# Мягко стелющаяся тьма

MLPMihail

Эта история является продолжением "Опасный роман лебедей".

Целый дом поглотила тьма, и в нем поселились кошмары. В ловушку попадает жеребенок, и дом превращается в гнездо ужасов.

Принцесса Луна прибывает, чтобы справиться с кошмарами, просачивающимися в мир реальности, и закрыть разлом.

Но это не обычная тьма.

[Изображение: https://cdn.everypony.ru/storage/02/26/12/2024/10/09/722b78054e.jpg]

Редактор: Randy1974

Начало:

Солнце тоже преподносит сюрпризы

Опасный роман лебедей

Опасный роман лебедей (Восстановленный контент!)

Все рассказы из вселенной Видверс

## Раз и готово

* * *

Две фигуры опустились на покрытые льдом улицы Кантерлота, приземлившись в островках бледного света от горящих газовых фонарей, которые, как безмолвные часовые, стояли вдоль края дороги. При приземлении было слышно мягкое трепетание крыльев, но звук заглушался слабым звуком падающего снега.

Первым был аликорн, голубой, царственный, с властной позой. Вторым был пегас, несколько меньше аликорна, и его тело из черного превратилось в серое. Он дрожал на морозе и счищал крылом снег со спины аликорна.

Они направились к высокому узкому дому в конце улицы, окруженному многочисленной стражей. Не просто стражей, а стражей принцессы Луны. Здоровенные пегасы-драконы с крыльями летучей мыши патрулировали вокруг дома и отдавали честь, когда принцесса Луна и ее спутник приближались.

Городской дом был окутан мраком, он корчился в тени, и из окон не пробивалось ни единого лучика света. Из дома доносились стоны и крики, и это был не ветер. Принцесса Луна остановилась на середине шага, наклонила голову и посмотрела на дом, ее глаза сузились и стали мрачными, когда она изучала ситуацию.

Ее спутник сделал то же самое.

Возобновив свою медленную, спокойную, царственную походку, принцесса Луна подошла к двум пони, закутанным в зимнюю одежду. Ее было так много, что трудно было разобрать, что это за пони. Они стояли вместе, выглядели испуганными и нервными, а их ноздри были скованы льдом, когда они пыхтели и отдувались на лютом, леденящем душу холоде.

— Принцесса Луна, — сказал первый пони, более высокий из них, судя по голосу, жеребец. Он слегка склонил голову, почти не шевелясь.

— Спасибо, что пришли, — сказал второй, тоже жеребец, но его голос звучал немного женственно. Голос у него был мягкий, почти бархатный, и от страха он слегка дрожал. — Наша дочь… — Его слова оборвались, когда он повернул голову и посмотрел на дом позади себя.

Высоко подняв голову, принцесса Луна смотрела на них сверху вниз, и было видно, как она дышит. Ее поза казалась холодной, возможно, даже бесчувственной, но в ее глазах было тепло, ласковое тепло с оттенком грусти. Она подняла взгляд от стоящих перед ней родителей и снова уставилась на дом.

— Принц Гослинг, — спросил более высокий жеребец, — не сочтите за неуважение, но почему вы здесь?

— Разведка, — ответила Луна, как будто это все объясняло. — Возвращение активов.

— Возвращение активов? — Меньший жеребец забеспокоился.

— Не бойтесь, мои подданные. — Луна протянула одно крыло и мягким прикосновением погладила щеку меньшего жеребца. — У тебя материнские переживания.

Меньший жеребец покраснел так сильно, что от его лица в морозный воздух поднялся пар:

— Мы так старались усыновить жеребенка… мы должны были найти именно того, кто нам нужен, она должна была быть идеальной, соответствовать нашему образу жизни и быть спокойной…

— Успокойся. — Голос Луны был успокаивающим, почти гипнотическим. Она повернулась и посмотрела на пегаса рядом с собой. — Приготовься, Гослинг, мы должны двигаться, пока еще есть время.

— О, теперь все точно готовы, — пробормотал Гослинг. — Иди с Луной, сказала Селестия, выберись на время из замка, сходи в какой-нибудь жуткий дом, это будет весело…

— Гослинг, дорогой, — голос Луны был терпелив, но ее взгляд был прищурен.

— Послушайте… — Гослинг несколько раз моргнул, не зная, что сказать, и посмотрел в глаза меньшему жеребцу.

— Мэм? — сказал мелкий жеребец, предлагая свою помощь.

— Да. — Гослинг кивнул. — Послушайте, мэм, все будет хорошо. Вам стоит поискать убежище у соседей. Здесь ниже нуля. Вам не стоит беспокоиться, от этого появляются морщины, а ваше лицо слишком красивое, чтобы морщины появились в вашем возрасте.

Меньший жеребец прислонился к высокой спине рядом с ним и издал слабый нервный смешок:

— Спасибо, вы очень добры.

Подняв голову, Гослинг посмотрел на дом:

— Я понимаю. Луна, давай сделаем это. Сейчас достаточно холодно, чтобы отморозить шары с дерева Согревающего Очага. — Услышав смех, Гослинг, похоже, остался доволен собой и подтолкнул Луну крылом. — Вот зачем ты меня привела, да? Чтобы им стало легче? Мне ведь не нужно туда идти, правда?

Закатив глаза, принцесса Луна ничего не ответила.

* * *

Стоя на ступеньках, Гослинг чувствовал, как потеет, глядя вверх. Он никогда не умел справляться с ужасом. Он вообще плохо переносил стресс. Луна тоже смотрела вверх, ее глаза были широко раскрыты и полны любопытства. Замерзнув и вспотев, он прислонился к Луне, радуясь ее теплу.

— С чем мы имеем дело? — спросил он.

— Эта маленькая кобылка может превращать кошмары в реальность, — ответила Луна.

— И мы имеем дело с этим только сейчас?

— О, я наблюдаю за этим уже некоторое время.

— И ничего не было сделано?

— До этого момента ничего не нужно было делать. — Луна навострила уши, когда раздался пронзительный крик. — Я не ожидала, что ее магия будет развиваться так быстро, как сейчас. Это неожиданно. До этого момента я могла посылать своих стражей, чтобы справиться со случайными кошмарными существами, вырвавшимися в мир бодрствования.

— Так что же здесь происходит? — спросил Гослинг.

— Барьер между миром бодрствования и царством снов стал тоньше. Образовался разрыв. И содержимое царства снов выплеснулось наружу.

— Это похоже на кошмар.

— Страх вызывают вещи, которые мы не понимаем, или вещи, которые мы не можем контролировать. Эта бедная кобылка страдает и от того, и от другого. Это ее ужас. — Луна сделала шаг ближе к богато украшенной парадной двери, отделанной тонкой латунью. — За мной, Гослинг.

Опустив уши, послушный пегас последовал за своей принцессой, когда она вошла в дом.

* * *

Ничто в доме не казалось правильным. Каждый угол был смещен или неправилен. Лестница казалась слишком однобокой, перила были перекошены, а в пространстве над лестницей не было видно света. В доме было темно, электричество, похоже, не работало, и Гослингу уже приходилось с трудом сдерживаться, чтобы не заскрипеть зубами. И не только от холода.

Тем не менее было холодно. Он мог видеть свое дыхание. Конец его носа был покрыт полузамерзшими соплями и покрыт конденсатом влаги от тяжелого дыхания. Это было ужасно, пони могли умереть от страха, и Гослинг чувствовал, как его сердце уже колотится в груди, словно какой-то огромный несмазанный паровоз. Сам того не желая, он начал скулить, как побитая собака.

— Возьми себя в копыта, — приказала Луна. Слова ее были суровы, но прикосновение крыла к шее Гослинга было нежным. — Где-то наверху есть маленькая испуганная кобылка. Мы должны добраться до нее.

— Хорошо. — Вглядываясь в темноту над головой, Гослинг поставил одно копыто на лестницу. — Если я буду кричать, как маленькая кобылка, прости меня.

— Ты один из самых храбрых пони, которых я знаю, — сказала Луна, ее голос был просто шепотом.

— Теперь ты просто пытаешься заставить меня чувствовать себя лучше.

— Ты мой друг, даже когда я создаю для тебя трудности.

Ее слова придали ему мужества. Он начал подниматься по лестнице, направляясь к холодной темноте, клубящейся над ним. Когда он коснулся ее носом, то понял, что темнота имеет физическое присутствие, она была материальной, густой и ледяной. Он почувствовал мягкое прикосновение Луны к своей спине, прямо к своей кьютимарке, и каким-то образом продолжил путь.

— Элементарная тьма просочилась наружу. Это не из царства снов, — сказала Луна, следуя за Гослингом. — Это неожиданно. Но мы справимся, просто продолжай идти. Там маленькая испуганная кобылка, которая нуждается в спасении. Подумай о ней. Ты скоро станешь отцом.

Мышцы живота болезненно сжимались, и Гослинг не был уверен, что сможет продолжать путь. Что-то в окружающей его темноте лишало его сил, силы воли, истощало и утомляло. Лед покрывал его крылья, а маленькие капельки жидкого страха образовывали крошечные бриллианты на длинных изогнутых ресницах. Все, что ему оставалось, — это продолжать подниматься по лестнице, но она казалась слишком длинной. Из-за того, что царство снов просочилось в физический мир, наверняка происходило множество вещей, которые Гослинг не мог понять.

Наконец Гослинг добрался до вершины лестницы. Ему требовалась передышка. У него болели уши, и он чувствовал сильную тошноту. Он знал признаки, знал симптомы, и от этого ему становилось еще страшнее. Было темно, очень темно, и никакого света. В данный момент он был абсолютно слеп.

— Луна?

Ответа не последовало.

— Луна, не шути так.

По-прежнему никакого ответа.

Гослинг прислонился к стене и застонал, осознав, что он один в темноте и вокруг него неизвестно что. Пытаясь сдержать дыхание, он сделал несколько осторожных шагов, пытаясь найти в темноте лестницу. К его ужасу и панике, никакой лестницы позади него не оказалось. Выхода не было.

Тьма поглотила Луну и оставила его одного. Не видя, не находя лестницы, не в силах справиться с собой, Гослинг начал плакать. Сильные рыдания сотрясали его тело, и он жалел, что рядом нет матери, которая могла бы его утешить. Он прижался к стене, его ноги подкосились, и он зарыдал, борясь с желанием проблеваться.

Луна никогда бы не оставила его одного вот так, ради шутки. Она была его другом. Он доверял ей. Она доверяла ему. Они достигли взаимопонимания. Это означало, что с Луной случилось что-то ужасное. Он знал о тьме в сердце Луны, возможно, это была ее слабость, препятствие, которое она не учла. Теперь ее не было, ее поглотила тьма. Он остался один в этом кошмарном доме, не имея возможности отступить, не имея возможности позвать на помощь.

А где-то над ним была кобылка, которая все еще нуждалась в спасении.

Колени подкосились, и Гослинг с грохотом упал на пол. Он зажал морду передними ногами, один раз прокричал о помощи, а потом понял, что все это бесполезно. Никто не мог его услышать. Теперь он был просто еще одним криком, одним из многих, которые можно было услышать снаружи. Дрожа, он вспомнил, что слышал их, когда входил в дом.

Расправив крылья, он осмотрелся и обнаружил, что находится в коридоре, который был над лестницей. Он не был уверен, где сейчас находится этот коридор. Темнота все исказила, перевернула, и ничто не было таким, каким должно быть. Но он чувствовал стены по обе стороны от себя. Ползя на животе, он пробирался вперед, скользя по полу. Он чувствовал слабость, а тело — тяжесть самым неестественным образом.

Слезы катились по щекам, но так и не попадали на пол, застывая, не доходя до челюсти. Холод был хищным, он пожирал его силы и мешал что-либо делать. Это должен был быть магический холод, потому что, будучи пегасом, Гослинг обладал некоторой природной холодоустойчивостью, но не такой, как некоторые.

В темноте впереди он что-то услышал. Что-то прошелестело по полу. Во всепроникающей темноте что-то затрещало. Гослинг снова закричал, на этот раз с такой силой, что в горле что-то перехватило. Боль, сырая, горячая и пульсирующая, застряла у него в горле, как кусок пищи, который никак не хотел проглатываться.

От страха он зажмурил глаза, но ничего страшного — сейчас они ему были не нужны. Было слишком темно. Каким-то образом он продолжал идти, опираясь на пол, толкая себя вперед, нащупывая путь крыльями, и при этом всхлипывая. В глубине сознания он продолжал думать о том, что пони могут умереть от страха. Насколько он был близок к смерти? Казалось, что его сердце вот-вот разорвется.

Переполненный эмоциями, он не мог продолжать, и свернулся калачиком. Он лежал в темноте и слушал, как вокруг него снуют какие-то существа, а его влажные, хриплые крики заглушала поглотившая его непроглядная тьма. Он не знал, как ему дальше жить. Он прижался щекой к деревянному полу, холодному, как лед, и влажному от слез.

В горле забурлила горячая желчь, а боль в ушах стала почти невыносимой. Он снова закричал, и его крик перешел в нечто, что было почти криком боли. Какой-то голос в глубине сознания подсказал ему, что если он собирается умереть от страха, то уже должен быть мертв. Гослинга еще больше пугала мысль о том, что он может выжить, — такой страх мог свести пони с ума.

Если он не собирался умирать, то должен был продолжать путь. Стуча копытами по деревянному полу, он с трудом поднялся на ноги. Уже почти встав, он поскользнулся на луже замерзшей слюны и слез. Он подался вперед и тут же упал снова. С тяжелым стуком он врезался лицом в пол, и удара хватило, чтобы рассечь ему губу.

По крайней мере, теперь у него был свет. В мутном зрении замелькали разноцветные огоньки, и он почувствовал во рту медно-соленый привкус крови. Как это иногда случалось в минуты бедствий и несчастий, вернулись его аликорны.

Сияющая голубая Луна кружила вокруг его головы, выглядела обеспокоенной, но ничего не говорила. Рядом с ней летела крошечная Селестия, сияющая, как маленькое солнце. Как и Луна, Селестия ничего не говорила, но улыбалась. Твайлайт сделала несколько кругов вокруг его головы, но затем резко сорвалась с места и полетела вперед, как бы призывая его продолжить путь по коридору.

— Вставай, солдат! — Повелительный голос Кейденс был неотразим.

Необходимость подчиняться вбивалась Гослингу в голову. Он боролся за свои копыта, хрюкая и все еще всхлипывая: ему приказала аликорн, и он был вынужден подчиниться любой ценой. Как новорожденный жеребенок, Гослинг встал на копыта и замер, покачиваясь. Один за другим гасли огни, таяли пятна в поле зрения, и аликорны, кружившие вокруг его головы, один за другим исчезали. Прежде чем исчезнуть, Кейденс отсалютовала ему.

Задыхаясь от страха, Гослинг пробирался вперед, из разбитой губы по подбородку капала кровь. Вкус крови вызывал у него тошноту, и это, наряду со всем прочим, заставляло его бояться, что в любую секунду его вырвет. Расправив крылья и расправив перья, он смог нащупать путь вперед.

Что-то скользнуло по передней ноге Гослинга, и он остановился. Он попытался вспомнить, что Луна рассказывала ему о снах, но ничего не вспомнил. Снова закрыв глаза, он двинулся вперед, плача и уже отплевываясь от привкуса собственной крови.

Пройдя, казалось, несколько километров, Гослинг нашел еще одну лестницу.

* * *

Впереди, на вершине лестницы, был свет, слабый свет, но это был нехороший свет. Что-то в нем пугало Гослинга. Это был совсем не естественный свет. Волоча копыта, он поднялся по лестнице, его тело было тяжелым, вялым и податливым холоду.

Осторожно подняв голову над уровнем пола, он осмотрелся. Судя по всему, он находился в комнате кобылки. Весь верхний этаж был превращен для нее в одну большую спальню. Ее любили, ею дорожили, она была дорога и ценна для своих родителей. Прищурившись, Гослинг огляделся по сторонам, а потом пожалел, что не сделал это.

В темноте он увидел ее, светящуюся ужасным черновато-фиолетовым светом. Его сердце на мгновение замерло, когда он увидел совокупность всех своих страхов — страхов как друга и как мужа. И всех страхов Селестии тоже. Она должна была быть раздавлена этим. Сглотнув, Гослинг заглянул в светящиеся глаза, которые смотрели на него из темноты.

Найтмер Мун.

Он был не в силах говорить, двигаться, реагировать, Гослинга охватило всепоглощающее чувство отчаяния, как и чувство утраты. Во рту и горле пересохло. Стало трудно, почти невозможно, дышать. Он любил Луну, даже если она была непонятной, и их отношения все еще оставались для него загадкой.

— Я не могла это прекратить.

Гослинг навострил уши, с трудом переводя дыхание, когда кровь потекла по его подбородку. Он не ожидал, что Найтмер Мун скажет такое. В ее голосе звучала грусть, даже страх, и Гослинг начал думать, не находится ли там Луна, борясь за свое существование. Он должен был помочь ей. Ворча, он втащил свое тело на оставшуюся часть лестницы, а затем встал там, готовый к тому, что его разнесут в пух и прах. Она была… его другом, больше чем кто-либо другой. Если он не сможет спасти ее, то умрет вместе с ней.

Пегасы были преданными, хотя, возможно, немного самоуверенными и глупыми.

— Я не могла заставить это прекратиться, — повторяла про себя Найтмер Мун.

— Ты все еще можешь это прекратить. — Голос Гослинга звучал как сухие, скомканные газеты, которые переминают. — Ты все еще можешь сделать так, чтобы это прекратилось. Ты любима. Не забывай об этом.

— Нет, я была плохой… Я поступала плохо, я продолжаю поступать плохо. — Голос Найтмер Мун был почти хриплым. Он был пронзительным, немного визгливым, с носовым оттенком. — Я продолжаю делать плохие вещи, это как намочить постель, только хуже.

Немного смутившись, Гослинг сделал шаг ближе:

— Тем, кто тебя любит, все равно. Тебя любят. Плохие вещи можно простить. Я люблю тебя.

— Ты чужой, — сказала Найтмер Мун. — Как ты можешь любить меня, если ты меня не знаешь?

Это немного задело его, но Гослинг не стал опускать копыт:

— Даже если я тебя не знаю и не понимаю, я все равно тебя люблю. Ради тебя я преодолел тьму. Я просто хочу помочь тебе. Позволь мне сделать так, чтобы тебе стало лучше.

Найтмер Мун моргнула. Она стояла на месте, ее крылья трепетали по бокам, а широко раскрытые глаза светились ужасным темным светом:

— Я чувствую себя такой виноватой. Я продолжаю причинять боль другим. Снова и снова я причиняю им боль. Я не могу остановиться. Я продолжаю пугать их.

— Просто приди сюда. Позволь мне сделать все лучше. — Голос Гослинга был умоляющим. — Позволь мне обнять тебя. Просто немного обнять. Позволь мне напомнить тебе, что тебя любят.

— Я тебя не знаю.

Оуч. Гослинг проигнорировал боль в сердце. Она была больна и не знала ничего другого. Ей нужно было сострадание прямо сейчас. Ей нужны были любовь и понимание. Луна должна была быть где-то там, сражаться, ведь Найтмер Мун не была занята наведением вечной ночи. Тьма была ограничена домом, по крайней мере пока, и, будучи хорошим солдатом, Гослинг знал, что обязан защитить и Луну, и Кантерлот. Так или иначе, он должен был либо сдержать тьму, либо прогнать ее.

— Почему бы пони не полюбить тебя? — спросил Гослинг.

— Потому что я продолжаю делать плохие вещи, — ответила Найтмер Мун.

Прочистив горло, Гослинг пожалел, что у него нет воды:

— Это не причина перестать любить пони. Иногда происходят несчастные случаи. Мы все совершаем ошибки. Тебя наказывали за ошибки, которые ты совершала?

— Да! — ответ Найтмер Мун был пронзительным криком страдания.

— Мне очень жаль.

— Мои родители перестали меня любить. Они отослали меня!

На глаза Гослинга навернулись слезы. Он чего-то не знал о Луне. Его колени стучали, а ноги подкашивались. Он все еще был в ужасе, он все еще был напуган до безумия. Он не знал, что ему делать. Он чувствовал себя беспомощным. Но он должен был попытаться. Он должен был продолжать идти.

— У тебя есть семья, которая тебя любит. Подумай об этом. Кто утешает тебя, когда тебе грустно? Кто помогает тебе чувствовать себя лучше, когда тебе страшно? Кто всегда рядом, даже если ты иногда бываешь немного страшной? — Его зубы заскрипели от холода и страха, когда он заставил себя посмотреть в глаза Найтмер Мун.

— Ты прав, — сказала Найтмер Мун. — Они не бросят меня, как мои родители. Они любят меня… — Ее тихий, немного сбивчивый голос оборвался на полуслове.

Смятение затуманило разум Гослинга: его разорванная губа пульсировала с такой силой, что болело все лицо. Он больше не чувствовал ни крыльев, ни крупа. Опасное для жизни оцепенение проникало в его тело:

— Чтобы стать семьей, нужно лишь любить их в ответ. Перестать прятаться. Перестать бояться, что тебя обидят. Ты должна позволить себя любить. Не уклоняйся.

— Хорошо. — Голос Найтмер Мун был похож на испуганный писк.

— Дай-ка я тебя обниму, — сказал Гослинг, расправляя крылья. Несколько его перьев выпали и полетели на пол. Магический холод опустошал его, отнимал жизнь, он пожирал его. Он, спотыкаясь, направился к Найтмер Мун, твердо решив, что хочет помочь ей почувствовать себя лучше. Заставить ее почувствовать себя любимой.

Одна из его стрелок примерзла к полу, и, когда он двинулся вперед, с нее содрался слой кожи. Он подавил крик, когда почувствовал, что его дергают за ногу, споткнулся и захлопал крыльями. Он кое-как пришел в себя, его почти отмороженные суставы скрипели. Двигаясь вперед, он оставлял за собой замерзшие, окровавленные следы копыт.

— Я бы не прочь… Мне так холодно… — Голос Найтмер Мун был мягким и немного хриплым.

Вытянув крылья, Гослинг притянул ее к себе. Ее тело прижалось к нему, и казалось, как лед, и он не сомневался, что и сам почти замерз. Еще больше перьев выпало, и они медленными, ленивыми кругами опустились на пол. Он обнял ее и прижал к себе. Он почувствовал тепло, как будто стоял у свечи. Всего лишь крошечный намек на тепло.

— Никогда не сомневайся ни на минуту, что тебя любят, — прошептал он.

После того как слова покинули его рот, произошло сразу много всего…

* * *

Найтмер Мун исчезла и превратилась в кобылку гораздо меньшего размера. Гослингу больше не на кого было опереться, и он опрокинулся навзничь. Он испустил панический крик, боясь раздавить кобылку, которая внезапно оказалась в его объятиях. Раздался громкий, полный боли крик, и принцесса Луна проявилась, а затем рухнула на пол. С появлением Луны темнота и холод исчезли.

Сильная дрожь охватила тело Гослинга, когда он прижал к себе кобылку. Она тоже дрожала и почти наполовину замерзла. Маленькая кобылка-единорог закрыла глаза и уткнулась лицом в шею Гослинга. Она всхлипывала, все ее тело дрожало, а короткие ножки крепко обхватили Гослинга. Он обхватил ее крыльями, пытаясь согреть, и, собрав остатки сил, посмотрел на Луну.

Она выглядела потрясенной.

— Что случилось? — спросил Гослинг голосом, скрипучим от боли и усталости.

— Элементаль тьмы, — ответила Луна, — ничего подобного я никогда не видела. Я была бессильна против него, он поглотил меня и стал питаться мной, как питался ею.

— Ну, ты же как-то его остановила. — В данный момент Гослинг не чувствовал ни одной своей конечности, но это было неважно. С Луной все было в порядке. Он тоже был очень рад снова ее видеть. Сжав кобылку в объятиях, он хотел поцеловать ее, но губы у него были разбиты в кровь.

— Я не останавливала его, — сказала Луна.

— Тогда кто же? — спросил Гослинг.

— Ты. — Голос Луны был тихим и мягким. — Ты думал, что она — это я.

Это было правдой. Гослинг подумал, что Луна снова стала Найтмер Мун. У него заболел мозг, когда он пытался осмыслить происходящее. Он пытался достучаться до Луны, пытался победить кошмар любовью. Его уши поникли, но он не почувствовал, как они опустились.

— Ты убил элементаля тьмы, — прошептала Луна с благоговением.

— Как? — спросил Гослинг, не веря.

Хлопая крыльями, Луна ползла по полу, чтобы оказаться рядом с Гослингом, а когда добралась до него, притянула к себе и его, и кобылку:

— Оно держало нас обоих… оно питалось нами. Пило наше отчаяние. Питалось нашим страхом. Оно твердило мне, что ты убежишь от меня, что ты боишься меня, что ты никогда не полюбишь меня.

— Я слышала то же самое, когда видела сон, — сказала кобылка, приглушенно прижимаясь к шее Гослинга. — Оно сказало мне, что мои новые родители перестанут меня любить.

— Вы оба в таком плохом состоянии… Гослинг… ты весь обморожен… это плохо… Твои крылья… они замерзли…

Закрыв глаза, Гослинг склонился в объятиях Луны. Все было кончено. Кошмар закончился. Он чувствовал, как Луна сжимает его, и от этого становилось как-то легче. Маленькая кобылка плакала у него на шее, а он даже не чувствовал тепла ее слез. Его шея казалась мертвой.

— Я вызвала помощь. Постарайся не двигаться. Теперь, когда чары сняты, в дом можно войти. Держитесь, вы оба. Вы оба мои. Мы есть друг у друга. — По щекам Луны покатились слезы, и она прижалась мордочкой к основанию уха Гослинга. — Спасибо, Гослинг.

Под ними раздавался стук тяжелых копыт по деревянным настилам, и звяканье тяжелых доспехов как-то успокаивало. Луна, плача, обняла двух пони, пытаясь согреть их, и прижалась мордочкой к Гослингу.

* * *

Эпилог.

* * *

Завернувшись в кокон из одеял, Гослинг изо всех сил старался оставаться в мире бодрствования. Он не чувствовал большей части своего тела, ощущал сильную сонливость и вялость. Он все еще держал на копытах спасенную им кобылку, и она была укутана в одеяла вместе с ним. Она была немного бодрее, чем он.

— Я так и не узнал твоего имени, — слабым голосом сказал Гослинг.

— Меня зовут Мун Роуз.

— Мунрайз? — Гослинг открыл глаза и посмотрел на маленькую кобылку, желая увидеть ее, убедиться, что с ней все в порядке. Он почувствовал, как его тело приподняли и переместили.

— Нет, Мун Роуз. — Маленькая кобылка хныкнула. — Я хочу к папе.

— Нас надо подлатать. Мы в полном беспорядке.

— Один из них — моя мама.

— О?

— Я иногда путаюсь и забываю. Я всегда волнуюсь, что он будет на меня сердиться.

— У тебя красивая мамочка, — пробормотал Гослинг, — я с ней встречался. Он. Очень милая мамочка.

Вокруг Гослинга слышались приглушенные звуки голосов. Он также слышал плач. Какая-то часть его мозга понимала, что двое очень обеспокоенных родителей хотят увидеть своего жеребенка. Свою кобылку. Он собирался стать родителем. Эта мысль успокаивала. Его разум дрейфовал, приближаясь к успокаивающей темноте. Он будет папой. Селестия будет мамой. А Луна… Луна будет тетей.

Луна, которая просто нуждалась в любви.

Засыпая, Гослинг был рад, что Мун Роуз прижалась к нему. Ему нужна была практика папы. После этой ночи страшные вещи в шкафу или неописуемые ужасы под кроватью не будут казаться ему чем-то страшным. Он мог справиться с этим, он доказал это самому себе. Тем самым он также доказал Луне свои намерения. Ему было хорошо от этого. Теперь он был просто рад, что все закончилось. Он зевнул и почувствовал удовлетворение от заслуженного отдыха.