# Опасное вынашивание лебедей

MLPMihail

Эта история является продолжением "Опасный роман лебедей".

***

Зима. Спокойное время, идеальное для размышлений, времяпрепровождения с любимыми и членами семьи. Это также время восстановления Эквестрии после бурных событий, произошедших осенью: восстание Мистера Маринера, сезон хаоса и падение королевы Кризалис.

Теперь принцесса Селестия изо всех сил пытается удержать все вместе. Каждый день — это кризис, но Эквестрия восстанавливается. Страна оправляется от гамбита Мистера Маринера. Дворяне Кантерлота стали активнее и полезнее, чем когда-либо прежде. Принцесса Луна идет на поправку, с каждым днем восстанавливая все больше и больше себя.

И вот, во время долгой, темной зимы, когда солнца почти не видно, принцесса Селестия задается вопросом… Та ли она принцесса, которую заслуживает Эквестрия? Та ли она сестра, которая нужна Луне? Та ли она жена, о которой думает Гослинг?

[Изображение: https://cdn.everypony.ru/storage/02/26/12/2024/10/11/d0da13d6d3.jpg]

Редактор: Randy1974

Начало этой серии:

Солнце тоже преподносит сюрпризы

Опасный роман лебедей

Опасный роман лебедей (Восстановленный контент!)

Мягко стелющаяся тьма

Все рассказы из вселенной Видверс

## Глава 1

Примечание автора: "Мягко стелющаяся тьма" — очень советую прочитать. Как и события многих историй в Видверс. Честно говоря, я немного волнуюсь, выпуская эту историю, поскольку она требует столь обширных знаний обо всем, что произошло, что привело нас сюда. Так что вам, постоянные читатели, я благодарен за то, что вы были со мной до сих пор. А для вас, новых читателей, тех, кто только присоединился к нам, я надеюсь, что вы останетесь здесь и познакомитесь с нами. Вас ждет много открытий. Спасибо, что решили прочитать этот рассказ, и я надеюсь, что он принесет вам удовлетворение. Достаточно сказать, что это будет история о политике пони, а также о любви, позитиве и обновлении. В основном это будет история о дружбе в самых сложных обстоятельствах. Еще раз спасибо, что позволили мне развлечь вас.

* * *

Кейденс, я беспокоюсь.

Наступила пауза, когда взгляд Селестии задержался на последних словах послания. Из всего сообщения они выделялись, и она знала почему. Эти слова были до жути похожи на те, которые...  Как давно это было? Время воспринималось необычно после стольких веков. Эти слова были зеркальным отражением того, что она сказала Кейденс, — тех самых слов, которые привели в движение все эти события.

Кейденс, мне одиноко.

Откровение Кейденс стало первым шагом на пути к исцелению. Только теперь Селестия могла оглянуться назад и начать собирать все воедино. Она была больна, страдала от горя, душевной боли, а после возвращения Луны Селестия обнаружила, что ее уверенность в себе пошатнулась. Она была поражена.

Но теперь она заново открыла в себе кобылью сущность, свои долго скрываемые женские потребности. Она вернула себе свою природу. С помощью Кейденс она стала не просто красивой алебастровой статуей с короной на голове. Она вернула себе чувство собственного достоинства, начала признавать свои желания после долгих лет самоистязания в качестве наказания. Самонаказания. Самоизгнание. Когда Луны не стало, она пыталась сделать свои страдания зеркальным отражением страданий Луны. Чувство вины и горе поглотили ее. Это опустошило ее и оставило пустой оболочкой прежней личности.

Но Кейденс все исправляла, потому что именно это Кейденс и делала. Компетентная Кейденс, Кристальная Императрица. Зеленое пламя вспыхнуло вокруг рога Селестии, и она вдохнула, выражая рассеянное беспокойство. Через мгновение она изрыгнула драконий огонь, и ее свиток — послание Кейденс — загорелся, а затем исчез в огненном нефритово-зеленом пламени.

Когда письмо исчезло, путешествуя по эфирному спектру, известному как Инферниум, источник драконьего огня и других видов магического пламени, настало время отправляться в путь. Ее сестра и ее муж столкнулись с могущественным элементалем тьмы, ужасным, кошмарным врагом, которого Гослинг, видимо, каким-то образом заговорил до смерти. Прижав крылья к бокам, Селестия вскинула голову, ее рог вспыхнул золотым светом, а затем она исчезла.

* * *

Комната ожидания была выложена бледно-желтой и зеленой плиткой, стены были бледно-зелеными, а люминесцентное освещение можно было назвать лишь мутным. В этой маленькой, тесной комнате ожидания не было окон, а мебель… ну, мебель было трудно описать. Деревянные доски с подушками, обтянутыми грубой тканью промышленного образца. Больничного класса? Это было ужасно.

Кроме нее самой, в комнате находились еще два жеребца, и ее внезапное появление напугало их обоих. Они прижались друг к другу, дрожали и смотрели на нее, отчего Селестия чувствовала себя не на своем месте. И еще она была виновата в том, что напугала их. Пугать маленьких пони — это была фишка Луны, и Селестия поняла, что у нее не хватит на это сил.

— Мне очень жаль, — сказала Селестия, принося извинения. Когда это не помогло, она вздохнула и начала думать, что сказать, чтобы достучаться до них. Опустив уши и стараясь не выглядеть так устрашающе, она попробовала еще раз. — Послушайте, сейчас я ничем не отличаюсь от вас двоих. Я беспокоюсь о своих близких… о сестре и муже. Как и вы, я боюсь.

Моргнув, она посмотрела на двух жеребцов, сидевших на больничном диване для ожидания с грубыми тесаными деревяшками и ворсистой тканью. Один из них был единорогом, которого она, кажется, узнала, возможно, это был ее ученик, а меньший из них — пегасом, который выглядел немного женственно. Просто взглянув на них, Селестия поняла, что эти двое глубоко влюблены, и это было бы очевидно даже слепому пони.

— Ты можешь посидеть с нами, — сказал пегас и похлопал по подушке рядом с собой.

— Спасибо. — Радуясь возможности растопить лед, Селестия присела рядом с парой, а затем попыталась поудобнее устроиться на этой ужасной мебели.

Пегас, хотя и был меньше остальных, казался более смелым или, по крайней мере, более общительным. Он повернулся, все еще прижимаясь к своему товарищу, и сказал:

— Меня зовут Хэйзи Бриз. Это мой муж, Сопрано Саммер. Очень приятно познакомиться.

— Очень приятно познакомиться с вами обоими, — ответила Селестия. — Вы оба выглядите очень обеспокоенными.

— Мы! — Лицо Хэйзи Бриза стало совсем оживленным, а его страх просто растаял. — Сопрано корит себя за это и говорит, что во всем виноват он.

— Как это может быть его вина? — спросила Селестия, поворачиваясь лицом к Хэйзи, чтобы лучше видеть его. — Никто в этом не виноват, такие вещи просто случаются.

Сделав глубокий вдох, Хэйзи наполнил легкие воздухом в предвкушении того, как расскажет все Селестии:

— Мы с Сопрано удочерили нашу маленькую Мун, и у нее проблемы с расставанием. Приемные родители не хотели брать ее, потому что ее магия была нестабильной и опасной. — Протянув одно крыло, он положил его на Селестию и продолжил: — После того как мы стали ее родителями, нам пришлось принять мучительное решение: отправить ее в школу или учить дома. У нас была возможность отправить ее в вашу школу… Но Сопрано отказался от этой идеи и опустил копыто, потому что беспокоился, что наша маленькая Мун может подумать, что она нам больше не нужна, а он не хотел ее обидеть. Поэтому мы оставили ее дома и сделали все возможное, чтобы она училась на дому. Сопрано — учитель музыки в государственной начальной школе Кантерлота, так что у него есть некоторый опыт преподавания.

— Ваши доводы кажутся достаточно здравыми. — Пока Селестия произносила эти слова, она видела, как уши Сопрано опустились от облегчения, но в его глазах остались беспокойство, страх и сомнения. — Ты никак не мог знать, что это случится. Не нужно винить себя, с маленькими единорогами случаются волшебные происшествия. Иногда это случается и с большими единорогами. — Мягко улыбнувшись, она вспомнила, как с большой единорожкой произошел несчастный случай, когда она сама попала в магическую аварию с заклинанием "Чур мое, беру себе" и куклой.

Несчастные случаи, конечно же, случались.

— Я страшно боюсь ошибиться, — тихим, напряженным шепотом признался Сопрано, и его взгляд упал на пол. — На меня так давят… Если я ошибусь, то буду не просто плохим родителем, а плохим родителем-геем, и я…

— Позволь мне остановить тебя прямо здесь. — Селестия, потянувшись своей магией, повернула голову Сопрано к себе и заглянула ему в глаза. — Кантерлот и Понивилль — два на удивление толерантных города. Я очень, очень много работала над тем, чтобы культивировать разнообразие и терпимость в сердце моей империи.

Сопрано Саммерс посмотрел в глаза своему монарху, кивнул один раз, а затем в манере, которую можно назвать жеребячьей, ответил:

— Это лучше, чем в большинстве мест, но фанатизм все еще встречается. Кантерлот — самый политизированный город, в котором я когда-либо жил, и в некотором смысле самый фанатичный. Все политизировано. Если ты плохой родитель, ты не просто плохой родитель, все, что в тебе выделяется, становится причиной, поводом.

— Правда? — Услышав это, Селестия почувствовала себя обеспокоенной, и очень сильно.

— Это правда, — сказала Хэйзи женским голосом, который был не более чем робкий, нерешительный шепот. — Мы с Сопрано сами испытали это на себе.

— Я должна разобраться с этим. — Селестия, чувствуя себя не по себе, ощутила, как по шее поползли колючки беспокойства. — Спасибо, что рассказали мне об этом, вы оба. Я бы хотела поговорить с вами об этом позже, при более благоприятных обстоятельствах. Этого нельзя допустить. — Раздраженная, большая белая аликорн несколько раз щелкнула языком, а в ее глазах полыхали ясно различимые огни.

Хэйзи отдернул крыло, и маленький пегас с нескрываемым обожанием уставился на гораздо более крупного аликорна рядом с собой, оставаясь прижатым к своему товарищу. Через некоторое время он отвел взгляд, моргнул и со вздохом положил голову на шею единорога рядом с собой. Все вместе трое пони погрузились в долгое, долгое ожидание, каждый из них надеялся увидеть своих любимых.

* * *

Врач была неказистой земной кобылой, которая выглядела очень усталой. На ней был докторский халат с аляповатым цветочным принтом, а очки были прикреплены к воротнику тонкой серебряной цепочкой. По морде рассыпалась огненно-рыжая грива, и она несколько раз пыталась сдуть ее с лица, когда входила в приемную.

— Здравствуйте, — сказала доктор, пожалуй, самым гнусавым голосом, который когда-либо существовал за всю историю существования. Одно ухо дернулось, поворачиваясь, когда усики рыжей гривы сползли вниз по морде. — У меня хорошие новости. Ваши близкие выздоравливают. Они все в одной комнате, потому что злобная, страшная синяя отказалась отдать жеребенка или быть разумной.

Вздохнув, Селестия склонила голову.

— Мун Роуз страдает от довольно сильного обморожения, обезвоживания и тауматургической усталости. Она поправится, если ей дать немного любви и времени. Нам удалось спасти ее уши, нос и все остальное. — Доктор сделал шаг вперед и ободряюще улыбнулся обоим жеребцам.

— А что с сердитой синей и таким красивым черным? — поинтересовалась Селестия, когда Сопрано и Хэйзи обнялись.

— С синей все будет в порядке, — ответила доктор. — Черному немного зашили лицо. Возможно, он лишится ушей. Мы пока не знаем. Нам пришлось удалить все перья с его крыльев и провести обширную чистку замороженной, мертвой плоти. Он плохо реагирует на лекарство, которое мы дали ему для борьбы с тромбами. Мы пока не знаем, насколько сильно холод повредил его глаза. Нам приходится обращаться с ним как с жертвой ожогов.

Глубоко вздохнув, Селестия попыталась сдержать сердце, стремящееся вырваться через грудную клетку, и понадеялась, что Кейденс поторопится. Немногочисленные целители Эквестрии находились в других местах, там, где они были нужны. Потребовался еще один глубокий вдох, затем еще один, и тут Селестия почувствовала мягкое прикосновение крыла, опустившегося на нее. Посмотрев вниз, она увидела Хэйзи, который улыбался ей обеспокоенной улыбкой, которую можно было назвать только материнской.

— Принцесса Кейденс сейчас придет, — сказала Селестия доктору. — Она сильный целитель. Как только она прибудет, я хочу, чтобы у нее был полный доступ к принцу Гослингу и чтобы ее ввели в курс дела. Она должна знать все.

— Конечно, ваше величество. — Доктор склонила голову. — Пойдемте со мной, если хотите их увидеть. Мун спит, как и принц Гослинг. Принцесса Луна не спит и пребывает в дурном настроении. Будьте осторожны. — Доктор сделала жест копытом и кивнула головой в знак приглашения.

Когда оба жеребца поднялись с кушетки, Селестия последовала за ними.

* * *

Взмахнув крыльями, Селестия втолкнула обоих жеребцов в комнату, настаивая, чтобы они шли первыми. Они вели себя тихо, робко и осторожно. Стоя в дверях, Селестия увидела, как сестра поднимает голову с подушки. Грива Луны была не в обычном, неземном состоянии, а в виде распущенных прядей голубого, фиолетового и серебряного цвета, рассыпавшихся по голове и шее. Это был нехороший знак, совсем нехороший, и Селестия забеспокоилась.

Войдя в комнату, она приблизилась к кровати, идя чуть позади Хэйзи Бриз и Сопрано Саммерс. Лица Гослинга совсем не было видно, его покрывали белые бинты. От увиденного у нее сжалось сердце, и увиденное ей не понравилось. Между Гослингом и Луной сидела маленькая кобылка, и ее лицо тоже было закрыто белыми бинтами, но глаза были видны, или были бы видны, если бы были открыты.

То, что должно было стать обычным делом по возвращению имущества, вовсе не было обычным.

— Мы нашли вашу дочь, — прошептала Луна шелковистым, как бархат, голосом. — Теперь она в тепле и безопасности. Она — сокровище.

— Спасибо, — прошептал Хэйзи в ответ.

— Мы очень устали, и Мы ранены. Пожалуйста, простите Нас, если Мы не встанем, чтобы поприветствовать вас.

Селестия была почти поглощена всеми мыслями в своей голове. Луна говорила лучше, перейдя на почти современный язык. Она волновалась, боялась и надеялась, что Кейденс скоро прибудет. Праздник Согревающего Очага приближался, вся Эквестрия находилась в состоянии страшной опасности, она была беременна и голодна.

В данный момент она с радостью пошла бы на войну за маринованную клубнику.

— Спасибо, что спасла нашу маленькую Мун Роуз, — хриплым шепотом сказал Сопрано Луне. Высокий единорог дрожал, и его взгляд то и дело падал на дочь, пока он пытался сосредоточиться на Луне. — Мне очень жаль, что твой муж пострадал… Я сочувствую… Я хотел бы… Я… — Заикаясь, жеребец замолчал, не зная, что сказать, а его взгляд остался на спящей Мун Роуз.

— Когда он проснется, мы расскажем ему о твоих чувствах, — ответила Луна.

Приглушенный стук копыт наполнил комнату, когда в нее вошла медсестра. Невысокая коренастая кобыла-единорог протиснулась мимо Селестии, не заботясь о том, чтобы протиснуться мимо королевских особ аликорнов, и принялась менять емкости для внутривенных капельниц, которых было довольно много. Пока медсестра работала, она посмотрела на Селестию и приподняла бровь.

— Эй, ты можешь создать немного тепла или что-то в этом роде? Ты можешь делать что-то большее, чем просто стоять? Немного лучистого тепла было бы неплохо, но не слишком много.

У Селестии от удивления открылся рот, и она услышала слабое хихиканье со стороны Луны. Покачав головой, она выполнила просьбу медсестры и наложила заклинание лучистого тепла. Через несколько секунд концентрации ее рог запульсировал золотым светом, наполнив комнату солнечным, летним сиянием. Гослинг вздохнул, а Луна прищурила глаза, пытаясь защититься от света.

После всего, что сделали ее сестра Луна и ее муж Гослинг, Селестия, по крайней мере, могла послужить портативным обогревателем. Не сводя глаз с медсестры, Селестия приблизилась к кровати, расправила крылья и проявила свое внутреннее живительное сияние. Она не была целителем, не совсем, но при необходимости могла излучать энергию, способствующую жизни.

— Увы, у нас нет возможности закрыть шторы, чтобы уснуть, — пробормотала Луна, опуская голову на подушку и закрывая глаза. — Будь начеку, дорогая сестра, я опасаюсь, как бы Мун Роуз не оказалась на пороге в своем нынешнем состоянии. Если начнет происходить что-то необычное, немедленно буди Нас и не медли.

Вспотев — от страха, жары или волнения, она не знала, — Селестия устроилась на страже вместе с двумя очень обеспокоенными родителями. Ночь — то, что от нее осталось, — будет долгой. Это была всего лишь очередная кризисная ночь в длинной череде кризисных ночей — таких ночей, которые в последнее время терзали Эквестрию.

## Глава 2

* * *

Где была Кейденс? Селестия почувствовала, как на нее наваливаются муки ожидания и беспокойства. Ей было не по себе от своей неловкости, от своей нужды, и ее разум вспомнил то время, когда она была одна, совсем одна, без помощи, без облегчения, без содействия. Каким-то образом ей удалось выстоять в те мрачные, темные годы. Было много предательства, много подковерной возни, все шло не очень хорошо.

Но Кейденс? Кейденс можно было доверять. Теперь помощь была рядом. Повернув голову, Селестия посмотрела на Хэйзи и Сопрано, оба жеребца, усевшись в кресло, дремали в изнеможении. Закрыв глаза, Селестия приготовилась и потянулась вниз, в землю, глубоко в землю под ней, в темные, неведомые места, где скапливалась первобытная магия.

Она почувствовала, как восстанавливаются ее силы, и с почти неограниченной мощью, доступной ей, пока она была связана с Терра-Таумой, она начала создавать прекрасный рассвет. Увидев, что Гослинг может сделать с облаками во время восхода или заката, Селестия больше не довольствовалась тем, что просто поднимает солнце. На далеком горизонте она нагнала облака, сжала их до нужной плотности, а затем подтянула солнце чуть выше в небо.

Рассвет не то чтобы разгорелся, но рассыпался над Кантерлотом ярким цветом и теплым светом, разгоняющим тьму и наполняющим город радужным, жизнеутверждающим сиянием. Высокие, изящные шпили и башни Кантерлота казались усыпанными бриллиантами, когда солнце озаряло их с востока. С рассветом пришло обновление. Крошечная частица старения, постигшая Селестию во мраке ночи, была отброшена назад, и ее тело, пусть и беременное, вернулось к прекрасному идеалу вечной юности.

Потребовалась бы долгая-долгая ночь, чтобы на теле Селестии появилась первая морщинка.

Она была вечной, бесконечной, она была жизнью. Были аспекты ее силы, которые были ей неизвестны, части ее, которые были полной тайной, тайной, которую она потратила столетия, пытаясь разгадать. По какой-то причине в последнее время она стала сильнее, и, как ни старалась, не могла объяснить, почему. Уверенность в себе вернулась вместе с огнем новой жизни, растущей внутри нее, и она, как говорится, вернула себе моджо.

Сопрано проснулся с фырканьем, напуганный чем-то, возможно, сном. Селестия поднесла перо к губам, ее глаза повеселели, и жеребец немного успокоился, хотя его глаза оставались широко раскрытыми. Он зевнул, прижался к дремлющему рядом пегасу, закрыл глаза и снова заснул, а Селестия продолжила создавать рассвет.

* * *

Проблема с чаем, как считала Селестия, заключалась в том, что в нем не так много кофеина, как в кофе. Это… раздражало Селестию некоторое время, беспокоя ее, нарушая ее чувствительность и заставляя ее отвлекаться. Со временем, будучи хитрой кобылой, она обратила внимание на эту проблему.

В обычной чашке кофе содержится около ста миллиграммов кофеина. Чашка чая содержала около двадцати пяти миллиграммов кофеина — ужасное, ужасающее количество. Нужно было выпить гораздо больше чая, чтобы стать настолько бодрым, насколько это было необходимо, чтобы встретить день или преодолеть кризис. Для этого Селестия создала чай "Небесная слава", чтобы бороться с усталостью и унынием.

В одной чашке чая "Небесная слава" содержалось двести миллиграммов кофеина, что объяснялось вмешательством Селестии в растение камелия синенсис, которое теперь вырабатывало чрезмерное количество кофеина в процессе фотосинтеза под воздействием солнца. Это было не жульничество, нет, это была эффективность. Она хотела, чтобы ее империя работала как можно более гладко.

С тех пор как она вмешалась в процесс выращивания камелии синенсис, производительность в Эквестрии выросла, намного выросла, и она была довольна своим творением. Оно, конечно, придавало ей бодрости, и с каждым глотком из огромной кружки, украшенной подсолнухами, она чувствовала себя гораздо лучше после долгой ночи.

* * *

Синяя выглядела немного ворчливой, но это можно было простить. Селестия была рада видеть сестру проснувшейся, даже если день был не совсем согласен с бедной Луной. Ее сестра была молчалива и ничего не говорила с момента пробуждения. Проснувшись, Луна поднялась с кровати, ее грива вновь соединилась с Эфириумом, а затем она встала и стала охранять кровать.

Улыбаясь, Селестия подала сестре чашку чая, приготовленного так, как любила Луна, с маслом и медом — чайная традиция яков Як-Якистана. Сестры стояли вместе, потягивая чай и обмениваясь знающими взглядами друг с другом. Для случайного наблюдателя эти две сестры отличались друг от друга как ночь и день, но для того, кто их знал…

— Сестра, мне кажется, я никогда не видела, чтобы ты так спокойно отдыхала после своего возвращения, — заметила Селестия мягким голосом, ведя пустую болтовню. — Жеребец в твоей постели идет тебе на пользу.

Луна нахмурилась, но ничего не ответила.

— Луна… — Селестия подождала немного, пока Луна отпивала чай, но она была полна решимости сказать то, что считала нужным. — Даже если ты не хочешь иметь жеребят, а я это уважаю, тебе стоит подумать о том, чтобы взять себе ученика… подмастерье. Ты такой прекрасный учитель, и раньше ты всегда была счастлива…

— Нет. — Луна шаркнула копытами, отвернулась и уставилась в окно.

Вздохнув, Селестия посмотрела на пустой стул, где сидели два жеребца:

— Луна, ты должна вылечиться и жить дальше. Посмотри, как ты счастлива с Гослингом. Ты не можешь продолжать использовать свое прошлое как оправдание для того, чтобы скрывать себя от мира. Ты была бы прекрасным наставником для Мун Роуз.

— Нет. — Потягивая чай, Луна опустила уши, зажмурившись, и изо всех сил старалась не замечать сестру, глядя в окно.

— Сестра… — Голос Селестии был просительным, почти умоляющим. — Отношения между мастером и учеником — одно из самых священных доверительных отношений. Это отношения, которые удовлетворяют единорога внутри нас. Луна, пожалуйста, то, что ты делаешь, причиняет тебе боль, и ты знаешь это, ты призналась в этом…

— Оставь меня. — Голос Луны был всего лишь шепотом, но он заставил Селестию замолчать. — Мы осознаем, что поступаем неправильно и что это причиняет нам боль. Со временем Мы сможем решить эту проблему. Сейчас мы не хотим решать этот вопрос.

— Луна, я просто хочу чтобы тебе было лучше.

— Мы в курсе. Путь к здоровью долог и чреват опасностями. Пока что Мы довольствуемся тем, что у нас есть друг и товарищ по играм.

Вот оно. Зародился крошечный росток надежды, и на лице Селестии появилась облегченная улыбка. Крошечный проблеск игривости Луны проявился. На данный момент Селестия решила, что лучше оставить этот вопрос и сосредоточиться на крошечном ростке надежды, этом нежном, хрупком ростке, появившемся на поле их отношений. Луна называла Гослинга не только своим другом, но и приятелем, и хотя оба эти слова, по идее, были верны…

Луна все время отстранялась, оставляя бедного Гослинга начинать все сначала. Селестию это очень расстраивало, ведь Гослинг хотел быть другом и приятелем Луны. Гослинг был еще достаточно молод, чтобы быть игривым жеребчиком, и он мог реагировать на выходки Луны так, как Селестия не могла. Гослинг последовал за Луной, и они наклеили на статуи большие фетровые усы. Вместе они наклеили на статуи выпученные глаза а затем монокли — для пущей глупости. Затем они с Луной уединялись в каком-нибудь месте, чтобы наблюдать за тем, как разворачивается хаос, когда дворцовый персонал обнаруживает их гнусные, подлые делишки.

Принцесса Селестия с выпученными глазами, усами и моноклем была слишком величественна для маленьких пони. Горничные падали в обморок. Кибиц стоял на одном месте и стонал, пока кто-нибудь не приходил ему на помощь. Блюблад делал вид, что такого вандализма не существует. Севилья делал снимки для королевского альбома. В замке снова было оживленно, а Селестия считала, что в замке должно быть оживленно. Для этого нанимали шутов, но те уже вышли из моды. Кьютимарки шута не появлялось уже несколько столетий, о чем Селестия часто сожалела.

* * *

Кобылка назвала Хэйзи "мамой". Селестия почувствовала, как что-то невидимое сжимается вокруг ее сердца, и улыбнулась. Малышка Мун Роуз уже проснулась, и после разрешения медсестры ей разрешили встать с кровати, чтобы она могла посидеть с Хэйзи Бриз в кресле рядом с кроватью. Сопрано стоял рядом, охраняя тех, кого любил, а Селестия восхищалась тем, что Хэйзи — "мама" Мун Роуз.

К кобылке все еще были подсоединены все трубки, и держать ее приходилось с большой осторожностью, но в глазах Хэйзи читалось облегчение. Мать беспокоилась о своих жеребятах, жаждала прижать их к себе в трудную минуту, а для Селестии материнство не имело единой формы. За свою долгую-долгую жизнь она видела, как материнство приходит во всех формах и из самых маловероятных мест.

Со скрипом открылась дверь, и в маленькую, немного тесную больничную палату вернулась Луна с шоколадкой, завернутой в золотую фольгу и матово-красную бумагу. Ничего не говоря, она подошла к Сопрано, протянула шоколадку и предложила ее ему, бросив при этом многозначительный взгляд на Мун Роуз.

Шоколад с кристаллизованной морковью и клюквой, — золотыми буквами обещала обертка.

Кивнув в знак благодарности, Сопрано взял шоколадку, разорвал один конец, отломил крошечный кусочек и протянул его Мун Роуз, которая с улыбкой съела угощение. Луна, довольная своим поступком, отвернулась, сделала несколько коротких шагов и встала рядом с больничной койкой, на которой лежал спящий Гослинг, и снова принялась за работу.

— Мы хотим записать Мун Роуз в вашу школу, — промурлыкал Хэйзи немного пронзительным, но в то же время мягким женским голосом. — Но мы хотим, чтобы она каждый день приезжала к нам домой… Я… я… я буду каждое утро отвозить ее в школу и забирать после обеда. Мне придется изменить свой рабочий график, и мой босс может быть недоволен, но я найду способ.

Мун Роуз, откусывая очередной кусочек темного шоколада, ничего не ответила.

— Я уверена, что мы сможем что-нибудь придумать, — ответила Селестия, и в тот момент, когда она произносила эти слова, в глазах Хэйзи Бриз и Сопрано Саммер появился огонек надежды. — А пока я хотела бы, чтобы вы оба были нашими гостями в замке. Боюсь, ваш дом разрушен и потребует обширной магической очистки. Останьтесь с нами, пожалуйста?

— Сочтем за честь. — Сопрано, стоявший рядом с Хэйзи, прижался к креслу и смахнул несколько слезинок. Жеребец начал было говорить, но стук в дверь заставил его замолчать с открытым ртом.

Как раз в тот момент, когда Селестия начала поворачиваться, дверь распахнулась, показался розовый рог, а затем и розовое лицо. Вошла Кейденс, выражение ее лица было измученным, а глаза сузились от яростной любви. Рядом с копытами Кейденс стояла Флурри Харт, а чуть позади — Шайнинг Армор. Как раз когда Селестия начала что-то говорить, вошла последняя пони — белоснежная пегаска, которая застыла в дверях с измученным страдальческим выражением лица.

Шайнинг Армор поднял Флурри, левитируя ее, а затем опустил на кровать рядом с Гослингом. Кобылка сидела, моргая, стараясь быть храброй, стараясь быть взрослой в этом деле, но у нее ничего не получалось. В считанные секунды ее решимость рассыпалась, нижняя губа задрожала, предвещая грядущее извержение, а затем с приглушенным воплем она разразилась слезами, не имея других способов выразить свое горе.

— Кейденс, как я рада, что ты здесь, — сказала Селестия своей племяннице, пока Флурри продолжала рыдать. Пока Селестия немного шаркала копытами, Флурри занялась Луна, которая попыталась успокоить маленькую убитую горем кобылку.

— Простите, я опоздала. — Тон Кейденс был извиняющимся. — Между вами и Кристальной Империей бушевала сильная буря. Обычно я не обращала бы внимания на такие вещи, но мне пришлось взять пассажиров.

— Дела приняли неприятный оборот, — заметил Шайнинг Армор, ласково поцеловав Луну в щеку. — Кейденс настояла на том, чтобы пролететь сквозь бурю, и так оно и вышло. Она просто пронеслась сквозь нее, таща всех нас за собой, и нас мотало, как одежду в сушилке.

— Ой-вей, — пробормотала Слит, стоя рядом с кроватью.

— Больше никаких потерь времени. — Кейденс подняла голову, и усталость исчезла с ее лица. — Я готова начать. После последнего фиаско я немного попрактиковалась, так что, надеюсь, Гослинг не проснется Гусикорном…

## Глава 3

* * *

В комнате было очень, очень тесно, и пони, находившиеся в ней, должны были быть в дружеских отношениях друг с другом. Интимные, дружеские отношения друг с другом. Маленькая Мун Роуз сидела на единственном свободном стуле, прижимая к себе Флурри Харт. Годовалая Флурри была почти такой же большой, как Мун Роуз, но психически она была намного, намного моложе. Она много плакала и сопела, но Мун Роуз, которая уже полностью выздоровела, прижималась к Флурри, как к сестре.

Хэйзи Бриз, Сопрано Саммер и Шайнинг Армор стояли вместе в углу, возле кресла. Шайнинг, ушедший к торговым автоматам, вернулся с пакетом свекольных чипсов, которые он ел и сейчас, и удерживал дымящийся стаканчик из вощеной бумаги, наполненный кофе. Луна стояла у окна, поддерживая Кейденс, которая стала совсем слабой, ее ноги подкашивались, как у новорожденного жеребенка. Рядом с ними стояла Слит и молча смотрела на своего сына, ее лицо было испещрено морщинами беспокойства.

Селестия посмотрела племяннице в глаза и услышала, как Кейденс сказала:

— Может, он не заметит.

На что Селестия ответила:

— Ты думаешь, Гослинг не заметит, что его крылья… то самое, что он больше всего подчеркивает?

— Ну, я не думаю, что он расстроится, — ответила Кейденс, ее голос звучал очень по-жеребячьи и слабо, потому что дрожал. — Я думала, что у меня больше контроля. Я не знала, что у меня снова будет всплеск, как в прошлый раз. По крайней мере, он не стал аликорном.

— Нет, — заметила Селестия, — у него просто выросли крылья. — Опустив взгляд, она посмотрела на обнаженные, без перьев, крылья Гослинга. Лучевая, локтевая и плечевая кости удлинились… значительно. Пястно-запястная кость стала длиннее, толще и тяжелее — она стала очень похожа на ее собственную. Плоть была розовой, новой и совершенно гладкой. Под натянутой плотью проступали плотные, мощные мышцы.

— Когда у него снова отрастут перья, он нарушит все существующие законы о непристойности, — пробормотала Луна, скорее для себя, чем для кого-то еще.

Несколько раз облизнув губы, Кейденс покачала головой и ответила:

— Все эти законы очень глупы. Я даже не понимаю, зачем они нужны.

— Потому что глупые симпатичные пегасы вызвали необходимость в них. — Как ни старалась Селестия, она не могла оторвать глаз от Гослинга и все пыталась представить, как он будет выглядеть, когда у него снова появятся перья. — Кейденс, дорогая, что ты наделала? Теперь он никогда не замолчит о размахе своих крыльев… Когда у него снова появятся перья, я подозреваю, что размах его крыльев сравняется с моим собственным. Ты хоть представляешь, какую анархию ты развязала в мире, моя дорогая, любимая, преданная Кейденс?

— Э… э… э… э… э… — Кейденс немного пошаталась на копытах, улыбнулась и посмотрела тете прямо в глаза. — С днем Согревающего Очага, тетя?

— Мы обеспокоены тем, что он еще не проснулся. — Луна протянула одно крыло и пощекотала Гослинга. — Если он не проснется в ближайшее время, Мы будем вынуждены прибегнуть к радикальным мерам и пощекотать его в других местах.

— Дай ему время, Луна. Лекарство, которое они ему дали, было довольно сильным. — Наклонившись, Селестия с облегчением увидела, что лицо Гослинга снова стало безупречным. Подняв глаза, она увидела, что Слит смотрит не на Гослинга, а на нее. Моргнув, Селестия испытала редкое чувство стыда за себя.

Слит ничего не сказала, и ее молчание имело силу.

— Как только он проснется, мы сможем отправиться домой, — сказал Шайнинг Армор, хрустя ярко-красным свекольным сухариком. От перекуса его губы окрасились в красный цвет, а язык стал фиолетовым. — Знаешь, эта государственная больница получит немалую выгоду. Они лечили принцессу и принца, и ничего не пошло не так. Думаю, это пойдет им на пользу. С таким положением дел в обществе не поспоришь.

Подняв голову, Кейденс окинула мужа необычным холодным взглядом, но ничего не ответила, ничего не сказала. Розовый аликорн взглянул на синего аликорна рядом с ней, а затем оба аликорна, розовый и синий, уставились на Шайнинг Армора, который был слишком занят поеданием своих чипсов, чтобы заметить, что на него смотрят.

— Почему мой сын подвергся опасности? — спросила Слит скрипучим, почти рычащим голосом.

Луна отреагировала почти как жеребенок: она спряталась за Кейденс и выглянула из-за шеи розового аликорна. Мышцы на шее Слит вздрагивали, уголок глаза подергивался, а крылья трепетали по бокам. Ее арктически-голубые глаза пылали от эмоций, а хвост метался из стороны в сторону, хлеща по бокам.

— Слит, я должна попросить тебя не винить Луну. — Кейденс, высоко подняв голову, посмотрела вниз на пегаску, которая была намного меньше ее. — Гослинг — солдат, это его работа — идти навстречу опасности. Без него все закончилось бы совсем по-другому.

— Гослинг лучше нас умеет общаться с публикой. — Голос Луны был не более чем стыдливым шепотом. — С ним мы чувствуем себя спокойнее и увереннее среди публики. Он очарователен и смог успокоить родителей Мун Роуз своим изяществом и остроумием. Кроме того, мы не могли знать, что внутри нас подстерегает такая опасность.

— В обязанности Гослинга входит присматривать за активами, которые корона считает ценными. — Шайнинг Армор, продолжая хрустеть чипсами, сглотнул, а затем засунул в рот еще несколько штук. Немного пожевав, он снова сглотнул, а затем добавил: — Слит, я знаю, что это тяжело. Каждая мать переживает, когда ее сыновья или дочери уходят в бой. Злиться по этому поводу не поможет. Обида только принизит всю ту тяжелую работу, которую Гослинг делает, чтобы служить и Короне, и стране. Это приведет к разрыву между вами. Поверьте мне, я знаю.

При этих словах гнев Слит улетучился и ее лицо осунулось, а все тело обмякло. Почти сразу же ее глаза наполнились слезами, а грудь стала подрагивать. Кейденс, протянув одно крыло, притянула меньшую пегаску ближе и принялась утешать няню своей дочери.

— Эту жизнь он выбрал, — сказала Слит напряженным голосом, который был на грани срыва. Кобыла покачала головой, зажмурила глаза и прислонилась к Кейденс. — Я беспокоюсь… какой кусочек его еды окажется отравленным? Он больше не может ездить на поезде, каждая поездка, в которой он участвовал, заканчивалась катастрофой. Убийце каким-то образом удалось пробраться в замок, и она пыталась убить его… Если бы не Тсс, у меня сейчас не было бы сына. И бедный Севилья… Севилья, его порезали… лучшего друга моего сына ранили, когда он пытался его спасти. Мне трудно принять все это… Я думала, что смирюсь с этим, но нет… нет.

Потянувшись передней ногой, Шайнинг Армор вытер морду, затем сделал глоток кофе из дымящегося стаканчика из вощеной бумаги. Затем он прочистил горло, сделал еще один глоток и сказал:

— Гослинг сделал выбор, и теперь ему с этим жить. Будучи пегасом, Гослинг уязвим, и он принимает это. Твой сын ужасно смертен, Слит. Он также невероятно храбр…

— Газеты называют его безрассудным, — вмешалась Слит.

— Ну, это вопрос спорный. — На лице Шайнинг Армора появилась непринужденная, легкая улыбка, и он подмигнул Слит. — Я считаю, что Гослинг гораздо, гораздо лучше осознает риски в той или иной ситуации, чем он об этом говорит. Ваш сын, он не глуп, вовсе нет, и я думаю, что он играет наилучшим образом с теми картами, которые ему достались. Он играет в азартные игры, Слит, и я знаю, как это тяжело для вас, но, опять же, это его выбор.

— Четыре туза до сих пор были выигрышной картой. — Селестия увидела, что глаза Слит открылись, и на лице невысокой кобылы отразилось замешательство. — Четыре туза… это покерная комбинация… Гослинг — туз пик, Тсс — туз треф, Севилья — туз бубен, а Хотспур — туз червей.

— Каждый из них назван так метко, — заметила Кейденс и погладила Слит по спине своим крылом. — Севилья подает большие надежды как агент по связям с общественностью. Его гений в действии.

— По крайней мере, Туза треф трудно побить. — Слит слегка фыркнула, но потом как-то умудрилась улыбнуться. — Думаю, если бы не Тсс, я бы совсем сошла с ума.

Селестия, вновь обратив свой взгляд на Гослинга, сказала Слит:

— У нас есть кое-что общее…

* * *

Принц Гослинг с величественным достоинством чихнул и проснулся, когда перья защекотали ему нос. Его тело было тяжелым, в голове царила сумятица, и он не понимал, что происходит. Кто-то обнимал его, сжимал, и он не сразу понял, что происходит. Его мать душила его, как она обычно делала.

— Ма, — прохрипел Гослинг, — личное пространство, ма.

— Заткнись, Госси! — взвизгнула Слит голосом, дрогнувшим от облегчения. — Я выплюнула тебя из своего личного пространства!

В ушах зазвенело, Гослинг услышал смех, много смеха, и он сам засмеялся, чтобы присоединиться к группе. Его зрение было затуманено, и ему было трудно видеть, но сейчас оно прояснялось. Моргая и щурясь, Гослинг попытался оценить себя. Его лицо было целым, губа больше не казалась разбитой, а крылья чувствовались… странно, очень странно.

Как долго он был в отключке?

— Воды…

Через несколько секунд после того, как Гослинг произнес это слово, к его губам прижалась чашка, и он прижал к ней морду, непроизвольно дернувшись, потому что его тело просто отчаянно нуждалось в воде. Вода потекла по подбородку, намочила морду и хлынула в рот, практически задавив захлебнуться. Задыхаясь, он боролся за то, чтобы очистить рот и дышать одновременно. Немного пофыркивая, он сомкнул губы, как только чашка отлетела от него.

Через секунду чашка вернулась, на этот раз с соломинкой. Наконец-то Гослинг смог выпить и насытиться. Обхватив соломинку губами, он втянул воду в рот, а затем пропустил ее в пересохшее, обветренное горло. Глотать было больно, но ему было все равно. Он глотнул еще воды, и каждый глоток сопровождался звуком. Пока он пил, мать растирала ему горло копытом, и это очень помогло.

— Миста Гус?

Все еще продолжая пить, Гослинг огляделся по сторонам, пока не увидел бледно-розовую вспышку. Несколько раз моргнув, он достаточно сфокусировался, чтобы увидеть лицо Флурри Харт, которая сидела на кровати рядом с ним. Ему хотелось поговорить с ней, но он продолжал пить, испытывая мучительную потребность в воде.

— Дядя Гуси-гуси, я испугалась! — Потянувшись, Флурри положила копыто на переднюю ногу Гослинга, а потом добавила: — Ты пей, дядя Гусь. Не захлебнись!

Если он не умер от жажды, то очень скоро умрет от умиления.

— У меня появился новый друг, дядя Гусик, — сказал Флурри, бормоча как ни в чем не бывало. — Муни очень милая. Она хорошо обнимает и сказала, что ее спас принц. Мы вместе ели шоколад, и я думаю, что мы лучшие подружки.

Чуть не закашлявшись, Гослинг оторвал губы от соломинки:

— Это здорово, Розовая Пинта. Важно иметь друзей. — Когда щекотка одолела горло, Гослинг закашлялся и почувствовал, как мама ударила его по спине. По крайней мере, это была не Флурри, потому что она могла сломать ему позвоночник.

Приподняв голову, Гослинг оглядел комнату, в глазах у него были звезды от кашля. Здесь было много знакомых ему лиц, а комната была не очень большой. Через несколько долгих секунд его взгляд остановился на Мун Роуз, кобылке, которую он спас. Ухмыльнувшись, потому что ничто не могло помешать Гослингу ухмыляться, он очаровательно кивнул ей, а затем повернулся к Луне.

— Я спас двух симпатичных пони. Я заслужил объятия! Может, я смогу получить поцелуи от них обоих, а? А? Эх!

Закатив глаза и подергивая ушами, Луна возмущенно фыркнула, а ее губы сжались в прямую линию, пока она пыталась хранить молчание. Кейденс начала хихикать, тыкая Луну крылом, а Флурри Харт рассмеялась, хотя и не совсем понимала, что в этом смешного.

Селестия, видимо, понимая, что с этим придется разбираться скорее рано, чем поздно, опустила голову рядом с Гослингом, поцеловала его, отчего Флурри захихикала еще сильнее, а затем шепотом сказала:

— Гослинг, дорогой, нам нужно поговорить о твоих крыльях… пожалуйста, не пугайся, Кейденс смогла исправить повреждения, и со временем все наладится, Гослинг…

## Глава 4

* * *

Как он ни старался, Гослинг не мог заставить себя посмотреть в зеркало, даже прикрывшись плащом. Сказать, что его настроение было испорчено, значит преуменьшить, и с его нынешним настроением он совсем не ждал праздников. Он был безутешен — даже обещание больших и лучших крыльев после того, как у него отрастут перья, не помогло ему почувствовать себя лучше, оставалась только холодная, жестокая реальность. А сейчас все было ужасно.

Конечно, он не жалел о своих действиях, но только о последствиях. Спасение Луны и Мун Роуз — это то, что он сделал бы снова, даже зная, чем это обернется. Сейчас он был очень похож на ощипанную птицу, и, что еще хуже, некоторые участки его красивой пятнистой шкуры тоже исчезли, обмороженные. По крайней мере, Кейденс его вылечила.

Но пока он был лысым, пятнистым и без перьев, Гослингу приходилось несладко.

* * *

— Плащ тебе идет, Гослинг. Это очень драматично. — Повернув голову, принц Блюблад приподнял одну бровь и наклонил голову, изучая Гослинга. — Знаешь, если ты не настроен на это, мы можем отложить встречу на потом. — Потянувшись сознанием, Блюблад немного приглушил свет, надеясь, что это поможет Гослингу не чувствовать себя так скованно.

— Спасибо, Блюблад, — раздраженно ответил Гослинг. — И нет, не надо ничего откладывать. Я чувствую себя прекрасно. Физически я могу исполнять обязанности лорд-мэра.

— Хорошо. — Произнеся это слово, Блюблад почувствовал пустоту и глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Что сказать дальше? Что делать дальше? Как сделать так, чтобы его другу стало легче? Медленно повернув голову, Блюблад проследил за тем, как Гослинг пересекает комнату, доходит до стула и садится.

— Итак, что это значит — ты мой помощник? — спросил Гослинг.

— О… это. — Поблагодарив за возможность отвлечься и не пытаться успокоить Гослинга, Блюблад ухватился за возможность ответить на вопрос Гослинга. — Комитет по этике одобряет мой отказ от власти и освобождение от различных должностей. Рейвен, к большому облегчению всех пони, будет сохранена в качестве помощницы Селестии, а мне разрешено быть вашим помощником, но с некоторыми оговорками

— Какими? — Сидя, Гослинг одернул плащ, и его мордочка высунулась из-за капюшона.

— Как ваш помощник, я могу давать вам советы, но не могу конкретно указывать, что делать, — ответил Блюблад.

— Почему все это так сложно? — спросил Гослинг, вклинившись в разговор как раз в тот момент, когда Блюблад собирался продолжить.

Блюблад, который собирался сказать что-то еще, быстро отреагировал на смену темы:

— После Найтмер Мун была проведена тщательная ревизия ветвей власти. Это привело к появлению бюрократии, которую вы видите сегодня. Вначале она служила буфером, чтобы предотвратить коррупцию в верхних эшелонах нашего правительства. Полагаю, какое-то время это работало, но потом она стала жить своей собственной жизнью, и теперь ее очень трудно устранить. Мы не можем иметь слишком много власти, сосредоточенной в одной зоне, и мы должны быть осторожны с влиянием. Я могу, скажем, заразиться каким-нибудь ужасным мозговым паразитом или оказаться под контролем чейнджлингов, так что внезапное указание вам, что делать, будет скорее предупреждающим знаком, чем предложением, что вам делать.

— В этом есть смысл, — ответил Гослинг.

— Какой бы ужасной она ни была, бюрократия работает. Во время вторжения чейнджлингов в Кантерлот, когда многие находились под контролем разума, верхние и нижние уровни правительства имели эффективный барьер между собой. Это спасло нас, спасло наш город и значительно замедлило захват чейнджлингов. Они не могли проникнуть через столько слоев бюрократии.

— Понятно. — Глаза Гослинга сузились. — Так вот почему ты не мог занимать все эти должности и быть в отношениях с Рейвен. Это… э-э-э… распределение власти, чтобы она не собиралась в одном месте, а значит, было сложнее оказывать влияние на ключевых членов нашего правящего аппарата.

— Верно. — Довольный своим учеником, Блюблад усмехнулся. — Ты начинаешь говорить как принц, Гослинг. — Опытный принц смотрел на молодого и неопытного и чувствовал растущее чувство гордости. Гослинг был способным учеником, который многому научился за короткое время. Он воспринял политику примерно так же, как, скажем, утка относится к воде. Или резиновый утенок — к купанию.

— Итак, вы по-прежнему являетесь главой шпионов, по крайней мере, неофициально, но не занимаете никакой другой официальной должности. — Гослинг начал жевать нижнюю губу, один раз моргнул и наклонил голову к кипам бумаг, разбросанным по полированному гранитному столу. — И если вы когда-нибудь начнете указывать мне, что делать, вместо того чтобы предлагать, что делать, мне следует побеспокоиться о вашей психической целостности. Я также пришел к тревожному выводу, что не могу просто так взять и разрушить городскую бюрократию, потому что она защищает нас от внешнего влияния. — Из-под капюшона Гослинг издал усталый вздох покорности.

— Мне больно это говорить, но непробиваемая бюрократия Кантерлота была нашим скрытым козырем в борьбе с захватом чейнджлингами. — Глаза Блюблада сузились, хотя он и не заметил, что выражение его лица изменилось, а на губах расплылась жестокая, хищная улыбка. — У нас также много шпионов, внедренных в бюрократию, которые слушают сплетни, ищут инакомыслие, и многие из этих агентов спящие. Если просто убрать бюрократию, это подорвет многое из нашей тщательно выстроенной защиты.

— Я понял, — ответил Гослинг, натягивая плащ и обтягивая им тело. — Кстати, о чейнджлингах, могу ли я получить отчет о нашей особой гостье, которая остановилась в нашей особой гостевой комнате?

Ухмылка Блюблада стала вызывать дрожь.:

— Конечно, можете… Принц Гослинг…

* * *

Когда один кризис закончился, мог начаться следующий. А может, он уже начался, Селестия не знала. Вернувшись из больницы, Гослинг с головой погрузился в работу, и Селестия была не против. Пусть лучше он будет сосредоточен и работает, чем размышляет и жалеет себя. Это было то, что могло исправить только время, поэтому важно было отвлечь Гослинга, пока не пройдет время.

— Профессор Инквелл, — обратилась Селестия к одному из своих самых старших преподавателей. — Отчет?

— Ничего не сделано, — ответила профессор Инквелл, улыбаясь Селестии. — Малыши слишком взволнованы предстоящими каникулами. А те, кто постарше, только и делают, что целуются друг с другом под омелой. Повсюду вспыхивают новые горячие романы, много небрежных первых поцелуев, и даже учителя прониклись духом праздника. Боюсь, что производительность труда замерла на зиму.

— Хорошо… хорошо, — рассеянно ответила Селестия. — Готовь эти ужасные, банальные задания, те, что выглядят важными, но таковыми не являются… ну, знаешь, задания Твайлайт. Включайте режим каникул. Прояви строгость к ученикам, но дай им необходимую слабину. Это был тяжелый, трудный год и еще более сложная осень. Я переживаю из-за стресса. Профессор Инквелл, я хочу, чтобы в этом году праздничный гала-концерт для школы был экстравагантным. Не жалейте денег. Если потребуется, загляните в мою собственную казну. Я хочу, чтобы гала-вечер был настолько сказочным, что пони будут говорить о нем до самой весны. Я хочу, чтобы он занял самое видное место в общественном сознании.

— Беспокоишься о диссидентах, дорогуша? — спросила профессор Инквелл.

Откинувшись в своем богато украшенном кресле с высокой спинкой, Селестия уперлась одним копытом в стол перед собой и кивнула. На другом конце стола Рейвен что-то записывала, но Селестия не знала, что именно. Опустив голову, она посмотрела на ковер, который требовал замены. Вдоль стены тянулся изношенный участок, на котором она провела много долгих часов, проходя через всю длинную комнату.

За Рейвен, в массивном камине, пылал хорошо разгоревшийся огонь, потрескивая и выплевывая гарь. Над камином висело волшебное зеркало, хранившее много-много тайн. На камине висели фотографии королевской семьи, многие из которых были сделаны Севильей Оранж. В комнате пахло чаем и отчаянием.

Это было место, где Селестия лучше всего размышляла. Она любила эту комнату, хотя иногда и ненавидела ее. Просто она была недостаточно длинной для того, чтобы в ней можно было как следует поразмяться. На стенах висели нарисованные портреты, которые, казалось, наблюдали за собранием, а их глаза, казалось, обладали удивительной способностью следить за теми, кто передвигался по комнате. Важно ненавидеть любимую комнату, хотя бы немного, чтобы не проводить в ней слишком много времени, и именно поэтому Селестия никогда не переделывала комнату, чтобы сгладить ее недостатки.

— Дорогая, если позволишь, я спрошу, какова тема гала-концерта в этом году? — спросила профессор Инквелл, поднимая свою дымящуюся чашку с чаем.

— Я еще не знаю, — сразу же выпалила Селестия в ответ, и даже она, кажется, была шокирована собственной резкостью.

— Дорогая… — Профессор Инквелл наклонилась вперед, и старая морщинистая кобыла улыбнулась Селестии. — Тебе нужно поговорить о том, что случилось?

Селестия, подергивая ушами, смотрела на старую кобылу, глядящую на нее сверху, и чувствовала, как ее внутренности скручиваются в узлы. Поговорив об этом, она почувствовала бы себя лучше, но она не была уверена, что это правильно. Профессор Инквелл была одним из ее самых высокопоставленных помощников, одним из ее самых надежных компаньонов, и к тому же старая, матерая кобыла была… ее подругой. Белая аликорн сглотнула, и в ее голосе послышался булькающий звук.

Она налила себе еще чаю, добавив немного в уже наполовину наполненную чашку, добавила меда и плеснула немного густых сливок. Часть содержимого незаметно растеклась по бокам, и никому не было до этого дела. Была ли это просто профессиональная дружба? Отношения, основанные на образовательных интересах? Вопросы в голове Селестии отвлекали ее, лишали сосредоточенности и истощали драгоценную, столь необходимую ей уверенность в себе.

В конце стола перо Рейвен перестало скрипеть.

— Давление стало слишком сильным, — сказала Селестия тихим шепотом, отбросив осторожность. — Последние события потрясли меня гораздо больше, чем я хотела бы признать. Гамбит мистера Маринера, успешное проникновение королевы Кризалис в Понивилль, чейнджлинги, пытавшиеся убить мистера Типота и других за то, что они представляли угрозу… — Голос Селестии, ставший немного пронзительным, прервался, и она покачала головой.

— Это было умное нападение, это точно, рассчитанное на то, чтобы ударить сразу по всем нашим слабым местам, — заметила профессор Инквелл. — Они забрали колдуна, пытались убить наших героев и нанесли нам мощный удар, когда мы уже оцепенели от всего, что произошло. Но мы одержали победу. Как вы думаете, почему? — Улыбка старой кобылы исчезла, и она превратилась в Профессора Инквелл, а ее суровый, жесткий, непреклонный взгляд устремился на Селестию со всей силой, на которую только была способна пожилая кобыла.

— Потому что любой пони или что-либо, пытающееся убить мистера Типота, навлекает на себя беду? — ответила Рейвен, ее тело дрожало, когда она пыталась сдержать свое самое неуместное хихиканье. Она прикрыла рот одним копытом, несколько раз кашлянула и замолчала, когда стало ясно, что Селестия не настроена смеяться.

Профессор Инквелл слегка хмыкнула — она не улыбнулась, но взглянула на Рейвен, приподняв бровь. Через мгновение старая профессор повернулась, чтобы посмотреть на Селестию, и сказала:

— Молодые кобылы в наши дни такие бестолковые. Малышка Рейвен так и не смогла избавиться от своей привычки смеяться в неподходящее время, а уж какой нарушительницей спокойствия она была в классе…

— Эй! — закричала Рейвен. — Не впутывайте сюда мое школьное досье! — Она снова кашлянула, стала серьезной и указала копытом на старую кобылу. — Есть пони, с которыми не стоит шутить, в Эквестрии есть великие и могучие герои!

На этот раз старая кобыла улыбнулась:

— И ты знаешь, почему это так, маленькая Рейвен?

— Почему бы вам просто не рассказать мне, профессор Инквелл? — Сложив передние копыта вместе, Рейвен стала чопорной и правильной, как ученица, готовая к уроку.

Указав копытом на Селестию, профессор Инквелл засияла:

— Она. — Морщинистые уши старой школьной учительницы с трудом поднялись, и она слегка наклонила голову, раздувая ноздри. — Принцесса, вас любят. Вы вдохновляете самых лучших героев и защитников вашего королевства. Даже если они не всегда согласны с вами… они всегда будут рядом с вами. Как бы плохо ни обстояли дела, а если говорить честно, то сейчас они довольно плохи, не так ли? У вас есть те, кто предан вам… дворяне Кантерлота. Ваши герои. Ваши защитники. Не обращайте внимания на ваших недоброжелателей, на тех, кто не дает вам покоя, на тех, кто треплет языком, и на тех, кто задирается на детской площадке.

— Профессор Инквелл…

— Да, дорогуша?

— У меня есть идея для праздничного гала-концерта в этом году, — сказала Селестия, охваченная мгновенным вдохновением.

— Я с удовольствием выслушаю ее, дорогуша…

## Глава 5

* * *

Ужин. Селестия вполне обоснованно предположила, что если они вместе садятся за ужин, то это очень похоже на любую другую семью, только с более красивым столом и столовым серебром. Да, они тоже ели вместе в замке, но не было ничего удивительного в том, чтобы предположить, что это не так уж сильно отличается от обычной семьи. Кейденс и Шайнинг Армор были здесь, а малышка Флурри сидела в кресле, как большая кобылка, хотя ей и потребовалась дополнительная подушка. Присутствовала Луна, сидевшая на другом конце стола, хотя вид у нее был довольно сонный, а Гослинг сидел чуть правее Селестии.

Вздохнув, Селестия пожелала, чтобы и другие присутствовали, но если бы да кабы, во рту росли бы грибы.

Выносили закуски, и Селестия с нетерпением ждала их появления, да так, что выгибала шею, как перевозбужденный жеребенок. Флурри тоже ерзала на своем стуле и барабанила копытами по краю стола. Гослинг был закутан в плащ, но за столом снял капюшон.

На стол был поставлен поднос с аппетитно выглядящими канапе, и Селестия удовлетворенно вздохнула. В качестве закусок они вполне подходили, но она предпочитала вечера, когда закуски превращались в мини-десерты. Это было непросто — есть на четверых и при этом стараться быть принцессой.

Ей стоило больших усилий не поглотить весь поднос с канапе, и она ждала, пока другие наедятся досыта, с тоской глядя на поднос в нескольких ярдах от нее. Когда остальные угостились, Селестия подняла весь поднос, левитировала его к своему месту, не обращая внимания на взгляды окружающих, поставила его и принялась есть, радуясь, что в правилах хорошего тона принято запихивать канапе целиком.

Маленькая Флурри с любопытством и одновременно отвращением уставилась на свою тарелку, пытаясь понять, что это за странная новая еда. Она протянула одно изящное крошечное копытце, подцепила край тарелки и недоверчиво посмотрела на маму.

— Мозги?

— Откуда тебе знать, как выглядят мозги? — спросила Кейденс с нотками раздражения в голосе.

— Папины комиксы? — Флурри изо всех сил старалась выглядеть невинной.

Кейденс издала звук и посмотрела на своего мужа. Луна начала хихикать. Шайнинг Армор одарил жену стыдливой ухмылкой, обнажив ряд идеальных зубов. Флурри не отрывала глаз от своей тарелки. Селестия ухмылялась, несмотря на то что ела. Бедный Гослинг, увы, смотрел на свою еду и ничего не делал.

— Флурри, это грибы серного шельфа… laetiporus gilbertsonii[1]. Пони называют их древесными мозгами. Когда они молодые и нежные, они очень вкусные, если их обжарить в масле с небольшим количеством чеснока. — Кейденс выглядела усталой, и в ее объяснении не было энтузиазма по поводу темы. Это никак не успокоило Флурри, которая, к ужасу матери, продолжала смотреть в свою тарелку.

— Кейденс, дорогая, ты смогла немного отдохнуть? — спросила Селестия, проглотив еду.

Подняв голову, Флурри навострила уши:

— Мама и папа боролись и прыгали на кровати, — объявила она писклявым голосом. Затем она посмотрела на отца, и ее лицо стало таким суровым, каким только может быть лицо жеребенка. — Папа был грубым, мама плакала.

На лице Кейденс появился оттенок розового, никогда прежде не встречавшийся ни в природе, ни на этом плане бытия. Селестия видела, как Кейденс паникует, как она смотрит, умоляя, прося глазами, но это никак нельзя было оставить без внимания. Луна захихикала, да так сильно, что Селестия испугалась, как бы сестра не задохнулась.

— Шайнинг Армор, что ты можешь сказать в свое оправдание? — спросила Селестия, играя прямо, и наслаждаясь изумленным выражением лица Кейденс. Шайнинг заерзал на своем месте, как в детстве, когда был маленьким жеребенком. За прошедшие годы мало что изменилось, хотя изменилось все. Казалось, всего несколько минут назад Кейденс и Шайнинг Армор были еще жеребятами, а она читала им лекцию о том, как правильно целоваться. Слишком частые поцелуи приводили к натертым губам, а натертые губы отвлекали на уроках.

Белый аликорн вздохнул, запихивая в себя сразу несколько канапе, и принялся жевать.

Флурри Харт уставилась на отца, а Шайнинг Армор — на дочь. Кейденс находилась где-то на грани самовозгорания, а Луна была опасно близка к тому, чтобы подавиться. Самое твердое убеждение Селестии оказалось верным — жеребята помогают сделать все лучше, и она не могла дождаться, когда у нее появятся свои собственные. Прошло слишком много времени. Хаос, подобный этому, был восхитителен.

— Миста Гус, ты борешься с Луной? — спросила Флурри, глядя на Гослинга невинным, широко раскрытым взглядом. — Удерживаешь ее и заставляешь плакать?

Изо рта Луны посыпались крошки и полупережеванная пища, она закашлялась, а потом зашипела. Тучи, нависшие над Гослингом, рассеялись, и он начал хихикать, дрожа под тяжелым плащом. Кейденс закрыла лицо обоими передними копытами, и Шайнинг Армор был рад, что внимание больше не приковано к нему.

Первое блюдо прошло хорошо.

* * *

Суп. В данный момент Селестия хотела взять всю супницу и выпить ее досуха. Ее уже охватила паника: суповые миски были слишком маленькими, слишком изящными, они закончились бы слишком быстро, и она умерла бы от голода. Честное слово, кому пришла в голову мысль, что суповая миска, вмещающая полчашки супа, — это хорошая идея?

Когда суп налили в тарелку, все ее мышцы напряглись, а когда добавили одну-единственную гренку, Селестии захотелось плакать. Она могла бы прямо сейчас съесть целую кухню гренок, ей хотелось есть, а не пробовать. Но она не могла устроить сцену, не сейчас, не после того, как стол начал затихать.

— Что это? — спросила Луна, разглядывая свою тарелку. — Похоже, это миска с плохо сбалансированными телесными жидкостями.

Единорог-подавальщица сделала паузу и приподняла одну бровь:

— Ваше величество, это сырный суп со сливками и чесноком. Сегодняшний сыр — лучший белый сыр Парлобаррони, и он был подкопчен до совершенства. Чеснок тоже копченый, и все вкусы дополняют друг друга в высшей степени.

— Поверим вам на слово, — ответила Луна, окинув плавающую гренку сомнительным взглядом.

Повернувшись, Селестия посмотрела на Гослинга и поняла, что он расстроен. У него не было ловких маховых перьев, и он не мог держать ложку. Сочувствуя ему, она спросила:

— Гослинг, тебе нужна помощь?

И тут же пожалела об этом, впервые заметив напряжение в комнате.

— Я не жеребенок, — ответил Гослинг и уставился на свой суп свирепым, напряженным взглядом. Через мгновение он поднял голову. — А где моя мать?

— Она измучилась, присматривая за Флурри, пока я выздоравливала. — Кейденс подняла голову и посмотрела на Гослинга, ее глаза были одновременно добрыми и обеспокоенными. — Она все еще очень расстроена, Гослинг, и ей хотелось немного тишины и покоя.

— Да, я понимаю. — Сгорбившись, Гослинг опустил голову, пока его нос не оказался в нескольких сантиметрах от тарелки с супом, и начал дуть на нее, чтобы остудить.

Беседа нуждалась в том, чтобы вернуть ее на комфортную, если не сказать более счастливую территорию, и Селестия взяла это на себя:

— Что ж, утро началось бурно, день был немного неровным, но все ли пони продуктивно использовали то, что осталось от дня?

Никто не ответил. Смех, раздававшийся ранее, пропал, и настроение изменилось. Селестия смотрела на свою племянницу Флурри, надеясь, что жеребенок устроит какой-нибудь переполох, но Флурри выглядела полусонной и едва не задремала в своем кресле. Оглядевшись по сторонам, она увидела Гослинга, поглощающего суп, и вздохнула. Она не возражала против его действий, но почему он выглядел таким грустным? Это было ужасно.

Кейденс, держа две ложки, кормила и себя, и Флурри, причем маленькая кобылка слишком устала, чтобы суетиться или сопротивляться. Шайнинг Армор скреб ножом свою гренку, пытаясь разломить ее пополам, но на самом деле все, что ему удалось сделать, — это заставить суп хлюпать в тарелке. Луне, которой, возможно, было все равно, как это выглядит, должно быть, понравился вкус, потому что ее суп уже закончился.

— Луна, я должна спросить тебя кое о чем. — Селестия повернулась к сестре лицом и заглянула Луне в глаза. — Скажи мне, Луна, почему ты не отдала маленькую Мун Роуз медсестрам и врачам? Зачем ты их так напугала?

На короткую секунду Луна выглядела виноватой, ее уши обвисли, но затем она в гневе отпрянула:

— У нас есть свои причины!

— И именно это я и пытаюсь выяснить, — спокойно произнесла Селестия, пытаясь разрядить холерический настрой сестры.

Почувствовав, что может понадобиться ее профессиональная помощь, Кейденс встала между сестрами:

— Полная честность — это хорошо. Она помогает нам понять мотивы друг друга и дает нам понимание и понимание внутреннего мира друг друга.

— Кейденс, пожалуйста, я не думаю, что сейчас подходящее время, — сказал Шайнинг Армор, взяв жену за щетку.

Теперь Луна обратила свой гнев на Шайнинг Армора. Она смотрела на него со свирепым выражением, глаза ее сузились, а оба уха надвинулись на морду:

— Мы не считаем Кейденс виноватой, Шайнинг Армор, более того, мы считаем ее помощь весьма ценной. Благодаря ей Мы стали лучше. Оставьте ее в покое!

— Я ничего не имел в виду… — Слова Шайнинг Армора затихли под яростным взглядом Луны.

— Кейденс вернула нам разум, — продолжила Луна и жестом указала на Гослинга. — У нас есть друг… очень близкий друг. Друг, который спас Нас. За это Мы очень благодарны. — Глубоко вздохнув, Луна повернулась лицом к сестре. — Мы хотели бы, чтобы ты доверяла нам, ведь мы не зря старались. Мы не могли отпустить Мун Роуз одну. Мы должны были оставаться рядом на тот случай, если она могла впустить к себе что-то еще, когда врачи заставляли ее спать.

Луна рассуждала здраво и убедительно, и Селестия согласно кивнула:

— Ты правильно сделала, сестра, что держала Мун Роуз рядом. Я не хотела, чтобы ты чувствовала, что я не доверяю тебе, я просто хотела узнать твои мысли. Прости меня.

— Мы тоже сожалеем о нашей вспышке. — Подняв салфетку, Луна вытерла нос, хотя он был чистым, а затем вытерла глаза. — Для Нас это был долгий и трудный путь из Тартара. Мы хотим быть здоровыми, но, похоже, все пони так подозрительно относятся к нам и нашим мотивам. Это тяготит наш дух.

Флурри Харт испуганно фыркнула, проснувшись, и по ее пушистому розовому подбородку потек суп. Кейденс не стала мешкать, взяла салфетку и принялась за работу, продолжая кормить себя. Шайнинг Армор смотрел на Луну, изучая ее, а Гослинг почти доел свой суп. Селестия, знаток напряжения, почувствовала, что часть его рассеялась, и ее мысли прервал звон столового серебра о тонкий фарфор.

Да, это была семья, совершенно обычная семья, с совершенно обычными проблемами.

* * *

Следующее блюдо представляло собой прекрасную овощную лазанью, поданную с котлетами из баклажанов. Селестия не могла отделаться от ощущения, что ее порция лазаньи была размером с почтовую марку, и чувство растущего разочарования зародилось внутри нее. Она умирала от голода, а эти крошечные порции грозили стать ее погибелью.

Она даже не успела осознать этого, как все закипело. Все. Инцидент с Мун Роуз. Гослинг, теряющий перья. Давление от управления страной, стоящей на грани анархии. Селестия опустила взгляд на свою недоеденную тарелку с едой, и края ее глаз стали красными от ярости.

— МНЕ НУЖНА ЕДА, ПРОКЛЯТЬЕ! Я — БЕРЕМЕННАЯ КОБЫЛА, КОТОРАЯ ДВИГАЕТ СОЛНЦЕ И ПОДДЕРЖИВАЕТ НЕБЕСНЫЕ ТЕЛА В ДВИЖЕНИИ! Я ТРЕБУЮ ПРОПИТАНИЯ В ЗНАЧИТЕЛЬНЫХ ПОРЦИЯХ! СЛУГИ, ПРИНЕСИТЕ МНЕ НОРМАЛЬНУЮ ЕДУ НЕМЕДЛЕННО, СИЮ МИНУТУ, ИЛИ ВАС ЖДЕТ ИЗГНАНИЕ В КИШАЩИЕ КРЫСАМИ ПОДВАЛЫ!

Гослинг, ничуть не обеспокоенный вспышкой Селестии — хотя, возможно, немного оглушенный королевским Кантерлотским голосом, — посмотрел в глаза своей жене с язвительным, задумчивым выражением:

— Ты что, собираешься устроить нам Кошмарный Полдень, сладкоежка? Тебе нужен тайм-аут?

Не успели слова покинуть рот Гослинга, как Луна поперхнулась, закашлялась и выплюнула наполовину проглоченный кусок котлеты из баклажана. Затем она взорвалась смехом, хрипя и сопя, продолжая кашлять, и стучала передними копытами по столу, пытаясь отдышаться. Флурри Харт в ужасе несколько раз моргнула и огляделась по сторонам, пытаясь разобраться в ситуации.

Шайнинг Армор встал, поспешил вокруг стола и начал бить Луну по спине, пытаясь прочистить ей дыхательные пути, потому что в перерывах между приступами смеха она, похоже, собиралась задохнуться. Кейденс выглядела совершенно ошеломленной, а ее глаза были широкими, как тарелки для ужина.

— Ты… — Глаза Селестии сузились, и она посмотрела вниз на пегаса, который был ее спутником. — Ты… ты сделал это со мной. Из-за тебя и твоих милых птичьих выходок это случилось. — Даже произнося эти слова, она понимала, что поступает неразумно, но ее это не волновало. Отодвинув стул, она поднялась со своего места, встряхнулась, постаралась принять величественный вид и фыркнула, откинув голову назад.

— Я ухожу, чтобы разграбить кухню. — Она выплюнула эти слова, наслаждаясь собственным гневом. — А потом, Гослинг, я приду за тобой! — Больше ей нечего было сказать, и она выскочила из комнаты, а ее желудок заурчал, отправляясь на поиски нормальной еды.

Все еще хрипя, Луна смотрела на Гослинга паническими глазами:

— Ты мертвый маленький пони. Увы, нам будет не хватать тебя, храбрый пегас!

## Глава 6

* * *

Кобыла рядом с Гослингом была большим, теплым, чудесным существом, созданным из солнечного света. А еще от нее пахло ванилью. Нет, она пахла ванилью, как будто была пропитана ею. Он принюхался, почувствовав эйфорию, а затем начал потягиваться, вытягивая задние ноги и напрягаясь до тех пор, пока в его поле зрения не появились вспышки звезд. После растяжки он расслабился и с наслаждением потянулся, вдыхая носом аромат ванили.

— Это какие-то духи или что-то в этом роде? — спросил Гослинг, прижимаясь носом к теплой, немного потной плоти шеи Селестии. — Каждый раз, когда мы делаем то, что только что сделали, я чувствую этот запах. Ты пытаешься меня возбудить? Это работает.

— Гослинг, дорогой, пришло время поговорить об одной из многочисленных особенностей анатомии аликорна. — Селестия, лежавшая на спине, начала было перекатываться на бок, но не удержалась. Потянувшись вниз передними копытами, она начала поглаживать свой живот.

— Ты сделана из съедобного ванильного торта? — Чтобы проверить эту теорию, Гослинг начал щипать Селестию за шею, его твердые плоские зубы щипали нежные складки плоти, и от его выходок Селестия начала извиваться рядом с ним, ее задние ноги подрагивали, и он мог слышать статическое потрескивание, когда она двигалась на простынях. Он навострил уши, услышав слабые, мягкие звуки нуждающегося, придыхательного хныканья Селестии.

— Гослинг, — теперь казалось, что Селестия говорит с трудом, — то, что ты чувствуешь, — это кастореум… У аликорнов есть анальные пахучие железы, и я не знаю, почему. Когда мы занимаемся тем, чем занимаемся, от тепла и трения, которые происходят там, сзади, эти ароматические железы нагреваются… и… ммм, Гослинг…

Он перестал покусывать ее шею и начал размышлять, отчего хныканье Селестии перешло в разочарование. Через некоторое время Гослинг пришел только к одному выводу, который и произнес вслух:

— Значит, каждый раз, когда твоя сестра приходит и чувствует запах ванили, она знает, что я забрался туда, где не светит пресловутое солнце.

— Ну конечно, знает, — ответила Селестия, в голосе которой звучали разочарование и потребность.

Под простынями было жарко и влажно, гладкая ткань прилипла к телу Гослинга, но в основном к голой, лишенной перьев, потной плоти его крыльев. Он лежал на боку, прижавшись мордочкой к длинной шее Селестии, вдыхал аромат ванили и наслаждался моментом, совершенно не обращая внимания на то, что у аликорнов есть некоторые анатомические особенности.

Когда поглаживания шеи не продолжились, Селестия фыркнула, а затем возобновила разговор:

— Я всегда считала это чем-то вроде специализированного запаха и пометок территории. Вот и сейчас, Гослинг, ты совершенно точно воняешь ванилью, и совсем не так, как горячая, потная, свежевспаханная делянка. Для любого пони, знакомого с аликорнами, это будет четким, неоспоримым признаком того, что ты мой. И для справки, ты мой. Ну, и Луны тоже, если она когда-нибудь решит заполучить тебя.

— Ты грязная, развратная кобылка, делиться мной со своей сестрой.

— Я знаю.

— Солнышко, мне очень жаль, но мне нужно ее проведать. Я пойду приму душ, а потом посмотрю, все ли с ней в порядке. Вся эта история с элементалем тьмы… Я… Я не думаю, что я в порядке после этого…"

Наклонившись и выгнув шею, Селестия поцеловала Гослинга в макушку, в его белую точку, прервав его:

— Побудь с ней некоторое время, а потом возвращайся в постель, чтобы я могла согреть тебя. Накинь плащ, здесь холодно.

— Я люблю тебя. — Гослинг спрятал свой акцент и заговорил как самый культурный человек. — Солнце ушло спать, и теперь я должен пойти и проверить свою Луну.

— Только помни одну вещь, Гослинг, — сказала Селестия, когда Гослинг начал выбираться из-под одеяла.

— Что именно?

— Луна тоже пахнет ванилью…

* * *

Каменная лестница, ведущая в апартаменты Луны, была ледяной. Гослинг, закутавшись в плащ, старался не стучать зубами, ведь из-за отсутствия перьев он был особенно уязвим к холоду. Он нервничал, как жеребенок на первом свидании, и всегда нервничал, когда поднимался по многочисленным ступеням в апартаменты Луны.

Невозможно было предугадать, в каком настроении может быть Луна, поэтому каждый такой визит был не только опасен, но и отнимал время. Поднявшись по лестнице, он мог обнаружить, что Луна не в настроении для компании, и тогда спускался обратно. Гослинг мог поклясться, что башня, как и раньше, стала выше. Это было возможно. Большая часть замка представляла собой огромные карманы внепространственного размера, и, учитывая магическую силу Луны, она могла сделать эти лестницы такими длинными, какими захочет.

Он взглянул на статую, проходя мимо, и понял, какой секрет она хранит: это был один из многочисленных стражей, установленных по всему замку. В данный момент голем не двигался, но с тех пор, как он проходил мимо, он успел сменить положение. Пыхтя и отдуваясь, Гослинг сделал свою ночную гимнастику, продолжая подниматься по лестнице.

* * *

Луна была в своих покоях, как и обещала Селестия. Гослинг стоял в дверях и смотрел на ревущий, потрескивающий в камине огонь, отражающийся в его глазах. Иногда огонь горел, а иногда Луна выходила из своего логова замерзшей. Балконные двери были открыты, и в них проникал ледяной ветер, но со вспышкой рога Луны двери с легким щелчком закрывались.

С закрытыми дверями комната превратилась в знойную печь, но Гослинг не возражал. Он продолжал стоять перед дверью, чувствуя себя неловко, не на своем месте и не в своей тарелке. Почему эти моменты всегда были такими трудными, и почему он не знал, что сказать? Луна просто стояла и смотрела на него, и казалось, что ее окутывают темные тени.

— Ты пришел за Нами… за мной, — произнесла Луна странным голосом, который доносился не из ее уст, а со всех концов комнаты.

На секунду Гослинг почувствовал искушение пойти на очевидный намек, ведь она оставила дверь открытой для этого, но он проглотил свои незрелые, грубые слова. Вместо этого он просто стоял и смотрел, как огонь сжигает последние капли холода и освобождает комнату от зимней хватки.

— Сквозь тьму ты пришел за мной. — Луна начала двигаться, ее стройные, изящные ноги делали плавные, идеальные шаги, а копыта с серебряными накопытниками не издавали ни звука, когда она ступала по каменному плиточному полу. Вокруг каждого копыта, когда оно касалось пола, расплывались лужицы тьмы, и в кажущейся жидкой темноте мерцали серебряные звезды, сияющие в лужах пустоты.

— Конечно, это так, я люблю тебя. Я давал тебе клятвы, помнишь? — Гослинг почувствовал, что у него пересохло во рту, да и на губах тоже. Он знал, что лучше не смотреть в лужи тьмы на полу, но все равно делал это, и от этого у него голова шла кругом. По опыту он знал, что Луна сейчас находится глубоко в царстве снов, и тело, которое он видит, не совсем настоящее.

Черные лужи были глубоки, а множество мерцающих звезд, казалось, простирались в бесконечность.

Когда Луна улыбнулась, он вздрогнул и издал сиплое шипение при виде ее острых, кошмарных зубов. Длинные, вытянутые клыки были видны, и казалось, что они светятся собственным внутренним светом. От нее тянулись нити тьмы, устремляясь к нему, и на секунду Гослинг подумал, не сон ли это.

— Мы можем вознаградить нашего преданного слугу, — сказала Луна, ее голос был почти знойным. — Мы можем дать тебе крылья… Присоединишься ли ты к Нам в нашем ночном походе?

— Крылья? — спросил Гослинг.

В ответ Луна расправила крылья, но у них не было перьев, они были кожистыми, перепончатыми и похожими на крылья летучей мыши. Сухожилия поскрипывали, а вокруг движущихся крыльев, словно тяжелый, липкий дым, вились тени. Из центральных костяшек крыльев торчали длинные изогнутые когти.

— Как у ночного пегаса? — Гослинг почувствовал, как у него похолодела кровь, и задумался, насколько велика сила Луны. Она была старой, древней и ужасной.

— Нет. — Голос Луны был почти дразнящим, и, вытянув одно крыло, она ущипнула Гослинга за щеку. — Дар Ночи, Гослинг. Просто позволь Нам укусить тебя за шею и дать Нам пососать некоторое время. Затем Мы позволим тебе принять Нашу сущность.

— Ты что, решила сделать меня вампиром? — Гослинг сделал шаг назад, но это было бесполезно: его зад с силой ударился о дверь позади него. Он не был уверен, как относится к тому, что станет вампиром, а Луна смотрела на него голодными глазами. Тысяча вопросов заполнила его голову, странных вопросов, тревожных вопросов, например, почему Селестия позволила своей сестре-вампиру продолжать существовать, и женился бы он на Луне, если бы знал правду.

Немного поскуливая, Гослинг наблюдал, как оранжевый язык Луны облизывает один из ее клыков. Иметь крылья прямо сейчас было очень заманчиво, и стать бессмертным Повелителем Тьмы было довольно привлекательно, но от одной мысли о том, что придется пить кровь, его начинало тошнить. Он начал гадать, как Луна появляется на солнечном свету, и в его голове возникло еще больше вопросов.

— Мы желаем немного твоего ванильного аромата, — соблазнительно прошептала Луна, наклонив голову, и ее нос оказался в нескольких сантиметрах от носа Гослинга. Она принюхалась, вдыхая, и тут же по всей комнате послышалось негромкое хихиканье, поднимающееся из темноты, из живых, танцующих теней.

— И у Нас есть вопросы, — сказал Гослинг, подхватив королевское "мы" и отметив, что у его жуткой, пугающей жены было приятное мятно-свежее дыхание для проклятого существа ночи. — Эти крылья, которые ты обещаешь, они будут сексуальными?

— Для некоторых, — ответила Луна.

Гослинг чуть было не произнес слова "бэт-пони", но осекся, поняв, что, сколько бы Луна ни терпела его, это приведет к тому, что его размажут по комнате и прочтут нотацию:

— Не знаю, как насчет того, чтобы стать пегасом ночи. Я пойду за тобой во тьму, но не стану тьмой.

Не успел Гослинг произнести эти слова, как иллюзия вокруг него растаяла, причем большая ее часть. Луна все еще излучала магию сна, но теперь она была похожа на себя обычную, и на ее лице играла дразнящая улыбка. Он собирался что-то сказать, но Луна застала его врасплох быстрым и мягким поцелуем в губы.

Отстранившись, Луна сказала:

— Мы заставили тебя задуматься.

— Да, — признал Гослинг. — И у меня было искушение.

— Ты и вправду пошел бы за Нами во тьму, и ты это доказал. — Отвернувшись, Луна подошла к каминной полке и с помощью своей магии налила себе напиток из тяжелого, богато украшенного хрустального графина. — Вы также становитесь все смелее, принц Гослинг.

— Ну, ты продолжаешь показывать мне все эти ужасные фильмы ужасов. — Облизав губы, Гослинг наблюдал, как Луна подносит бокал к морде, и гадал, что она будет пить. Ему также было любопытно, какие сны может увидеть Луна, если выпьет слишком много. — Луна, зачем… зачем тебе пытаться напугать меня после всего, что только что произошло?

Остановившись на середине бокала, Луна повернулась и посмотрела на Гослинга, сглотнула и отодвинула бокал:

— Потому что сейчас самое подходящее время для этого.

— Что?

— Считай это прививкой. — Луна отпила еще, проглотила и снова наполнила свой бокал. — Прививка от раздирающего сердце страха, который может убить таких маленьких пони, как ты. Мы готовили тебя к борьбе с ужасами. Мы показываем тебе фильмы, мы приходим и пугаем тебя в темноте ночи, мы терроризируем тебя, пока ты спишь. — Улыбаясь, она продолжила: — И мы не сомневаемся, что именно наша акция террора позволила тебе пережить ту ужасную кошмарную встречу. Ты жив, потому что Мы укрепили твое сердце против смертельного ужаса.

Именно сейчас, в этот момент, при этих словах Гослинг понял, насколько Луна умна, тонка и аликорнична. А еще он понял, что она на сто процентов права и что у него нет ни малейшего шанса опровергнуть ее слова. Она готовила его, подготавливала, тренировала к какому-то кризису, возможно, опасаясь, что снова станет Найтмер Мун. Оглядываясь назад, можно сказать, что все было предельно ясно.

— Ну да, ты просто продолжаешь меня пугать, — сказал Гослинг, более чем немного потрясенный кобылой, которая стояла перед ним и пила. Осознание того, что он все еще жив, потому что Луна готовила его именно к такой встрече, горело в его разуме, выделяясь из всех остальных мыслей.

— Не волнуйся, ведь Мы… — Луна откинула голову назад, и комнату наполнил громкий смех, отдающийся эхом. Вспышкой магии она вызвала еще один бокал и налила Гослингу напиток, который предложила ему. — Выпей со мной, муж мой, ибо ты достоин.

## Глава 7

* * *

Всему хорошему приходит конец, и эта ночь не могла длиться вечно, как бы Гослингу этого ни хотелось. Ликер, который дала ему Луна, был странным, с добавлением лаванды и аниса, и несколько бокалов совершенно одурманили его. Теперь он, спотыкаясь, шел рядом с Луной, пока она вела его обратно в постель.

Гослинг многое хотел ей рассказать, возможно, из-за своего нынешнего опьянения, и, что еще важнее, многое хотел услышать от нее. Однако говорить сейчас было трудновато, просто потому, что ему так много хотелось сказать. Он боялся, что если попытается сказать хоть что-то, то все выльется в путаницу.

— Мы лучшие приятели, — сказал Гослинг, и в его голосе прозвучала тяжелая нотка. Многое другое грозило выплеснуться наружу, не только слова, содержимое его желудка в данный момент ходатайствовало об условно-досрочном освобождении. Чувствуя себя смелым и слишком далеко зашедшим, чтобы чувствовать себя глупо, Гослинг сглотнул, а затем продолжил: — Я просто… просто хочу по-настоящему стать твоим другом… Луна.

Спотыкаясь, Гослинг не чувствовал ног, ни одной из них, и подумал, не замерз ли он снова. Однако он не упал, потому что его приятельница подхватила и удержала его с помощью магии. Теплая, щекочущая магия растеклась по его телу и смешалась с приятными ощущениями от опьянения.

Опьянения? Нет. После минутного внутреннего спора Гослинг признался, что ему лишь слегка показалось. Он не был пьян. Нет. Пьяный Гослинг мог бы попытаться сделать шаг к своей подружке, пьяный, глупый шаг, который мог бы разрушить все, всю его тяжелую работу, и он никогда бы не позволил этому случиться. Нет, он был слегка навеселе, или, может быть, в подпитии. Могут ли резиновые уточки плавать в ванне, полной выпивки?

Ему нужно было сказать так много, всего так много, что слова давили друг на друга в его голове и превращались в кашу. На секунду Гослинг увидел мысленный образ длинной тонкой буквы, вставляющейся в круглую букву, и был потрясен внезапной непристойностью алфавита. Он отмахнулся от этого, поняв, что лучше притвориться, что ничего не произошло.

Держась за крыло, Гослинг летел, и это его очень радовало. Да, он был счастлив: он летел рядом с Луной, парил в воздухе, рядом со своей приятельницей. Он был так счастлив, так восхищен, что начал петь, да, он начал петь серенаду своей лучшей спутнице, просто потому что она была лучшей приятельницей.

— Ты моя Луна… моя единственная Луна… ты делаешь меня счастливыыыыыыыым… когда небо… темное? — Он растерянно моргнул, так как песня ушла в странное, неизвестное место. — Ты никогда не узнаешь, Блу, как сильно я тебя люблю… пожалуйста, не забирай мой самогон.

И тут, словно в довершение своего величественного опуса, своей Спуни-Гуси-Свугли песни, Гослинг блеванул прямо на пол.

* * *

С пересохшим ртом Гослинг копался в своей пустой постели. Рядом стоял стакан с водой и несколько таблеток аспирина. Тяжелые портьеры были закрыты, не пропуская солнечный свет, и кто-то очень заботливо отнесся к его нуждам. О боже, какие у него были нужды. Ему нужно было снова заснуть, нужно было вернуть себе память о том, как он ложился спать прошлой ночью.

Поднявшись с кровати, Гослинг почувствовал себя голым. На мгновение он задумался о состоянии своих крыльев и почувствовал отвращение к тому, что увидел. Все болело, с этой болью он не мог примириться, и она не давала ему покоя. Отвернувшись от собственного тела, Гослинг сосредоточился на том, чтобы принять аспирин и напиться.

Без своих волшебных пегасьих перьев он не знал, как позаботиться о себе, как быть самим собой. Он никогда раньше не оказывался в таком положении. Высунув язык, он слизнул аспирин с прикроватной тумбочки, подхватил стакан щетками и запил таблетки. Взмахнув хвостом, он издал скулеж и собрался с мыслями, готовясь встретить день.

Нужно было работать. Это была ужасная работа, но это была его работа. Его собеседование было замаскировано под романтическое свидание, а брак — не более чем причудливый контракт. Как принц Гослинг, он занимал одну из худших должностей в Эквестрии, неблагодарную работу, но, как и любую другую работу, ее нужно было делать. Поставив стакан, он направился в душ, а в голове размышлял о том, как ему сегодня отвратить свою любимую страну от анархии.

* * *

Завтрак состоял из… кекса с отрубями и кофе. Это был не завтрак, но он не мог жаловаться. Ему хотелось чего-нибудь горячего, соленого и жирного, например яичницы с измельченным кокосом, имбирем и ананасом. О, и сыр, много сыра, но то, что он хотел, и то, что получил, оказались двумя совершенно разными вещами.

Селестия была в своей школе, заботясь о нуждах своих учеников. Он подозревал, что Луна спит, но точно не знал. Кейденс и Шайнинг Армор он понятия не имел, чем они занимаются, но они были рядом. Голова немного болела, но не слишком сильно, не настолько, чтобы он не мог с этим справиться.

— Сэр, принц Блюблад ждет вас, сэр, — обратился Кибиц к Гослингу приглушенным, дружелюбным к похмелью голосом. — Предупреждаю, сэр, принц сегодня утром выглядит не в духе.

— Что ж, нас двое, — ответил Гослинг. — Проследи, чтобы мне принесли кофе, Кибитц.

— Хорошо, сэр. — Старый жеребец почтительно кивнул.

— Спасибо, Кибитц, без тебя я бы не справился с этой работой.

— О, я знаю об этом, сэр, но мне приятно слышать это от вас.

* * *

В кабинете Блюблада практически царила клаустрофобия. Конечно, это была большая комната, или когда-то была, но сейчас она была настолько завалена книгами, коробками и прочими предметами, что передвигаться по ней было практически невозможно. У принца-негодника, как его называли, была своя система хранения документов, свои способы хаотичной организации, в которых Гослинг никак не мог разобраться.

В центре комнаты стоял большой стол, на котором была выгравирована вся Эквестрия, выжженная на массивных дубовых досках его поверхности. Рядом со столом стоял Блюблад и хмурился, от глубокого, сосредоточенного хмурого взгляда на его лице появлялись морщины. Рядом с ним стоял Шайнинг Армор, тоже хмурый. Оба принца выглядели обеспокоенными, и Гослинг понял, что это будет тяжелый рабочий день.

— Что происходит? — спросил Гослинг, приблизившись к столу.

— Вот это, — вздохнул Блюблад, указывая жестом на вещи, лежащие на столе.

Обойдя различные препятствия, Гослинг присоединился к принцам за столом, и Шайнинг Армор протянул Гослингу фотографию, чтобы тот взглянул на нее. Поплотнее натянув на себя плащ, Гослинг прищурился и попытался понять, что он видит в ярких перенасыщенных цветах фотографии, которую Шайнинг Армор держал в своей магии.

Девушка, человеческая девушка, Гослинг знал ее по своим разведданным: Сансет Шиммер. Она указывала пальцем на что-то возле своих ног, на скопление ярко-синих цветов, находившееся неподалеку. Как ни старался, Гослинг не мог понять, что именно он должен увидеть, и почувствовал первые приступы разочарования.

— На что я смотрю? — спросил Гослинг.

— Это, — ответил Шайнинг Армор ровным, контролируемым голосом, — Сансет Шиммер. Эту фотографию сделала некая Пинки Пай, та, что за зеркалом. Голубые цветы у ног Сансет — это ядовитая шутка.

— Повтори? — Пах Гослинга сжался с такой силой, что слова вырвались у него в виде писка. Его хорошо информированный разум тут же начал собирать воедино все, что он знал, а знал он немало. Ядовитая шутка служила фильтром для сырой, плохой или испорченной магии. Особенно хорошо она работала против разлагающего влияния Грогара на таумасферу.

— Ядовитая шутка растет в мире за зеркалом. — Шайнинг Армор облизнул губы, и оба уха затрепетали. — Принесла Сансет Шиммер магию в тот мир или пробудила дремлющую в нем магию, мы не можем сказать наверняка. Впрочем, это и не важно. Теперь, когда есть активная, живая магия, порча распространилась из этого мира в другой. Твайлайт получила это вчера вечером, Сансет отправила ей, а она передала копии нам.

— Этого не может быть… — Почувствовав головокружение, Гослинг опустился на пол и сел. — Нет, этого не может быть.

Ничего не сказав, Блюблад издал придушенный стон, и одно копыто стукнуло об пол.

— Ядовитая шутка была встречена в месте под названием Лагерь Эверфри. Там произошла довольно тревожная серия магических событий. — Шайнинг Армор опустил фотографию на стол и положил ее на стопку других. — Некоторые обитатели лагеря заболели диковинными, изматывающими недугами, и Сансет Шиммер очень подробно обо всем рассказала моей сестре Твайлайт.

Внезапно Гослинг почувствовал дурноту в животе.

— Грогар может распространиться в любом месте, где есть магия, — сказал Блюблад, постукивая одним идеальным копытом по каменной плитке пола.

— Мы не знаем этого наверняка. — В словах Шайнинг Армора не было твердой убежденности, и он не пытался смотреть Блюбладу в глаза. — Мы многого не знаем о мире за зеркалом, кроме того, что это очень необычное место.

Сидя на полу, Гослинг чувствовал, как дрожат его мышцы, а желудок выделывает какие-то невозможные гимнастические упражнения. Его взгляд упал на стопку фотографий, и он задумался о том, что может увидеть, если взглянет на них. На стене капали водяные часы. Это раздражало, но Блюблад настаивал, чтобы его раздражали, потому что это не давало ему впасть в благодушие.

— А как же Тарнишед Типот за зеркалом? — спросил Гослинг, заметив, что его слова заставили Шайнинг Армора и принца Блюблада выглядеть весьма обеспокоенными. После разговора он задумался, почему ни на одном из своих брифингов он никогда не слышал ничего о Тарнишед Типоте этого мира.

— События за зеркалом отражают события в нашем мире, но есть и отличия. — Блюблад, нахмурившись, отвернулся и уставился на потрескивающее, плюющееся пламя в камине. — В том мире Трикси Луламун — девочка, которая учится в так называемой средней школе. Совсем недавно она угнала машину, своего рода автономную повозку, существующую за пределами зеркала, и похитила… похитила мальчика по имени Сумак Эппл. Теперь она — разыскиваемая преступница. По ее собственным словам, она хотела спасти Сумака от жестокой и несправедливой системы патронатного воспитания.

Гослинг почувствовал, как у него сжалось горло.

— Теперь она состоит в преступной группировке, — продолжил Блюблад. — К ней присоединились милая девушка по имени Лемон Хартс и девочка из богатой семьи по имени Твинклшайн, которую Трикси спасла из места, обещающего излечить от гомосексуальности, как будто такое возможно…

— Какое отношение это имеет к мистеру Типоту? — потребовал Гослинг, его разочарование становилось невыносимым.

— Мистер Типот был молодым человеком, который бросил школу. В школе он был весьма нелюдим, над ним издевались, его высмеивали, его ненавидели, и он был изгоем в городе. — Блюблад, все еще глядя в пламя, прочистил горло, но, похоже, не мог продолжать, он просто стоял, качая головой, и после нескольких неудачных попыток заговорить сдался.

— Ты говорил в прошедшем времени. — Гослинг почувствовал, как по позвоночнику пробежала внезапная дрожь, и устремил на Блюблада напряженный взгляд.

— Да, я действительно говорил в прошедшем времени. — Моргнув, Блюблад отвернулся от пламени, его зрачки стали крошечными, и он окинул Гослинга печальным, измученным взглядом. — Почувствовав, что надежды нет, что нет места, где его примут, Тарнишед Типот повесился на дереве на окраине города. Его нашла студентка по имени Мод Пай.

— Она… она… — Гослинг знал эту историю, по крайней мере, из этого мира. — Она не успела спасти его, верно?

И Шайнинг Армор, и Блюблад покачали головами.

Гослинг опустил уши, откинул голову на край стола и вздохнул. Мистер Типот был величайшим оружием Эквестрии против развращающего влияния Грогара, он был уничтожителем темных артефактов, и в понимании Гослинга он хранил фанатичную, опасную преданность принцессе Селестии.

— Значит, мы должны предположить, что Грогар пробирается в мир, где не встретит сопротивления? — спросил Гослинг, стараясь не думать обо всем, что только что было сказано, и надеясь сосредоточиться на чем-то другом, кроме мрачных слов и того уныния, которое они навевали.

— О, я уверен, что Сансет и остальные найдут способ противостоять ему, если это действительно так, — ответил Шайнинг Армор. Возможно, пытаясь прогнать холод, поселившийся в комнате, Шайнинг улыбнулся — усталой, грустной улыбкой, но все же улыбкой — и глубоко вздохнул. — Сансет Шиммер — аликорн за зеркалом. Она возвысилась. Там, где есть аликорны, есть надежда, даже если они существуют в человеческом облике.

— Да. — Согласие Блюблада прозвучало сухо. — Действительно. Аликорны были созданы, чтобы спасать миры, так что надежда есть.

— А что насчет меня? — спросил Гослинг, осознав, что ничего не слышал о себе за пределами зеркала.

Шайнинг Армор и Блюблад посмотрели друг на друга, а затем каждый из них сосредоточился на Гослинге. Чувствуя себя немного неловко, Гослинг подумал о том, как дерево прижимается к его пушистому подбородку, и задался вопросом, что такого мог сделать его зеркальный двойник, чтобы заставить Шайнинга и Блюблада так на него пялиться.

— Что я наделал? — Гослинг, жаждущий облегчения после болезненных слов, сказанных ранее, хотел узнать, что произошло.

Уши Шайнинг Армора зашевелились, он несколько раз моргнул, затем прочистил горло и сказал:

— Заместитель директора Луна была замечена в отношениях с несовершеннолетним учеником. Это вызвало большой переполох, но Луна настаивает, что не сделала ничего плохого.

В газетах вас называют офицером-красавчиком и предлагают контракты от известных модельных агентств.

— Неужели? — Гослинг поднял голову.

— Черт возьми, Блюблад, после этого с ним не будет никакой жизни.

— Я знаю, Шайнинг, знаю.

Примечание автора:

Камешек бросают в пруд, и по нему идет рябь.

## Глава 8

* * *

День начался кошмарно, но это не значит, что он должен быть плохим. Конечно, утренний брифинг по разведке был ужасен, на его крыльях не было перьев, а вся Эквестрия разваливалась на части, но это ведь не повод для депрессии, верно? Перед ним было вещественное доказательство того, что Грогар заразил другой мир, принеся с собой ненависть и апатию.

Закутавшись в серый шерстяной плащ, Гослинг изобразил драматическую фигуру, подойдя к руководителю персонала, пони по имени Перпл Пати. Для руководителя персонала с таким именем, как Перпл Пати, этот пони был не слишком веселым, и Гослингу не слишком хотелось иметь с ним дело.

Гораздо более точным именем могло бы быть Пати Какер.

Единорог, привередливая особа, который и в самом деле был очень фиолетовым пони, застыл на месте, когда Гослинг приблизился. Он также снял очки в золотой оправе и принялся их полировать, хотя они и так были безупречны. Гослинг чуть было не протянул крыло, чтобы помахать ему в знак приветствия, но потом поймал себя на том, что не успел совершить этот неловкий поступок.

— Приветствую вас, мистер Пати… — Гослинг заговорил самым радушным голосом — тем, которому его обучила Селестия. — Я хотел спросить, как продвигаются приготовления к Зимнему Лунному Фестивалю?

— Сэр, ему уделяется мало внимания. Никаких реальных приготовлений не проводилось. Мы были очень заняты другими делами.

— Что значит… — Гослинг запнулся, прочистил горло и повторил попытку. — Простите, мистер Парти, но что вы имеете в виду? Мне казалось, я ясно дал понять, что Зимний Лунный Фестиваль должен был вернуться в этом году. Почему мои просьбы не были удовлетворены?

— Я послал агентов по планированию, чтобы проверить общественное мнение, и по какой-то причине пони очень мало заинтересованы в том, чтобы стоять под каким-то павильоном в самую длинную и темную ночь в году, ждать полуночного часа и отмораживать свои… уши. — Лицо Перпл Пати в этот момент было абсолютно пустым, и он снова надел очки.

— Итак… вы пошли против моих желаний, вы проигнорировали мою просьбу восстановить фестиваль, который Эквестрия официально не отмечала уже более тысячи лет, вы проигнорировали мою попытку вернуть фестиваль, посвященный моей жене. Неужели вы не поняли, что я пытаюсь возродить общественный интерес?

— Ресурсы ограничены, и я приказал своим сотрудникам сосредоточиться на более важных вещах…

— ЭТО ВАЖНОЕ ДЕЛО! — прорычал Гослинг, в одно мгновение потеряв хладнокровие и самообладание. — Это самооценка и благополучие Луны! Это её признание, это восстановление её достойного места в обществе как одной из правящих особ Эквестрии, одной из королевских сестёр-пони, которых ДВЕ! Весь смысл проведения фестиваля в этом году заключался в том, чтобы напомнить пони, что он существует! Я хотел сделать ей сюрприз и порадовать ее, ты, напыщенный, пурпурный кусок, какающий на вечеринке…

— Принц Гослинг! — вклинился в разговор лающий голос Хотспура, и бронированный пегас приблизился, его копыта со стальными накопытниками звонко стучали по каменным плиткам пола. — Мистер Пати, немедленно покиньте нас.

Перпл Пати, поняв, что сейчас самое время уходить, так и сделал, убежав от Гослинга, который стоял, задыхаясь, и его бока вздымались под плащом. Гослинг, подергивая веками, раздувая ноздри и мотая хвостом из стороны в сторону, наблюдал за поспешным отступлением запыхавшегося единорога.

— Не рассчитывай на долгую работу, придурок! — прокричал Гослинг, топая копытом по плитке. Все его разочарование, весь его ужас, пережитый ночью, весь его гнев, ярость и бешенство — все это стало слишком трудно сдерживать, и первые слезы начали падать, а колени Гослинга подкашивались.

— Гослинг… Гус… ты в порядке? — спросил Хотспур, придвигаясь к Гослингу.

— Нет… нет, я не в порядке… Мне надоело, что пони ведут себя так, будто Луны не существует или она не важна… Ты знаешь, что это с ней делает? — Гослинг, расстроенный, понял, что не может даже вытереть глаза, потому что в этом случае обнажились бы его крылья. — Я устал от того, что сотрудники замка обращаются со мной так, будто я не важен. Они не воспринимают меня всерьез.

— Да, но тебе не стоит на них кричать. — Доспехи Хотспура звякнули, когда он сделал еще один шаг к Гослингу. — Я плюну на свое звание и найму несколько безалаберных рядовых, чтобы все устроить. Да, да, это хорошая идея, мы, ведроголовые, сделаем это, и это будет полезно для морального духа. К черту этого парня. — Повернув голову, Хотспур посмотрел в ту сторону, куда отступил Перпл Пати.

— Спасибо, Хотспур… Не знаю, что бы я без тебя делал.

— Дозорный Капитан Хотспур, ты морда. — Хотспур с обеспокоенным видом подтолкнул Гослинга крылом и начал тащить его за собой. — Пойдем, отведем тебя куда-нибудь в укромное место, чтобы ты мог успокоиться. — Капитан положил одно крыло на спину друга и начал вести его прочь, чтобы Гослинг мог побыть наедине с собой.

— Эквестрия не отмечала Зимний Лунный Фестиваль уже более тысячи лет, — сказал Гослинг Хотспуру, когда его вели прочь.

— Да, но у нас есть Найтмер Найт. — Хотспур пожал плечами, но продолжал держать свое крыло на спине Гослинга. — Все меняется, Гус.

— Попробуй представить себе Эквестрию без Летнего Солнечного Фестиваля.

Походка Хотспура на мгновение замедлилась, но он исправился:

— Мысль принята, достаточно слов.

— Пони поклоняются Селестии… и я не могу отделаться от ощущения, что многие проблемы Луны связаны с тем, что она не получает поклонения, в котором нуждается. Ей нужно восстановление, Хотспур. Я — Исповедник Племени Пегасов. Квайт Книш взвалил на мою спину тяжелый груз, и я ломаюсь под ним. Иногда я чувствую, как сминается мой позвоночник. Я не знаю, как привести пони обратно к Луне, и делаю все возможное, а такие засранцы, как Перпл Пати, только усугубляют ситуацию!

В этот момент Гослинг разразился слезами и начал рыдать. Хотспур двинулся вперед с новой силой, увлекая за собой друга, и натянул на голову Гослинга капюшон, надеясь хоть как-то уединиться. Когда капюшон был поднят, Хотспур обвил крылом шею Гослинга и притянул его к себе, пока они шли, не заботясь о том, что могут подумать или сказать другие гвардейцы.

Через пару высоких и широких двойных дверей друзья поспешно вышли.

* * *

Стремительным, величественным галопом принцесса Кейденс, держа Флурри Харт над головой, поспешила по коридору. Приблизившись к двери, она замедлила шаг, расправила крылья, скосила глаза, распахнула дверь и сделала великолепный вход, который… абсолютно ничего не дал. Флурри несколько раз хихикнула, но потом остановилась.

— Мама?

Подняв глаза, Кейденс увидела, что Флурри смотрит на нее сверху вниз, а потом они вместе посмотрели на Гослинга, который сидел в кресле и выглядел несчастным, а рядом с ним стоял капитан Хотспур. Ее попытка развеселить Гослинга была неудачной, она провалилась. Немного опустив Флурри, она прошла в комнату и закрыла за собой двери.

— Я вроде как слышала, что случилось, — сказала Кейденс Гослингу и опустила Флурри в его объятия. — Вот, возьми себе это, а утром позовешь меня.

— Хай, миста Гус! — Флурри засияла, пустила огромный пузырь слюны и завиляла ушами перед Гослингом, устраиваясь поудобнее в его объятиях.

Используя свою магию, Кейденс сделала сразу много вещей. Она разожгла огонь, добавила полено, наколдовала полный чайный сервиз из кухни, занялась приготовлением чая и наколдовала стул, который послушно придвинулся на четырех ножках, чтобы она могла сесть. В небольшом хвастовстве нет ничего плохого, а звук Флурри, радостно цокающей копытами, был хорошим лекарством.

— Я собираюсь помочь в проведении Зимнего Лунного Фестиваля. — Кейденс сложила крылья, села и устроилась поудобнее. — Я решила провести Праздник Согревающего Очага здесь, в Кантерлоте, с семьей.

— А как же Кристальная империя? — спросил Гослинг.

— О, они не празднуют праздник Согревающего Очага, и он ничего для них не значит. Они исчезли еще до того, как это стало событием. Они просто не видят в этом ничего особенного, и попытки сделать это праздником были встречены с вялым интересом. — Изучая Гослинга, она не была в восторге от того, что видела, — трещины были налицо, и он выглядел немного не в духе, как бы это ни было мягко сказано.

Флурри Харт, довольная тем, что находится рядом со своим дядей, прильнула головой к шее Гослинга и улыбнулась ему солнечной улыбкой. Гослинг, нуждавшийся в утешении, прижал ее к себе и положил подбородок на ее голову, помня о ее длинном и остром роге. Хотспур не отходил от них ни на шаг и стоял неподвижно, словно он был статуей, а не пони.

— Чего ты хочешь от Зимнего Лунного Фестиваля, Гослинг? — спросила Кейденс.

— Летний Солнечный Фестиваль, но ночью, — ответил он, сжимая Флурри и заставляя ее ворковать.

— Будем честны, этого не будет. — Кейденс немного пошевелила задними ногами, устраиваясь поудобнее, чуть сильнее прижала крылья к бокам и посмотрела Гослингу прямо в глаза. — Но это не мешает нам сделать попытку. Думаю, тетушка Луна будет рада такой попытке.

— У меня есть ленивые, ни на что не годные рядовые, которые простаивают и пережидают зиму, — сказал Хотспур. — Мы можем заставить их работать и даже прикрикнуть на них, чтобы они трудились усерднее. Мы можем заставить их зарабатывать свою соль.

Кейденс улыбнулась и кивнула:

— Поскольку время ночное и темное, я предлагаю устроить такой фейерверк, что его увидят в Понивилле. Я уже вижу… Мы подождем, пока луна достигнет самой высокой точки в небе, а потом осветим все фейерверками.

— А можно мы будем стрелять из пушек? — спросил Гослинг с надеждой и мольбой во взгляде. — Только холостыми…

— Хм… — Кейденс принялась тереть подбородок одним крылом, размышляя, что ей может сойти с копыт. Такое могла одобрить только Селестия, но Кейденс была уверена, что сможет выторговать разрешение у тети. — Думаю, мы сможем стрелять из пушек. Давай я уточню.

— А мы сможем выстрелить из пушки, зарядив в нее Перпл Пати? — Гослинг выглядел еще более обнадеженным.

— Опять же, давайте я уточню, — ответила Кейденс, стараясь не улыбаться слишком сильно. С помощью своей магии она начала разливать чай и делать все идеально. Улыбка сменилась хмурым взглядом, когда она подумала о том, как Гослинг будет держать чашку с чаем, ему придется усадить Флурри, а он неуклюж со своими копытами. На краткий, ужасный миг Кейденс почувствовала себя виноватой в том, что не смогла восстановить перья Гослинга или устранить его многочисленные проплешины.

Ее целительство, каким бы мощным оно ни было, имело свои пределы.

Тут Гослинг фыркнул, и Кейденс снова обратила на него внимание — как раз вовремя, чтобы увидеть, как он обнюхивает гриву Флурри. Маленькая Флурри надувала очередной пузырь слюны, причем большой, и хотя Кейденс никогда бы в этом не призналась, она гордилась тем, какой большой пузырь слюны может надуть ее дочь. Она была почти так же хороша, как ее отец. Возможно, со временем она даже превзойдет его в мастерстве выдувания пузырей.

— Все это давление снова начинает меня доставать, — сказал Гослинг, шевеля губами, отчего у Флурри затрепетали уши. — Мне нужна помощь. Я не должен был кричать на Перпл, и теперь я чувствую себя виноватым и плохим. Никто не воспринимает меня всерьез, они относятся ко мне, как к какому-то жеребенку или вроде того. А газеты, газеты становятся очень, очень злыми и разрывают на части все, что я делаю или пытаюсь сделать. Я не могу победить.

Кейденс услышала, как Гослинг слегка фыркнул и поднял голову, чтобы посмотреть на нее.

— Когда я навестил жеребят в госпитале Плачущей Сестры, газеты интересовались, почему я не навестил наших раненых солдат. А когда я навестил раненых солдат, газеты зашумели и стали интересоваться, почему я трачу все свое время на то, чтобы быть публичным красавчиком, и не делаю никакой настоящей работы. Когда я работаю и не показываюсь на глаза несколько дней, они хотят знать, почему я так ненавижу публику, что не выхожу из замка… Я устал от этого, Кейденс… Я сыт этим по горло. Я чувствую, что сейчас наброшусь на кого-нибудь из пони, а мистер Перпл Ублюдок… он просто… он почти подтолкнул меня к краю.

— Перпл Ублюдок! — промурлыкала Флурри, и ее слюнный пузырь лопнул, оставив шею Гослинга скользкой и блестящей от слюны.

На мордочке Кейденс на мгновение появилось материнское выражение, но потом исчезло. Она не чувствовала необходимости ругать ни Гослинга, ни Флурри, учитывая нынешнее состояние Гослинга. Сидя в кресле, она пыталась придумать, как лучше помочь Гослингу справиться с его нынешним затруднительным положением.

Такие вопросы лучше всего решать за чашкой горячего чая.

* * *

1

[1]Летипорус