# Трах

MLPMihail

Побочная история к "Опасному вынашиванию лебедей".

Однажды ночью, лежа в постели, Гослинг переживает лошадиный момент и дружески и с любовью щиплет кобылу, лежащую с ним в постели, как склонны делать маленькие влюбленные лошадки. Как еще можно сказать: "Я люблю тебя?".

Предупреждения о триггерах: Хороший чистый супружеский секс и яркие моменты поклонения крупу.

[Изображение: https://cdn.everypony.ru/storage/02/26/12/2024/10/11/d0da13d6d3.jpg]

Редактор: Randy1974

Начало этой серии:

Солнце тоже преподносит сюрпризы

Опасный роман лебедей

Опасный роман лебедей (Восстановленный контент!)

Мягко стелющаяся тьма

Опасное вынашивание лебедей

Все рассказы из вселенной Видверс

## Стыковочные маневры

* * *

Большое, круглое, пленительное и странно притягательное — только так Гослинг мог описать бедро Селестии, находившееся в нескольких сантиметрах от его носа. Его глаза то и дело бегали туда-сюда, и он не мог остановиться, не мог сдержаться. Вид этой гладкой, бархатистой конечности из бледного алебастра наполнял его странными лошадиными желаниями, необычными лошадиными желаниями и странными лошадиными потребностями. Это было ужасно — иметь лошадиные потребности, ведь лошадиные потребности не обязательно были цивилизованными.

Это мясистое бедро с трепещущими мышцами завораживало его, манило, в нем было что-то такое, что околдовывало его разум. Особенно та часть, где бедро соединялось с телом, и эта тонкая паутинка кожи. Именно там находились самые мягкие и шелковистые волоски, и он любил зарываться туда носом и фыркать. Когда Селестия перевернула страницу своей книги, раздался слабый шелест бумаги, и Гослинг навострил уши. Она отвлеклась.

Без предупреждения Гослинг испытал лошадиный момент: вывернув шею, он широко раскрыл рот и вцепился в мягкую, нежную плоть бедра белой кобылы. Это было приятно, как ничто другое, и по его телу пронеслось электрическое возбуждение, пока ее плоть сжималась от его зубов.

— АААААААААРГХ! Гослинг! За что?

— Лошадиный момент, — ответил он и повернул голову, чтобы посмотреть на большую белую кобылу, лежащую рядом с ним на кровати.

— Это мое оправдание! Уходи и найди свое! — Нижняя губа Селестии задрожала, выпятившись, а мордочка сморщилась, когда на ней появилась великолепная гримаса. — Я тебе постоянно говорю… когда я вдруг кусаю или щиплю тебя, я ничего не могу с собой поделать! У меня сильные инстинкты!

— У меня тоже. — Перевернувшись на спину и расставив задние ноги, чтобы было удобнее, Гослинг сосредоточился на перевернутой Селестии. — Оно просто было там… и так соблазнительно было укусить. У меня был лошадиный момент. — Он поднял задние ноги в воздух и принялся чесать круп о покрывало, переживая очередной лошадиный момент. Почесывание задних ног доставляло его лошадиному заднему мозгу удовольствие.

— Это было мое бедро! — Голос Селестии был хриплым от боли, а брови нахмурились, когда ее насупленное лицо стало еще серьезнее. — Без предупреждения, просто так, взять и куснуть!

— Ну, да, так вроде бы работает лошадиный момент…

— Луна права, ты — грубиян! — Глаза Селестии задержались на обнаженном животе Гослинга, и, реагируя на увиденное, она начала грызть нижнюю губу. Через мгновение, когда ее рот открылся, губа выскользнула на свободу и потемнела от влаги. — Теперь мое бедро совсем горячее, Гослинг… подуй на него.

Извиваясь на спине, он попытался разместить голову под более удобным углом, и от его борьбы одеяла сбились. На бедре Селестии остались красные следы от зубов, и это было возбуждающе и заманчиво. Что-то было в том, как краснота выделялась на фоне мягкой, эластичной розовой плоти, скрывавшейся под короткими пушистыми волосками ее шерстки. На ее теле было еще одно место, которое при поглаживании меняло цвет с розового на красный, и он думал об этом, сжимая губы и дуя.

Затем он услышал звук переворачиваемой страницы и понял, что она вернулась к чтению. Вот так и происходила игра: не обращать внимания друг на друга, пока не доходило до такой степени, что это становилось невозможным. Правил не существовало, и честным было практически все. Селестия в этой игре была намного лучше, и у нее было несколько жизней, чтобы попрактиковаться в роли вредителя.

В очередной раз бедро Селестии оказалось в нескольких сантиметрах от его носа, и она вернулась к чтению. У Гослинга не было многовековой практики в роли вредителя, но у него был весь пыл юности, а также здоровая доля глупости. Нежное бедро было ужасно соблазнительным, его пушистость, мышцы — все это оказалось слишком сильно для молодого, нахального, глупого пегаса.

КУСЬ!

— ОЙ! ТЫ, ПЕРЬЕГОЛОВЫЙ! — Книга Селестии захлопнулась с праведным шелестом страниц, и она перевела злобный взгляд на своего спутника, чтобы оскалиться на него со всей небесной яростью, на которую была способна. — Твоя мать родила тарраска?[1] Что с тобой не так?

— Лошадиный момент, — ответил Гослинг, его уши почти заложило, и он снова позаимствовал оправдание Селестии.

— Я должна бросить тебя в темницу. — Одна бровь выгнулась дугой, другая опустилась вниз, заслоняя левый глаз Селестии, который теперь щурился от сосредоточенной ярости.

Взмахнув передними ногами, Гослинг жестом указал на комнату вокруг себя:

— Это самое приятное подземелье, в котором я когда-либо был, а я был в нескольких. Жаль, что у меня нет более привлекательной сокамерницы. Очень жаль. Ну, по крайней мере, у нас есть наволочки.

Теперь обе брови опустились вниз, образуя гневную букву "V" чуть ниже линии великолепного рога Селестии. Ноздри раздулись, уши затрепетали, круп начал покачиваться, отчего плавный поток ее бесплотного хвоста стал неустойчивым, почти фрактальным. Расправив крыло, она высунула одно маховое перышко и ткнула им Гослинга прямо в нос.

Пегас, покрытый сажей, чихнул, и все его четыре ноги взвились в воздух:

— Жульничество! — успел сказать он между приступами чихания. — Грязный трюк — еще больше чихов вырвалось наружу, и он покачивался на спине, пока чихи сотрясали его тело, — жульё! Мотнув головой, Гослинг отбился единственным доступным ему способом: он уперся мордочкой в мягкую паутинку, где бедро Селестии сходилось с выпуклым изгибом ее живота, и чихнул.

— Уф! Это имело неприятные последствия! Ужасно! — Отвратительная, вся в соплях, испачканная белая аликорн издала стон ужаса, когда липкие, склизкие последствия ее действий покрыли ее живот.

Может, он и проиграл битву, но Гослинг выиграл войну. Душ или ванна были для него гораздо, гораздо лучшим полем боя, потому что мокрый Гослинг — это сексуальный Гослинг. Некоторые пони под дождем были сексуальнее, чем после него, и он был одним из таких пони. Чихнув, Гослинг продолжил использовать Селестию как салфетку, надеясь оставить ее настолько испачканной, что у нее не останется другого выбора, кроме как отступить на выбранное им поле боя.

* * *

Ровный стук воды о кафель душа очень напоминал дождь. Сверху падали капли, а по бокам распылялись полезные струи. Они пригодились для чистки крыльев, труднодоступных мест и особенно одного труднодоступного места под крупом. Душевая Селестии была такой же большой, как гостиные или салоны некоторых пони, потому что она была огромной бегемотихой, которой требовалось много места, чтобы расправить крылья.

Бледно-розовая кожа белого аликорна стала еще более возбуждающе-розовой от горячей воды. Закрытый душ был наполнен паром, тяжелым паром, который раскрывал поры и вызывал приятное жжение на коже, делая хороший скраб еще более приятным. Крупный аликорн и пегас поменьше настороженно следили друг за другом, ведь каждый знал, на какие уловки способен другой.

В конце концов, поле боя принадлежало Гослингу.

Вода блестящими струйками стекала по бокам Селестии, следуя за вздувшимся изгибом живота. Ее нынешнее состояние свидетельствовало о предыдущем завоевании, которое, как ни удивительно, тоже началось с укуса, только укусила она Гослинга за шею, переживая свой собственный лошадиный момент. Разъяренный пегас отплатил ей единственным доступным ему способом, и результатом стало ее нынешнее пухлое состояние.

Повернувшись, Гослинг рискнул открыть Селестии свой зад, чтобы сосредоточиться на ней. Он прикоснулся к ее кьютимарке и почувствовал странное магическое покалывание от ее проекции через шкуру. Это было электрическое, манящее чувство, подстегивающее его к поиску других ощущений. Проведя щекой по влажному, немного облегающему изгибу ее широкой спины, он двинул голову вверх, против шерсти, и остановился только тогда, когда его нос оказался в нескольких сантиметрах от ее репицы, которая зашевелилась в предвкушении его щедрых ласк.

Немного вытянув шею, вытянув губы и потянувшись, Гослинг обхватил ими хрупкую репицу Селестии. Он пощипал зубами ее край, и ощущение того, что его зубы сжимают плоть, воспламенило его мозг желанием. Он чувствовал твердые косточки ее хвоста под тонкой кожей и был осторожен, помня о том, как чувствительна эта область. Его ласки были нежными, добрыми и ласковыми.

Левое заднее копыто Селестии топнуло по плитке с мягкостью далекого раската грома, и звук эхом отразился от множества белых плиток. Гослинг продолжал покусывать, натягивая и растягивая тугую, как барабан, кожу на крошечных косточках внутри, он продолжал провоцировать реакцию, наслаждаясь тем, как его спутница корчится от его внимания.

Но этого было недостаточно.

После того как Селестия издала стон, он отпустил ее, открыл рот и высунул язык, который скрылся в пушистой впадинке, находившейся прямо под белыми бархатным крупом Селестии. Краем языка он потрогал скопление нервов, которые, как он знал, таились там, и был вознагражден дрожью всего тела мокрой, пышущей паром аликорны. Когда она начала слишком сильно извиваться, он убрал язык и стал ждать, позволяя предвкушению нарастать.

Будучи нетерпеливой, крупная кобыла сделала полшага назад, ожидая, когда язык Гослинга продолжит свою работу. Произошла оранжевая вспышка, и Гослинг снова вторгся в тайные складки ее плоти своим самым ловким органом, которым он, словно кистью, провел по самым чувствительным местам. Было очевидно, что он доводит ее до исступления, потому что ее круп то вздрогнув, поднимался выше, чтобы обеспечить больший доступ, то сжимался, пытаясь оградить себя, когда ощущения становились непреодолимыми.

— Ни один другой… — Селестия задыхалась, почти выдыхала, — пони… никогда не делал… того, что ты… делаешь… прямо сейчас! — Ее спина выгнулась дугой, все мышцы свело спазмом, и она зажмурила глаза. — Это… зуд… я никогда… не знала, что… он у меня есть!

На щеке Гослинга появилось ощущение сияющего жара, проникающего на челюсть. Она уже проявляла признаки потребности. Ее маленькая тугая ложбинка была ярко-розовой и сжималась, щекоча бархат его челюсти. Чуть ниже ее щель нуждалась в дополнительном поощрении. Ее скрытые губы — чистая, аккуратная, почти незаметная складчатая расщелина — приобрели аляповатый розовый цвет, но еще не стали пухлыми и не подмигивали.

Чтобы разжечь солнце жгучего вожделения, Гослинг усилил давление и стал настойчиво проникать в потайные складочки под ее крупом. Язык разминал кожу — местами рыхлую, местами тугую — растягивал ее, тянул из стороны в сторону, вверх и вниз, а затем, зная, что это подтолкнет ее к краю, начал совершать круговые движения. Совсем рядом с его ухом раздалось развратное влажное хлюпанье — награда за хорошо выполненную работу.

Вода из душа почти незаметно билась об их тела.

Она стекала по множеству мелких складочек, образовавшихся, когда Селестия выгибала спину и покачивала крупом, а затем каскадом стекала по любопытному языку Гослинга. Объемные, широкие задние конечности Селестии раскачивались из стороны в сторону, а мышцы ее ягодиц напрягались и подрагивали. Стиснув зубы, она уперлась лицом в твердый край мыльной полки, пытаясь перебороть потребность в разрядке, в облегчении.

Слабые звуки нетерпеливых ласк Гослинга почти заглушались ровным ритмом падающей воды, но влажные хлюпающие звуки, доносившиеся из горячей возбужденной промежности Селестии, почти эхом отражались от стен душа. Её губы теперь были пухлыми, набухшими, увеличившимися более чем в два раза, а тугая, компактная щель — почти невидимая на просторах белого цвета, скрывавшего её потаённые места, — теперь была видна и манила, умоляя о внимании.

Крошечная розовая кнопочка выскочила наружу, как глупая кукушка, выглядывающая из часов, а затем снова исчезла с цепким чмоканьем, похожим на звук ножа, которым протыкают банку с вареньем. Аромат ванили смешался с цитрусовым запахом мыла, и Гослинг продолжил свое занятие. Нижняя часть крупа Селестии будет самой чистой во всей Эквестрии — по крайней мере, до тех пор, пока он не устроит там беспорядок.

Подмигивающий узелок Селестии появился еще раз, потом еще, и вскоре он зашевелился с регулярностью метронома. С каждым подмигиванием капельки маслянистого секрета смешивались с текущей водой и блестели в слабом сиянии верхнего света. Рог Селестии со скрипом прошелся по плитке, оставив на ней царапины, которые придется исправлять заклинанием.

Вытянув шею, Гослинг отстранился, задыхаясь и наполняя легкие ароматным паром. Селестии это не понравилось, и она вильнула задом из стороны в сторону, выпрямившись во весь рост, а ее уши опустились в покорной, почти умоляющей позе. Взяв паузу, чтобы расслабить шейные позвонки, он сделал небольшой перерыв, чтобы разобраться в себе и подготовиться к тому, что последует дальше.

От его движений затвердевший член шлепался о живот, что было почти болезненным ощущением, усугубляемым жжением от горячей воды. Будучи молодым, он всегда был полон до отказа, и в его яйцах уже ощущалась тупая боль, которую он старался не замечать. Так или иначе, эта боль скоро пройдет, а пока, если он хотел, чтобы солнце зашло, ему нужно было заставить ее засиять.

## Грязные разговоры

* * *

Перед Гослингом стояла грандиозная задача, и звали ее Селестия. Был только один верный способ свалить гиганта, и это было осторожное, внимательное отношение. Она была чувствительна, слишком чувствительна в этом маленьком месте, и ее возбуждала косвенная стимуляция. Это был, пожалуй, самый сложный из всех его уроков, и он все еще пытался разобраться в нем. Стоя в горячей воде, бьющейся о его натянутую кожу, Гослинг наблюдал за тем, как Селестия подмигивает, и понимал, что лучший способ довести ее до кульминации — это как-то манипулировать ее естественными движениями, чтобы у нее был избыток возбуждения. Нужно было управлять быстрыми движениями ее плоти, чтобы она достигла кульминации.

Она стояла у причала, обозначенного флажками, дрожа, возбужденная до такой степени, что некоторые пряди ее хвоста снова стали физическими. Насыщенные влагой, эти пряди прилипли к ее плоти, к ее щелям и расщелинам. В то время как ее круп напрягся, подтягиваясь все туже, чтобы подняться повыше, трепетная звездочка ее промежности растянулась в длину, что еще больше натянуло возбужденные, манящие складки ее щели-расщелины. Гослинг знал, что Селестия может довести себя до оргазма, просто напрягая свой круп и натягивая кожу здесь, вокруг своего подмигивающего, возбужденного клитора, потому что она однажды продемонстрировала ему это.

— Не стой так… — Селестия задыхалась, хрипло дышала и умоляюще причмокивала. — Это нечестно — завести меня так далеко, а потом не закончить работу. Порадуй свою принцессу!

Да, но как? Придерживаться старых проверенных методов? Попробовать что-то новое? Возможно, что-то рискованное? Раздвинуть границы между болью и удовольствием? Начало было положено укусом, возможно, что-то столь же возбуждающее может довести дело до еще неизведанных плато извращений. Закрыв глаза, Гослинг позволил другим своим чувствам наслаждаться: запахом мыла, ванильным мускусом, исходившим от перевозбужденных анальных желез Селестии, звуками, которых было так много, что они переполняли все чувства.

С закрытыми глазами он ощущал лихорадочный, отчаянный жар, который как-то выделялся на фоне пара в душе. Он использовал этот теплый отблеск на своем лице, чтобы направить себя внутрь, стремясь к самому солнечному теплу. Когда его нос коснулся горячей плоти, Селестия подпрыгнула и пронзительно заскулила. Все еще слепой, он ощупывал ее, пытаясь представить, к чему именно прикасается, пытаясь увидеть это в своем воображении. Кожа местами была твердой, налитой кровью, и он чувствовал пульсацию в твердом участке кожи, который, как он знал, находился чуть ниже ее напряженного ануса.

Когда вся эта кровь заполняла эту область, подпитывая механизм возбуждения и размножения, Гослинг подумал о том, каково это. Проникновение было самым страшным и тяжелым, возможно, самой сложной частью любви к аликорну. Кровь аликорна имела более высокую температуру, чем у других племен, и входить в нее с излишним усердием было верным способом причинить себе боль. Это было все равно что залезть в слишком горячую ванну: нужно было понемногу опускаться в нее, иначе можно было быть наказанным жгучей болью. К жаре — ее жаре — лучше относиться с осторожностью, чтобы не обжечься.

Он позволил своему носу опуститься ниже, следуя по мягким, приятным изгибам ее тела. Он провел носом по скользкому, маслянистому участку, который дрожал от его прикосновения, маня задержаться и исследовать его. Плоть двух губ, прижавшихся к его мордочке, была твердой, как железо, — непроницаемая дверь, открывающаяся только для приглашенных. Во время своего медленного, ленивого прохода он слегка прикусил одну из губ, просто нежно и с любовью, чтобы дать ей понять, что он вернется.

Каждый взгляд Селестии вызывал появление красно-розовой шишечки в форме сердца, она высовывалась между плотно закрытыми дверями крепости ее женственности, а затем удалялась, ведя себя как застенчивая дебютантка, которая не знает, хочет ли она участвовать в котильоне. Когда он проходил мимо, Гослинг почувствовал, как она выскользнула и одарила его своим прикосновением, маленьким клиторальным поцелуем, напоминанием о том, что нужно зайти и поздороваться. От нее исходило обжигающее тепло. Почувствовав прикосновение пуха Гослинга к своему чувствительному, скрытому от посторонних глаз органу, Селестия завелась, и ее тело на какое-то время напряглось.

Кожа из твердой превратилась в мягкую, когда Гослинг провел мордочкой по изгибу ее промежности и скользнул под нее. Когда вода попала ему в нос, он фыркнул, отчего ноги Селестии слегка раздвинулись, увеличив угол обзора. Здесь были соски, а также нежная выпуклость ее живота. Там была жизнь, жизнь, которую он помог создать, — факт, который все еще поражал его воображение все эти месяцы спустя. Высунув язык, он провел им по одному соску, потом по другому и был вознагражден шипением. Награжден? Предупрежден? Трудно было сказать. Сейчас он стоял с головой в самом опасном месте — между ее бедрами, мощными, мясистыми бедрами, которые могли бы раздавить мраморные глыбы между ними.

Немного отступив, он снова двинулся вверх по идеальному изгибу, и от его медленных, дразнящих движений спина Селестии выгнулась. Когда он открыл глаза, то увидел зрелище, от которого его охватило желание. Спазмированные мускулы его члена бились о живот, а горячая вода, стекавшая по бокам, заставляла кожу на его члене зудеть.

Боль только усиливала его возбуждение, но он вынужден был игнорировать ее.

— Гослинг, — голос Селестии был настолько же нуждающимся, насколько властным и требовательным, — мне нужно, чтобы ты трахнул языком мою жеребячью дырку, и чтобы ты сделал это прямо сейчас! Сверху, а не снизу! Я слишком возбуждена!

— Ты грязная девчонка, ты ведь знаешь это, да? — От одних его слов Селестия крепко зажмурилась, и он понял, какую силу имеет его бронкский акцент над великолепным белым аликорном.

— Гослинг, не хочешь ли ты повесить мои бархатные портьеры на свой карниз? — Селестия спросила сладким, почти навязчивым тоном, пока одно копыто нетерпеливо топало по фактурному, шершавому полу.

Хитрый пегас не спешил отвечать:

— Ну, да, наверное…

— Ну что ж, приступай к вылизыванию! Порадуй свою принцессу, и я вознагражу тебя по достоинству!

Хмурый, непокорный, молодой и глупый, Гослинг не хотел, чтобы ему указывали, что делать. Появился его язык, ловкий проникатель, скользкий захватчик, которому нравилось пробираться в новые интересные места. Он прижал кончик языка к твердому участку кожи, который находился как раз между пухлой, набухшей вульвой Селестии и сжатым, морщинистым входом в маленький храм, тайную часовню, где он поклонялся.

Вместо того чтобы спуститься вниз, как от него ожидали, он поднялся вверх. Он ощутил на языке плотные морщинки и бугорки, и слабый вкус ванили приветствовал его. Селестия издала лошадиное мычание, ее бока значительно расширились, когда она наполнила легкие паром из душа. Шершавая, бугристая текстура его языка приятно тёрлась о неподатливую, морщинистую кожу трепещущего ануса Селестии. Ванильный вкус — кастореум из ее анальных желез — был не столько сладким, сколько с приятной, пикантной горечью.

Он совершал медленные, ленивые круговые движения, но при этом тянул вверх, все сильнее сжимая пухлые складки ее вульвы вокруг подмигивающей королевской драгоценности, спрятанной в глубоких, манящих складках королевского хранилища. После нескольких облизываний он был вознагражден хныканьем и принялся за дело, которое, несомненно, потребует много времени. Облизывая упругий сфинктер плоти прямо под крупом Селестии, Гослинг наслаждался своим маленьким ванильным лакомством: аромат наполнял его нос, а рот — вкус.

Тугая, розовая, идеальная маленькая выемка Селестии тоже заслуживала ласки, и Гослинг не преминул это сделать. Делались круги, потом крестики, потом еще круги, потом еще крестики, но все это время он поддерживал давление снизу вверх, чтобы все внизу оставалось натянутым. Морда Селестии была устремлена к потолку, длинная стройная шея и спина представляли собой одну длинную непрерывную дугу. Потянувшись крыльями назад, она почти ухватилась за бедра, за пышные, извилистые выпуклости своих обеспеченных задних конечностей, и раздвинула их, раздвигая бархатистые щеки, чтобы дать Гослингу лучший доступ.

Она хотела, чтобы ее трахнули языком? Это можно было бы устроить, но Гослинга в данный момент не интересовала ее жеребячья нора. Он был почти загипнотизирован любопытной, почти жевательной текстурой ее ануса. Когда он прижал к нему язык, он сжался сильнее, и плоть отодвинулась назад с восхитительным сопротивлением. Наклонив голову, он сменил тактику и стал использовать длинный язык как пилу, проводя им взад-вперед по входу, часто скрытому ее крупом.

Поток липкой, скользкой жидкости хлынул из щели Селестии, которая теперь была яростно красной, цвета разъяренного, сочащегося, неистового вулкана. Темп подмигивания ее клитора теперь напоминал поршневой шток, приводимый в движение паром, и двигался со скоростью локомотива, несущегося по рельсам на полном ходу. Сверхчувствительный набалдашник плоти был вынужден протискиваться сквозь барьеры, намертво запертые наглухо, и каждое появление извращенной жемчужины принцессы Селестии сопровождалось развратным хлюпаньем, а не взрывом горна, оглушительно возвещавшего о прибытии принцессы.

А Селестия определенно нуждалась в объявлении о своем прибытии.

Не став больше дразнить вход, Гослинг принялся энергично выбивать заднюю дверь и принялся за работу языком. Кончик его языка был похож на ключ, он тыкался и тыкался в поисках гостеприимной щели, в которую можно было бы проскользнуть. Он был груб и резок, никаких нежных движений, не сейчас. Нужны были жесткие агрессивные действия, и от его действий расщелина Селестии натянулась, как барабан. Он толкал и пихал не только язык, но и мордочку, и нос, ударяясь о пылающую плоть, которая оказывала лишь символическое сопротивление.

Гослинг был полон решимости проникнуть в знаменитое ванильное укрытие Селестии, и когда плоский и разгоряченный кончик его языка нашел нужный угол, он рванулся вперед. Сначала она сопротивлялась — она всегда так делала, это был рефлекс, — но его настойчивость была вознаграждена, когда она расслабила сфинктер настолько, что он смог нарушить святость потайной часовни тайных ванильных удовольствий. Он был цепким, и маленькие бугорки сразу за входом упирались в его язык, создавая восхитительное трение. Ему пришлось надавить сильнее, чтобы продолжить, и, проникая глубже, он почувствовал, как она крепко обхватила его, схватила и сжала во время этого странного, интимного поцелуя, когда он касался ее самых тайных, уязвимых мест.

Сделав несколько проникающих движений языком, он отступил, пока не потянул мышцу или не получил судорогу. Исследовать эту древнюю часовню, этот скрытый храм было опасно, и, возможно, когда-нибудь, когда он станет опытным исследователем, он проникнет в его глубины. Но сегодня такой день не наступил. Он отступил с влажным хлопком, очень похожим на звук пробки, вылетающей из бутылки шампанского.

— Да, ты грязная девчонка, не так ли… Я только что вторгся своим ртом в твою салатницу… — Гослинг не успел договорить, потому что ему в лицо хлынул обильный поток секрета, часть которого попала прямо в глаз, отчего мышцы лица затрепетали от боли. Он повернул лицо к душевой лейке, чтобы промыть глаз, и тут из сочащейся вульвы Селестии хлынул еще один поток жирной, мускусной жидкости. На этот раз поток вырвался наружу, намочив Гослинга, оставив его скользким и блестящим в мягком теплом сиянии верхнего света.

Третий взрыв породил поток как из брандспойта, который лился, как потоп, секунду, показавшуюся вечностью, а затем превратился в ровную струйку, стекавшую между дрожащих задних ног Селестии. Жидкость была вязкой, тягучей и свисала вниз длинными лентообразными прядями, которые, казалось, тянулись неимоверно долго, прежде чем оборваться.

— Ты… ты только что кончила от звука моего голоса? — спросил Гослинг, пока ванильно-кисловатый аромат сексуальных выделений аликорны будоражил его ноздри. Он подождал, но ответа от его спутницы не последовало — она, казалось, все еще терялась в своей кульминации. Его глаза, жадно смотревшие на нее в этой позе, впились в нее, и он уставился на ее влажную, блестящую шею — его любимую часть тела. Она была прекрасна, совершенна, и как раз в тот момент, когда он собирался это сказать, его снова обрызгало, когда Селестия вильнула в его сторону крупом.

Он был отмечен альфа-кобылой из альфа-кобыл.

Она пыхтела, высунув язык и свесив его из пасти, а ее морда по-прежнему была устремлена в потолок. Ее бока вздымались, как мехи кузнеца, а распластанный круп был освобожден, когда ее крылья опустились на пол душевой. Ее перья были взъерошены, растрепаны, но все равно оставались безупречными — свидетельство сексуально безупречного существа. Подрагивающие мышцы задних ног заставляли ее покачиваться, а мускусный поток продолжал сочиться из ее спазмирующей расщелины.

Это был урок для Гослинга, еще одно доказательство того, что не обязательно набрасываться на клитор и начинать его грызть. Непрямая стимуляция привела ее к одному из самых сильных оргазмов, которые она испытывала, судя по тому, что он видел. Послышался слюнявый хлюпающий звук, за которым последовал вздрагивающий от облегчения стон, отразившийся от кафельных стен.

Гослинг, как послушный ученик, смотрел на свою учительницу широкими, обожающими глазами, следя за каждым ее движением, пока она приходила в себя. Даже сейчас она была величественна, с ее болтающимся языком, косящими глазами, трепещущими веками и мягкими, хлюпающими послеоргазменными выделениями мускусной, сморщивающей ноздри женской секреции, которые грозили спровоцировать Гослинга на разрушающую достоинство реакцию флемен[1]. Хотя он знал, что все сделал хорошо, какая-то часть его души жаждала похвалы, но Селестия была не в том состоянии, чтобы ее высказать.

Ухмыляясь, самоуверенный и наглый, Гослинг сделал шаг назад и позволил своей подруге прийти в себя.

## Солнечный удар

* * *

— Твой глаз выглядит немного красным, Гослинг, — сказала Селестия своему спутнику в душе, пока ее задние копыта цокали и клацали по фактурному каменному полу. — Разумеется, ты никому не будешь объяснять, как твой глаз оказался в таком состоянии. — Ее круп все еще подрагивал, а из чересчур возбужденных петель стекала полупрозрачная жидкость.

— Да, мои губы на замке, — ответил Гослинг, с ухмылкой глядя на большую белую кобылу. — Жаль, что твои нет. — Когда кобыла рядом с ним зафыркала, он навострил уши, а его ухмылка расширилась. Он придвинулся поближе к жене и потерся своим покрытым пятнами телом о ее тело. В его горле послышался звук благодарности, а затем, дерзко вздернув бровь, он сделал то, что умел лучше всего, — бесстыдно заиграл. — Когда придет время позаботиться обо мне, я буду внимательнее следить за тем, куда целюсь.

Возможно, устав от нахальства меньшего пегаса, Селестия заставила его замолчать единственным известным ей способом: она поцеловала его, прижимаясь к нему всем своим ростом, весом и силой, чтобы заставить его подчиниться. Конечно, Гослинг отбивался, даже когда его ноги подкашивались, а воздух наполняли звуки шлепков плоти внизу — звуки, которые заставляли уши Селестии поворачиваться и вращаться с живым интересом.

Без предупреждения Селестия ворвалась в его тело, но он должен был этого ожидать. Ее язык обладал удивительной силой, несомненно, свойственной земным пони, и ему стоило больших усилий выдержать ее ласковое нападение. Уже немного уставший и измученный от усилий, он подчинился ее господству, пока ее грубый язык метался по крыше его рта.

Она надавливала на его губы с почти зверской свирепостью и с силой втягивала в себя воздух, высасывая из него воздух, доводя его до головокружения. Его ноги стали похожи на резиновую лапшу, а яйца сильно, очень сильно болели. Казалось, будто в его аккуратной мошонке, самой хрупкой части анатомии, которая находится высоко под хвостом — уникальная особенность анатомии пегасов, — бьются два новых сердца.

Когда Гослинг отстранился, чтобы снова вздохнуть, он посмотрел на нее покорными, но вызывающими глазами. Его резкий вдох почти сопровождался свистом, а в самой толстой части шеи слышалось низкое лошадиное урчание. Жжение в глазу отвлекало и мешало стоять в храбром повиновении:

— Ты только подожди, кобыла, однажды я тебя прикончу.

Селестия надменно фыркнула — для разминки, — а затем издала мощное фырканье, от которого вода тонкой струйкой брызнула из ее ноздрей. Она вскинула голову, наклонила уши вперед над мордой, и в ее глазах вспыхнуло жуткое чувство веселья. Задние ноги, казалось, все еще не утратили своей силы, и она поднялась во весь рост, возвышаясь над Гослингом.

На мгновение показалось, что ее рог заденет широкую душевую лейку.

— Я Сол Инвиктус…

— Да, ты — Непобедимое Солнце, но я могу заставить тебя стонать, как маленькую грязную школьную кобылку, ты, самодовольная девка. — Бесстрашно подняв бровь, Гослинг уставился на свою гораздо более крупную подругу со всей храбростью и глупостью юности. От полного уничтожения его спасало только то, что он был красив, и он цеплялся за это знание, как за щит.

— Не заставляй меня уничтожить тебя. — В глубине холодных, бесстрастных слов Селестии таился призрак невыразимого сексуального извращения. — До сих пор я была мягкой, но могу быть и жестокой.

— Эх, я тебя не боюсь, делай что хочешь, Большая Ложка. — Как только слово "ложка" вылетело из уст Гослинга, он понял, что влез под шкуру Селестии. Шепчущий голос в глубине его сознания умолял его подумать о самосохранении, но, глядя в рот Селестии с идеальным круглым "О" от шока, он проигнорировал этот раздражающий голосок и подумал о том, как Селестия выглядит, когда смотрит на него из-под ног.

Было гораздо безопаснее дразнить дракона.

— Ты выглядишь мило с таким приоткрытым ртом, — сказал Гослинг, продолжая лететь в опасное, неизвестное небо. — Если ты собираешься заставить меня подчиниться, у меня есть чем занять твой рот.

— Гослинг… — Во время долгой беременной паузы, последовавшей за единственной фразой Селестии, Гослинг почувствовал, как горячая колючка магии обвилась вокруг его тела, а рог аликорна засветился светом, сравнимым с солнечным. Он был вынужден прищуриться, а затем отвернуться, и его уши навострились, когда он услышал остальную часть того, что хотел сказать его партнерша: — Приготовиться, солдат!

Даже когда что-то сжималось, разминалось невидимыми силами, тренировка Гослинга взяла верх, и он собрался с мыслями. Щекотка магии была довольно теплой, а теперь это ощущение переползло на его яйца, отчего мышцы паха свело судорогой. Селестия опустила голову, чтобы быть ближе к нему, и в ее глазах читались обещания десяти тысяч невыразимых жестокостей, которые можно совершить за одну ночь — бесконечную ночь, потому что она контролирует солнце.

— Маленькая Ложка должна знать свое место, и она должна быть наготове, — сказала Селестия, прикоснувшись губами к уху Гослинга и заставив его дернуться. — По крайней мере, ты представил свое оружие для осмотра, Маленькая Ложка.

— Итак, вы хотите помочь мне отполировать мою пику? — спросил Гослинг, размышляя, как далеко он может зайти. — Ей не помешает немного блеска! — Его член мягко, но властно дернули, и следующие слова, которые он собирался произнести, замерли у него в горле. Теперь в голове у него все плыло, странная смесь удовольствия и боли.

Волнообразное ощущение перемещалось вверх и вниз по его длине, сжимаясь у основания, ослабевая вдоль ствола, а затем на кончик надавили скрежещущие челюсти. Ему пришлось бороться, чтобы не ослабеть, а когда его яйца сжались, задние ноги попытались предать его. Ощущения были настолько приятными, что его глаза чуть не закатились, а сам он покачивался на месте.

Еще один болезненный рывок заставил все его тело напрячься, и он напрягся, желая получить удовольствие, а не боль. От его живота и задней части тела исходило золотистое сияние, ослепительный, яркий свет, а магия Селестии продолжала манипулировать им так, что он даже не мог понять.

Его бедра затряслись, и он непроизвольно застонал. Желание, настоятельная потребность во что-нибудь вонзиться уже сводили его с ума. В животе заныла боль, которую не могло удовлетворить ничто иное, как теплое, жаждущее, желающее тело, извивающееся под ним. Пегас испытывал отчаянную потребность не доставлять своей подруге удовольствия наблюдать за тем, как он извивается, но он был бессилен против ее сексуального колдовства.

Вдоль спины он чувствовал, как сокращаются и напрягаются его мышцы, а внизу все стало казаться странным. Магия Селестии… ползла… по входу в его член, проникала в уретру и прорывалась внутрь. Приятная вибрация дразнила его изнутри, истощая силы и лишая желания сопротивляться. Жар был горячим, он разливался внутри него, как коварная жидкость, касаясь его там, где его никогда не касались, и жужжала, как целый рой пчел, устроивших улей в его паху.

Селестия прошептала ему на ухо:

— Покорись мне, Маленькая Ложка, и я буду милосердна.

В ответ Гослинг был вынужден выдохнуть один-единственный слог:

— Нет!

— Да будет так. — Губы Селестии приникли к уху Гослинга, и никогда еще не было более сладкого и благонамеренного мучителя. — Сейчас ты получишь страшный урок, мой ученик.

Что-то ползло по его заду, и было очень любопытное ощущение, что оно скользит по его отверстию. Теперь он чувствовал давление, что-то давило, что-то невидимое и требовательное. Ситуация изменилась, и Гослинг был полон решимости исследовать этот новый рубеж со всей храбростью, на которую был способен.

Он застонал, почувствовав, как его раздвинули и что-то толкнуло внутрь. Теперь что-то билось о корень его члена изнутри и наполняло его задний проход невиданным ранее теплом. Это не было похоже ни на что, что он когда-либо испытывал, и с криком он сломался. Потянувшись, он вцепился в переднюю ногу Селестии, прижимаясь к ней шеей, и упал бы на пол, если бы она не держала его за задние конечности. Одна передняя нога еще плотнее обхватила колено Селестии, и язык Гослинга вырвался из его раззявленной пасти.

Ощущения внутри уретры напоминали зубную нить, но при этом приятно пульсировали, двигаясь по всей длине его ствола. Он лишь смутно осознавал, что его хвост приподнят и отодвинут в сторону. Внутри ануса что-то стучало, как колотящееся сердце, и от этого чего-то исходил невероятный жар, заставлявший его яйца болеть от желания опорожниться. Что касается яиц, то их сжимали и разминали в мошонке; когда давление достигало максимума, его задние ноги подрагивали и топали в ответ.

— Будь храбрым, солдат, еще немного, — прошептала Селестия, и ее слова, словно сильное пламя, обожгли его ухо. — Это не будет похоже ни на что, что ты когда-либо испытывал, обещаю.

Гослинг не знал этого, но его простатой манипулировали.

Болезненный мышечный спазм пронесся по задним ногам Гослинга, лишив их силы. Мышцы натянулись так туго, что его ноги подкосились и сложились вместе, пытаясь укрыть нежный пах от дальнейших ощущений. Звезды плавали в черной глубине, которая была внутренней стороной закрытых век Гослинга. Он был бессилен и только и мог, что оставаться в сознании, пока все это продолжалось.

Изнутри на него давило нечто, с силой ударяясь о мягкие мясистые места, спрятанные у корня его тонкого, обтекаемого пегасьего члена. Это оказалось чересчур, и шлюзы прорвались. Самая большая порция спермы, которая когда-либо вытекала из Гослинга, вырвалась наружу, как пушечный снаряд, под действием огромного давления. Каждая мышца живота сжалась, вытесняя воздух из легких, и поток спермы ударил в пол с такой силой, что грозил расколоть каменную плитку. Звук, который он издал, был потрясающим, яростным, сильным, как брызги, и спина Гослинга выгнулась дугой, а тело напряглось в ожидании второго семяизвержения.

Как-то так получилось, что второе было еще хуже, чем первое, которое, как выяснилось, просто расчищало путь для того, что должно было произойти. Из-под стиснутых зубов Гослинга вырвался истошный крик, и вторая струя начала вырываться на свободу. Она с грохотом пронеслась по уретре, словно пушечное ядро, которое почти не вмещалось в отверстие пушки. Давление, давящее на него прямо из заднепроходного отверстия, усилилось, и Гослинг понял, каково это — быть лимоном, из которого выжимают сок.

Второй выстрел ударился о каменный пол с достаточной силой, чтобы отскочить, и разбился на тысячу мельчайших капелек, которые смыло бурлящей струей воды. В стоке закружились белые вихри и множество мелких белых и серых волосков. Гослинг не мог даже пошевелить бедрами — его парализовало собственное семяизвержение, которое теперь вырывалось из него стремительным потоком. Мокрые брызги, падающие на пол, не были слышны Гослингу, который почти оглох от грохота крови в ушах.

Его мышцы болели, когда спазм несся галопом по его ногам, и безжалостные копыта глубоко врезались в плоть. Теряясь в страшных муках самого сильного оргазма в своей жизни, Гослинг плакал, как жеребенок, и бился о мягкий пух идеальной белой ноги Селестии.

Сперма продолжала выплескиваться из кончика его члена не менее тридцати секунд, сначала сильными струйками, а затем превратилась в капли с высоким давлением, выталкиваемые наружу мощной силой сжатия, терзавшей его внутренности. Удовольствие и боль слились в приятный, почти пьянящий теплый аромат, и Гослингу показалось, что он уносится вдаль на теплом облаке, залитом летним солнечным светом.

Селестия удерживала его своей магией, его дрожащее, трепещущее тело приподнялось над полом, а обильные, вязкие ленты спермы образовывали спиральные узоры, кружась по сливу. Как пьяница, которому дали слишком много вина, Гослинг был пьян, и он плакал, а его член дергался и размахивал, как палочка безумного дирижера.

Наконец он начал ослабевать и почувствовал нежный поцелуй в ухо, за которым последовали слова:

— Думаю, пора отнести тебя в постель, Маленькая Ложка.

## Многое из того, что было после

* * *

За всю свою короткую жизнь Гослинг не знал такой пустоты внутри себя. Его ноги все еще болели, все еще дрожали, все еще спазматически дергались, а живот был слишком чувствительным, чтобы к нему прикасаться. Как и многие другие, он слишком близко подлетел к солнцу и обгорел за свои старания. Не то чтобы он был против — наоборот, этот опыт открыл ему глаза, — но в глубине его мозга таились мучительные мысли, лихорадочные фантазии о том, какие еще новые встречи ждут его впереди. Когда он придет в себя, ему придется снова бросить вызов ее господству, просто чтобы испытать последствия.

В конце концов, в другой жизни и в другое время Селестия была богиней плодородия.

И тут ему в голову пришел вопрос, который требовал задать его мозг:

— Солнышко, как ты научилась делать то, что только что сделала?

— Это было волшебство, рожденное необходимостью, — ответила она, и голос ее звучал сонно. — Спи, Маленькая Ложка.

— Как это было необходимостью? — Он чувствовал теплое тело Селестии, прижавшееся к его спине, и в постели эта поза особенно наглядно показывала, насколько она его превосходит. Она была большой, она была пугающей, она была древней, она была Большой Ложкой, и он любил ее больше, чем можно выразить словами.

— Диета, плохое здоровье, болезни… Это были тяжелые времена, Гослинг, и жеребцам было трудно эякулировать. Нам с Луной приходилось иногда помогать им. Выступая в роли богинь плодородия, мы с помощью магии выжимали каждую драгоценную каплю и возвращали племена с самой грани вымирания.

Вытянув шею, Гослинг искал прохладное место на подушке, чтобы прислониться щекой. Когда он отступил слишком далеко, Селестия потянула его назад, несомненно, желая, чтобы он оставался рядом. Одна передняя нога перемещала его тело с почти материнской нежностью. Будь у Гослинга побольше ума, он мог бы удивиться тому, как такая сильная пони может быть такой нежной.

— Почему я никогда не могу прижаться к твоей спине? — спросил Гослинг, заполняя своими словами темную спальню.

— Потому что ты — маленькая ложка, — ответила она, а затем испустила мощный зевок, который мог бы поспорить с любым драконом. — И потому что я не хочу просыпаться утром от того, что что-то тычется мне в середину спины. Ты слишком мал… для него нет удобного места.

Озадаченный таким ответом, Гослинг корчился и метался в постели, пока не перевернулся на спину и не повернул голову так, что оказался почти нос к носу с большой белой кобылой рядом с ним. Его тело словно налилось свинцом, а попытки пошевелиться вызывали сильную боль. По крайней мере, это была хорошая боль, боль свершения. Он немного полежал, вдыхая выдыхаемый ею воздух, который пах горячей зубной пастой с корицей и словно обжигал нежную кожу у самых ноздрей.

— То, что ты видела. — Эти слова прозвучали гораздо более сонно, чем хотелось бы Гослингу. — Вся эта история. Взлеты и падения наций. Триумфальные успехи и впечатляющие провалы. Хотел бы я знать хотя бы малую толику того, что ты помнишь.

— Если я расскажу тебе кусочек истории, ты уснешь? — спросила Селестия сладким, сонным голосом. — Время восхода солнца наступит через несколько часов.

— Я не хочу слушать историю про горячих масляных пони. — Хотя он не хотел этого признавать, его веки казались тяжелыми. В таком тепле, в такой усталости, в такой пустоте ему хотелось заснуть и проснуться к сытному завтраку. Теперь, лежа на спине, он не чувствовал острой необходимости искать прохладное место на подушке для щеки.

Селестия запустила копыто под тяжелый плед, и его край уперся в шею Гослинга. Она начала совершать им медленные, ленивые круги, снова и снова по одному и тому же месту, и это вызвало у лежащего пегаса усталое, измученное хныканье. Если она продолжит в том же духе, Гослинг знал, что проиграет битву со сном и провалится в царство Луны.

— Есть история о самом впечатляющем успехе, который был и неудачей, — начала Селестия и вытянула задние ноги, чтобы устроиться поудобнее. Вся кровать заскрипела, когда она переместила свою массу, и жеребой живот занял более удобное для позвоночника положение. — Когда-то один пони-иммигрант из Фэнси производил зубную пасту с чесночным вкусом…

— Правда? — Глаза Гослинга широко распахнулись в темноте. — Ты что, дергаешь меня за крыло?

— Маленькая Ложка, помолчи и дай мне рассказать мою историю.

— Большая Ложка, твои сказки часто наполовину миф, прости уж меня за то, что я так говорю.

Это вызвало у Селестии хриплое хихиканье, от которого затряслась вся кровать. Внутренности Гослинга не были готовы к такому резкому движению, и все запульсировало, напоминая о том, что нужно не шевелиться, а не то. Копыто, совершающее приятные круги по его шее, не ослабевало, не замедлялось, и, несмотря на боль в паху, от ее легких прикосновений Гослинг покрылся мурашками. От этих контрастных ощущений по телу пробежали мурашки.

— Этот пони из Фэнси, — сказала Селестия, не делая ничего, чтобы защитить свою репутацию, — он был убежден, что зубная паста со вкусом чеснока станет следующей сенсацией. Следующей великой инновацией. Он был убежден, что пони так понравится вкус зубной пасты со вкусом чеснока, что произойдет революция в области гигиены зубов. Поскольку ему так нравился чесночный вкус, он полагал, что все пони разделяют это.

Навострив уши, Гослинг ждал развязки, прикола, погружения в абсурд, столь характерного для историй Селестии. Он любил ее за ее истории, за ее шутки. Эта кобыла, пережившая так много исторических событий, любила абсурд, нелепость, рискованную бессмыслицу, фарс и глупость, которые были побочным продуктом цивилизации.

Гослингу пришло в голову, что Селестия выдавливала из него семя, как зубную пасту из тюбика.

— Он ни разу не подумал о том, что пони чистят зубы, чтобы избавиться от резких запахов, таких как чеснок и вонючие сыры. — Селестия вздохнула — тоскливый звук в темноте, — и копыто, делавшее маленькие круги по шее Гослинга, переместилось в другое место, опустившись ниже и прижавшись к непокорному пуху на его груди. — Он следовал за своей мечтой, трудился и жертвовал всем, чтобы ее осуществить. Он работал на многих работах, сделал себе имя, заработал репутацию, а когда пришло время, занял и вложил свое состояние в создание фабрики зубной пасты в городе Филлидельфия.

Мягкое, успокаивающее журчание голоса Селестии действовало на Гослинга удручающе, и его веки потяжелели. Легкое, ласковое прикосновение копытца жены к его красивому загривку каким-то образом заставило расслабиться все его напряженные, сведенные в кучу мышцы. Постель была теплой, даже слишком теплой, и это способствовало непреодолимому ощущению сонливости.

— Публика восприняла это как новинку, прикол, шутку… и, к моему собственному удивлению, пони покупали зубную пасту. В магазинах она закончилась, и пришлось постараться, чтобы полки были заполнены. Этот пони верил, что находится на пороге революции в области гигиены зубов, о которой он мечтал. Его мечты, без сомнения, казались ему вполне достижимыми. Как и маленькие счастливые жеребята-пегасы, которые думают, что смогут как-нибудь долететь до Луны. Всегда есть те, кто изо всех сил старается достичь этой мечты, и пони из Фэнси тоже.

Гослинг позволил одному глазу закрыться, но не другому. История была интересной, и теперь он должен был дослушать ее до конца. Селестия, словно сказочный паук, заманила его в свою паутину, и теперь он был бессилен ей сопротивляться. Он подавил зевок и прижался чуть ближе к своей подруге, наслаждаясь манящими изгибами ее тела.

— Даже я участвовала в этой шутке и оставила много тюбиков этой зубной пасты в комнатах своих учеников. Увы, прикол надоел, шутка перестала быть смешной, а оставлять в ванной тюбики с чесночной зубной пастой можно было лишь очень недолго. Вся Эквестрия ждала следующей шуточной новинки… а у этого пони из Фэнси мечты рухнули, когда он понял, что произошло.

— Что случилось? — спросил Гослинг, его слова звучали невнятно из-за необходимости спать.

— Большой провал, — ответила Селестия, — одна мечта умерла, разбилась, погасла и зачахла. Этой мечте не суждено было сбыться… Но там, где закончилась одна мечта, началась другая, и этот пони из Фэнси собрал осколки, чтобы посмотреть, что с ними можно сделать. Вместо того чтобы бросить, вместо того чтобы сдаться, он решил работать с тем, что у него есть… и то, что у него было, стало зачатками империи приколов. Из скромных начинаний и глупой идеи возникла могущественная империя, и вся Эквестрия стала лучше и смешнее, потому что один маленький пони мечтал о зубной пасте со вкусом чеснока.

— На самом деле это очень интересно.

— Да, Гослинг, он подарил смех миллионам и стал любимым общественным деятелем. Филлидельфия выросла как город, чтобы поддержать его индустрию. Даже сейчас, спустя много лет после его смерти, его империя продолжает жить благодаря его сыновьям и дочерям. — Тарт Норманд Пай осмелился мечтать о зубной пасте со вкусом чеснока, и благодаря этому мир стал лучше.

Когда Гослинг собрался ответить, получился лишь зевок.

— Спокойной ночи, мой любимый глупый маленький пегас. — С этими словами она ласково поцеловала его в щеку.

— Подожди… — Гослинг боролся со сном, который грозил навалиться на него, как удушающее одеяло. — Подожди… это имя… Тарт Норманд Пай… оно кажется немного неправильным, не так ли? Избыточным.

— Иммиграция, Гослинг. — Эти мягкие слова щекотали ухо Гослинга. — Когда пони иммигрировали, имена были стандартизированы.

Тяжесть в веках оказалась слишком сильной, и Гослинг начал дремать. Как и любой пегас, он парил, дрейфуя среди облаков дремоты, и его крылья подрагивали у боков. Царство Луны манило его, и последними мыслями его сознания были надежды на то, что он увидит ее, что, возможно, он сможет провести с ней время, что, возможно, они смогут играть под звездами в бесконечной вселенной снов.

Как раз в тот момент, когда он был готов полностью оторваться от реальности, тонкие, идеальные зубы Селестии вцепились ему в шею, и он распахнул веки, издав пронзительный, гулкий вопль болезненного удивления. Укус был достаточно болезненным, чтобы запульсировать, и сразу же кожа стала горячей, слишком горячей.

— Прости, — сладко извинилась Селестия, прошептав ему на ухо. — Лошадиный момент.

1

Тараск

1

Флемен