы будете в лучшем и худшем состоянии. Мы собираемся запечатлеть на пленке ваши жизни, начиная с помолвки и заканчивая свадьбой.

— Кейденс… Я…

— Я также покупаю несколько кинокамер. Мы задокументируем беременность и роды Селестии и покажем пони Эквестрии, что она такая же, как и они… пони. — Кейденс, оказавшаяся рядом с Гослингом, потянулась и коснулась его своим крылом. — Мы покажем им те особенные моменты, которые есть у вас двоих, те моменты любви. Я надеюсь, что если пони Эквестрии увидят вашу жизнь в деталях, они почувствуют себя частью этой жизни… возможно, они даже почувствуют себя частью семьи. И я надеюсь, что это изменит ситуацию.

— На самом деле это очень хорошая идея, — сказал Гослинг. — Они должны увидеть, как Селестия беспокоится о них и как сильно она их любит.

— Да. — Кейденс кивнула. — Думаю, ты уловил.

На лице Гослинга появилось лукавое выражение:

— Скажи… Кейденс… если мы хотим показать беременность Селестии, как насчет того, чтобы снять зачатие?

— Это хорошая идея, — ответила Кейденс, ни секунды не сомневаясь. — Конечно, для такого дела я должна быть рядом с вами, давать советы и подсказки. Думаю, тебе, Гослинг, понадобится небольшой инструктаж, поскольку у тебя не так много практики. Мы бы не хотели, чтобы пони думали, что их принц — двуручный-отбойный-молоток. Принц должен быть жеребцом в глазах своих подданных.

— Э-э… — сказал Гослинг, его щеки пылали от смущения, — если подумать, некоторые вещи должны оставаться в тайне. — Он услышал хихиканье Селестии, но не смог встретиться с ней взглядом, как не смог и посмотреть на Кейденс. Его крылья судорожно прижимались к бокам, и он чувствовал, что стало слишком жарко.

— Тетушка уже милостиво согласилась на все это. Мне еще нужно поговорить с Луной… она более скрытная. — Кейденс огляделась, но Луны не было видно. Она вернула свое внимание к Гослингу. — У тебя была правильная идея, Гослинг, но ты хотел сделать это не так. Я думаю, что Селестия и Луна слишком отдалены от большинства своих подданных. В Кристальной империи я могу взаимодействовать с большинством своих подданных, ведь она сравнительно небольшая. Я могу гулять по улицам, и мои маленькие пони видят, как я занимаюсь повседневными делами. Они знают, что Шайнинг Армор и я — плоть и кровь, которая ходит среди них, а не просто два всемогущих деятеля, которые живут на вершине горы, в недосягаемости.

Гослинг посмотрел на Селестию:

— Ты действительно хочешь это сделать?

На короткую секунду Селестия высунула язык в сторону Гослинга, а затем ответила:

— Конечно, я бы с удовольствием сняла зачатие.

— Ты грязная девчонка. — Глаза Гослинга сузились, а его хвост заходил из стороны в сторону.

— Да, я готова это сделать, — сказала Селестия Гослингу. — Я думаю, это хорошая идея. Кейденс права… Я помню, когда Эквестрия была настолько мала, что я могла ходить среди своих подданных и быть частью их жизни. Теперь пони знают мое имя, но не знают меня. Я хочу воссоединиться с моими пони, Гослинг… и я хочу, чтобы они стали частью нашей жизни… частью нашей семьи.

— Итак… мы делаем фотографии и снимаем фильмы, а что потом? — спросил Гослинг.

— Мы публикуем некоторые фотографии в газетах, а фильмы распространяем в кинотеатрах как документальные, — ответил Кейденс. — Но для основной массы фотографий, я думаю, нам следует распространять их в альбомах, которые пони смогут купить, а собранные средства пойдут на благотворительность, как в случае со столь популярной Принцесс~Колой.

— Это дело, которое я могу поддержать. — Гослинг, теперь уже с серьезным видом, стоял на месте, его крылья все еще ерзали, а брови были нахмурены от сосредоточенности. — Мы должны отнестись к этому правильно… мы должны пригласить их в наш дом… и это будет серьезным делом.

— Да, это будет так. — Селестия откинулась в кресле.

— Ты покорил мою тетю своим обаянием. — Кейденс повернулась, чтобы посмотреть на Селестию, а затем снова повернулась к Гослингу. — Это же обаяние можно использовать, чтобы покорить всех пони Эквестрии. Я знаю, это звучит банально, но пони действительно любят романтические истории, поверьте мне, я знаю, и мы можем дать им это. Ты можешь дать им это. Ты можешь стать сказочным принцем, пришедшим, чтобы сразить принцессу наповал.

— И мы снимем все это на пленку, — ответил Гослинг. — Пони будут гораздо более благосклонны, если увидят Селестию в образе измученной мамы, которая плачет над миской с овсянкой.

— Ах, радости материнства, — сказала Селестия сама себе, и ее слова вырвались в виде вздоха.

— И мы должны позаботиться о том, чтобы все было по-настоящему. — Глаза Гослинга сузились, а уши развернулись. — Мы должны стремиться к искренности. Это не должно быть консервированным или сделанным ради сенсации. Я думаю, пони важно видеть скучные части нашего дня, например, бумажную работу или другую рутину, которую нам приходится терпеть.

— Хм… — Голова Кейденс начала покачиваться вверх-вниз.

— Я вернулась с бренди, восхитительным напитком для завтрака. — Луна остановилась в дверях с полупустой бутылкой бренди, которую она держала в телекинезе. — Я что-то пропустила?

— Да, Луна, мы все только что говорили о том, чтобы снять, как мы с Селестией делаем жеребят, чтобы вся Эквестрия могла посмотреть, — ответил Гослинг. — Кейденс предложила стать моим тренером, чтобы я не был двуручным-отбойным-молотком.

Моргнув, Луна на мгновение уставилась на Гослинга без всякого выражения на распухшем, неправильной формы, избитом лице. Затем она поднесла бутылку бренди к губам, опрокинула ее назад и осушила до дна. Она зачмокала пухлыми губами, поморщилась от боли, а затем содрогнулась от обжигающего бренди.

— Жаль, что в мире недостаточно спиртного, — мягко произнесла Луна, собираясь уходить. — Я собираюсь пойти и… как это по-современному? Надраться? — Покачав головой и что-то пробормотав, Луна захромала прочь, прихватив с собой пустую бутылку бренди и отправившись в очередной раз опустошать винный шкаф.

Гослинг сделал один шаг вслед за Луной, но остановился. Громким, четким голосом он крикнул:

— Луна, подожди… нам нужно поговорить о том, что мы с тобой будем делать на съемках вместе! Как Принцесса Ночи, ты хочешь быть сверху или снизу? Ты можешь быть сверху, если захочешь!

1

Слит – мокрый снег

1

Гусь и Лебедь

1

https://en.wikipedia.org/wiki/Zyzzyva

1

бекграунд персонажа в истории Весеннее обострение: Глава 24

1

Трикси Луламун и ужасающая гипотеза

1

Холли Хертвуд, есть незаконченный рассказ про нее, в общем жду заявок :)

1

Мазаль тов

1

Дворянские привилегии, лат.

1

Смехотерапия (юморотерапия, гелототерапия) — использование юмористических техник, терапевтического юмора различными специалистами, направленное на улучшение понимания клиентом себя, своего поведения, настроения.

1

Дьявола = Драконов :)

1

Маска преображает пони. Глава 38. Лавли Аврора

1

Вспышка :)/footnote>