# Абсолютно серый

MLPMihail

Совершенство достигается не тогда, когда больше нечего добавить, а когда больше нечего отнять.

Никогда еще пони, которому предстояло потерять так много, не выигрывал от этого так много. Для Дима потеря ведет к спасению, но стоит ли его душа спасения?

Пролог следует читать на свой страх и риск. Предупреждения о триггерах? Все. Для более случайных читателей рекомендуется начинать знакомство с историей с первой главы, а не с пролога. Сюжет становится все более светлым с каждой главой.

[Изображение: https://cdn.everypony.ru/storage/02/26/12/2025/02/15/a2b4b90023.png]

Все рассказы из вселенной Видверс

## Пролог

* * *

Уединившись в своей комнате, Диму больше нечего было добавить. И все же это не было совершенством. Это место стало своего рода тюрьмой — ужасная вещь, которую можно сказать о собственном доме, но от этого она не становилась менее правдивой. В какой-то момент он достиг почти идеального состояния скуки, эннуи, как это называется. Он достиг той точки, когда его уже нельзя было заставить заботиться о чем-либо.

Это казалось противоречием.

Дим Дарк родился в Доме Дарков, одном из старейших дворянских домов Эквестрии. Он был богат, привилегирован, получил домашнее образование и вырос в идеальном, хотя и несколько замкнутом мире Темного Шпиля, его семейного дома. Это было старое место, тонкий обелиск башни, чьи внутренности казались больше, чем сам город Кантерлот, или так говорили. Тех, кто не соглашался, закрывали на замок, а то и бросали в лабиринт, который, как говорили, находился глубоко в недрах башни. В любом случае, инакомыслящим здесь не рады.

Эксцентричный и, возможно, немного безумный, Дом Дарков пользовался репутацией, которую он культивировал, как любимый розовый сад. Из Дома Дарков вышло больше "плохих" волшебников, чем из любой другой семьи Кантерлота, — так утверждали клеветнические языки завистливых семей, состоящих из нечистоплотных имбецилов, вырожденцев и отвратительных примитивов. Дарки достигли совершенства, и у них была самая чистая родословная из всех семей в Эквестрии.

Возможно, потому, что они сочетались только друг с другом.

Это был мир Дима. Он вырос в семье, которую называл "Идеальной Тьмой". У них были свои правила, свой образ жизни, сохранившийся с давних времен. И все же, несмотря на все воспитание семьи (которое кто-то назовет внушением), несмотря на то, что все его прихоти удовлетворялись, все его потребности удовлетворялись, Дим не чувствовал ни радости, ни удовлетворения.

Во всех отношениях Дим был идеальным членом семьи, он был всем, что ценилось в Доме Дарков, всем, к чему стремились, всем, на что надеялись. Он обладал всеми признаками идеального образца селекционной программы своей семьи. Он обладал мощной магией, исключительной по любым меркам. Его гетерохромия — черта, которая спасла его от отправки в сиротский приют на воспитание к скудоумным, отвратительным примитивам.

Его гемофилия считалась высшим достижением — она защищала его от физических нагрузок, труда, от всего, что могло бы повредить его идеальную, безупречную кожу. С гемофилией им оставалось только править, и они правили. Дарки использовали свою гемофилию как щит, она избавляла их от необходимости отдавать драгоценных сыновей и дочерей в гвардию, ополчение или любое другое внешнее учреждение, которое могло потребовать кровопролития. Корона оставляла их в покое и ничего от них не требовала, предоставляя им жить, как им заблагорассудится, в своем собственном маленьком мирке.

И каким же мрачным был этот маленький мир…

* * *

С досадой Дим посмотрел на свою мать, Дарк Деcире, которая стояла возле сверкающего серебряного канделябра. Мерцающее пламя отражалось в ее непохожих друг на друга глазах, которые были зеркальным отражением его собственных, а ее тонкое, изящное тело подергивалось и билось в судорогах. Его мать выглядела расстроенной, выбитой из колеи, и, несомненно, он услышит об этом.

Ему хотелось, чтобы она ушла. Это было большое пространство. Им не нужно было больше никогда встречаться друг с другом. Они могли бы прожить свои жизни в разных пространствах, и Дим был бы не против. Часть его души ненавидела мать, хотя он не мог сказать почему. Она казалась ему отталкивающей, и что-то в ее облике вызывало у него отвращение.

Иногда от одного взгляда на нее его начинало тошнить.

— Они арестовали твоего дядю, — прохрипела Десире. — Я не могу поверить, что они это сделали, он не сделал ничего плохого. Все, что он делал, — это предоставлял услуги волшебника по найму. — Повернув голову, она посмотрела на сына сквозь тяжелые полузакрытые веки. — Димми, почему они должны преследовать нас за наше совершенство?

Испытывая отвращение и ощущая вкус кислой желчи, Дим поддакнул матери. Что еще он мог сделать?

— Что случилось?

— Это связано с тем ужасным делом мистера Маринера… Все, что сделал Дайр — это оказал несколько магических услуг этому ловкому предпринимателю. Обычная деловая сделка. Корона обвиняет Дайра в измене за то, что он был просто деловым пони. Это неправильно, Димми, это неправильно. Это просто ужасно. Волшебник имеет право зарабатывать на жизнь.

Помолчав, Дим понял, что не может не согласиться с матерью.

— Проституток не обвиняют в тяжких преступлениях и проступках за болезни, которыми они заражают своих клиентов, — промурлыкала его мать, а затем издала непристойный смешок, похожий на скрежет когтей по меловой доске. — Отвратительные примитивы. Пони должны свободно предлагать свои услуги тем, кто заплатит монетой, без всяких последствий. Ни к чему хорошему вмешательство Короны в деловые операции не приводит.

— Нет. — Косноязычный, немного дрожащий голос Дима заставил заостренные уши его матери встать на место.

— Дарлинг будет очень расстроена из-за папы. Утешь ее, ладно?

Дим ничего не ответил.

— Ты уже в таком возрасте, Димми, — сказала Десире сыну, и ее глаза не мигая смотрели в одну точку — это состояние она разделяла с сыном. — Вы с Дарлинг выросли вместе. Вы идеально подходите друг другу. Идеальны. Когда же вы поженитесь? Со всеми этими несправедливыми и необоснованными арестами, которые мы пережили в последнее время, наше число уменьшается. Я беспокоюсь, Димми. Эти отвратительные примитивы не оставят нас в покое.

В животе у Дима заурчало, и он подумал о Дарлинг Дарк, своей кузине, дочери брата матери. Любимой возлюбленной Дайра Дарка. Одна мысль о ней вызывала у него противоречивые чувства — вожделение, отвращение и возбуждение. Он любил ее, но и ненавидел. Она была всем тем, что не устраивало его здесь.

Аромат кобыльего мускуса наполнил комнату, и отвращение Дима усилилось, пока он смотрел на мать, которая не скрывала своего возбуждения. Комната наполнилась промозглым, мускусным ароматом, нежелательными духами, которые заползали ему в ноздри, проникали в горло и оставляли на языке неприятный привкус.

— От одной мысли о том, что ты прижмешь ее тугой, упругий, бойкий задок, чтобы у меня было несколько жеребят для обожания, я становлюсь влажной. — Десире взволнованно вздохнула, и ее хвост завилял вокруг задних ног. — Димми, мамочке нужно побыть одной. Ты должен извинить меня, пока я пойду и… позабочусь о себе. — Взмахнув копытом, Десире исчезла во вспышке темно-синей сверкающей магии, от которой погасли несколько свечей в канделябре.

Желчь, поднявшаяся в горле Дима, обожгла ему носовые пазухи.

* * *

Дима посетила самая ужасная из всех идей. Возможно, пришло время покинуть это место. Его не устраивало оставаться здесь и создавать свой собственный пространственный пузырь, как это делали большинство членов его семьи. Темный Шпиль был старым, и семья Дарков веками выстраивала внутреннее пространство этого места. Это было место секретов, темных пространств, некоторые из которых были опасны. Члены семьи Дарк постоянно исчезали, исследуя башню. Иногда они возвращались спустя годы или даже десятилетия, и у каждого из них были свои истории.

Такие страшные истории.

Уставившись в свое изящное серебряное зеркало, он изучал себя, отвлекаясь, и мысли его разбегались во все стороны. Пони, смотревший на него, был совершенством Дарков. Один глаз был бледно-розовым, другой — приглушенного янтарного оттенка. Его грива была черной, настолько черной, что казалось, будто в ней есть синие блики. Что касается его шерсти, то она, как и у его дяди, была дымчато-груллового цвета, который никак не мог определиться, серый он, коричневый или блекло-черный. Морда у него была изящная, тонкая, хорошо очерченная и почти женственная. Как и у его матери, у него были характерные заостренные уши. Он был просто потрясающим совершенством.

Преисполненный ненависти к себе, он ненавидел собственное отражение.

Отвлекшись, он стал думать о Дарлинг. Сейчас она была не более чем отвлекающим маневром, а та искра, что была между ними, быстро угасала. На два года младше его, они росли вместе, жили в одной детской, играли с одними и теми же игрушками, имели одних и тех же воспитателей, почти каждый час их жеребячьего детства проходил вместе.

У них были совместные приключения, чаепития, и они оба с удовольствием мучили своих младших кузенов, тех, кто не был одарен чрезмерной магией, а обладал лишь мизерным, почти обычным уровнем волшебства. Она делала это место сносным, это ужасное, тоскливое место. Они росли вместе, как товарищи по детскому саду, как товарищи по играм, как лучшие друзья…

И вот настал день, когда, играя, Дим взобрался на нее. Он живо вспомнил свое любопытное возбуждение, то славное чувство, которое он испытал. Это был идеальный момент, и все последующие мгновения он провел в погоне за тем пьянящим приливом, пытаясь воссоздать тот идеальный, чудесный момент.

Посадка вызвала в Диме новые странные чувства. В нем пробудилась какая-то часть. Он стал защитным, собственником, в его голове вспыхнули новые странные идеалы: Дарлинг была его прекрасной леди, его девой, его дамой, и после этого момента все их игры, казалось, были сосредоточены на том, чтобы он был принцем, потому что он был принцем, и он должен был спасти свою принцессу от любой опасности, появившейся в тот день.

После спасения он влезал на свою принцессу, и вместе, на шатающихся ногах, они признавались друг другу в нерушимой любви. В этом невинном поступке было столько смысла, что теперь, оглядываясь назад, Дим чувствовал себя отвратительно. Конечно, эта невинность длилась недолго. Находясь на спине Дарлинг, покусывая ее шею, чтобы заставить подчиниться, и щекоча ребра, он однажды выскользнул из ножен. Он стал твердым, очень твердым, и Дим запаниковал из-за своего состояния.

Конечно же, он побежал к матери.

Вскоре после этого няня начала ему мастурбировать перед сном, давая разрядку, чтобы он мог спать невинным, безмятежным сном и не быть взвинченным. Как он узнал позже, это была старая практика, древняя практика изнурять маленьких жеребят, чтобы они ложились спать. И пока няня растирала ему ствол хорошо смазанной, пахнущей лекарствами ногой, он думал о Дарлинг, не зная и не понимая, почему.

Возможно, вторым самым важным днем в его жеребячьем детстве было то, когда он обнаружил, что у Дарлинг в задней части тела есть восхитительная, теплая мокрая дырочка. Будучи любопытным жеребенком, он потыкал в нее, восседая на своей принцессе, и именно в тот день инстинкт показал свою уродливую голову.

Это был чудесный, ужасный день.

Одним сильным толчком — его собственные бедра предали его — он оказался внутри нее и разорвал ее. Она кричала как безумная, завывала и умоляла его остановиться. Все еще оставаясь в ней, он делал все возможное, чтобы утешить ее, успокоить, давая всевозможные нежные обещания о чаепитиях и занятиях, которые она любила.

Пока она всхлипывала, его бедра двигались вперед-назад, он входил и выходил из нее, подражая ощущениям и движениям няни, ублажавшей его перед сном. Напевая ей на ухо сладкие обещания, Дим взорвался дрожью, когда глубоко вошел в нее. После этого он обнял ее, пока она сопела, и, когда она немного пришла в себя, когда кровотечение наконец прекратилось после стольких переживаний и волнений, он сдержал свои обещания. Все.

Конечно, его мать узнала об этом, и Дайр тоже. Вскоре об этом узнала вся семья, что привело к большому счастью, ликованию и радости. И его, и Дарлинг завалили дарами, осыпали подарками и поощряли продолжать делать то, что они делали. Так много перемен произошло из-за одного простого поступка, причем Дарлинг изменилась больше всех.

Она обожала внимание, ласку и награды. Как только она оправилась от первой встречи и немного пообщалась с кобылами семьи, она стала для Дима источником веселья и радости. Теперь спасение принцессы стало упражнением, актом завоевания. После спасения от дракона, или пониеда, или кого бы то ни было — в некоторые дни это не имело значения, и угроза так и не была обозначена — принцесса была оседлана, после чего ее хорошенько оттрахали, как любила говорить его тетушка Дарк Чоклед. Ходили слухи, что Дарк Чоклед нравилось болтаться на задворках Кантерлота, теперь, когда она стала бесплодной.

Это был его любимый скандал, и он доставлял ему массу удовольствия.

Его отражение, казалось, испытывало отвращение от увиденного. Возможно, оно увидело отвратительный примитив. Это было возможно. Настроение и отношение Дима к жизни, конечно, упали до новых пределов, и он больше не получал радости от жизни. Еда больше не приносила удовлетворения, как и секс, и изучение магии — ничто, казалось, не давало утешения. Даже шокировать или расстроить мать ему было нечем.

Разглядывание Дима в зеркале было прервано открытием двери, и, даже не поворачиваясь, он понял, что это Дарлинг. Запах ее мускуса смешался с запахом матери, который все еще таился в его комнате, и вызвал тошноту. Она не издала ни звука, приближаясь, ее копыта стучали бесшумно, а сама она двигалась с совершенной, плавной грацией. Она появилась в зеркале рядом с его собственным отражением.

— Говорят, папочка никогда не вернется, — прохрипела она, приближаясь к нему. Кобылка нахохлилась, а когда моргнула, у нее тоже сбилась синхронность: моргнул один глаз, потом другой. Уголки ее рта были белыми, покрытыми корочкой от въевшихся солей, а зрачки никак не могли решить, какого размера им быть. — Мне пришлось принять порошок после новостей, и я чувствую себя гораздо лучше.

Судя по запаху, так оно и было.

Опустив голову, она стала водить носом по его животу, затем потерлась щекой о внутреннюю сторону бедра. Ее ухо коснулось его плоти, рядом с его кьютимаркой — свечой с черным пламенем. В зеркале она выглядела как любопытный жеребенок, который надеется пососать, и Дим чувствовал ее горячее, тяжелое дыхание на своих ножнах.

Однажды она ткнула его рогом в живот, и это чуть не убило его.

Возможно, было бы лучше, если бы он умер, если бы истек кровью. В тот день он был близок к этому, его собственная эякуляция чуть не стала его концом. Когда он выпустил свой заряд, это ужасно напугало ее, она чуть не задохнулась, и она пронзила его своим рогом. Какое-то время они смеялись над этим, но теперь смеха не было. И не было уже очень давно.

— Ты такой угрюмый, Дим.

Слова защекотали его тонкую, нежную плоть, и он вздрогнул. К его собственному отвращению, его бедра задрожали от потребности, предавая его, и он почувствовал первые побуждения, когда зверь в пещере зашевелился. Пони в зеркале хмурился на него, его тонкие, почти бумажные губы оттопыривались в оскале, свойственном скорее отвратительным, вырождающимся примитивам.

В Дарлинг было что-то манящее, что-то опасное, и Дим, хорошо разбирающийся во всех видах алхимии и магии, начал подозревать, что с кобылкой что-то не так. Возможно, ее алхимические соли не просто успокаивали, а делали податливой, тупой и глупой.

— Я готова, Дим, — почти пробормотала Дарлинг, ее слова звучали невнятно. — Мое лоно ждет твоего семени. — Кобылка захихикала, и ее хвост высоко взвился. — Я готова внести свою лепту, Дим. Я готова! — Из ее открытого рта полился еще более безрассудный смех, а ее горячее дыхание заставило член Дима выскользнуть из ножен.

— Интересно, сколько жеребят у меня будет, прежде чем прижигание, чтобы остановить кровотечение, сделает меня бесплодной? — Если Дарлинг и беспокоилась по этому поводу, то не подавала виду. Учитывая, насколько под кайфом она была, вряд ли ее вообще что-то волновало. — Выходи поиграть, маленький Дим!

Неужели мама подсыпала Дарлинг что-то в соль? Дим размышлял об этом, пока его не охватило беспричинное желание. Что-то в ее запахе, ее мускусном, приторном аромате задерживалось в его ноздрях, преодолевая его запреты, которых у него и так было немного.

Запах что-то делал с его сознанием, и Дим заподозрил, что здесь действует магия. Яркие воспоминания нахлынули на него, словно галлюцинации. Ему снова было два года, он снова был маленьким императором, и ему дарили подарки. Так много подарков. Но один подарок был особенным, один подарок радовал его больше всех остальных.

Дарлинг. На шее у нее висела лента королевского пурпурного цвета, завязанная в великолепный, изысканный бант. Она была подарена ему, предложена ему, как лучшая игрушка, чтобы составить ему компанию, чтобы занять его. Обернутая такой красивой лентой, она была его игрушкой. Его двухлетний ребенок обожал ее. Он был хорошим жеребенком и был добр к своим игрушкам, ко всем.

До того дня, когда он разорвал ее и заставил истекать кровью.

С тех пор он был груб со своими игрушками. Если бы он и дальше продолжал так грубо играть, она могла бы совсем сломаться, возможно, умереть во время жеребости, как ее мать. Рождение было опасным, отчаянным актом для семьи Дарк, и многие не пережили его. Так велико было желание продолжить род, чтобы кровь текла непрерывно.

Все это было спланировано с самого начала, и им манипулировали на каждом шагу.

Ощущение языка Дарлинг, ласкающего его широкий, расклешенный кончик, заставило все его воспоминания сбиться в путаный клубок. От скуки и тоски ему было нелегко возбудиться, и этот момент не стал исключением. О, он был достаточно тверд, чтобы сделать это, но это займет некоторое время, это будет медленный, вялый акт, в котором ему придется фантазировать о самых разных вещах, прежде чем он извергнется.

Почувствовав тупую, пульсирующую боль в яйцах, он подумал, не подсыпала ли его мать Дарлинг приворотное зелье в свои соли?

Маленькая грязная шлюшка теперь прощупывала острым кончиком языка отверстие на его раскрасневшейся головке. Она была хорошей игрушкой, даже сейчас, после того как действие новизны прошло. После того как он разорвал ее ленту. Эта маленькая четырнадцатилетняя кобылка была его будущим, она была Темнотой, в которую он погрузится, которая похоронит себя, средством, с помощью которого будет продолжаться весь этот развратный фарс.

Зарычав, он в считанные секунды оказался на ней, отработанным движением вцепившись своими идеальными ровными зубами в ее шею, и одним сильным толчком погрузил себя в ее по самые яйца. Он почувствовал, как она обхватила его, как сокращающиеся, сжимающиеся мышцы пытаются вытолкнуть его обратно. Так он и сделал, вытащил, оставив внутри только кончик.

Мышцы Дарлинг напряглись, сжимаясь, она напряглась и издала змеиное шипение боли. Дим знал, как играют в эту игру, и во время самого сильного спазма, когда она была стиснута сильнее всего, он прижал передние ноги к ее бокам, усилил хватку, еще сильнее укусил за шею, отчего она завизжала сквозь стиснутые зубы. Затем он еще раз погрузился в нее по самые яйца одним диким толчком. Кусая и грызя ее шею, он оттягивал ее нежную кожу, не желая пускать кровь, и от этого она сжимала его так сильно, что ему становилось больно.

Когда все закончится, он будет в синяках, но и она тоже.

Жидкость капала на пол, часть ее стекала по щекам Дарлинг, а часть — между ног. Внутренняя сторона ее тонких изящных бедер была мокрой от желания. Поскольку он знал, что они останутся здесь надолго, Дим развел ее передние ноги, опустил ее переднюю половину вниз и прижал ее лицо к полу. Теперь, задницей вверх, у него был лучший угол для еще более глубокого проникновения.

— Нет, — хныкала Дарлинг, — не так… будь ласковее… как в детстве! Прекрати! Ты растягиваешь меня, и это больно! Я еще маленькая!

По какой-то причине эти слова привели его в ярость. Что-то в этом запахе заставляло его чувствовать себя диким, жестоким и неразумным. Ее нытье и хныканье доставляло ему удовольствие — в нем словно просыпалась часть его самого, которая давно дремала, — и он не видел причин давать ей то, чего она хотела. Без сомнения, она была соучастницей заговора, который затеяла его мать.

Теперь его толчки стали ритмичными и регулярными, и он был настроен надолго. Это может занять много времени, и он намеревался сделать каждую минуту для нее столь же мучительной, сколь и приятной. Дарлинг уже задыхалась, ее язык лежал на каменном полу, и каждый раз, когда его препуциальное кольцо скользило по ее обнаженному, подмигивающему клитору, она издавала кобылий писк.

После некоторого времени, проведенного за этим занятием, он почувствовал, что ничего не добился. Он чувствовал себя одурманенным, как будто выпил слишком много вина, а в ушах звучали звуки злобного, враждебного совокупления. Его член горел странным огнем, навязчивым желанием, а потом, каким-то образом, он понял. Мокрая, ухватистая щель Дарлинг была наполнена каким-то ядом. Дим чувствовал магию на грани своих ощущений.

Его яйца ужасно болели и требовали опорожнения, но собственная апатия затрудняла, а то и вовсе делала невозможным завершение дела. Его мозг подсказывал, что Дарлинг фертильна, что с каждым толчком он покрывает свой член еще большим количеством яда, вызывающего бред. Она была ловушкой, он засунул свой член в ловушку, призванную лишить его семени. Если он выпустит свою порцию, то может навсегда застрять в этом месте, став еще одним Дарком в длинной череде Дарков. Отцовство могло бы увлечь его, вывести из оцепенения, дать ему цель и, возможно, даже положить конец его тоске.

Отцовство или ярость.

Ярость и бунт бурлили внутри, а вместе с ними и ненависть. Стоны Дарлинг приводили его в ярость, и он почувствовал острую, сильную неприязнь к ней, хотя желание продолжать трахать ее с тупым видом становилось все сильнее. Он шлепал по ней, несомненно, ставя синяки на ее пухлом, восхитительном маленьком бугорке, и теперь его яйца бились собственным сердцем.

Дим впервые испытал яростный приступ ненависти, и это оставило в нем алмазную твердь.

Его тоску смыло потоком сексуального раздражения, презрения и отвращения. Он вынул его из тугой, подмигивающей щелки Дарлинг с влажным чмоканьем, снова приподнял бедра, прижал свой широкий, разгоряченный кончик к ее сжимающейся, вздымающейся заднице и без всякого предупреждения вошел в нее на всю глубину.

Внезапный крик Дарлинг был музыкой для его ушей и каким-то образом сделал его член еще тверже. Эта дырочка была более тугой, немного более сухой, но не менее прекрасной. Он все еще был скользким от ее соков, ее отравленных соков, пропитанных афродизиаками, и он наслаждался ощущениями от своего первого проникновения. Покачивая бедрами, он немного отстранился, а затем снова вошел в нее, заставив Дарлинг снова вскрикнуть.

Из ее губ вырвался флегматичный звук, и она всхлипнула, а Дим продолжал двигаться, с каждым толчком проникая все глубже, полный решимости войти по самые яйца. После особенно сильного толчка его яйца ударились об ее обжигающе горячую вагину, и он почувствовал, как из ее подмигивающих, сжимающихся складок хлынул поток жидкости, пропитав его мошонку липким, цепким свидетельством ее удовольствия.

Он обиделся на нее за то, что она кончила, за то, что она что-то получила от этого. Даже сейчас она продолжала испытывать оргазм и чувствовала его, когда он входил и выходил из ее растянутой, воспаленной задницы. Она всхлипывала, дрожала, стонала и при этом издавала просительные, умоляющие хныканья, безошибочно заявляя, что хочет еще.

Эта жгучая ненависть довела его до предела, и, полностью погрузившись в ее маленькую тугую попку, он изверг из себя, возможно, самую большую порцию за всю свою жизнь. Задние ноги свело судорогой, и ему стало трудно стоять, а в момент сильнейших конвульсий его словно ударили по яйцам. Никогда в жизни он не испытывал, нет, не переносил более бурного оргазма.

Дарлинг выплеснула последнюю струю на его яйца, и это испортило момент. Разъяренный, он не хотел, чтобы она наслаждалась этим, не хотел, чтобы это было для нее приятным и удовлетворительным опытом. Резким движением бедер он вышел из нее, и она вскрикнула, когда его кольцо прошло через ее измученный, избитый анус.

Зарычав, он вытолкнул ее из-под себя, а затем, используя свою магию, толкнул к двери, и ее задняя часть залила пол спермой, пока ее отталкивали. Его член все еще горел от странного яда, он жалил худшим образом, какой только можно себе представить, это было неприятно, и боль не давала ему покоя.

— Убирайся! — прорычал он, вышвыривая ее за дверь, которую затем захлопнул за ней. Теперь, когда член оказался на воздухе, ему казалось, что он вот-вот самовозгорится. Стиснув зубы, он поспешил в свою личную лабораторию, надеясь найти противоядие от этого ужасного яда.

* * *

Чувства Дима оставались затуманенными, и он был почти уверен, что у него галлюцинации. Его кожа была горячей и липкой, а эрекция никак не проходила. Измененное состояние могло бы быть приятным, если бы он не был так взволнован. Это был плохой трип, и что-то в нем внушало ему страх.

В данный момент он потел и напряженно думал о своем местонахождении, о своих покоях. Все это было безразмерным пространством, карманным планом, и у Дима возникла тревожная мысль, что его комнаты вовсе не изменились в размерах, а наоборот, он стал меньше, чтобы создать иллюзию большего пространства. Весь Темный Шпиль тоже участвовал в заговоре, и на самом деле он был всего лишь высоким, тощим обелиском, а пони внутри — просто очень, очень крошечными.

Вокруг он слышал звуки капающей воды, но не мог найти источник.

Как долго можно придавать камню форму, растягивать, растягивать, как ириску, чтобы вместить в себя новое пространство? Размер, как и истина, был относительным. Был ли он чуть больше капли дождя? Крупинка сахара? Может быть, он не более чем крупинка соли? Уменьшившись в размерах, можно обрести грандиозную иллюзию огромного размера. А что, если он был всего лишь крошечным пони, живущим в ужасном, развратном кукольном домике?

Дим не был готов взглянуть в лицо этим истинам и испытывал сильный страх.

* * *

Дни? Часы? Спустя какое-то время в его комнате появилась мать, и он с трудом разобрал, настоящая ли она. Он зашел в ванную, чтобы еще раз проверить душ на предмет капающей воды, а когда вышел, она стояла там со скучающим видом и ждала его.

— Ты отравила меня. — Эти слова были не вопросом, а утверждением.

— О, перестань драматизировать, Димми. — Его мать рассмеялась — непристойным, визгливым, пронзительным смехом. Один глаз моргнул, а затем, мгновение спустя, и второй. — Дарлинг рассказала мне о твоих проблемах. О том, что у тебя были некоторые трудности с тем, чтобы возбудиться и оставаться в таком состоянии. Это случается время от времени. Я подсунула ей кое-что, что, как я знала, поможет тебе.

Затем, еще раз недоверчиво моргнув глазами, она двинулась к Диму медленными, соблазнительными шагами:

— Димми, я очень разочарована тобой. Ты был груб с ней, Димми, и хотя я не против этого, есть вопрос, что ты вылил свое семя не в тот сосуд. Ты оставил ее немного растерзанной, Димми. Цык, цык, цык!

— С ней все в порядке? — Дим обнаружил, что беспокоится о Дарлинг, возможно, даже против своей воли. Что бы ни подсунула ему мать через Дарлинг, это не давало ему покоя.

— Димми, она была плодовита… зелье сработало… как ты мог так издеваться над ее маленькой розовой попкой? — Десире надула губы и, приподняв одну бровь, посмотрела на сына. — Ты заставил ее испытать очень непонятный оргазм, и кто знает, что ты сделал с ее сексуальностью. Повреждения могут быть необратимыми!

Непристойный гогот матери заполнил его уши и привел в ярость. Пустота внутри, его тоска, отступала, уступая место другим вещам, например ненависти. Эта кобыла и ее гротескный, ужасный смех? Дим ненавидел их обеих. Хуже того, он тоже испытал непонятный оргазм, все еще был возбужден, и в глубине его сознания зародилась самая ужасная идея.

Это была худшая из идей, и если бы он поступил в соответствии с прихотями своего полутвердого члена, его навсегда заклеймили бы ублюдком. Ты мог трахать сколько угодно вещей, и никто бы и глазом не моргнул — никто бы не назвал тебя куклоебом, например, — но ты трахал всего лишь один раз мать… и у пони были ругательства, характерные для этого действия. Мысль, засевшая в глубине его сознания, никак не хотела уходить. Услышит ли он этот ее непристойный смешок, когда войдет в ее задницу по самые яйца, как это было с Дарлинг?

— Димми, милый, ты выглядишь странно. Тебе нехорошо? — Десире бросила на сына любопытный взгляд, но, возможно, уже зная, что с ним не так, ни разу не опустила свои разноцветные глаза вниз.

Правда была бы одновременно страшной и откровенной.

Сдавив волю в алмаз, Дим в своем нынешнем одурманенном состоянии принял решение:

— Я покидаю это место. С меня хватит. Всего. Я ненавижу все, что связано с этим местом.

Это еще больше рассмешило его мать, и он возненавидел ее за это. Ненависть теперь смешалась с возбуждением, и он почувствовал, что у него возникла эрекция. Оба его тонких заостренных уха подергивались, когда он думал о том, как заставить мать замолчать, но в этом случае он рисковал оказаться насаженным на ее рог, как это случилось с Дарлинг.

— Смейся сколько хочешь, но с меня здесь хватит.

Последовал еще более визгливый смех, а затем смех Десире резко и страшно оборвался. Ее глаза стали красными, налитыми кровью, в них появились крошечные багровые паутинки:

— Ты безумный, заблуждающийся глупец. Ты даже не понимаешь, кто ты и что ты. Ты — Дарк! Неужели ты думаешь, что мир примет тебя? Ты хоть знаешь, что случится, если ты выйдешь за пределы?

Любопытство было опасной, проклятой вещью:

— Почему они не примут меня?

— Димми, мой любимый, непутевый сын, Дайр, мой брат, он твой отец!

Эти слова ударили его как пощечина, они ужалили, но он не слишком удивился такому открытию. Он уставился на мать, гадая, было ли это худшее, чем она могла его шокировать, и если да, то он не был впечатлен. Мать с трудом сдерживала смех, и он видел, как он копится внутри нее и грозит вырваться наружу.

— А Дарлинг… маленькая Дарлинг Дарк, она твоя сводная сестра. Правильно, ты только что разорвал задницу своей сестры. Ты трахаешь ее уже много лет. Это твой билет, чтобы остаться в этом месте, в этой психушке! — Десире начала хихикать, она ничего не могла с собой поделать, и ее губы дрожали от извращенного веселья.

— Чужаки, эти грязные, идиотские, отвратительные примитивы, они не одобряют трахающих сестер. Существуют законы, Димми. Хуже того, ты трахал ее уже аликорн знает сколько времени, растягивая ее сладкую маленькую попку до тех пор, пока она не стала идеально подходить для твоего идеального, безупречного члена. Ты знаешь, что они с тобой сделают, Димми?

Стиснув зубы, Дим почувствовал правду в словах матери.

— Это твоя тюрьма, Димми. Смирись с этим. Примирись с ней. Смирись с этим, Дим. Иди и извинись перед сестрой и воспользуйся этим зельем, пока оно действует. Иди и трахни ее, на этот раз нежно, и давай любые дерьмовые обещания, чтобы успокоить ее настолько, чтобы она была в состоянии трахаться. Не заставляй меня прибегать к другим… методам. Мое терпение чертовски истощилось, мой прекрасный сын.

— Другие методы? — Дим почувствовал, что у него пересохло во рту.

— О, милый малыш Димми, — сказала его мать визгливым, надменным голосом. — Ты что, не обращал внимания? Мы, Дарки, постоянно блуждаем в этой забытой аликорнами башне. Некоторые из нас никогда не возвращаются… а те, кто возвращается… они возвращаются совсем другими пони. Как ты думаешь, почему так происходит, ты, маленький имбецил, разрушающий задницы? — Рот Десире открылся, и она разразилась хохотом, который звучал как идеальный пример безумия.

Он оказался в ловушке. Тут уж ничего не поделаешь. Слова его матери, хотя и были полны безумия, не лишены правды. Идти было некуда, бежать некуда, оставалось только выбирать тюрьму. Не в силах больше терпеть ни секунды истощающий рассудок гогот матери, Дим выбрал Тартар в качестве своей тюрьмы.

Используя свой талант, свое уникальное, особенное заклинание, он заставил все свечи в комнате излучать тьму. Десире издала вопль тревоги, а затем — леденящий кровь крик. Дим, погруженный в полную темноту, ощутил прилив счастья. Тьма успокаивала его, он был ее частью, его магия связывала его с ней непонятным образом, и сейчас, когда он имел дело с матерью, бархатная чернота давала ему силы продолжить.

Потянувшись телекинезом, он коснулся матери, и она издала еще один пронзительный крик. Усилием воли он крепко вцепился в нее, жестоко, неумолимо удерживая телекинезом, и почувствовал, как затрещали кости. Как она кричала, как вопила, и от ее криков боли его пульсирующая эрекция ударялась о живот.

С силой, на которую только был способен, он отшвырнул ее к стене, и в ушах у него послышался влажный всплеск. Сердце колотилось в ушах, и он не слышал ничего, кроме ровного биения боевых барабанов. Это было похоже на то, как будто в темноте бьют в литавры. Это был бешеный звук, и он побуждал его идти, бежать, чтобы копыта стучали по полу в такт ударам барабанов.

По крайней мере, она перестала смеяться.

Литавры стали еще громче, сигнализируя о необходимости бежать. Звук отдавался в его черепе, бил по мозгам и скрежетал по позвоночнику. Неужели он только что совершил матрицид? Возможно. Он понял, что ему не нужен ответ на этот вопрос. В бешеной, маниакальной панике он принялся в темноте обшаривать свою комнату, нащупывая путь, понимая, что выбора у него не осталось.

Пора было уходить.

Примечание автора:

Что будет дальше — решать тебе, любимый читатель.

Этот пролог может быть самостоятельной главой, и история может быть закончена. Или же мы можем продолжить, но я сомневаюсь, стоит ли это делать. Некоторые из моих экспериментов были плохо приняты в прошлом, и это справедливо, некоторые из них были ужасны. Честно говоря, я не знаю, как будет воспринят этот. Дим — не самый приятный персонаж. Это не очень приятная история происхождения.

Отзывы приветствуются, как и причины продолжать. Такое начало вызовет много нареканий, и я это прекрасно понимаю, так что я с опаской выхожу из ворот.

Итак, что же мы будем делать дальше, возлюбленный читатель?

## 1. На свет, незваный

* * *

Дербишир, Гриттишские острова.

* * *

Cвет до сих пор обжигает, и какие несчастья постигли его, когда он попал под испепеляющую, карающую сферу принцессы Селестии. Свет обжигал нечестивцев, так оно и было, и мать говорила ему, что солнце обжигает тех, кто был нежеланным, неугодным. Недостойным. Нечистым. Мать, конечно, была права, как и во многом другом.

Пока поезд подъезжал к станции, Дим вспоминал, как вышел на солнечный свет, как сделал несколько первых рискованных шагов за порог своего дома в тот роковой день, когда бежал от своего проступка. Выход на солнечный свет ослепил его не меньше, чем травмировал. К тому моменту он уже много лет сидел в доме, а последний раз выходил на свет, когда был маленьким жеребенком, когда он был маленьким и невинным, и свет его не обжигал. Годы, проведенные во зле, жизнь в кругу семьи сделали его уязвимым перед гневными, мстительными, разрушающими душу лучами принцессы Селестии. Ослепленный, в панике он был вынужден просить о помощи, чтобы добраться до верфи.

Это было в разгар зимы, а сейчас была весна. Теперь он носил очки с толстыми затемненными стеклами, чтобы защитить глаза, которые не могли выдержать больше света, чем давала мерцающая свеча. Если он попадал на солнце, то сгорал за считанные мгновения. Научиться жить в условиях невыносимого света было само по себе непросто, электрический свет был хуже всего, но жить в этом безумном мире, полном дегенеративных, отвратительных примитивов…

Уф.

Хотя, надо признать, все было не так уж плохо. Было приятно посмотреть на мир, и он поразился тому, насколько он велик. После бегства из Эквестрии он был волен поступать так, как ему заблагорассудится. Последовав примеру многочисленных книг, которые он читал, будучи жеребенком, он сменил имя, а затем сделал то, что лучше всего получается у Дарков, или так говорили. Он нанялся в волшебники.

О да, это была правда, пони платили за магию. Земные пони, пегасы, даже слабые, обычные единороги с радостью платили непомерную плату за чары, заклинания, прорицания и магические решения. Все это Дим умел делать, и делать хорошо. Конечно, у него не было таланта к магии, как у некоторых удачливых пони, но у него было основательное образование и все те способности, которые давала ему благородная, можно даже сказать королевская, кровь. Записи о рождении указывали на прямую связь с Поллуксом, монаршим сыном принцессы Луны.

Впрочем, сейчас это не имело значения, да и никогда не будет иметь.

Запыхавшись, поезд остановился, покачиваясь, и Дим выглянул в окно. Он увидел соломенные крыши, каменные здания и причудливый, тихий городок, которые он любил. У этого городка была проблема, так ему сказали, когда он наводил справки о работе, пока жил в Ливрепуле.

Дербишир был окружен стеной, как и многие маленькие городки в округе. Это были враждебные земли, полные бродячих, прыгающих на пони чудовищ. Короны Гриттишских островов предоставляли защиту только своим крупным городам, а маленькие городки, деревушки и поселения были предоставлены сами себе. Часто встречались отряды авантюристов, и считалось, что это полезно для экономики.

Эта земля принесла ему пользу, и за короткое время он стал довольно богатым.

* * *

Констебль Нобби Руссет Эппл был впечатляющим образцом земного пони. Дим присматривался к нему, изучал его, вглядываясь в него сквозь толстые, затемненные стеклянные линзы очков. Конечно же, пони-законник изучал его в ответ. Они стояли перед вокзалом и смотрели друг на друга.

С минимумом магического мастерства Дим достал визитную карточку, чтобы констебль Эппл взглянул на нее:

— Я — Харш Винтер, волшебник по найму. Вы послали за мной, и я здесь, как вы и просили. — Небрежным мановением магии он заправил визитку в ленту шляпы констебля Эппл.

— Ои, так я и сделал, так я и сделал. — Большая голова коренастого земного пони двигалась вверх-вниз, пока он изучал стоящего перед ним единорога. — Надеюсь, ты не против, но ты очень странный.

— Во мне много странного, — сказал Дим, изо всех сил стараясь быть приятным. — Итак, констебль, что за проблема у вас возникла?

— Некромантия, — ответил констебль Эппл, прищурившись. — Ои, у меня проблема с некромантией, так вот. Послал телеграмму большим шишкам, и, конечно, они ничем не помогли. Сказали, что я сам по себе, и если я не могу решить проблему, значит, пора менять констебля.

— Очаровательно. — Дим облизал губы, испытывая жажду, и проклиная, как сильно он вспотел под плащом. На его вкус, было слишком тепло, но он должен был оставаться прикрытым, чтобы не испепелиться на солнце. — Расскажите мне побольше об этом… некроманте.

Констебль Нобби Руссет Эппл сделал шаг назад, а затем жестом указал на север:

— В лесу, к северу отсюда, живет зебра. Это какой-то злой чародей. Он оживляет мертвый скот и иногда берет под контроль горожан с помощью какой-то странной магии. На днях он взял под контроль кобылу и заставил ее танцевать непристойный танец. Это продолжалось несколько часов, пока она не упала от изнеможения. Я просто знаю, что это он.

— Понятно. — Голос Дима был похож на хриплое шипение, и он понял, что имеет дело с суеверными, отвратительными примитивами, но он все равно сделает эту работу, потому что она хорошо оплачивается. Отвратительные примитивы из числа суеверных бросали деньги на решение любых проблем, которые их тупые головы не могли понять, и удовлетворение их прихотей было прибыльным делом, если, конечно, удавалось выдержать. — Я могу помочь вам, констебль, но мне нужен аванс, чтобы оплатить расходы на проживание, а остальное — когда я закончу работу.

— Что ж, это кажется достаточно разумным, мистер Винтер.

— Очень хорошо, вы прибегли к моим услугам. Мое слово — мой залог. Теперь мне нужно знать, где находится аптекарь или лавка алхимика, и мне нужно где-то остановиться. Мне нужно как можно скорее убраться с солнца, и я буду вести свои дела ночью. — Тонкие губы Дима растянулись в очаровательной аристократической улыбке.

— Ои, я могу показать вам окрестности, вполне. Есть один пансион, недалеко от центра города, вдали от стены, где безопасно. — Констебль, казалось, почувствовал облегчение и немного расслабился: — Если позволите, я спрошу, почему вы так накрыты?

— Мы с солнечным светом не сошлись во мнениях, — честно ответил Дим. Один раз он уже солгал, назвав свое имя, а лгать больше одного раза было авантюрой, в которой он не был заинтересован. Сейчас правда была ему на пользу, он хотел, чтобы констебль доверял ему. Доверие было важной составляющей того, что ему хорошо платят. Не то чтобы он нуждался в деньгах, но дело было в принципе. Монета должна была быть получена.

— Какой позор, право слово. — Лицо констебля Эппл расплылось в широкой, искренней ухмылке. — Ои, я не могу представить себе жизнь без солнца. Когда солнце садится, пони в этих краях отправляются внутрь. Таверны пустеют, а пони расходятся по домам. В темноте, видите ли, есть вещи. Например, злобные зебры и кое-что похуже.

— Да… ты мудро боишься темноты. Во тьме скрываются всевозможные злодеяния. Множество ужасных, неискупимых грехов, каждый из которых хуже предыдущего. Грехи, усугубленные грехами. — Дим глубоко вздохнул, задержал дыхание на несколько долгих секунд, а затем выпустил его, сказав дрожащим голосом: — И все же для некоторых из нас тьма — это наше родовое достояние. Разве нас следует судить по тому, что мы унаследовали? Разве не достаточно наказания — быть скрытым от солнца?

— Я не понимаю, — сказал констебль Эппл, покачав головой.

— Нет, наверное, не понимаете. — Дим обнаружил, что ему нравится констебль Эппл, и он не так уж плох, хотя и является отвратительным примитивом. Земной пони казался честным, откровенным и, похоже, не боялся того, что видел. Некоторые пони могли бы притвориться, что следят за происходящим, понимают, но констебль признался в своем невежестве. — Вы хороший и честный пони, констебль Эппл. Оставайтесь на свету, чтобы тьма не поглотила ваш разум, тело и дух. Во тьме есть ужасные вещи… самые… неприятные… вещи. — Последнее слово Дим произнес с сиплым, дрожащим шипением, которое испугало констебля земного пони.

— Ну, я же Эппл… — Констебль выглядел потрясенным, обеспокоенным произнесенными словами. — Ч-честное яблочко, — заикнулся он, моргая глазами. Немного придя в себя, констебль встряхнулся, а затем вздрогнул, глядя на единорога в плаще. — Ну что ж, тогда я покажу вам все вокруг и оставлю вас заниматься своими делами, мистер Винтер.

— Замечательно.

* * *

От алхимической лавки исходил сильный лекарственный запах, от которого у Дима заслезились глаза и потек рот. Лавка была небольшой, но, похоже, хорошо укомплектованной всем необходимым для деревенских парней. Здесь были зелья, припарки и порошки на все случаи жизни. Больные спины, ноющие стрелки, запоры, расстройство кишечника и вялые, несговорчивые, дряблые пенисы. Хозяйка магазина оказалась совсем не той земной пони, которую ожидал увидеть Дим.

За прилавком сидела грифонша, и ее когти были испачканы зеленым от работы. Она выглядела постаревшей — невзгоды не были к ней добры, — а одно крыло у нее было засохшим и бесполезно прижатым к боку. Вокруг исхудавшего крыла шерсть была клочковатой, а кожа — волнистой, рябой и бугристой. Судя по тому, что он видел, и зная то, что он знал, Дим подозревал, что его обожгло кислотой. Работа алхимика была опасной, и он знал по собственному опыту, что все может пойти не так.

— Привет, меня зовут Брюнхильда, — произнесла она с густым гортанным акцентом. — Тебе что-нибудь нужно, да? — Она уперлась левыми когтями в стойку и начала барабанить когтями по дереву.

Тщедушное тело Дима без труда перемещалось между стеллажами и полками, не опасаясь натолкнуться на что-нибудь. Его плащ ни за что не цеплялся, а копыта почти не издавали звуков, ударяясь о хорошо выметенные деревянные половицы. Дойдя до прилавка, он изучил грифоншу, сидевшую на мягком стуле с высокой спинкой.

— Меня зовут Харш Винтер, и я нуждаюсь в медикаментах. — Он чувствовал запах грифонши, горький и сладкий, она пахла своей работой, своим промыслом, и в этом запахе был намек на женское возбуждение. Дим знал почему: он так действовал на самок. Он предполагал, что это потому, что он был покрыт, а значит, соответствовал архетипу высокого, темного, таинственного незнакомца.

Клюв грифонессы раскрылся, и все ее тело затряслось от смеха:

— Ну что ж, ты пришел по адресу, да? — Потянувшись вверх правым когтем, она разгладила взъерошенные перья на шее и подняла глаза на высокую, громадную фигуру, смотрящую на нее сверху вниз. — Что я могу для тебя предложить?

Дим немного нервничал: список его потребностей был очень непрост, а в этих захолустных лавчонках часто не было того, что ему нужно. За толстым стеклом очков его разноцветные глаза сузились:

— Мне нужно два фунта гашиша, недельный запас сушеных пуговиц пейота, несколько пузырьков диэтиламида лизергиновой кислоты, два брикета солей с добавлением коки и два брикета солей с добавлением опиума.

— О боже… — Грифонесса растягивала слова, и ее глаза блестели. — Вы, должно быть, страдаете от хронических болей, воспалений, лихорадки, нарушенного сна, вялости, недомогания и периодических приступов бессонницы.

— И головные боли тоже, — добавил Дим.

— Бедняжка. — Слова грифонши были искренними, а ее забота — неподдельной. — Все, что вам нужно, у меня есть. Никаких счетов. Никаких кредитов. Я беру оплату вперед, и цены у меня разумные, хотя это единственный магазин в городе.

Ничего не говоря, Дим достал слиток серебра и положил его на прилавок, отчего у грифонши расширились глаза. Как и любой грифон, она отвлекалась на блестки, и Дим понял, что имеет дело с коллегой-наркоманом. Ему нужны были лекарства, а ей — твердая валюта. Ее зависимость была не менее сильной, чем его собственная, и он видел, как дрожат ее когти, как дергается она, охваченная желанием схватить слиток серебра и, возможно, укусить его клювом, чтобы проверить, настоящий ли он.

Но она этого не сделала, нет. Она вела себя спокойно, как и он, и в этот момент они поняли друг друга. Дим заглянул в ее яркие зеленые глаза и задумался, как одинокая грифонша довольствуется тем, что есть в городе, полном пони. Конечно, она была отвратительным примитивом, но она была отвратительным примитивом торгового класса, и он нашел ее интригующей. Его любопытство было вызвано ее уникальной внешностью.

— Если вы не будете вести никаких записей о нашей продаже, остаток оплаты в серебре останется за вами, — сказал ей Дим своим тихим, осипшим, дрожащим голосом. — Если кто-нибудь из пони будет приходить и спрашивать о таком, как я, вынюхивать мои привычки…

— Тебя здесь никогда не было, да? — Глаза Брунхильды сверкнули птичьим умом.

— Да. — Дим вдохнул это слово, позволив ему сорваться с губ в виде мягкой фразы.

— Я не выдаю привычек своих клиентов, — почти шепотом сказала грифонесса. — Это противоречит моим обычаям. Мои клиенты платят мне, и я предлагаю конфиденциальность. В конце концов, знание о том, чей шнитценгрубен пережарен и подвял, было бы весьма неловким, если бы оно просочилось в общество. Если бы это случилось, никто бы не стал приходить и покупать у меня снова.

— Значит, мы поняли друг друга, фройляйн.

Это заставило грифонессу захихикать:

— О, я уже много лет не была такой. Вы добры и весьма очаровательны, таинственный господин. — Она поднялась с кресла, ее перья распушились, а длинный пушистый хвост покачивался из стороны в сторону. — А теперь, если позволите, я пойду соберу необходимые вам вещи. — С ослепительной быстротой ее когти подхватили слиток серебра, а затем она спрятала его в карман своего испачканного фартука.

— Спасибо, — сказал Дим, используя свои лучшие, самые очаровательные, самые аристократические манеры. — Возможно, прежде чем покинуть это место, я пополню запасы…

Примечание автора:

Это… довольно большой список необходимых товаров.

## 2. То, что делается ночью

* * *

Темная, священная ночь принесла облегчение от сурового, неумолимого света дня. Дим немного поспал, сны его были тревожными, ему снилась Дарлинг. Снятая им комната была вполне пригодна для нищих и, возможно, нелюбимых горничных. Как-то он справлялся с этими плачевными условиями. Бледно-коричневая глиняная трубка с гашишем торчала у него из губ, и завитки дыма поднимались из ноздрей, пока он смотрел в узкое окно.

Скоро он выйдет в ночь и начнет разбираться с загадочной проблемой зебры.

Его язык все еще горчил от пейота, но это была небольшая цена за то облегчение, которое он получил от него и его ноющих суставов, не говоря уже о том, что это помогло его магии. Его обостренные чувства начали пробуждаться, цвета казались более яркими в слабом свете свечи на столе, и он чувствовал, как его связь с магией крепнет, сплетается, переплетается. С помощью пейота он мог подключиться к мистическим, первобытным энергиям этих захолустных островов, к их странной, диковинной магии, хранящейся в глубине мела и соли. Это не было похоже на эквестрийскую магию, нет, она ощущалась иначе, ее было труднее направить в нужное русло.

Конечно, здесь была и обычная магия, которую можно встретить повсюду, но Дим был гораздо больше заинтригован теми источниками магии, которые можно было найти в меле и соли. Его кровь согрелась, когда он вдохнул, наполнив легкие гашишным дымом. Дрожь прошла, тело успокоилось и вновь стало неподвижным.

Здесь, в местах пересечения лей-линий, находились очаги сосредоточения магии. Дим побывал в нескольких из них и перепробовал множество различных измененных состояний, чтобы подключиться к ним. Настроившись, найдя нужную частоту, он приступил к опасной работе — черпать из этих древних колодцев магии, опасной, но необходимой.

Это была суровая, неумолимая земля, ничуть не менее жестокая, чем эквестрийская пустыня, о которой он читал рассказы. Выживать здесь было трудно, земля была опасной, а выйти за пределы цивилизации означало взять свою жизнь в собственные копыта. Но это была хорошая земля, идеальная земля, земля, где он мог применить все свои годы обучения, все свои годы теории, применить все, что он узнал, на практике и отточить свое искусство.

Харш Винтер, чародей по найму, уже успел завоевать репутацию могущественного, опасного волшебника. Его специализацией были опасные, разрушительные магии, но также и обычные, более мирские задания. Плывя по течению, он чувствовал, как кровь бьется в каждом сосуде, пронизывающем его мышцы, ощущал, как пот выступает на каждой поре его тела, и осознавал каждый волосяной фолликул, прорастающий из его кожи.

Становилось все легче, и его тело больше не отвергало странную магию.

Закрыв глаза, он потянулся, взял бумагу с соседнего стола и начал читать — любопытный фокус. Его тонкий, чувствительный телекинез позволял ему "чувствовать" чернила в отличие от бумаги, а значит, он мог читать в полной, всепоглощающей темноте. Его жеребячье детство прошло в поглощении книг таким образом; он стал настолько хорош в этом, что ему не нужно было вчитываться в каждую букву по отдельности, а с помощью телекинеза он мог читать целые страницы одним лишь прикосновением, что позволяло ему переварить огромное количество знаний за считанные мгновения.

Немного расслабившись за чтением, он мог приступить к работе.

* * *

Голый, если не считать седельных сумок, Дим скользил сквозь ночь, бледной тенью под луной и звездами. Низкий, ползучий туман покрывал землю, казалось, он дул с болот на востоке и цеплялся за корни деревьев в лесу к северу от Дербишира. Болота были опасны, там водились волки, опасные волки и всевозможные другие, более ужасные существа, некоторые из них были сверхъестественными. Дим слышал вой вдалеке, но не чувствовал от него ни малейшей угрозы.

Волки должны были научиться держаться на расстоянии, иначе волки умрут.

Опасность здесь была, но не со стороны хищников. Этот лес представлял для Дима небольшую опасность. Здесь его могли поцарапать, порезать, здесь он мог получить травму. Кровотечение было настоящей проблемой, даже маленькая царапина могла кровоточить несколько часов. Приходилось остерегаться колючих палок, торчащих веток, колючек, шипов и всего, что могло бы зацепить его идеальную, красивую, безупречную кожу. Он не хотел, чтобы на его бархатной шерсти оставались следы от колючек, и поэтому должен был быть очень осторожен, исследуя окрестности.

Проходя мимо места, где деревья немного поредели, Дим услышал хлопанье крыльев и немного встревожился. Этого следовало ожидать, он был готов, но даже после стольких встреч этот звук, шелест перьев все еще вызывал у него некоторое беспокойство. Он привлек внимание стаи стриксов[1], птиц-вампиров, которые пили кровь и высасывали магию из неосторожных.

Это была одна из многих причин, по которым отвратительные примитивы этих островов не выходили в темноту. У стриксов, как и у него самого, была сильная реакция на солнечный свет, а как вид они страдали аллергией на чеснок. Хорошо построенный дом мог уберечь их от проникновения, а веревки с чесноком, подвешенные к стропилам, не давали им пролезть сквозь солому.

Вскоре они начнут слетаться, раскрывая клювы, и начнут высасывать его магию. Когда он ослабеет, они спустятся на землю и начнут питаться им, пронзая его клювами и выпивая его теплую, живую, пропитанную магией кровь. Стриксы не пили из обычных животных, таких как коровы, куры или овцы, — им нужна была магическая кровь, чтобы выжить.

Как, например, волкам на болотах, некоторые из которых были вполне магическими.

— Отвратительные, мерзкие, ужасные маленькие кровососы, — прошептал Дим, с шипением втягивая слова через тонкие, как пергамент, губы. Наклонив голову, он прицелился, немного прищурился, чтобы сфокусироваться на свете луны и звезд, и выстрелил. Он попал точно, и пролетающего стрикса разорвало на мясные куски, куски внутренностей и засаленные, похожие на больные перья. — Нечистый, презренный паразит! Как ты смеешь осквернять мой воздух своими мерзкими, нечистыми запахами!

Повернув голову, он выстрелил еще несколько раз, используя свой телекинез, чтобы применить сотни ньютонов силы к сфокусированной области размером не больше горошины. Это было все равно что убивать мух кувалдой, но убивать мух кувалдой было приятно. На этих забытых аликорнами островах чрезмерная жестокость была вполне приемлемой практикой.

Перья летели вниз, как снежинки, закручиваясь в ленивые спирали, а дождь сыпал кусками мяса и внутренностей. Световое шоу, когда Дим делал свое грязное дело, было весьма эффектным. Его гетерохромия, разноцветные глаза, имели соответствующие потоки магии. Из его рога вырывались два разных потока магии: один — бледно-розовый, другой — приглушенного янтарного оттенка. Это был особый эффект, присущий только семейству Дарков, и одна из многих вещей, которые делали их особенными.

Дим был немного ошарашен собственным световым шоу, но это было не страшно. Угроза была нейтрализована, с ней было покончено, и она больше не представляла угрозы. После битвы его немного пошатывало, он нервничал, а в животе осталась пустота. Не желая бороться с усталостью, Дим полез в седельные сумки, открыл богато украшенный контейнер, достал оттуда небольшой белый кубик, закрыл контейнер и поднял кубик от седельных сумок.

Мановением магии он сунул его в рот, и когда соль с кокой попала на язык, эффект был электрическим. Внутренности щек покалывало, десны и зубы наполнились приятным теплом, которое длилось до тех пор, пока рот и морда не онемели. Все следы усталости исчезли, а мышцы запульсировали с новой силой. Сердце бешено колотилось, зрачки Дима начали исполнять безумный танец, расширяясь и сужаясь с дикими, непредсказуемыми колебаниями, а кубик соли таял под языком.

* * *

— Черт, кажется, у меня страх, — пробормотал Дим, столкнувшись с курицей-зомби. Неживая птица смотрела на него одним молочным, поврежденным глазом, и Диму стало любопытно, какие яйца может нести такая курица. — Кто в здравом уме воскрешает курицу из мертвых? Больные, развращенные, дегенеративные, отвратительные примитивы, вот кто!

— Куд-куд-кудах, — прохрипела неживая курица.

Один глаз моргнул, через долю секунды — другой, и Дим уставился на полусгнившую курицу:

— Ты выглядишь вполне реальной. Может, скажешь мне, где прячется твой хозяин, мерзость с птичьего двора?

Дим не ожидал ответа, и даже если бы курица каким-то образом ответила, только глупец поверил бы всему, что скажет птица-зомби. Жеребчик готовился к этому, он пришел готовым на случай, если здесь происходит что-то действительно ужасное. Констебль был прав, кто-то из замышляет недоброе.

С помощью магии он потянулся в седельную сумку и достал маленький стеклянный пузырек, в котором, как оказалось, находился диэтиламид лизергиновой кислоты, купленный им ранее в этот день. Гнилой гребень на голове зомби-цыпленка покачивался, шныряя туда-сюда, сюда-туда. Флакон был закупорен пипеткой, которую Дим вытащил и, сжав, наполнил пипетку прозрачной жидкостью из флакона.

— Смотри, что ты заставляешь меня делать! — обвиняющим тоном крикнул он курице, после чего позволил нескольким каплям жидкого диэтиламида лизергиновой кислоты капнуть в один глаз, затем в другой. — Жжет, и теперь у меня сумасшедшие глаза! Тартар бы тебя побрал, это ты виновата! Посмотри, что ты заставила меня сделать! — Бессвязно бормоча, он закупорил пузырек и убрал его в седельную сумку.

Мир вокруг него менялся, смещался, его восприятие теперь еще больше изменилось. Его глаза были вынуждены открыться, чтобы увидеть невидимое. От курицы тянулся серебряный шнур — светящаяся, призрачная, почти, но не совсем бесплотная нить, исчезающая в деревьях впереди и чуть левее. Курица была бездушной, пустой, и оживление исходило из другого места. На конце астральной нити должен был находиться хозяин курицы.

— Жжение сообщает, что все работает! — застонал Дим, пока его зрение пыталось отфильтровать все доступные реальности, попавшие в фокус.

Остановившись, он с удивлением рассматривал деревья, некоторые из которых имели серебристый астральный блеск. Это были старые деревья, частично уходящие в астральный план, как и некоторые хенджи[2] в округе. Именно в этих местах его магия будет сильнее всего — сырая, первобытная магия этих проклятых аликорнами островов. Спотыкаясь, он стал следить за серебряным шнуром, полный решимости найти того, кто был ответственен за это деяние.

Это был самый опасный вид магии — добровольное безумие ради власти. Астральное пламя Дима было черным, от него не исходило ни света, ни серебристого оттенка, что он воспринял как доказательство собственного зла. Дим считал, что собственная астральная проекция — это отражение души, зеркальное отражение, так что же еще может означать, если в таком состоянии его тело окутано черным, мерцающим, извивающимся пламенем?

Вокруг него ночные тени танцевали с серебристыми астральными огнями, ослепляя глаза и радуя чувства. В такие моменты мир был прекрасен, прекрасен и совершенен. Лунные лучи превратились в благоговейные серебристые лучи, прохладные и приятные на коже Дима. По крайней мере, луна по-прежнему любила его, по-прежнему приветствовала, да и почему бы и нет?

Луна понимала. Принцесса Луна понимала. Принцесса Луна должна была понять. Моргнув странным, несинхронным морганием, Дим посмотрел вперед, думая о принцессе Луне. Она была прародительницей этой семьи, темных и Дарков. Она была… его матерью… Да, она была его матерью. Матерью всей тьмы. Матерью Дарков. Она защищала, она понимала, и, возможно, для него еще оставалась надежда.

В конце концов, принцесса Луна должна была стать местом, куда отступали все темные, когда приходил свет. Темным нужно было куда-то уходить, и принцесса Луна формально была таким местом. Да, Принцесса Ночи была местом. Для Дима это имело смысл, и его рассуждения были здравыми, а логика — неопровержимой. Принцесса Луна была местом, куда отступала тьма, когда свет становился невыносимым. Все темные, гадкие утята находили утешение в темных, тенистых местах под ее пушистыми, совершенными крыльями.

Возможно, не все надежды были потеряны.

* * *

Примечание автора:

Он забыл разобраться с курицей, не так ли?

## 3. Он заставит вашу душу молить о свете

* * *

Дарлинг Дарк снова запела, и Дим Дарк, пробираясь между деревьями, слышал ее песню. У его семьи были характерные голоса — носовые, из-за тонких, точеных морд, и хотя Дарлинг не была оперной певицей, он всегда находил утешение в ее пении. Но сейчас было не время для пения, потому что он пытался подкрасться к зебре, которая использовала плохое худу, чтобы сделать марионетки из мертвого скота.

И цыплят.

Деревья вокруг него раскачивались, извивались и танцевали под голос Дарлинг, раскачиваясь взад-вперед, заставляя низко висящий туман клубиться вокруг их корней. Из тумана поднимались пукас — призрачные пони, которые то появлялись, то исчезали вокруг Дима. Почти все они были похожи на Дарлинг, но некоторые — на Десире.

Убил ли он ее?

Он не знал.

Он не знал, и это было плохо.

Не знать было хуже всего.

Усилием воли он сокрушил тело матери, раздробил и переломал ее хрупкие, похожие на птичьи, кости, а потом оставил ее. Он был почти уверен, что она мертва, но его мать обладала могущественной магией. Несомненно, она предусмотрела множество вариантов, чтобы защитить себя от безвременной смерти. По крайней мере, ему хотелось в это верить. В это было легче поверить, легче поверить в предполагаемую неуязвимость матери, чем в то, что она могла умереть.

Нет, его мать не была дурой, она была наделена силой. Десире знала, как расширить естественные границы, как подтолкнуть тело от естественного к сверхъестественному, и она сделала это с ним. В этой семье недостаточно было просто родить жеребенка, нет… созидание продолжалось и вне утробы матери. Первые четыре года своей жизни он сосал материнские соски, пока она употребляла всевозможные эликсиры, зелья, алхимические снадобья, фокусирующие вещества и реагенты, усиливающие магию. Все это проникало через ее тело, через ее соски и с молоком матери попадало в его хрупкую плоть, навсегда изменяя его.

Под руководством матери Дарлинг сделала бы то же самое, как только она бы ожеребилась, и цикл продолжился бы. Дарки были таким же продуктом алхимии, как кровосмешение и магия. Да, Дим многое узнал об инцесте с тех пор, как покинул Темный Шпиль, и с каждым открытием, с каждым пониманием его ужас расцветал заново, превращаясь в сад темных и страшных наслаждений.

Пукасы издевались над ним, дразнили его, многие из них теперь носили лицо его матери. Они были молоды, красивы, желанные Дарк Десире, но на его глазах увядали, старели, покрывались морщинами, становились старухами, жалкими, отвратительными каргами, сморщившимися до великолепного состояния отвращения. Вместе с пением Дарлинг теперь слышался пронзительный издевательский смех, а пукасы танцевали вокруг его ног, вдоль живота, дразня и щекоча пах.

Мать придала его пенису форму, как это было принято в семье Дарков. Сейчас, когда вокруг него кружились многочисленные призраки матери, он смутно помнил, как его формировали. Специальные крепления, в которых он спал, растягивали его, а в часы бодрствования вокруг его члена завязывались тугие, стягивающие ленты, связывающие его, формирующие его, придающие ему форму, пока он не стал соответствовать семейному идеалу. Теперь у него был великолепный длинный, тонкий член с широкой головкой. Его устрашающий орган теперь по форме напоминал бокал для мартини или, возможно, купе, с тонкой, изящной ножкой и широкой, изящной, почти чашеобразной, расклешенной головкой.

Темное совершенство было нелепым стандартом.

В окружении призраков, слушая, как призраки его сводной сестры поют, гармонируя друг с другом, пульсирующая эрекция Дима шлепалась о его живот, пока он следовал по серебряному шнуру к его источнику. Первобытная магия, заключенная в мелу, в соли, пела в его мозгу, заставляя нейроны, пропитанные тауматургией, трепетать на той же частоте, что и земля.

Деревья расступились, открыв дорогу на болотистую поляну — низкую землю возле видневшегося вдали хребта. Посреди болотистой поляны, стоя на грязной, болотистой земле, находилось стадо коров-зомби. Дим некоторое время смотрел на них, его зрачки колебались, и он видел серебристые астральные шнуры, тянущиеся в направлении хребта.

Здесь существовало плохое дзюцу, плохие вибрации. Некоторые деревья здесь имели странные, мерцающие ауры, а из астрального спектра торчали нити болезненного, тошнотворно-желтого света. Магия в этой местности прокисла, как молоко, оставленное на солнце. Пить ее, принимать ее было безрассудством, но Дим пил из глубины испорченной, оскверненной магии и черпал в ней силу.

— Зерно, — простонала одна из коров-зомби, копошась в грязи.

— Ты что, блядь, реально? — спросил Дим, приближаясь, и его копыта захлюпали по грязи.

Коровы смотрели на него гнилыми, молочными глазами. Из их пещерных ноздрей стекали слизистые сопли, и Дим не мог не думать о зевающих, возбужденных, ожидающих, стекающих вульвах, которые раскрываются, как прекрасные розы, в надежде на солнце. По крайней мере, он полагал, что розы именно так и поступают, но не мог представить, чтобы что-то на самом деле хотело быть поцелованным солнцем.

Сердце билось в груди, и он чувствовал, как под кожей ползает целая армия пауков. Неведомые жуткие твари скользили по его члену, заставляя мышцы паха трепетать и спазмировать, пока он полузабыл-полуощутил, как язык Дарлинг пытается привести его в состояние возбуждения.

— Зерно, — пробормотала корова, пока длинный плоский червь, похожий на ленту, выползал из одного уха, спускался по морде, а затем поднимался в одну ноздрю и исчезал из виду.

— Неприятно, — заметил Дим осипшим шепотом, а потом подумал о неживых коровах. Вздувшийся, наполненный газами кошмарный скот может взорваться, разбрасывая червей и личинок, как конфетти. Это были бомбы для вечеринок, а Дим не был готов к ним, совсем не был готов.

— Ублюдок, — обвиняющим голосом произнесла одна из коров.

Что-то в организме Дима обиделось на этих неживых копытных, и его чувства начали предавать его. Он начал чувствовать то, что видел, а видел он тухлых коров-зомби. Из-за этого его зрение затуманилось, все расплылось, как будто он смотрел на мир сквозь тонкую пленку слизи. Хуже того, он начал ощущать запахи, и его рот наполнился гнилостным, металлическим привкусом говядины, пропитанной злом, который вызывал электрические покалывания под языком. Пока слюнные железы выдавливали в рот оскверненную жидкость, слух перешел на магическое чувство, еще больше запутав его. Все шесть его чувств предали его, и он был полон ненависти к себе.

Более слабые пони в таком состоянии могли бы сойти с ума или даже покончить с собой, но только не Дим. Он держался, перенося неудачный трип так, как мог только он, и все это время призрачные формы его сводной сестры продолжали петь в гармонии, а армия призрачных теней в виде его матери охаживала его идеальный, безупречный, достойный Дарка пенис.

— Я — великое множество вещей, — сказал Дим, его голос дрожал и колебался, ноги шатались. — Я много чего умею, но я не ублюдок. Хе-хе-хе-хе… ху-ху-ху-ху. — Все вокруг него было окружено темными, зловещими радугами, которые мерцали, переливались и поблескивали, открывая темный спектр, который мало кто мог видеть.

Все нити сходились в расщелине влагалища на хребте впереди. Дим мог видеть, как оно трепетало в лунном свете, подмигивая ему, приглашая войти. Да, трещина приглашала его внутрь, пора было возвращаться, откуда он пришел, из темной и страшной утробы. Сверчки и лягушки в болоте звучали как мрачные скрипки, целая заунывная струнная секция, посланная сопровождать его, оркеструя его падение в безумие.

— Я превратился в носорога, приносящего скромные неудобства, — сказал Дим, выплевывая слова через онемевшие губы. Он начал произносить заклинания, готовясь, и с каждым актом магических усилий часть отравляющих веществ в его крови сгорала, очищая разум и обеспечивая незначительный прирост ясности. — Я трахну тьму своим рогом, да, конечно.

Преувеличенно твердой походкой он направился к темной расщелине скалы, готовый к битве со злом.

* * *

Впереди в пещере виднелся желтый отблеск костра, но он не годился. Нет, свет будет нежелателен для того, что последует дальше. Осторожно пробираясь вперед, держа свое хрупкое тело далеко-далеко от опасности, Дим осмотрелся и оценил свою жертву. Свою невежественную, безнадежную, слабоумную жертву.

В задней части пещеры, на возвышении, вылезшем из грязи, зебра устроила себе логово. В центре стоял грубый деревянный стол, а на столе лежала наполовину законченная книга. Книга была переплетена в кожу, а ее страницы — в пергамент, сделанный из шкур животных. Чернила были сделаны из черной смолы и крови, смешанных с различными алхимическими реагентами. Деревянный стол блестел от странной влаги, возможно, спермы, а может, и чего-то другого, столь же неприятного.

Кто-то пытался заключить сделку с тьмой, и Дим пожалел его.

Зебра была заблуждающейся, полубезумной дурой, и не более того. В пещере на витых деревянных подставках стояли восковые чучела, и от них тянулись серебряные нити к дзюцу-зомби снаружи. Не настоящим зомби, а дзюцу-зомби, тела которых оживлялись с помощью воли и извращенной магии. Это едва ли можно было назвать некромантией. Это была тщетная, жалкая попытка быть темным и на грани.

Значит, зебра хотела получить награни-зование? В этот вечер Дим чувствовал себя милосердным. Пришло время объявить занятия в школе, и для начала нужно было выключить свет. Мысленно Дим коснулся факелов и свечей в пещере; теплый желтый свет погас, и они излучили темноту. Разумеется, зебра начала кричать, и Дим телепортировался, сосредоточившись на звуке.

Он появился прямо рядом с зеброй и принялся за работу, парализуя свою жертву, как школьная учительница паучиха, держащая класс в своей паутине. Телепортация очистила его разум и кровь от некоторых субстанций, которые он проглотил, и мысли стали более ясными и сосредоточенными. Вокруг царила непроглядная тьма, но в глазах мелькнул слабый намек на цвет — серый, и это его порадовало.

— Добрый вечер, зебра, — сказал Дим своим аристократическим голосом. — Ты, наверное, заметил, что все вокруг потемнело, и ты не можешь пошевелиться. — Он моргнул и почувствовал, как его ресницы на мгновение прижались друг к другу. Они разошлись, скользнув друг по другу, и он открыл глаза, ощутив восхитительное, дразнящее чувство.

— В такой ситуации кто-то из пони, возможно, будет лгать тебе, рассказывая о мощном заклинании паралича, которое он наложил. Я не такой лжец… Я сделал большее с меньшим… то, что ты испытываешь, благодаря простому биологическому трюку. Да… Я отключил различные нервные центры в твоем теле, оставив тебя неподвижным и неспособным двигаться. Магический минимализм — это то, в чем мы с матерью не сошлись во мнениях, видишь ли. Хотя я и способен на сильную магию, она утомляет. Паралич, который ты испытываешь, требует минимальных усилий с моей стороны, лишь немного сосредоточенного применения электричества и знания биологии.

Зебра заскулила, его рот был слишком парализован, чтобы говорить.

— Молчи, зебра, говорит твой инструктор. — Дим прочистил горло, и действительно, его голова немного прояснилась. А вот для зебры все становилось интересным. Порывшись в седельной сумке, он достал маленький стеклянный пузырек с диэтиламидом лизергиновой кислоты, вытащил пипетку и капнул немного в ухо зебры. — Ты можешь почувствовать легкое ощущение безумия, — предупредил Дим, снова закупоривая пузырек и убирая его в седельную сумку. — Ты кажешься мне слабовольным. Это не пойдет тебе на пользу, мой ученик.

Вдохнув и выдохнув, Дим приготовился к уроку. Эту глупую, неразумную зебру нужно было напугать, чтобы она больше никогда не сбивалась с пути. Дыхание зебры участилось, и чувства Дима подсказали ему, что любопытная жидкость, льющаяся в ухо, начинает действовать.

— Ты стремишься черпать силу из тьмы… — Дим говорил медленно, растягивая слова, и в его собственных ушах они звучали так, словно пластинка проигрывалась на половинной скорости. — Ты обращаешься с силами, которых не понимаешь, и, что еще хуже, делаешь это при горящем свете. В настоящей темноте у тебя нет возможности даже прочитать книгу, которую ты создаешь. Я знаю, что за безумие ты пишешь, я чувствую каждое бессмысленное слово, даже сейчас. Я видел их во тьме, которую ты пережил.

Зебра испуганно булькнула.

— Ты сделал глупое предположение, что во тьме сила ждет тех, кто ее ищет, — продолжал Дим, и голос его растягивался, как ириска. — Это приманка, ловушка, тьма пожирает и поглощает тех, кто в ней не желанный гость. — Когда диэтиламид лизергиновой кислоты начал действовать на разум зебры, подавляя ее волю, Дим проник внутрь, заставив себя войти в его сознание.

— Ты пытался договориться с тьмой, но при этом не выключал свет, чтобы защититься от нее. Я… Я родился во тьме. Это мое право по первородству, мое наследство, моя тезка. Я вырос во тьме и был сформирован, чтобы соответствовать идеальным стандартам тех, кто обитает во тьме. Сейчас, мой ученик, я покажу тебе множество ужасных вещей. Готов ли ты? А разве это важно?

Дим рассмеялся — жуткий звук, эхом отдавшийся в непроглядной черноте, — и начал проецировать себя в сознание галлюцинирующей зебры. Он стоял рядом с полосатым собратом, одновременно жалея и ненавидя его. Наклонив голову и дыша зебре в ухо, он пустил в ход свою магию.

— Я родился в кромешной тьме, как и положено в моей семье. Пони боятся темноты, и не зря. В нас заложены инстинкты, которые толкают нас к свету. Когда меня толкали из одной темноты в другую, когда я переходил из материнской утробы в затемненную комнату, я плакал, как это делают все новорожденные. Я родился, я плакал, и меня не утешали. Видишь ли, меня оставили в той темной комнате.

— Оставшись в темной детской, я плакал, плакал и плакал. Мне не предлагали ни утешения, ни ласки, ничего. Мне разрешили сосать, чтобы прокормиться, но только осторожно, контролируемо, через средство, которое не давало ни утешения, ни тепла от моей матери. Так я просуществовал несколько недель, первые несколько недель своей жизни. Так продолжалось до тех пор, пока инстинкт не был погашен, подавлен, удален из меня, что позволило мне избавиться от этой вопиющей, оскорбительной слабости.

— Только тогда, после того как я прекратил свое жалкое, убогое мычание, моя мать начала осыпать меня лаской. Только после того как я принял свое наследие, свое право по рождению, мать назвала меня своим сыном, и с этого момента я постоянно находился рядом с ней. Когда, наконец, зажгли единственную свечу, я зарыдал, умоляя вернуть меня в темноту. После того как я обрел комфорт в темноте, свет стал для меня источником дискомфорта.

В состоянии, похожем на сон, подключившись к сознанию зебры, Дим нагнетал яркие мысленные образы жеребенка, оставленного в темных яслях, оставленного визжать, кричать, выть до состояния изнеможения и коллапса. Зебра, конечно же, отпрянула, но Дим заставил образ закрепиться. Наклонившись ближе, он прикоснулся губами к мягкому бархату уха зебры.

— Вот с кем ты стремишься заключить сделку, — прошептал Дим, вливая свои слова прямо в сознание зебры. В воздухе разлилась вонь мочи, за которой последовал аромат фекалий. Он чувствовал, как бьется сердце зебры через их общую связь — в ритме стаккато с синкопированием.

— Прошли годы, прежде чем я впервые увидел солнечный свет — я описался, когда решился выйти на улицу и столкнулся с ним. Меня высмеивали и стыдили за мою реакцию, насмешки и издевательства были беспощадны, моя семья не проявляла доброты, и их слова пробирали меня до костей. Я видел солнце еще несколько раз, но, как и все остальные пони в моей семье, отступил обратно во тьму, и долгие годы я оставался там, где меня ждали.

— Я снова увидел солнце лишь спустя более десяти лет, когда бежал из дома, но тогда было уже слишком поздно. Солнце знало, что я злобное, богохульное создание, оно ослепило меня, оно сожгло меня, оно наказало меня за само мое существование. Этого ли ты хочешь, маленькая зебра? — Теперь Дим проецировал боль, панику и мучения своих первых шагов на свет в тот роковой день. Он вогнал это внутрь грубым, небрежным толчком, точно таким же, как и в изящную, восхитительную попку своей сводной сестры.

Каким-то образом зебра преодолела свой паралич и закричала, издав ужасающий вопль. Диму стало жаль зебру, в его сердце разгорелся крошечный огонек жалости. Выйти на свет было мучительно, и ни одно существо не должно испытывать такой ужасной участи. Закрыв глаза, Дим продолжал изливать свою боль, свои мучения прямо в разум зебры, устанавливая новые связи, и за считанные мгновения создал ассоциации, на создание которых естественным путем ушли бы годы воспитания.

Никогда больше зебра не сможет выносить темноту и останется на свету, боясь того, что может сделать темнота. Открыв глаза, Дим увидел любимый слабый серый оттенок, который существовал в полной темноте, — его счастливое место, место, где его приучили быть счастливым, испытывать радость, находить утешение и комфорт. Внушение было сильной, страшной вещью, и Дим только сейчас начал понимать, что с ним сделали.

— У каждого из нас есть свое место в мире, маленькая зебра, — сказал Дим, шепча успокаивающие слова на ухо испуганной зебре. — Мне место во тьме, а тебе… тебе место на свету. Это естественный порядок вещей. Нельзя идти туда, где не видно, нельзя идти туда, где слеп. Поэтому как свет ослепляет меня, так и тьма ослепляет тебя. Это определенные границы естественного порядка вещей.

Ослабив свою магию, в пещере появился крошечный намек на свет, и Дим отпустил зебру, которая рухнула на пол, упав в собственные нечистоты. Зебра всхлипывала, закрывая лицо, пытаясь укрыться от Дима, который стоял над ней. Повернув голову, Дим сфокусировался на книге, в которой было свое собственное пламенное астральное присутствие.

В книгу было влито много зла, она была сосудом зла. Слова, письмена, они несли в себе идеи, а идеи были очень опасны. С идеями некоторые вещи обретали концепцию, а с нечистой магией они могли заразить разум. Буквы, написанные кровью, были ядом, который вливался через глаза в разум. Книга несла в себе следы некромантии зебры и обладала желанием насылать ее на других.

Книга была достаточно осведомлена, чтобы попытаться искусить Дима, призывая его перелистать ее страницы, прочитать своими физическими глазами то, что было доступно, — безумные, несколько бессвязные каракули некрофильной зебры. Ее нужно было сжечь, и Дим предоставил бы констеблю эту услугу бесплатно.

— Одного я не понимаю, маленькая зебра, — сказал Дим, пока зебра в беспамятстве причитала и выла. — Создание дзюцу-зомби… коров я могу понять, но как, твой член настолько мал, чтобы трахнуть курицу? — Сбитый с толку единорог с отвращением покачал головой. — Ты должен наполнить их спермой, чтобы дать им жизнь, да? Я не понимаю, а ты не в состоянии мне это объяснить. Очень жаль.

Потянувшись разумом, он начал разрушать астральные связи одну за другой, разрывая серебряные нити, идущие от воскового чучела к ожившей плоти. Это была базовая некромантия, самая мерзкая, отвратительная, сексуальный некромантический акт. Прорицание через общение с мертвыми телами, наполнение их жизнью, сущностью, семенем, а затем приглашение нечистых духов поселиться в оскверненном теле в надежде, что эти нечистые духи поделятся своими секретами.

Снова наступило время темноты. Дим погасил факелы, фонари и свечи, погрузив пещеру во тьму, и зебра завыла в абстрактном ужасе. Убедившись, что все источники огня потушены, он начал колдовать над водородом, вытягивая его отовсюду, наполняя комнату его высокой концентрацией. Книга сгорит, как и восковые чучела, теперь, когда связи были разорваны. Вся нечисть будет очищена, сожжена, как только он воспламенит все увеличивающуюся концентрацию газообразного водорода.

— Пойдем, маленькая зебра, я отведу тебя обратно к свету и цивилизации, урок окончен. — Сказав последние слова, Дим подмигнул, исчезнув из одного места, чтобы снова появиться в другом, в данном случае далеко за пределами пещеры, в безопасном месте. Потянувшись разумом, он коснулся облака водорода и поджег его, заливая пещеру сильным пламенем и поглощая ужасную книгу, убивая младенческое зло, еще не выросшее, чтобы достичь своей нечестивой, дьявольской окончательной формы.

Он не мог не думать о том, что, возможно, кто-то из пони должен был сделать то же самое для него.

Примечание автора:

Это нужно было написать, это сводило меня с ума. И это очень, очень короткая история, скажу я вам.

## 4. Преемственность противоречий

* * *

Долгий поход обратно в Дербишир прошел без происшествий, но изнурительно. Дим был из аристократического рода, и его тело плохо подходило для дальних походов — да и вообще для физических нагрузок. Проходя через ворота, двое стражников бросили на него любопытные взгляды. Да и были ли они вообще стражниками? У них не было доспехов, и в них не было ничего угрожающего. Сторожа? Привратники?

Скоро рассвет, и больше всего на свете ему хотелось укрыться в своей обшарпанной комнате в пансионе. Ему был крайне необходим гашиш и отдых, не говоря уже о том, что он испытывал сильную боль. Прогулка была не слишком приятной для его суставов, и он знал, что перед сном ему понадобится немного солей с опиумом.

Он нес с собой безымянную зебру, которую держал в многоцветном магическом пузыре бледно-розового и приглушенного янтарного цвета. Дим приглушил свет своей магии, но не затемнил ее полностью, опасаясь, как отреагируют пони, увидев то, что они сочтут темной магией. Этот урок он уже однажды получил — урок, который потребовал смены имени и некоторого времени, проведенного в укрытии. Отвратительные примитивы были тупыми и суеверными, это точно.

Вдалеке послышался шум поезда, несомненно, завершающего поздний ночной рейс. На вокзале, встроенном в стену, окружавшую город, горел свет, и поезд останавливался за городом. В самом городе уже начинали зажигаться огни — несомненно, пекари и служащие пони с утра начинали готовиться к своему дню.

Вскоре свет зажжется и в резиденции констебля.

* * *

Констебль Нобби Руссет Эппл с удивлением посмотрел на зебру, которую Дим свалил на пол. Земной пони еще не до конца проснулся, но скоро должен был проснуться. Моргнув несколько раз, он поднял глаза на единорога, стоявшего в дверях, и покачал головой, выглядя растерянным и озадаченным.

— Он жив, — изумленно произнес констебль Эппл.

— Вы заплатили мне не за то, чтобы я его убил, — ответил Дим, и это вызвало нервный смех у обоих пони. Дим, конечно, мог бы убить зебру… если бы цена была подходящей. За деньги можно успокоить совесть, а Дим был не чужд аморальных поступков. По крайней мере, он не был ублюдком.

— Мистер Винтер, что мне с ним делать? — спросил констебль хриплым, еще не отошедшим ото сна голосом.

— Замуруйте его в стену, сбросьте в колодец или повесьте на городской площади, мне все равно. Я выполнил работу, на которую меня подрядили. — Губы Дима на мгновение сжались в тонкую ровную линию, а затем он глубоко вздохнул. — Если позволите, я бы предложил поместить его в психушку. После того, что я с ним сделал, ему не полегчает. — Кивнув, он продолжил: — Его рассудок был хрупок, как чайная чашка, и я был неосторожен в обращении с ним. Бедная душа была слишком впечатлительной.

Лицо констебля осунулось, в глазах мелькнул страх:

— Волшебники. — Он выдохнул это слово, словно проклятие, и, судя по тому, как оно прозвучало, его можно было с тем же успехом заменить на "единороги". Он сделал шаг назад, подальше от зебры и сумасшедшего волшебника по найму. — Позвольте мне передать вам оставшуюся часть оплаты, мистер Винтер, и тогда наше дело будет завершено.

— Это было бы замечательно, констебль Эппл. — Дим улыбнулся, отчего по спине пробежала дрожь. — Это была долгая ночь, и я устал. Удачи вам в общении с зеброй. Вам еще что-нибудь нужно?

— Нет, не думаю, — ответил констебль Эппл. — Не стесняйтесь, оставайтесь на некоторое время и помогите горожанам. Я уверен, что вас ждет прибыль. Только не создавайте проблем, пожалуйста.

Дим кивнул, но ничего не сказал. Освободившись, он решил уйти.

* * *

Несмотря на усталость, Дим не вернулся в свою комнату. Воспользовавшись оставшейся темнотой ночи, он прихватил несколько вещей, относящихся к его интересам. Свежий экземпляр Телеграфа, только что доставленный с поезда. Дюжину сладких булочек, еще теплых, с подтеками глазури. В бледно-сером свете, предвещавшем скорый рассвет, Дим обнаружил себя сидящим во внутреннем дворике какого-то бистро и наслаждающимся чашкой бханга.

Бханг[1] — напиток из Виндии, чудесное, расслабляющее снадобье. Гашиш измельчали в мелкую пасту, добавляли молоко, немного топленого масла, диковинные специи, обычно используемые в чае, и измельченный манго. Дим обнаружил, что может пить кружку за кружкой без всякого вреда для себя.

В какой-то момент нужно было отправиться в Виндию. Дим обнаружил, что у пони Виндии — катхиавари[2], как они себя называли, — такие же диковинные заостренные уши, как у него самого, и не мог не задаться вопросом, не происходит ли его род из этой страны.

Взяв газету, Дим просмотрел заголовки на первой странице. В Эквестрии произошло немало нападений, ужасных событий, в результате которых многие погибли и многие получили ранения. Какое-то время заголовки были мрачными, но сейчас происходило нечто любопытное. Эквестрия объединялась, правительство сплачивалось, и почти каждый день в газетах появлялись заголовки о том, что в Эквестрии наступил золотой век, новая эра, даже несмотря на то, что они откатились назад, все больше завися от монархии и все меньше от своих демократических институтов.

Так и должно быть, подумал Дим.

Дворянам возвращалось больше власти, больше авторитета, и Эквестрия процветала благодаря этому. Дим не мог не задаваться вопросом, сколько в этом всего надуманного, пропагандистского, а сколько правды. Охваченная врагами со всех сторон, Эквестрия должна была выступать единым фронтом, что она, похоже, сейчас и делала. Отвратительные примитивы добровольно отказывались от власти и контроля, возвращая и перепоручая ее тем, кто более всего подходит для управления.

И Эквестрия процветала.

Этот Грогар — лучшее, что могло случиться с Эквестрией, он напугал отвратительных примитивов и заставил их вернуться на свое место и подчиниться законной власти. Его мать без конца твердила о том, что в Эквестрии наступил ужасный спад, как только отвратительные примитивы, грязные, дегенеративные крестьяне получили хоть какую-то свободу действий в своей жизни. Монархия и правящий класс существовали не просто так — кьютимарки, которые они манифестировали, были тому подтверждением, — и свобода действий противоречила естественному порядку вещей. Гармоничная, самоочевидная истина, если бы таковая вообще существовала.

Или так считал Дим, убежденный в этой истине, хотя его убеждения были расшатаны…

Вздрогнув, он понял, что наступает рассвет. Нахмурившись, он собрал свои вещи, сложил газету и поспешил прочь, оставив на столе чаевые. Убегая от света, Дим размышлял, какую работу он мог бы найти в этом месте, ведь у этих отвратительных примитивов всегда были проблемы, которые нужно было решать с помощью магии.

Хорошо быть волшебником по найму.

* * *

Спазмы в желудке выбили Дима из колеи, а звуки, издаваемые пони, живущими при свете дня, отвлекали его до скрежета зубов, доводящего до грани безумия. Был уже почти полдень, и Дим умирал от голода. Он уже съел свои сладкие булочки, все до единой, и в его комнате не было еды. Ничего не поделаешь, придется выходить на палящее солнце.

Это Принцесса Селестия как-то наказывала его, проникая через весь мир, чтобы покарать его.

Дрожа, трясясь, почти как при параличе, Дим пытался понять, что нужно его телу. Конечно, ему нужна была еда, но у него были и другие желания, другие потребности. Желудочные спазмы сводили с ума, и он гадал, не запор ли у него или вот-вот начнется опорожнение. В эти дни это было невозможно определить. Он чувствовал себя липким, горячим и холодным, а прямо за глазами раздавалось болезненное жужжание, из-за которого казалось, что носовые пазухи полны пчел.

Когда в животе хлюпнуло и заурчало, Дим понял — почти слишком поздно, — что это его мучают позывы. Хрюкая, потея, сжимая поджилки и зажав хвост между ног, он со взрывным хлопком исчез из своей комнаты и, подмигнув, отправился к ватерклозету, как это называлось на местном наречии.

* * *

В закусочной было прохладное, темное место вдали от окон, которое Дим счел приятным. Здесь были пони, довольно много, отдыхающих в самую жаркую часть дня. Эти отвратительные примитивы, конечно же, воняли, и Диму ничего не оставалось делать, как терпеть их зловоние. Это был запах физического труда, мерзкие миазмы, свойственные земным пони и пегасам. Этот запах физического труда обжигал нос Дима и вызывал легкую тошноту.

И все же, даже испытывая неприязнь к их вони, Дим чувствовал необходимость защищать их. Таков был естественный порядок вещей. Слабые существовали, чтобы служить сильным, а у сильных была благородная и славная цель — защищать слабых. Его собственная семья, Дарки, забыла об этом. В славные дни прошлого дворяне Кантерлота выставляли рыцарей, отдавая свою плоть и кровь, своих сыновей и дочерей, и эти рыцари защищали крестьянство. Дим был очарован этими историями, тем, как все было раньше, когда он считал, что его род остается верен своему гармоничному идеалу.

Что знал крестьянин о войне? Чем полезен кузнец, сражающийся с тварями, ползающими во тьме? Чем может быть полезен пекарь в борьбе со стаей волков? Бой отвлекал их от работы, от их цели, от той самой задачи, которую определяла их кьютимарка. Дворяне, пони с высшим образованием, пони с большими целями, дворяне должны были защищать крестьян. Это была их работа, их цель, это был их способ выполнить требования, предъявляемые их собственными метками судьбы.

Однако дворяне бездельничали, и Дарки, пожалуй, больше всех.

Если не трудиться целыми днями на каком-нибудь забытом аликорнами поле, у пони остается много времени на учебу, на познание магических искусств, на сокровенное и приятное знание того, как заставить дерьмо взрываться. Сам Дим в детстве жил и дышал магией, получая самое лучшее обучение, которое только можно было купить. Увы, магический потенциал слишком долго пропадал впустую, великие способности его семьи томились в темноте, и он чувствовал, что они очень мало сделали для того, чтобы выполнить свою часть великой социальной сделки, частью которой они были.

Крестьяне жили, чтобы служить дворянам, а дворяне существовали, чтобы служить крестьянам, обеспечивая им защиту, безопасность и стабильность. В конце концов, именно тяжелый труд крестьян позволял дворянам иметь свободное время, необходимое для изучения магии и получения столь обширных знаний, поэтому Дим считал, что это достойный обмен.

Но Дарки не выполнили свою часть сделки.

Молодой аристократ наблюдал за крестьянами в закусочной, чувствуя себя собственником и защитником. Возможно, ему следует обосноваться где-нибудь. Построить замок вокруг башни. Собрать своих крестьян. Обеспечить их, защитить и восстановить древний гармоничный порядок, который так долго служил эквинному роду утопия была возможна, но она требовала от каждого пони равного вклада. Крестьяне работали. Солдаты защищали. Дворяне несли бремя правления и борьбы с угрозами, превосходящими солдат, которых было немало.

Дим тосковал по временам, в существовании которых не был уверен, по идеалу, который, как он сомневался, соблюдается справедливо. Однако душа его болела желанием соответствовать этому идеалу, и, когда голова была достаточно ясной, он много думал об этом. Иногда он проводил целые дни, вспоминая прошлое, которое могло существовать, а могло и не существовать, мечтая стать рыцарем, символом справедливости и добродетели.

Он не был добродетельным пони, но очень хотел им стать. Этот отпечаток зла, это пятно на его душе, оно беспокоило его в некоторые дни больше, чем в другие. Больше всего он страдал не только от своих грехов, но и от грехов своей семьи. Было совершено великое зло, и Дим не уклонялся от того, что считал своим долгом искупить его. Но как? Каким образом? Следуя каким-то благородным идеалам? Он пытался, ох как пытался, даже делал подношения сиротам и вдовам. За некоторые работы он не соглашался брать плату, потому что такие работы, как та, что дал ему констебль Эппл, оплачивались очень хорошо.

Был ли благородный идеал истинным? Или это тоже ложь? Все, на что Диму приходилось ориентироваться, — это многочисленные книги, которые он прочитал, когда был жеребенком, книги о дворянах с такими великолепными рыцарскими идеалами… книги, которые рисовали такую яркую, прекрасную картину просвещенной аристократии. Эти книги формировали его взгляды, его восприятие, они давали ему мечты, надежды и стремления. Но, как и все остальное, что дала ему мать, они вызывали подозрения. Дим подозревал, что все на каком-то уровне является манипуляцией.

Из-за этих книг он полюбил свою тренировочную принцессу и стремился к тому гармоничному идеалу, в котором его воспитали. Но были некоторые факты, которые говорили о том, что то, чему его учили, было хорошо продуманной фантазией, существовавшей только в Темном Шпиле, а реальность… вокруг него были потные, дурно пахнущие крестьяне с грубым гортанным говорком, никто из которых, похоже, не очень-то любил своих монархов или дворян.

На самом деле монархи и дворяне их подвели — к такому выводу пришел Дим, несколько раз моргнув и изучив окружающих его пони. Это касалось не только его собственной семьи, но и других. Возможно, они стали мягкими, возможно, они забыли о своей части сделки, возможно, апатия помешала им придерживаться договора.

Возможно, им нужен был рыцарь, который напомнил бы им — и крестьянам, и дворянам, — что существует древняя сделка, которую нужно соблюдать… или иначе. Это было глубокое осознание для Дима — возможно, прозрение, — и, откинувшись в кресле, он начал обдумывать, как ему действовать в этом направлении. Возможно, это будет подходящим покаянием, и с помощью усилий, с помощью труда можно будет найти искупление.

Примечание автора:

К сведению, Дим — не зло, как утверждают некоторые.

Но и не добрый.

Он просто растерян, как и большинство психически больных замкнутых личностей, которые внезапно оказываются выброшенными в мир без какой-либо поддержки. Не спешите осуждать его.

Спасибо.

Это будет происходить в странных местах.

## 5. Рейм и причина

* * *

Полночный час стремительно приближался, и Дим был встревожен. Ему предстояло встретиться с клиентом в полночь, за городом, вдали от посторонних ушей и бдительных глаз. В подобной скрытности не было ничего нового; отвратительные примитивы всегда так боялись быть пойманными.

Сегодняшний день был прибыльным — так мало усилий для такой большой отдачи. Большую часть дня заняли ремонтные заклинания на старых семейных реликвиях. Ему заплатили кругленькую сумму за то, чтобы он зачаровал плащ и сделал его непромокаемым, с чем Дим легко справился. Плащ был свадебным подарком, и он пожелал будущей супружеской паре удачи.

Эти земли были проще и, по мнению Дима, лучше. Пони здесь рано женились и становились продуктивными гражданами. Здесь не болтались без дела, не тратили время на образование или легкомысленные занятия. Для пони, готовых остепениться, существовала служба сватовства, которая подбирала пары подходящим пони. Кобылы здесь обычно жеребились, когда были молодыми и выносливыми, а затем проводили свои лучшие годы в работе.

Может, они и отвратительные примитивы, но в этих земных пони было свое очарование.

Погасив трубку, Дим улыбнулся — тонкая аристократическая усмешка. Ему было куда пойти и на каких пони посмотреть. Можно было заработать на чем-то гнусном… возможно. А может, его клиент просто стеснялся. Это не имело значения. Его клиент платил за встречу в полночь, и это было все, что имело значение для Дима. Ему нужно было поддерживать свой образ жизни — его тело требовало определенных удобств, а необходимые вещи стоили недешево.

Он уже подумывал о собственном замке, собственной вотчине. Такое дело обошлось бы недешево, но это были инвестиции. Хорошо управляемое поместье будет приносить доход, который он, конечно, распределит по справедливости, ведь он не был чудовищем, и вернет ему привычный роскошный комфорт.

Поняв, что пора уходить, Дим исчез.

* * *

В ожидании Дим свернул для себя самокрутку. Немного гашиша, несколько успокаивающих трав, щепотка гвоздики и несколько затвердевших листьев голубого лотоса. Закончив сигарету, он воткнул ее в конец длинного, тонкого, серебряного муштука. Ему не очень хотелось, чтобы дым попадал в глаза, потому что он ужасно щипал. С помощью магии огня он зажег сигарету и начал затягиваться.

В нескольких шагах от вокзала находилась восхитительная площадка для пикников — место, где путешественники могли размять ноги, а горожане — приятно пообедать на солнце. В полночь здесь было пустынно, но это не удивительно, ведь почти весь город погрузился в темноту. Кострище давно не использовалось и было пустым, даже пепла не было.

К его удивлению, к нему подошел еще один единорог, кобыла. Дим принялся рассматривать ее, отмечая все, что мог. Она выглядела как студентка, потому что была худой и маленькой. Ее тело не было привычным к тяжелому труду. Очки поблескивали в слабом свете, тонкая, хрупкая проволочная оправа плохо подходила для приключений. У нее были длинные грива и хвост, что означало, что у нее либо достаточно магии для мгновенного ухода за собой, либо есть время для длительных процедур по уходу. И то, и другое казалось не менее вероятным. Она была грациозна, и почти сразу Дим заметил, что она не слишком бдительна. Кобыла смотрела только вперед, на него, и никогда не отрывала от него взгляда, чтобы проверить окружающую обстановку.

Признак жеребячьей неопытности.

— У тебя есть для меня работа? — спросил Дим, когда она оказалась достаточно близко, чтобы его мягкий голос можно было расслышать.

— Конечно, есть, лорд Дарк.

Сузив глаза, Дим подумал о том, чтобы убить ее прямо здесь и сейчас. Его органы чувств определили, что у нее есть слабая, жалкая, рудиментарная защита, но ничего такого, что он не смог бы пробить в одно мгновение. Однако убивать ее было бы поспешной ошибкой, и он решил узнать от нее все, что сможет.

— Лорд Дарк, я леди Блю Рейм, и я тоже благородная эквестрийка. — Кобыла поднялась во весь свой рост, который был невелик, и постаралась выглядеть внушительно. — Я пришла с предложением работы, уникальным предложением, и предложить вам позицию, подходящую для одного из ваших талантов.

— Я слушаю, — сказал Дим, держа серебряный муштук в уголке рта. При каждом слове он выпускал струйку дыма.

— Мой хозяин хочет нанять вас, — начала леди Рейм и посмотрела на Дима, ее глаза слезились от дыма, струящегося по лицу. — Это не просто должность подчиненного, он признает ваше законное положение правителя и вашу кровную благородную принадлежность. Он хочет вернуть вам ваше законное положение, чтобы вы могли править другими, и все, что он просит взамен, — это ваша преданность его делу.

— Подозреваю, я знаю, кто твой так называемый хозяин. — Голос Дима стал скучным, незаинтересованным монотоном. — Мне неинтересно стоять на коленях перед вонючим козлом, чтобы тешить его самолюбие, как это делаешь ты…

— Советую вам передумать, лорд Дарк. — Леди Рейм переменила тон и постаралась выглядеть властной и повелительной. — Вы либо присоединитесь к нам добровольно, либо за вами отправят агентов. Вы слишком ценны, чтобы позволить вам оставаться нейтральным игроком. Твоя способность растлевать свет — это то, чего очень желает мой Хозяин.

Дим не находил ее ни капли пугающей: ему мерещились вещи куда более опасные, чем эта кобыла. Его серебряный муштук  поднялся, как эрекция, а затем немного опустился, когда его губы напряглись и расслабились:

— Твой учитель — идиот, и он ошибается. Я не растлеваю свет, а лишь превращаю его на время во тьму.

— Похоже, мой учитель знает о твоей магии больше, чем ты. На твоем месте я бы восприняла это как доказательство того, что ты можешь многому научиться. Ты можешь обрести много силы…

— В рабстве нет власти, ты, дегенерат, отвратительный примитив. Твой так называемый хозяин не будет делиться властью, а сосредоточит ее в себе. Ты будешь полезна ему лишь до тех пор, пока ты ему нужна, а потом он поглотит тебя, ты, неразумная, беспутная, распутная маленькая девчонка. Шлюхи полезны лишь до тех пор, пока их можно трахать, а ты… ты долго не протянешь. Ты слабовольная, бесхребетная и доверчивая. Тебе лучше бежать домой, маленькая кобылка. Иди домой и вернись к свету.

Оскалив зубы, Блю Рейм фыркнула.

— Ты мне надоела, — объявил Дим. — Я ухожу.

— Я не могу позволить тебе уйти. — Рог Блю Рейм вспыхнул.

— Забавно, что ты так говоришь, — проворчал Дим, — теперь я не могу позволить тебе уйти.

* * *

Дим подмигнул, исчезая, и снова появился на некотором расстоянии. В одно мгновение он поднял щит и выпустил шквал защитных заклинаний, некоторые из которых были наложены бледно-розовым светом, а другие — приглушенным янтарным. Его муштук служил палочкой, если понадобится, но пока он держал свое секретное оружие в резерве.

Из рога Блю Рейм вылетело трио самонаводящихся магических дротиков, которые Дим отмахнулся, когда они приблизились. Она обладала некоторым мастерством, и это его беспокоило, но он был уверен в своих силах. Он снова подмигнул, исчезая и вновь появляясь прямо за ее спиной. Он наложил на нее заклинание Заикания, которое пробило ее слабую и жалкую защиту.

Это было простое заклинание, обычное заклинание, но при правильном использовании оно было очень сильным. Единороги, как правило, пренебрегали им, считая его жеребячьей шалостью, но когда оно применялось со всей тяжестью взрослой магии, единорог начинал заикаться, отчего словесные заклинания сбивались, и пугался, что мешало сосредоточиться. В магии главное — концентрация, а она уже нарушилась, как только начался бой.

— Д-д-д-д-д-д-д-а-тар-р-тар т-т-т-ты! — заикалась Блю Рейм, пытаясь применить защитные заклинания.

Дим подмигнул, отделяя себя от противника на значительное расстояние. С грохотом в его сторону полетел огненный шар. Не будучи настроенным на безудержное разрушение, не желая поджигать мир вокруг себя, потому что это привлекло бы к нему слишком много внимания, Дим обратил заклинание драконьего огня — еще одно заклинание из жеребячьего детства, используемое по-новому, творчески.

Открыв рот и удерживая телекинезом муштук, Дим втянул в себя сгусток огня, пока тот был еще мал и не успел превратиться в огненный шар, несущий огромные разрушения. Сглотнув, он почувствовал, как по телу разливается тепло, и издал драконий рык. Ухмыляясь и пуская маленькие завитки дыма, поднимающиеся изо рта, Дим вставил самокрутку между губами и с удовольствием увидел, что Блу Рейм, похоже, обделалась.

— Грязный прием, — сказал Дим, когда из за его зубов повалил дым, а внутренняя часть рта засверкала, как огненные ямы Тартара.

— Я в-в-в-выпуск-к-ни-ни-ц-а-а-а — она наложила на себя заклинание, и заикание прекратилось — Школы принцессы Селестии для Одаренных Единорогов! Как ты можешь быть более могущественным? Ты просто какой-то чудак, обучающийся на дому!

— Я учился не для того, чтобы быть паинькой, — ответил Дим, а затем исчез. На самом деле это был простой фокус со светом: он наложил своим рогом заклинание света, спроецировал его в темноту и теперь стоял в темноте под деревьями, почти невидимый. Заикание она убрала, но все равно была напугана, и Дим подозревал, что она не знает, как снимать призрачные чары.

Сейчас было самое подходящее время, чтобы прикончить ее.

Выйдя из темноты, Дим запустил в заклинание Смятение Кловер, зная, что оно лишит ее всех защит, а затем приготовился наложить Молниеотвод — коварное заклинание, которое, если не убьет ее совсем, лишит ее всей магической энергии. Несомненно, это заклинание не одобрялось в эквестрийских учебных заведениях.

Однако Блу Рейм удивила его, и, не имея никаких средств защиты — никаких средств самозащиты, — она направила на него луч, мощный, разрушительный, ищущий луч. Она бросала в него все, что у нее было, и он не был уверен, что его собственные средства защиты спасут его. Стиснув зубы, он сцепил с ней лучи и приготовился к поединку воли.

Смыкание лучей было одним из самых опасных приемов для единорога. Оно обездвиживало большинство единорогов, лишая их возможности двигаться или бежать. Нужно было сохранять концентрацию и отталкивать входящий луч. Если этого не сделать, то твоя голова лопнет, как прыщ, а может, и того хуже.

Противник Дима оказался сильнее, чем он ожидал, и принцесса Селестия и ее школа вызывали нескрываемое восхищение. Между ними образовался мощный магический нексус, смертельный магический нексус, который можно было толкать вперёд и назад. Единственной защитой был более мощный луч… или коварство. Коварство, как знал Дим по собственному опыту, работает не хуже.

В битве лучей Блю Рейм была сильнее его. Нексус с каждой секундой приближался к нему, и он чувствовал клубящуюся массу разрушительной энергии, часть которой была его собственной. Но Дим не волновался, так как это было ему полезно. Он хотел, чтобы она считала себя победительницей. Она явно была слишком уверена в себе, считая себя великой и могущественной из-за того, что окончила Школу Единорогов Принцессы Селестии. Его щеки плотно прижались к зубам, пока он вдыхал ароматный, успокаивающий дым от сигареты, которая вскоре должна была сгореть в небытие.

Волевым усилием Дим коснулся Блю Рейм тьмой, в результате чего все яркое сияние ее магии превратилось в сияющие черные омуты, лишенные света. Теперь ее рог излучал сферу непроницаемой черноты, из-за которой она не могла видеть. Это был грязный трюк, который он использовал уже десятки раз с большим успехом. Кобыла ослепла, и без того напуганная, она запаниковала, отчего ее концентрация нарушилась. Как и все маленькие добрые пони, она боялась темноты.

Через долю секунды в ее голову врезался магический нексус. Ослепленная, она так и не заметила приближения. Ночь снова погрузилась в темноту, когда Дим прекратил поток своей магии. Попыхивая остатками самокрутки, он подошел к дымящемуся телу своего врага, распростертому на траве.

Большая часть ее головы отсутствовала, на месте содранной верхней части черепа где были уши и рог — была размозженная плоть мозга. Что еще хуже, она была еще жива. Ее ноги дрыгались, а рот совершал странные движения, когда она пыталась говорить.

Посмотрев вниз, Дим пожалел ее. Несомненно, ее использовали. Ему пришло в голову, что Грогар послал слабого приспешника, чтобы проверить силу. Если слабый приспешник не вернется, рассудил Дим, можно предположить, что намеченная цель — в данном случае он сам — достойна преследования.

Блю Рейм булькала и урчала, ее тело трепыхалось у его копыт. Не было видно ни рога, ни ушей, ни верхней части черепа. Дим решил, что все это просто исчезло, возможно, испарилось. Простой трюк снова спас его. Дим почувствовал, что его тревога усилилась, и ему стало ужасно жаль ее, но он все еще должен был преподать урок.

— Ты отдала себя тьме, так и не узнав ее природу, которой стремилась служить. Когда тебя коснулась простая уловка тьмы, ты запаниковала, как кобылка. Все это очень трагично. Твои инстинкты умоляли тебя остаться на свету, когда моя тьма поглотила тебя. Как же ты надеялась служить своему жалкому хозяину, если не могла разделить его беспросветное существование?

Вытащив остатки самокрутки из тонкого серебряного муштука, он затушил её о кончик носа — последний акт ужасной жестокости. С ее губ сорвался истошный вопль, и все ее тело дернулось, пытаясь отстраниться от жгучей боли, терзающей ее нежный нос.

— У меня есть своя теория относительно темноты, — продолжал Дим своим мягким, сиплым, аристократическим голосом. — Она — жаждущая сила, она пожирает, поглощает и проглатывает. Она должна существовать без света. — Он опустил голову вниз, испытывая извращенное удовольствие от того, что Блю Рейм почему-то смотрит на него вверх. — Душа состоит из света, так говорят, а я наполнен тьмой. Я видел ее. Что это говорит обо мне, леди Рейм? Я наполнен тьмой, она от меня исходит. Я могу только заключить, что у меня нет души. Тот свет, который был во мне, был поглощен.

Дим покачал головой и печально заскулил.

— Я — проклятое существо… а ты… ты — глупое существо. Прощай. — Потянувшись своей магией, он схватил Блю Рейм за шею и с силой дернул ее телекинезом. Раздался хруст, бульканье, кашель, а затем кобыла затихла. — Полагаю, это был акт милосердия, ибо Грогар поступил бы гораздо хуже с таким светлым существом, как ты.

Вздохнув, он отступил от обмякшего трупа и задумался, что делать дальше. Ему предстояло разобраться с трупом, и, увы, это был не первый и не последний его труп. Это было всего лишь еще одно тело в длинной череде трупов. Рано или поздно груз возмездия обрушится на его холку.

Он мог бы телепортировать труп в твердый кусок скалы — в прошлом он так и делал, — но это оставляло после себя мощный магический след. Опытный волшебник — или, что еще хуже, Надзиратель — мог проследить за ним, выследить его по оставленным им трупам. Кроме этого, оставалось сжигание, могила, возможно, на болоте, и ряд других вариантов, требующих значительных усилий с его стороны.

— Пожалуйста, не убивай меня.

Голос леденил кровь Дима.

— Пожалуйста, ради всего хорошего, не убивайте меня. — Умоляющий голос принадлежал констеблю Эппл. — Беспорядок был замечен, и кто-то разбудил меня. Я видел все с вокзала. Насколько я могу судить, вам пришлось защищаться.

— Да. — Дим проговорил это слово с шипением.

— Я прикажу похоронить тело в безымянной бедняцкой могиле, и если кто-нибудь из пони придет с расспросами, я ничего не знаю.

Вздохнув, Дим несколько раз моргнул. Бедный констебль Эппл просто не понимал, что такое эквестрийские Надзиратели. Они знали. В какой-то момент они придут. В момент холодного расчета Дим подумал о том, чтобы убить констебля Эппл. Несомненно, сейчас было больше свидетелей. Убийство всего города было вполне возможно.

Мрачная возможность.

— Мне не нужны неприятности, я просто хочу сохранить мир, — умоляюще произнес констебль Эппл, его голос стал высоким и испуганным.

— Я уеду на поезде, который придет перед рассветом. — Дим повернулся, чтобы посмотреть на испуганного пони, и констебль отшатнулся от его взгляда. — Надзиратели придут, констебль Эппл, попомните мои слова. Они будут вынюхивать мою магию, как гончие. Ты скажешь им, что это сделал Дим Дарк. Они заглянут в твой разум и узнают правду. Ты не должен быть наказан за мои проступки.

Констебль почувствовал такое облегчение, что описался. Звук был подобен стремительному потоку, бурной реке, и ночь наполнилась зловонием мускусной жеребцовой мочи. Она скапливалась вокруг его задних копыт, оставляя землю насыщенной и дурно пахнущей. Безжизненные глаза Блю Рейм немигающим взглядом смотрели на происходящее.

— С вашего позволения, мне нужно собираться, — сказал Дим и, подмигнув, исчез.

## 6. Ои, индустрия

* * *

Аббейфорд-на-Эйвоне

* * *

Этот город был оживленным и современным, но не имел такого статуса города-государства, как Ливерипуль или Троттингем. Аббейфорд-на-Эйвоне был построен в излучине реки и находился рядом с месторождением природной глины — ценного ресурса. Самым большим зданием в городе был Кирпичный Приют, который одновременно являлся и кирпичным заводом, и сиротским приютом в одной колоссальной постройке.

Казалось, что все здания в городе построены из кирпича, а улицы выложены кирпичной брусчаткой. Каждый дом был похож на другой, все они были узкими рядами, соединенными между собой, причем каждый блок рядов образовывал идеальную сетку. Насколько Дим мог судить, город имел десять улиц в ширину и десять улиц в длину, а каждый городской квартал казался идеальным квадратом. Кирпичный завод находился за пределами города, в излучине реки, потому что кирпичному заводу требовалось большое количество воды.

Улицы были узкими, тесными, можно даже сказать, клаустрофобными. Все — здания, улицы, пони — было покрыто налетом, состоящим из угольной и кирпичной пыли. По открытым водосточным трубам на улицах текли сточные воды. Для Дима этот город был капсулой времени: он стал индустриальным, а затем не продвинулся дальше.

Он был единственным пони, сошедшим с поезда, и неудивительно. Аббейфорд-на-Эйвоне был тем местом, откуда нужно уезжать на поезде. Пони не приезжали сюда, они бежали отсюда. Над городом висело вечное облако злосчастного смога — его могла бы убрать группа пегасов, если бы их было достаточно, — и на улицы попадало очень мало солнечного света.

Дим находил это очаровательным.

— Ои, не хочешь потрахаться, шеф?

Моргнув за очками, Дим повернулся, чтобы посмотреть на источник голоса. Кобылка, возможно, около десяти лет, смотрела на него с надеждой. На ее лице было слишком много косметики, не говоря уже о том, что ее шерсть была испачкана углем и кирпичной пылью. Каждое ее ребро резко выделялось на фоне остальных, а вид струпьев на губах заставлял член Дима испуганно вздрагивать. Несомненно, она представляла собой прекрасную коллекцию язв, недугов и болезней, и, вероятно, их было в равной пропорции с годами ее жизни.

— Отвали, потаскуха, — ответил Дим.

— Ои! Иди сам, ты педик! — проскрипела кобылка неприятным голосом, ставшим хриплым от загрязнения. — Ты, чертова феечка[1], думаешь, что слишком хорош для этого, что ж, можешь отваливать прямо отсюда, ты, великий вонючий урод!

Черные хлопья посыпались вниз, как снежинки, которых коснулось зло, и Дим понял, что ему нужно найти какой-нибудь пансион. Любопытные пони смотрели на него, пялились на него, и его чуткие уши слышали, как они говорят о нем. Загадочная фигура под шляпой и плащом, Дим шаркал по улицам, чужак, пришедший в город.

Именно так начинались истории: в город приезжал незнакомец.

* * *

О Кингспони говорили, что это самое шикарное место в городе, и Дим старался не обращать внимания на свое отвращение. Это была таверна с комнатами, которые сдавались в аренду. В общем зале преобладали два типа пони, и оба носили шлемы. Стражи порядка, или, как их еще называли, бобби, собрались в одном углу, чтобы выпить по пинте пива. Они были одеты в черную форму и черные шлемы.

Другая группа присутствующих, судя по всему, была ветеранами войны. Дим хорошо знал их тип. Они тоже были в шлемах, старых армейских шлемах и куртках цвета хаки, испачканных, как и все остальное в этом забытом аликорнами городе. Многие из старых солдат были вооружены: пистолеты крепились к скобам, надеваемым на передние ноги. Одна из многих привилегий службы в Гриттише и выживания в одной из многочисленных войн — право на ношение оружия.

Оружие было распространено на островах, и оно было необходимо, чтобы справиться с ужасающей дикой природой, существовавшей между очагами цивилизации. В Эквестрии больше полагались на магию, или так считал Дим. Оружие было ничтожно по сравнению с силой одного в меру способного единорога.

На него смотрело множество глаз, изучающих его, оценивающих — как солдат, так и бобби. Он не обращал на них внимания, ничуть не беспокоясь, и направился к бару, надеясь узнать, нет ли где-нибудь комнаты. За стойкой сидел старый морщинистый единорог, носивший повязку на глазу и монокль — странное сочетание, если такое вообще возможно.

По своим ощущениям Дим понял, что старый единорог — почти магическая пустышка. Слабая искра магии существовала, и ее хватало, чтобы сделать его, без сомнения, тоскливую, будничную жизнь немного более сносной. Отвратительные примитивы вокруг него вернулись к пьянству, и Дим чувствовал на себе гораздо меньше взглядов. Это всегда улучшало ситуацию, когда ты собирался потратить деньги.

— Приветствую. — У одноглазого единорога был странный акцент, и он был не с этих островов. — Я сдаю комнаты на ночь или на неделю, но никогда на час. У меня здесь респектабельное заведение, и мне не нужны шлюхи в моих стенах.

— Это не проблема, — ответил Дим и подумал о кобылке, которая сделала ему предложение. Воспоминание заставило его содрогнуться, и он почувствовал ледяную колючку в яйцах.

— К арендованной комнате прилагается одно бесплатное блюдо в день, фирменное блюдо кухни. Никаких замен. — Единорог снял монокль, облокотился на стойку и прищурился, глядя на клиента. — Цена — одна серебряная крона пегаса. Не торгуемся.

— О боже! — Дим сдержал улыбку, но посмотрел в глаза прищурившемуся единорогу. — Это довольно дорого. Недельная зарплата в этих краях, верно? Боюсь, все, что у меня сейчас есть, — это серебряные кроны единорога и несколько слитков серебра. Вы можете дать сдачу? — К своему удовлетворению, он увидел, как расширился уцелевший глаз старого единорога.

— Могу, ваша светлость, — ответил единорог за стойкой, и все его поведение изменилось.

Монеты и валюта на этих островах поначалу сбивали с толку, но Дим разобрался. Были башмаки, кроны и слитки. Самой низкой стоимостью обладали башмаки земных пони, пегасов и единорогов, причем башмаки единорогов были самыми ценными. Тот же принцип действовал и с кронами: сто монет крон земного пони равнялись одной кроне пегаса, а десять монет крон пегаса равнялись одной кроне единорога. Серебрянный слиток, который большинство этих отвратительных примитивов даже не видели в своей жалкой жизни, стоил двадцать крон единорога.

— Имя, если позволите? — Единорог за прилавком выглядел теперь нервным и жаждущим угодить.

— Харш Винтер, — ответил Дим, размышляя, не стоит ли ему снова сменить имя. Для этого придется напечатать новые визитки. Ему нужно было имя, имя имело вес, репутацию, но имя также можно было выследить, отследить и проследить. Казалось, простого решения не существует.

— Я слышал о тебе, — сказал одноглазый единорог.

— Правда? — Дим почувствовал легкое беспокойство.

— Да, слышал. — Одноглазый единорог вернул свой монокль на место. — Ты выследил Саутбери Слэшера, этого мерзкого типа, который насиловал и убивал молодых кобыл и школьных кобылок. Это… это… это правда, что вы повесили его на мосту и подожгли, как пишут в газетах?

Дим усмехнулся:

— Что еще делают с бешеными собаками и убийцами, когда их задерживают? Со мной был инспектор из Шетландского Двора, и у него был ордер на отправление правосудия при задержании. — Он снова почувствовал на себе пристальный взгляд, и Дим понял, что теперь на него смотрят бобби. Каким-то образом, просто по счастливой случайности, Диму удалось создать иллюзию респектабельности. Его аристократический шарм, его харизма, его сладкие, медовые слова — почему-то пони верили, что он хороший.

Потянувшись магией в седельную сумку, он достал серебряную корону единорога, подбросил ее телекинетическим толчком, поймал и положил на прилавок. Он подтолкнул ее к одноглазому единорогу, одарив его своей лучшей аристократической улыбкой. В оставшемся глазе трактирщика читалось почти боготворение, и это очень позабавило Дима.

Быть известным за чудовищные деяния, сохраняя при этом тонкий покров легитимности…

— Да, я возьму ключ и провожу вас в вашу комнату. У меня есть прекрасная комната на верхнем этаже, и что-то мне подсказывает, что лестница вас не сильно смутит.

Дим кивнул. Лестницы были для отвратительных примитивов. Он поднимался по ним один раз, чтобы ознакомиться с обстановкой, а потом, подмигнув, добирался до места и обратно. В конце концов, ему нужно было поддерживать свои магические мышцы в отличном состоянии, а это означало постоянные кастинги. К несчастью, Дим не был наделен талантом к магии, а значит, ему приходилось трудиться, чтобы хорошо владеть ею, о чем он нередко сетовал, когда был сильно пьян.

* * *

Улицы были заляпаны полузамерзшими сточными водами, а ползучий туман покрывал кирпичи изморозью. Днем было довольно тепло — невыносимо, — но ночью температура опустилась намного ниже нуля. Ночью это был совсем другой город. Уличные фонари, которых было немного, давали минимум мерцающего света. Большинство из них были разбиты, проржавели, а в других осыпались стекла. В этом городе повсюду виднелись следы запустения.

Из кирпичных заводов валил дым, и производство не прекращалось. Ночные пони-ассенизатор уже вышли на улицу и совершали обход, таща за собой повозки, полные отвратительных отбросов. Уголь с железнодорожной станции на кирпичный завод возили по ночам, когда на улицах почти не было движения. Большинство магазинов уже закрылись, но в некоторых еще горел свет в окнах.

Дим приехал сюда в поисках местного хенджа, который находился примерно в тридцати километрах от города. Он был большим, хорошо сохранившимся, и вокруг него, по слухам, происходили разные странные вещи. Некоторые из местных суеверий гласили, что это полуоткрытый портал в Тартар, что, конечно, было чепухой. Что могли знать отвратительные примитивы о порталах в Тартар?

Дим своими глазами наблюдал видимый портал в Тартар, созданный его матерью, и созерцал многие запретные чудеса этого ужасного места. Он увидел его с высоты птичьего полета, и это произвело на него, жеребенка, большое впечатление. Это было теплое, приятное воспоминание, время, когда он был счастлив со своей матерью… и Дарлинг. Заглянув в Тартар, Дарлинг испугалась, и за этот страх ее жестоко отшлепали, отчитали и отправили спать без ужина.

Бояться было непростительным грехом в семье Дарков.

Отвлекшись от своих мыслей, Дим заметил двух пони, шаркающих к нему. Разбойники? Кретины? Вонючие попрошайки? Один из них был земным пони, молодой, с мощным телосложением, другой — крепким, немного пухлым пегасом средних лет. На земном пони была диковинная шляпа и яркие, любопытные глаза. Странно было видеть яркие, любопытные глаза в этих краях.

— Ты там, — сказал земной пони. — Ты волшебник?

Прочистив горло, Дим ответил:

— Да.

— Фантастика! — Земной пони выглядел взволнованным, возбужденным и очень обрадованным таким ответом. — Меня зовут Фетлок Комбс, а это мой спутник, доктор Уошборд. А вы?

— Волшебник, — спокойно ответил Дим.

— Точно! — воскликнул Фетлок Комбс, широко ухмыляясь. — Это значит "волшебник" или "маг"? Есть разница.

Несмотря на свой серьезный вид, Дим захихикал, поняв шутку и найдя ее забавной:

— Я — маг, и тебе следует опасаться меня.

— Так я и думал! — Фетлок теперь выглядел весьма оживленным, в то время как его собеседник был сдержан. — Я принял тебя за мага, более взрывоопасного, бросающегося заклинаниями, как конфетти, который специализируется на безудержном разрушении.

Как ни больно было Диму это признавать, но земной пони был довольно забавным и хорошо разбирался в волшебниках, если говорить о земном пони. Чувства подсказали ему, что его намазывают маслом, и он начал догадываться, почему. За ним охотятся? Ищут? За ним следили? Дим сдерживал свои подозрения, обуздав их, но он был готов уничтожить забавного земного пони в одно мгновение.

— Мы с моим спутником, доктором Уошбордом, приехали сюда, чтобы расследовать некоторые любопытные события на местных болотах и исчезновения, происходящие здесь, в городе. Говорят, что здесь бродит довольно злая гончая, и исчезновения, как полагают, как-то связаны между собой.

Доктор Уошборд вздохнул, отчего его массивная фигура потяжелела и напряглась в поношенном твидовом жакете. Дим, окинув пегаса взглядом, оценил его. Мускулистые ноги, покрытые мозолями, могли означать только одно — доктор Уошборд служил в армии и долгое время носил доспехи. Это делало пухлого, почти сонного доктора весьма опасным.

— Возможно, вы могли бы нам помочь, — предложил Фетлок.

— Может быть, вы заплатите мне, — ответил Дим.

— Что? — Фетлок выглядел ошеломленным. — Заплатить вам? А как же всеобщее благо? Твоя любовь к собратьям-пони? Неужели ты не заботишься об их благополучии? Я ошибался на твой счет, я не разглядел в тебе наемника.

Отвратительные примитивы, так много отвратительных примитивов, нуждающихся в сжигании. Дим, ссутулился, потому что ему составило труда подняться во весь рост ради этих невыносимых кретинов, уставился на земного пони, сказавшего такие мерзкие, мерзкие слова. Мерзкие слова, оскорбительные для волшебника. Если бы существовал хоть какой-то способ получить деньги за то, чтобы встать утром с постели, Дим воспользовался бы им с безжалостной эффективностью.

— Идемте, доктор Уошборд. Наша работа приведет нас в другое место, возможно, к более милосердным пони. — Фетлок Комбс с разочарованным видом начал уходить, и его крепкий спутник последовал за ним.

Скатертью дорога, подумал про себя Дим.

## 7. Что за темный яд таится в крови

* * *

Дим обнаружил редкое для ночной темноты зрелище — открытую кебабную. Он не ожидал найти ее в таком месте, как это, последний раз он наслаждался ею в Ливерипуле. Эббифорд-на-Эйвоне не показался ему местом, где можно было бы найти ночную кебабную, но, с другой стороны, там были ветераны войны из Виндии. Несомненно, их пенсии здесь, в этой засыпанной угольной пылью дыре, были куда больше, чем в одном из крупных городов-государств. Здесь можно было бы жить как нищий принц — учитывая количество ветеранов в Кингспони.

Перед началом долгой прогулки кебаб показался ему идеальным вариантом. Немного пшеничной массы, немного овощей и какой-нибудь экзотический соус, похожий на карри. Стройная фигурка остановилась у входа в лавку, принюхиваясь, и вихри морозного тумана закружились вокруг ее мохнатых ног. На короткую секунду стал виден язык Дима — ярко-оранжевый, тонкий, как лента.

— Я бы убил какого-нибудь пони ради кебаба, — прошептал Дим себе под нос. — Но в прошлом я уже убивал пони, а на вырученные деньги покупал кебаб… так что, может быть… я убивал пони ради кебаба? — Гнусавый, сдобренный наркотиками смех полился в ночь, и Дим повернулся лицом к двери магазина.

Кебаб был бы идеальным вариантом.

* * *

Для Дима это был взгляд в зеркало. Пони за прилавком были катхиавари из Виндии. Их тонкие заостренные ушки приподнялись, когда он вошел, а точеные, четко очерченные черты лица не слишком отличались от черт Дима. Считается, что они были прирожденными мистиками с любопытной связью с магией, которая сильно отличалась от магии эквестрийских пони, и Дим не мог не задаться вопросом, как это могло повлиять на его собственную кровь.

Его собственные черты были просто более преувеличенными из-за близкородственного скрещивания. С каждой встречей все труднее было отрицать, что его родословная уходит корнями к этим пони, а его собственный пробуждающийся мистицизм может быть не чем иным, как странной магией катхиавари, о которой он только начал узнавать.

Кобыла, смотревшая на него, могла бы быть членом его собственной семьи, если бы не гетерохромия, которой обладал Дим. Ее шерсть была насыщенного дымчато-серого цвета, грива — черной, а уши — такими же тонкими, как у него. Он даже не сразу понял, что она земная пони.

— Хой, халлу!

Вздрогнув, Дим замер в шоке. Она говорит как отвратительный примитив.

— Не желаешь кебаб, жуткий? — спросила кобыла и одарила Дима своей самой лучезарной улыбкой.

Это была трагедия, над которой стоило бы поплакать. Она была совершенным, изысканным созданием — даже для земной пони, — но ее речь, ее речь была испорчена. Диму потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Он снял шляпу, все еще пребывая в шоке, а затем остро осознал, что все пони за прилавком смотрят на него. Дим был настолько захвачен и отвлечен, что не замечал окружающих его красот: оранжевый плиточный пол, мозаика на стенах, расписной потолок… Он стоял в необычайно красивом помещении, к которому был слеп.

— Хой, ты — остроголовый остроухий! — крикнула кобыла.

— Э, что? — Сбитый с толку, Дим пытался справиться с реальностью, которая в данный момент ему не нравилась.

— О, чужеземец с острой головой. — Кобыла рассмеялась — живой, полный жизни звук. — Гриттиши называют нас остроголовыми, из-за ушей. Только ты еще острее, потому что у тебя тоже есть рог, хой! — Кобыла сделала паузу, а затем ее улыбка стала жеманной. — Хой, красавчик, не хочешь попробовать мои товары? У меня есть целая тарелка удовольствий, которую я держу между бедер и жду подходящего клиента! Пообещай выйти за меня замуж, и я прикреплю к твоему лицу свой мешок с кормом, так и сделаю!

Жеребец за прилавком закатил глаза и фыркнул.

На мгновение Дим поддался искушению — странное чувство. Он даже не прикасался к кобылам с тех пор, как… сбежал из дома. И что еще более странно, его не оттолкнуло то, что она была земной пони. Она казалась ликующей, полной света и жизни. Жизнерадостной? Дарлинг Дарк никогда нельзя было назвать жизнерадостной, только одурманенной наркотиками. Впервые Дим задумался о том, что он еще может найти любовь, а если не любовь, то романтику? Но кто примет такого, как он?

Эта кобыла, это невинное, жизнерадостное создание, она бы бежала от его тени, если бы знала, кто он и что он. Его краткий миг надежды был полностью разрушен, и он почувствовал, как в его жизнь снова вкрадывается прежняя тоска. Слегка повесив голову и опустив уши, он обнаружил, что больше не может смотреть в глаза этой прекрасной, отвлекающей внимание кобыле.

— Дюжину кебабов, пожалуйста. С острым зеленым арахисовым соусом, если он у вас есть.

— Хой, я точно знаю, что вам нужно! — За прилавком кобыла подпрыгнула и стукнула копытами. — Алу! Дюжина кебабов, сваренных в зеленой смерти, и чтобы все было в ажуре, парнишка!

Уши отвисли, и Дим залюбовался кобылой и ее изысканной красотой, которая могла принадлежать ему ценой обещания. Он никак не мог дать ей ту жизнь, которую она заслуживала. Конечно, у него были фантазии о том, чтобы завести свое поместье, утвердиться в жизни, но это были всего лишь фантазии. Как и все его мечты о рыцарстве, о благородных поступках и о том, чтобы Дарлинг стала его любимой принцессой. Все это были лишь фантазии, никчемные, бессмысленные фантазии, и он был глупцом, что мечтал об этом.

Нет, если он заберет ее, она зачахнет и умрет от его ядовитого прикосновения. Ей лучше быть здесь, в этой промышленной пустоши, где она, без сомнения, выйдет замуж за какого-нибудь отвратительного примитива, недостойного ее красоты, ее изящества. Такая редкая красота будет растрачена, потеряна, погребена под лавиной пыхтения и возни на ее спине, после чего она будет жеребиться чаще, чем это было разумно. Она, несомненно, состарится раньше времени, как жаль столь совершенный цветок, цветок, обреченный, проклятый на гибель плодами, которые он принесет.

Самым красивым и изящным яблоневым цветам суждено было стать толстыми и округлыми. Такова трагедия жизни, что прекрасное совершенство недолговечно. Это был нежный цветок, подающий столько надежд, такой совершенный, только для того, чтобы быть убитым метаморфозой, проклятым на продолжение жизни. Цветок был такой хрупкой, мимолетной вещью.

— Хой, ты в порядке, жуткий?

Подняв голову, Дим посмотрел кобыле прямо в глаза:

— Нет, но я переживу.

* * *

Болота казались огромными и пустыми. Диму не грозила никакая опасность, хотя он был хорошо подготовлен к ней. Вдалеке завывали волки, но они были слишком далеко, чтобы беспокоиться о них. Здесь не было ни леса, ни деревьев, поскольку все было вырублено давным-давно.

Вокруг города располагались фермерские угодья, но земля была больна, ее испортило загрязнение, и посевы немного засохли. Фермерам приходилось долго добираться до своих полей, и, похоже, ни одного фермерского дома не было в округе. Все пони жили внутри городских стен, где было безопаснее, но безопасность была относительна.

Когда он шел по тропинке, направляясь к стоящим камням — хенджу, — он думал о кобыле в кебабной. Какое счастье можно найти в ее, без сомнения, медовых поцелуях? Это необыкновенное создание было кобылой, обуреваемой покорностью, о чем свидетельствовало ее желание выйти замуж, но в ней все еще сохранялся некий огонь, некая бодрость, которую нельзя было изгнать. Она была смелой, дерзкой и прямолинейной в своих желаниях. После того как она обслужила его, она рысью помчалась прочь, распушив хвост, демонстрируя все, что могла предложить.

Он поддался искушению.

То, что могла предложить эта кобыла, заставило бы кончить и мертвого пони, и Дим не мог отделаться от ощущения, что упускает возможность всей своей жизни. Он будет оплакивать эту фантазию, когда она умрет, и у него были химические вещества, чтобы ускорить ее уход. К рассвету она, несомненно, выжжется из его сознания, а на смену ей придут знания и сила.

* * *

В слабом, скудном свете луны хендж казался безмятежным местом. Дим двигался среди камней, терся о них телом и наблюдал за их любопытным трепетом. Какие тайны они хранят… какая великая сила. Камни были высокими, могучими, и хендж в основном не пострадал. Вокруг хенджа росло несколько деревьев, которые не были срублены на дрова или строительный материал.

С помощью своей магии он залез в седельную сумку и достал небольшой стеклянный пузырек. Его беспокоило, что он не может самостоятельно переходить в астральную перспективу, что ему нужна помощь, но такова цена знаний. Он вытащил пробку, которая одновременно служила пипеткой, и наполнил ее жидкостью.

Осторожным, точным движением он поместил первые несколько капель прямо на рог. Затем, не дождавшись результатов, он закапал капли сначала в левый глаз, скрипя зубами от жжения, а затем в правый. Эта партия диэтиламида лизергиновой кислоты была сильной, мощной и начала действовать почти сразу же.

Пока он убирал стеклянный пузырек, стоящие камни взорвались астральным огнем, который горел необычным серебристо-радужным светом. Эти камни не были похожи на другие, и истории, которые рассказывали местные жители, оказались правдой. Эти камни обладали силой. Для Дима это было все равно что впрыснуть чистый экстракт коки прямо в вену на ноге. Он почувствовал себя живым, полным жизни, и боль от тридцати километрового похода покинула его.

Многие деревья также излучали буйство красок. Дим стоял в особом месте, священном месте, и его разум начал проникать вниз, ища мел и заключенную в нем магию. Что-то было в меле и соли… Магия далеко внизу казалась чище, сильнее, неразбавленнее. Магия казалась чистой, хотя Дим не мог сказать, как и почему. Магия над мелом, над солью — она напоминала грязный воздух: когда ты вдыхаешь его, ты понимаешь, что это не то, когда наполняешь легкие чистым воздухом, разница становится заметной.

Камни искажались, меняли форму, когда он смотрел на них, становились выше, внушительнее, а может, Дим становился меньше, сказать было невозможно. Над головой звезды становились все ярче, они пульсировали и пульсировали, каждая из них пылала астральным светом. Дим слышал их свет, он пел ему сладкую, успокаивающую песню, от которой почти клонило в сон.

Затем начался звездный дождь, и Дим почувствовал приступ паники. Одна за другой звезды сыпались с неба, и крошечные мерцающие мотыльки присоединялись к нему в кругу стоящих камней. Сотни звезд спускались вниз, собираясь, группируясь, клубясь, принимая форму.

— Принцесса Луна? — изумленно воскликнул Дим.

Но нет, он ошибся. Эта фигура была выше, страшнее, и от нее исходило ужасающее сияние. По мере того как она обретала всё новые и новые очертания, Диму было трудно смотреть на неё, настолько ярким был её астральный огонь. Она пылала как солнце, обжигая его сетчатку, но, к его собственному удивлению, не было ни боли, ни дискомфорта, никакого вреда ему не причинили.

— Что такое звезды, как не крошечные, далекие солнца? — От рокочущего голоса задрожали камни, а в земле раздался необычный гул. — Я — космический свет, и моя сила почти безгранична. Ты истощишь себя, если продолжишь убегать от меня. Если ты убежишь к звездам, знай, что я найду тебя. Я — неисчислимое, непобедимое количество солнц, охватывающих целые галактики.

— Принцесса Селестия… — прошептал Дим, а затем в ужасе упал на землю.

— Мой бедный, заблудший жеребенок, вернись ко мне домой…

— Нет, нет, НЕТ! Это уловка!

Мудрая и строгая аликорн покачала головой:

— Это не уловка. Вернись ко мне домой. Позволь мне исцелить то, что сделала с тобой твоя мать. Пожалуйста, умоляю тебя, позволь мне вернуть тебя. — Теплый голос был умоляющим и казался почти искренним…

— Нет! — Дим застонал и закрыл лицо ногами, пряча глаза от ужасной, суровой красоты стоящей перед ним аликорны. — Если я вернусь домой, ты меня уничтожишь! Твое солнце и так меня обжигает! Я проклят злом.

— Нет, мой дорогой жеребенок, твоя кровь все еще загрязнена ядом, самым ужасным, самым мерзким…

— Это уловка! — закричал Дим. — Все — обман! — Пока он говорил, рядом с принцессой Селестией нарисовался еще один аликорн, и он увидел его, в ужасе щурясь из-под передних ног. Эта была меньше, розовее, и Дим ее не знал. От нее тоже исходило потрясающее сияние, на которое было страшно смотреть.

— Вернись домой, чтобы восстановиться. — Камни задрожали от ужасающего величия голоса принцессы Селестии. — Еще есть время, Дим. Тебя еще можно спасти, пока яд не поглотил тебя полностью. Пожалуйста, послушай меня и доверься мне!

— НИКОГДА! — взвыл Дим, боясь света, но еще больше боясь принцессы Селестии.

— Дим, мой любимый жеребенок, возьми себя в копыта. — Голос принцессы Селестии был властным и заставлял повиноваться. — Опасность приближается. Ужасная опасность. Делай все, что должен, чтобы пережить ее, и знай, что я прощу тебя. Твои враги ужасны, и их много. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

И с этими словами Дим почувствовал, как его тело наполняется теплом и силой. Его голова начала проясняться, и, взглянув на астральную проекцию принцессы Селестии, он увидел, что она мерцает. К нему пришло смутное понимание, что что-то происходит, меняется внутри него. Маленький розовый аликорн рядом с принцессой Селестией шагнул вперед, и, прежде чем Дим успел запротестовать, она вошла в него, что было очень любопытным ощущением.

— Возвращайся ко мне домой, Дим, пока ты еще можешь спастись. Многое произошло. Темный Шпиль исчез, и Дома Дарков больше нет. Я не смогла спасти всех вас, но я полна решимости спасти одного из вас. Стань моим чемпионом, Дим… Я заглянула в твое сердце.

— Нет, — прохрипел Дим, качая головой, и слезы полились по его щекам.

— Я могу избавить тебя от этого яда и дать тебе цель. Поверь мне. Я могу вернуть тебя к свету. Я умоляю тебя, позволь мне помочь тебе.

Дим почувствовал, что его голос срывается:

— Я не могу доверять никому из пони.

— Будь готов, Дим. Опасность, которая приближается, самого худшего рода. Оставайся непоколебимым и не поддавайся тьме. Мне все равно, веришь ты мне или нет, но знай, что я люблю тебя и верю в тебя. — Принцесса Селестия расправила одно крыло и коснулась щеки Дима, пока его тело поднималось с земли, удерживаемое узами звездного света. — Мы с Луной сделаем все возможное, чтобы помочь тебе в предстоящей битве. Готовься!

— Я… я хочу верить, — проговорил Дим, его голос дрогнул, когда передние ноги отдернули от его лица. Сияние облика принцессы Селестии было слишком невыносимо, и он чувствовал, как оно обжигает его душу, сжигая тьму внутри него. — Могу ли я быть спасен?

— Ты хочешь этого? — Лицо принцессы Селестии стало похожим на строгую школьную учительницу.

Покачав головой, Дим ответил:

— Не знаю.

— Пока что выживай. — Заповедь принцессы прозвенела как колокол. — Нет греха в том, чтобы делать то, что нужно, чтобы выжить. Я прощу тебе все этой ночью, но только если ты вернешься ко мне домой.

Уши опустились, Дим кивнул:

— Я сделаю то, что должен.

## 8. Горе между братом и сестрой усугубляется

* * *

Шесть пони приближались в темноте, и Дим знал одну из них. Увидев ее, узнав ее, поняв, что это она, его сердце подскочило к горлу, едва не задушив его. Группа приближалась, не имея ни защиты, ни защитных средств, ничего, что Дим мог бы обнаружить. Кровь его пела от странной энергии, а рог горел от еще более странной магии, поскольку он все еще был связан с огромными резервуарами магии далеко внизу, в соли и меле.

Пять пони обладали астральными аурами яркого, прекрасного света, но у шестой аура была тусклой. Это не было черное ауральное пламя, как у него, но сомнений в том, что Дарлинг Дарк сейчас находится глубоко во тьме, быть не могло. Над головой мерцали, перемигиваясь, звезды, почти как огоньки телеграфного сигнала.

— Привет, Дим…

Ее голос. Этот голос. От него закладывало уши, а сердце трепетало, как птица, запертая в слишком маленькой клетке. Волны сожаления, горя и возбуждения обрушились на Дима, словно он был камнем на берегу огромного океана эннуи, загрязненного промышленными стоками ангста.

— Давно не виделись, правда?

— Недостаточно долго, — ответил Дим дрожащим, осипшим голосом.

— Ну, это довольно грубо. — Дарлинг остановилась в дюжине шагов от него и кивнула Диму. — Полагаю, ты знаешь, зачем я здесь. Может, мы обсудим это как разумные пони? — Она подняла голову, улыбнулась, и было заметно, что за последние несколько месяцев она немного повзрослела. — Ты подарил мне самый запутанный, самый потрясающий оргазм, который я когда-либо испытывала в своей жизни, а потом ты пропал. Я скучала по тебе, Дим.

— Чувства не взаимны, — сказал Дим, солгав сквозь зубы.

— Цык-цык, что бы сказала твоя мама? — Дарлинг наклонила голову на одну сторону, и ее молчаливые спутники слегка раздвинулись. — Ты доставил нам много проблем, Дим. Твоя маленькая истерика спровоцировала трансмогрификацию Десире в лича раньше, чем она была готова это скрыть. Как ты можешь себе представить, это вызвало довольно сильное возмущение негативной магической энергии, пока она переживала трансформацию.

— Мне приятно знать, что я доставил своей матери столько хлопот, — сказал Дим, испытывая острое разочарование от того, что его мать не умерла. Точнее, она была мертва, но нежить — гораздо более точный термин для ее существования.

— Принцесса Луна, принцесса Селестия, принцесса Кейденс, принцесса Твайлайт и многие другие пришли в Темный Шпиль. Они ворвались внутрь и разрушили магию, которая сделала башню такой, какой она была. Целые секции рухнули, пространственные карманы были уничтожены, и большая часть нашей семьи погибла от копыт этих вероломных, вмешивающихся в дела аликорнов. К счастью, у нас с Десире есть новый дом.

От тяжести отчаяния у Дима едва не сломался позвоночник.

— Замок Полуночи — прекрасное место, Дим. Он может стать нашим, если ты захочешь. У этого места так много тайн, Дим. Там никогда не светит солнце, и замок окутан вечной пеленой ночи. Непроницаемая тьма. Там есть все, что только можно пожелать для дома, Дим.

— Похоже, этот Замок Полуночи кишит отвратительными примитивами. — Дим наблюдал за тем, как сузились глаза Дарлинг, и испытывал огромное удовлетворение от осознания того, что задел ее за живое. Сердце его колотилось так, словно по венам текла не кровь, а электричество. Каждый мускул подергивался, стрелки вспотели, а круп стал влажным от пота. Магия накапливалась внутри него, наполняя его, словно он был сосудом из плоти и крови, созданным для того, чтобы хранить тайны вселенной.

Радость и печаль наполняли его существо: радость от встречи с жеребячьим другом и печаль от встречи с жеребячьей любовью. Дим пытался вспомнить более невинные времена, но те были слишком далеки, слишком отстранены, затеряны в тенях, погружены во тьму. Обида нависла над ним, как тень, затаившаяся в темных глубинах души, и он задумался: а был ли у него вообще выбор? Любил ли он когда-нибудь Дарлинг, или все это было лишь чистой манипуляцией? Он больше никогда не сможет быть с ней, не зная, не имея возможности сказать, есть ли у него выбор, есть ли у него право голоса.

— Пойдем со мной домой, Дим, и все будет прощено. — Голос Дарлинг был умоляющим шепотом, который почему-то громко и отчетливо доносился сквозь окутанную туманом ночь. Тяжелые полузакрытые веки придавали ее взгляду знойный, манящий вид и служили сигналом к безошибочному возбуждению. — Влияние моего Хозяина распространяется по этим жалким островам. Слабоумные правители уже поддаются Его воле. Мой Хозяин говорит, что отдаст эти острова тебе в дар, если ты захочешь, поскольку ему известно, что ты считаешь это место своим домом. Пройдет совсем немного времени, и отвратительные примитивы подчинятся. Лидеры на этих жалких островах неэффективны, и они проводят все свое время в склоках, давая моему Хозяину силу и влияние.

— Это место — выгребная яма, — заметил Дим.

— Возможно, — ответила Дарлинг, кивнув головой, — но подумай, что ты мог бы сделать с этим местом, если бы оно принадлежало тебе, Дим.

Отвращение заползало ему под кожу, словно паразиты, и Дим почувствовал искушение. У этих островов были перспективы, потенциал, им просто нужен был сильный, властный лидер. Ссорящиеся города-государства можно было объединить в одно единое королевство. Острова Гриттиш могли соперничать с Эквестрией в роли промышленной державы. Здесь были уголь и сталь, сырьевые ресурсы и огромный запас таинственной магии, погребенной вместе с солью и мелом. Что мешало этим островам реализовать свой потенциал, так это разногласия, раздоры, неспособность договориться ни о чем, что могло бы принести пользу островам в целом.

— Там, где два пони расходятся во мнениях, между ними стоит мой Хозяин, — сказала Дарлинг, обводя глазами стоящие камни. — Препирательства, бюрократия и горделивая нетерпимость наделили моего Хозяина огромной властью. Даже сейчас мы работаем над тем, чтобы дать Ему тело, чтобы Он мог вернуться, как и было обещано.

— Тогда какой смысл нам работать вместе? — спросил Дим. И снова он почувствовал удовлетворение, увидев, что Дарлинг испытывает дискомфорт. Ее глаза расширились, а уши прижались к голове в явном недоумении. — Не лучше ли нам драться и препираться, чтобы твой глупый сверхъестественный козел черпал силу? Зачем ослаблять его своим согласием?

В голове у Дима раздался смех, три отчетливых смеха, которые гремели у него в ушах. Неужели принцесса Селестия нашла это забавным? Есть ли у аликорнов вообще чувство юмора? Звезды над головой, казалось, мерцали в такт смеху, то разгораясь, то затухая, а смех эхом отдавался внутри его черепа.

— Дим, нас шестеро, а ты один. Ты не сможешь победить. Пожалуйста, иди с нами и облегчи себе задачу. — Дарлинг снова сосредоточилась на Диме, ее глаза были умоляющими и печальными. — Если ты не будешь сотрудничать, Белладонна придет за тобой и оторвет ту часть твоей души, которая нужна моему Хозяину. Я не хочу, чтобы это случилось.

— Чего ты хочешь, Дарлинг? — потребовал Дим.

Глаза кобылки сузились, и она несколько раз огляделась вокруг, прежде чем ответить:

— Я хочу, чтобы ты снова трахнул меня в задницу без предупреждения.

Так вот чего она хотела. Дим вздохнул, смирившись с выбранным курсом действий. Без всякого предупреждения Дим метнул заклинание в одного из спутников Дарлинг. Из его рога вылетела ухмыляющаяся черепушка и, покачиваясь в воздухе, ударила в самого левого пони.

Жеребец разлетелся на куски мяса, шерсти и костей, самый большой из которых был размером с эквестрийский бит. Затем Дим исчез, телепортировавшись прочь, и принялся призывать как можно больше защитных заклинаний. Это яркое зрелище было дорогостоящим с точки зрения магии, и Дим чувствовал, что оно истощило часть его магических резервов.

— Теперь вас пятеро, — крикнул голос Дима, доносившийся отовсюду и из ниоткуда.

— Дим, что ты делаешь? — умоляющим голосом спросила Дарлинг, поднимая щит. Вокруг нее паниковали компаньоны Десире, а одна из них, кобыла, орала во все горло, когда ужас захлестнул ее.

— Трахаю тебя в задницу без предупреждения.

Дим выпустил еще одно заклинание — Воспламенение Кловер. Кричащую кобылу охватило пламя, озарив ночь, а остальные пони разбежались, не желая быть сожженными. Кобыла упала на землю, ее кожа плавилась, как воск, и стекала с тела ручейками, а жир превращался в текучую жидкость. Ее крики затихли, превратившись в вздохи, а затем она издала звук, похожий на шум листьев на осеннем ветру, когда ее легкие сгорели от сильного жара.

— Четыре! — рявкнул Дим, его голос не выдавал его местонахождения.

Оставшиеся четверо подняли щиты, и в них начали действовать защитные заклинания. Дарлинг немного отступила и оглядывалась по сторонам, пытаясь определить местоположение Дима, но ни разу не подняла глаз. Он стоял над ними на широкой ветке дерева, не более чем тень, покоящаяся в темноте. Усилием воли он заставил потемнеть все магические щиты, окружая четверку шарами непроглядной, непроницаемой тьмы. Послышались крики.

— Ваша магия предает вас! — крикнул Дим. — Это тьма, которая вас ждет!

Все четверо пони были достаточно глупы, чтобы снять свои щитовые заклинания, и шары тьмы исчезали один за другим. Дим запустил в них огненный шар, надеясь застать врасплох хоть кого-то из них. Каждый из них телепортировался прочь: двое укрылись за одним и тем же камнем, Дарлинг побежала сквозь редкие деревья, а четвертый начал бегать по кругу, пока мир полыхал огнем, и старался не быть поглощенным им.

Огненный шар Дима коснулся его магии, и пламя стало черным, беспросветным и, казалось, поглотило то немногое, что было от луны и звезд. Ночь становилась все темнее, и Дим неосторожным движением телекинеза ударил по одному из стоящих камней. Он раскололся с грохотом и упал, придавив двух пони, спрятавшихся за ним. Они выскочили, как прыщи, разлетевшись по остальным стоящим рядом камням, оставив после себя тягучие, забрызганные кровью граффити — письменный язык насилия.

— А теперь — два. — Дим наслаждался разрушениями, которые он произвел, и присутствующие в его голове больше не смеялись, а молчали. Не в силах позволить себе отвлечься, Дим сосредоточился на своей жертве.

Во вспышке темноты, когда его магия все еще лишала источники света их свечения, Дим соскочил с ветки дерева и вновь появился рядом с одиноким единорогом, с которым нужно было разобраться, прежде чем браться за Дарлинг. Открыв рот, Дим втянул в себя ветер, а затем вызвал уникальное для этих островов заклинание — страшное, ужасное заклинание, созданное в недрах тьмы и рожденное из испорченных чресл кошмаров.

Из его уст вырвался вопль банши, разорвавший ночь неописуемым, ужасающим воем, который словно бы отозвался из черной пустоты на дне Бездны. Единорог начал стареть, дряхлеть, седеть. Он увял, сморщился, его жизненные силы улетучились, его уши услышали звук, который не должен был услышать ни один смертный. У сверхъестественного крика была небольшая, почти ничтожная для его смертоносности зона действия, но звук разносил ужас в широком радиусе.

Задыхаясь, последний спутник Дарлинг умер и упал, превратившись в иссушенную шелуху, лишенную влаги и жизни.

— Дарлинг… выходи, Дарлинг… сейчас не время для игры в прятки! — Произнеся заклинание, Дим определил местонахождение Дарлинг. Хорошо защищенный и обладающий, как он надеялся, достаточным количеством магии, чтобы закончить бой, он подмигнул к Дарлинг, чтобы закончить начатое.

* * *

Она плакала, хныкала, и тушь стекала по ее лицу темными полосами, которые в тусклом свете могли разглядеть только самые зоркие глаза. Дим смотрел на нее, доминируя над ней, как делал это всегда, и наслаждаясь тем, что даже сейчас она все еще подчиняется ему, как и было заведено. Ее хныканье показалось ему эротичным, возбуждающим, и темный зверь в пещере зашевелился.

— Пожалуйста, не делай этого, — умоляла Дарлинг. — Если ты не хочешь уходить со мной, позволь мне уйти с тобой… мы снова можем быть вместе… пожалуйста!

— Ты бесхребетная и слабая, — прошептал Дим, его аристократический голос напоминал два шелковых полотна, скользящих друг по другу в ночи. — Ты просто трусиха, Дарлинг Дарк. Что бы сказала Десире? Как бы она наказала тебя за слабость?

Дарлинг ничего не ответила, но застыла на месте, ее нижняя губа дрожала. Ее глаза мерцали, в них отражались крошечные блестящие бусинки звездного света. В этот момент она была больше похожа на жеребенка, чем на что-либо другое, и уже не была кобылкой, стоящей на пороге кобыльего возраста. Слова оставили раны, вскрыли старые струпья, открыв ей самые неприятные воспоминания.

— Как я должен тебя наказать? — спросил Дим.

В ответ Дарлинг взмахнула хвостом и откинула его в сторону. Дим с отвращением фыркнул и покачал головой. Его тонкие, как пергаментная бумага, губы скривились в отвратительной усмешке, и по щекам Дарлинг покатились слезы, когда она увидела в глазах Дима ни следа привязанности — ни следа сохранившейся любви.

— Я все еще люблю тебя, — прохрипела Дарлинг, ее голос дрогнул на жалкой интонации. — Каждый день я сплю и мечтаю о тебе. Я просыпаюсь, обливаясь потом от воспоминаний о тебе и желая, чтобы ты лежал в моей постели. Мои ночи проходят в тоске по тебе, и бывают моменты, когда я чувствую тебя на своей спине, кусающего меня за шею… твое горячее дыхание в моей гриве… только тогда все имело смысл. С тех пор как тебя не стало, я совсем запуталась. Мне кажется, что у меня нет цели, нет смысла. Дай мне смысл, Дим, пожалуйста… не заставляй меня умолять.

Дим подумал о кьютимарке Дарлинг — маленькой барочной люльке, занавешенной темными шторами. Это должно быть ужасно для нее, и он не сомневался, что она искренне страдает. Пока пресловутая колыбелька оставалась пустой, ее жизнь не имела ни смысла, ни цели. Она была рождена, чтобы выполнять одну функцию — делать одно дело — и дошла до того, что этот голос цели стал для нее постоянным, нескончаемым, раздражающим зудом, который невозможно почесать никакими другими средствами.

— Дим, пожалуйста… разве ты не помнишь? — умоляюще продолжала Дарлинг. — Мы были молоды, и все было так просто. Мы лежали на диванчике в детской, и ты… и ты… и ты был так нежен со мной, когда взял меня сзади и скользнул внутрь меня. В тот раз было не больно, совсем не больно, и я не плакала, и получила свою кьютимарку. Ты помнишь мою кьютсеаньеру? Дарк Чоклед испекла торт… она сказала, что это слишком важно, чтобы доверить это какому-то полубезумному слуге.

В голове Дима пронеслись воспоминания, некоторые из которых он помнил слишком хорошо. Он отчетливо помнил тот день, когда он переспал с ней, — новый опыт, новый вид игры, новый угол зрения на игру. Это был чудесный день, когда он обнаружил, что существуют и другие приемы, кроме посадки. Они начали медленно, осторожно, и он, будучи любопытным жеребенком, прощупывал ее глубины. Не было ни укусов, ни грубых сексуальных игр. Все происходило медленно, осторожно, это было скорее исследование, чем неистовая потребность удовлетворить зуд, который он еще не понимал.

Под конец он прижался к ней, вспотевший, промокший, кожа на животе прилипла к ее спине, и с каждым толчком она издавала звуки, похожие на пение птицы, — радостные, счастливые звуки, подумал Дим. Ее хвост шлепал по его задним ногам, а ее круп извивался на его бедре, пока он скользил взад-вперед между бархатистыми изгибами ее изящной спины, одним копытом обхватывая ее растущие соски, ощущая их изысканную твердость на своей стрелке. Под копытом он чувствовал, как входит и выходит из нее, ощущал выпуклость, растягивающую ее упругий животик, и теперь это было ярким воспоминанием.

Если бы только можно было каким-то образом вернуться в те счастливые времена.

— Дарлинг, мне жаль, но я должен отправить тебя обратно во тьму, из которой ты родилась.

— Дим, нет… не делай этого! Это не должно закончиться так!

— Все, Дарки кто остались, должны умереть. Когда я убью последнего, я тоже вернусь во тьму, к источнику, к колодцу зла, откуда мы, темные, были родом. Будь храброй, любимая сестра, и позволь мне сделать это путешествие легким для тебя… легким для нас обоих. Позволь мне отправить тебя спать, чтобы ты познала покой. Пусть наши последние мгновения будут невинными: любящий, обожающий брат укладывает свою сестренку в постель. Спокойной ночи, Дарлинг.

— НЕТ! — Дарлинг подмигнула, исчезая из одного места и появляясь в другом. Ее глаза были расширены от страха, а тело дрожало от ужаса. — Нет! Десире обещала, что ты не убьешь меня! Что ты не сможешь! Она сказала, что заклятие, наложенное на твой разум, защитит меня!

Гейс? Когда рог Дима начал заряжаться, он задумался, что еще могла сделать с ним мать:

— Gute Nacht, geliebte Schwester…[1]

— Nein, Bruder, bitte nicht![2]

— Schlaf, liebe Schwester…[3]

— НЕТ! — закричала Дарлинг и выпустила в Дима мощный луч.

Почти вздохнув, Дим понял, что сейчас произойдет, когда его собственный луч сцепился с лучом Дарлинг. Образовался мощный вихревой узел, и двухцветные магии отразились друг в друге, ведь у них были одни и те же глаза, одна и та же магия. Каждая секунда была мучительной, и его сердце разрывалось на две части от новой боли, ужасной грубой боли, которую он никогда раньше не испытывал.

На секунду он подумал о том, чтобы позволить Дарлинг убить его. Она будет страдать до конца своих дней, ей будет больно, как никому другому, а его собственные мучения закончатся. Дарлинг была сильна, гораздо сильнее, чем он предполагал, и ему пришлось сосредоточиться, чтобы сдерживать ее луч. Стиснув зубы, он скривил губы, когда глаза ослепил яркий свет нексуса — свет, который скоро должен был прерваться.

Уже почти конец. В его голове слышались рыдания — опасное, страшное отвлечение, которое может оказаться смертельным, если он не сохранит концентрацию. Плач превратился в нечто большее, чем просто плач, — в образы, путаные образы, которые замелькали в его голове, затуманивая зрение. Две могучие сестры-аликорна, одна белая, другая голубая, сошлись в смертельной схватке, их лучи столкнулись с ужасающим, чудовищным величием, на лице белой было выражение скорби и печали, настолько глубокое, что Дим не мог его понять. Лицо синей было отвратительной, искаженной маской ненависти и неприязни.

Реальность вокруг него изменилась, и когда Дим увидел свою сестру, она оказалась не Дарлинг, а Найтмер Мун. Его одурманенный наркотиками мозг начал воспроизводить воспоминание о битве двух сестер, и оно мелькало в фокусе и без фокуса, как фильм, воспроизводимый на не работающем проекторе.

— ЛУНА! НЕТ! ОСТАНОВИСЬ! НЕ ЗАСТАВЛЯЙ МЕНЯ ДЕЛАТЬ ЭТО!

— УМРИ!

— ЛУНА! ПОЖАЛУЙСТА! ОСТАНОВИСЬ! ЭТО НЕ ДОЛЖНО ЗАКОНЧИТЬСЯ ТАК!

— ПРЕКЛОНИСЬ!

Голова Дима наполнилась криками, отголосками прошлого, всеми, каждый из которых был ужаснее предыдущего. Ужасная рваная боль клокотала в его душе, пока он переживал эту психическую агонию. Окружающее его пространство изменилось, превратившись в полуразрушенный замок. Дым поднимался от сотен мертвых тел, а пламя мерцало, как занавески на ветру.

— ЛУНА!

— БОЛЬШЕ НЕ ЛУНА!

— НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ! ЛУНА! УСЛЫШЬ МОЙ ГОЛОС!

— ЛУНА МЕРТВА, ИССЯК ТВОЙ СВЕТ! ОНА УМЕРЛА ИЗ-ЗА ТВОЕГО ПРЕНЕБРЕЖЕНИЯ, ЛЕГКОМЫСЛЕННАЯ!

Дим понял, что нексус близко, слишком близко, и он в нескольких секундах от смерти. Его обдало жаром, как будто он стоял слишком близко к печи. Психические отголоски врезались во внутренности черепа, и по позвоночнику пробежала болезненная дрожь. Его яйца болели от напряжения, а каждый мускул в теле, казалось, вот-вот порвется, как папиросная бумага. От напряжения у него сводило зубы, которые скрежетали от напряжения.

Охваченный болью и страхом, Дим высасывал свет из магических лучей, погружая себя и сестру во тьму. Ослепленная, она закричала, и его обостренные чувства подсказали ему, что ее концентрация ослабевает, о чем свидетельствовало ослабление ее луча до почти полного отсутствия. Магический нексус по спирали удалился от Дима, и в его теле возникло необычное ощущение, когда он поразил сестру.

— Луна… нет… нет… нет! Что я с тобой сделала? Нет… НЕТ! ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ БЫТЬ НАКАЗАНА?

* * *

Осторожно, слыша крики и причитания в собственной голове, Дим подошел к изломанному, скрюченному телу сестры, которую любил. Она была еще жива, хотя ей недолго оставалось жить в этом мире. На выжженной земле уже образовалась огромная лужа крови. При ударе Дарлинг оторвало одну переднюю ногу, и она, больная гемофилией, скоро истечет кровью.

Видения разрушенного дворца мелькали вокруг Дима то в одной, то в другой реальности. Груды тел, не более чем призраки, таились в углах его зрения. В голове звучали рыдания, крики, отголоски былых времен, и он не мог определить, какая боль была его собственной, а какая принадлежала сестрам. В конце концов, он решил, что это не имеет значения. В этом месте, подпитываемом странной магией хенджа, боль сестер стала его собственной.

— Почему? — Дарлинг задыхалась, ее голос был не более чем еле слышным шепотом.

— Потому. — Это был стандартный ответ Дима с самого раннего детства, и он сразу же пожалел о своем ответе, поскольку от этого боль, вся боль, стала еще более реальной.

— Мне больно, Дим… прекрати… пожалуйста, останови это.

На мгновение Дим не мог понять, что реально, и ее слова эхом отдавались в его сознании, она говорила их много раз, когда он был груб с ней, когда кусал ее за шею и заставлял подчиняться ему. Иногда он успокаивал ее, но иногда просто продолжал, зная, что она слишком бесхребетна, слишком слаба, чтобы держать обиду.

— Мне так больно, Дим… У меня кружится голова.

— Скоро все пройдет.

— Дим, спаси меня… ты не можешь меня спасти?

— Нет. — Мышцы челюсти Дима болели, а обломанные зубы страшно покалывало электричеством. На языке остался медный привкус, а вокруг — призрачные свидетельства буйства Найтмер Мун… и неудачи принцессы Селестии. Реальность постоянно менялась, постоянно смешивалась, оставляя всё в неопределённости.

— Прекрати причинять боль, Дим… почему ты должен причинять мне боль?

— Я не хочу причинять тебе боль, — прошептал Дим, глядя в угасающие глаза Дарлинг. — Я пытаюсь наказать себя. Видя тебя такой… думаю, это наконец-то придаст мне смелости покончить с собой. Я могу только надеяться. — Он смотрел, как три ноги Дарлинг дергаются в постоянно растущей луже крови, окружавшей ее. В его голове раздавались крики, стенания и бессловесные вопли.

Возможно, ничто не было реальным.

— Темно, Дим, и мне страшно. Там бледный пони, и его окружают тени.

— Ты получаешь то, что заслуживаешь, — сказал Дим Дарлинг, его жестокость резала все, что было его душой. — Не волнуйся, я скоро приду, чтобы присоединиться к тебе.

Всхлипывая, Дарлинг попыталась отползти в сторону, но не смогла. Ее голова с мокрым шлепком рухнула обратно в кровавую грязь, рог на мгновение зажегся, но затем слабый свет погас. Она закричала, слабый, жалкий крик, и вскоре после этого свет померк в ее глазах. Дим наблюдал, как последняя искра жизни угасает в Дарлинг Дарк.

Забирать больше было нечего, и Дим опустел.

Примечание автора:

Совершенство достигается не тогда, когда нечего добавить, а когда нечего отнять.

## 9. Так много частей равной меры

* * *

Поезд мчался по рельсам, направляясь в Пастуший Берег, а Дим смотрел в окно пустым взглядом, скрытым за защитными стеклами. Горе расцвело в его груди, как хищный рак, пожирая его, поглощая его; тысяча злокачественных, всепоглощающих щупалец пробирались сквозь его тело, оставляя после себя болезни. В его голове был еще один незваный гость, непрошеный одинокий голос, который мучил его, говорил с ним, оставался с ним, произнося слова, которые он не желал слышать.

Голос имел неприятный розовый оттенок, и Дим ненавидел его.

Выдержав очередную кислую отрыжку, Дим проклял свою физиологию единорога и посетовал на то, что, даже выпив галлоны красного вина, он был не более чем слегка сонлив и ничуть не пьян. Конечно, некоторые единороги могут напиться до беспамятства, но он не принадлежал к числу таких счастливчиков. Нет, жизнь прокляла его непрошеной, нежеланной, нежелательной трезвостью. Из его рога посыпались розовые и янтарные искры — это алкоголь превратился в магию в его теле. Выпуская искры, Дим почувствовал, что его дремотное состояние проходит.

Возвращайся домой, Дим, позволь нам помочь тебе.

— Нет, — проворчал Дим, прекрасно понимая, что разговаривает сам с собой на публике, и не заботясь об этом. — А теперь сделай одолжение и заткнись, пока мне не пришлось выковыривать свое серое вещество ложкой.

Дим, пожалуйста, позволь нам помочь тебе. Твоя мать сделала с тобой что-то ужасное. Позволь нам исцелить тебя.

Прислонившись головой к стеклу окна, Дим вздохнул и почувствовал, как врожденное любопытство берет над ним верх. До сих пор он избегал искушения, но розовый голос, похоже, подтачивал его решимость. И хотя он боялся ответа, он хотел знать. Ему необходимо было знать. Сколькими способами отравила его мать?

— Что сделала со мной моя мать? — спросил Дим, пробормотав слова слабым, немного невнятным шепотом. Опиум, текущий в его крови, помогал заглушить боль, но не достаточно. Почти недостаточно. Он почувствовал, что голос внутри его головы заговорил, если его можно было назвать таковым, и от ощущения розового цвета, распространяющегося по мозгу, его затошнило.

Все очень сложно, Дим. Мы не знаем всего, что с тобой сделали. Принцесса Селестия всё ещё пытается это выяснить. Однако мы опасаемся конечного результата.

Закрыв глаза, он постарался выдать как можно больше своего разочарования, не заботясь об этом ответе. Он казался туманным, бессмысленным, как поток чепухи, влитый прямо в его мозг каким-то неизвестным, не заслуживающим доверия внешним источником. Он не знал, кто сидит в его голове, но обижался на него и желал, чтобы он ушел. Иногда голос исчезал на некоторое время, возможно, ему требовался отдых, прежде чем он снова начинал мучить его.

Дим, у тебя было великое и славное предназначение… было. Твой талант заключался не в разрушении света, а в его создании. Предполагалось, что ты сможешь пролить свет на любую тьму — пророчества еще не исполнились, а твое пришествие было обещано. Ты — один из наследников принцессы Луны, и, как таковой, у тебя есть цель, судьба, от тебя многое требовалось.

Дим слушал… и не отмахивался от того, что ему говорили.

Твоя мать каким-то образом знала, что ты придешь. Как и многие другие наследники Луны, ты должен был стать искуплением своего дома — светом, сияющим во тьме. Принцесса Селестия ждала тебя очень долго… Одно время казалось, что обещанный Элемент Магии может прийти из Дома Дарков, но она ошибалась. Другой из дальних наследников Луны взял на себя эту мантию, как и было обещано, как и было предсказано.

Вздохнув, Дим не почувствовал, что ему лгут, но это ничего не значило.

Как я уже сказала, твоя мать знала, что ты придешь. Мы не знаем, как она узнала, но мы выяснили, что она очень долгое время поддерживала связь с Катриной. Кто такая Катрина, сейчас не так важно, но я обещаю, что позже расскажу тебе больше. Сейчас же важно то, что твоя мать каким-то образом исказила твое предназначение, твою судьбу. Используя магию, которую мы пока не понимаем, она исказила само твое бытие. У нее было достаточно знаний о будущем, чтобы знать, кем ты являешься и кем будешь. Кем ты станешь. Какую угрозу ты представляешь для своего дома и его планов.

Это было очень похоже на знакомую ему Дарк Десире, и Дим продолжал слушать.

Используя самые грязные и ужасные чары, она исказила тебя, испортила самую твою суть и каким-то образом изменила твое предназначение… твою судьбу. Здесь действуют магии, которых мы пока не понимаем. Теперь мы знаем, что твоя мать сотрудничала с демонами, обмениваясь с ними знаниями…

— За какую цену? — спросил Дим вслух, его онемевшие губы как-то странно и неловко прижались к зубам. Это заинтересовало его гораздо больше, чем следовало, и теперь он должен был знать, хотя и боялся любых ответов, которые ему могли предложить.

Ты не первый жеребенок Десире… Мы разрушили гейс на служанке. Эта служанка, она же повитуха, сказала, что от твоей матери родился безобразный монстр. По словам служанки, это был какой-то шестиногий демон[1]. Это была отвратительная тварь, искаженная злом, и она была отдана обратно повелителю демонов, породившему ее, через несколько секунд после рождения. Каким-то образом твоя мать получила знания, необходимые для того, чтобы изменить тебя так, какой ты есть сейчас. Принцесса Селестия надеется, что сможет обратить это вспять… что сможет исцелить тебя.

— Хотя в твоих словах есть доля правды, я думаю, что гораздо более вероятно, что ты заключишь меня в тюрьму или бросишь в лечебницу. У меня нет причин доверять тебе. Насколько я знаю, ты можешь манипулировать мной с помощью полуправды, как это делала моя мать. И вся моя семья. Хватит с меня манипуляций.

Дим, пожалуйста… вернись домой! Мы не желаем тебе зла, мы лишь хотим, чтобы боль прекратилась!

Поезд дернулся и начал замедлять ход, огибая последний поворот перед Пастушьим Берегом. Впереди показался причудливый городок на берегу моря с брусовыми и блочными домами, соломенными крышами и безмятежным пасторальным великолепием, которое могло существовать только в таких доиндустриальных местах. От этой красоты Дим испытывал одновременно надежду и тошноту.

— Знаешь, если я никак не могу избавиться от этого надоедливого голоса в голове, то, наверное, самое время броситься в море…

* * *

Пастуший Берег был прекрасным уголком в нигде. Это была блаженная сельская идиллия, изображенная на открытке. При обычных обстоятельствах большинство пони были бы счастливы по прибытии сюда. Пони со всей материковой части Гриттишских островов приезжали сюда на отдых, по крайней мере богатые и привилегированные. Здесь находился идеальный маяк, сооруженный из мела. Многие здания здесь были сделаны из мела. Земные пони, населявшие этот город, отличались особой красочностью и веселым нравом.

Сойдя с поезда, Дим зажал кубик соли с опиумом между своими теперь уже неидеальными и обломанными зубами. Ему было трудно вспомнить, сколько именно соли с опиумом он проглотил, да и, по правде говоря, его это не волновало. Когда ему казалось, что он перебрал, он съедал кубик соли с кокой и продолжал жить дальше, не заботясь о последствиях.

Под плащом он вспотел, но не только от солнца. Он трясся и дрожал при каждом шаге, словно у него был паралич, и пони смотрели на него с неподдельным, искренним беспокойством, когда он пробирался сквозь толпу. Его стройные, изящные ноги дрожали, как у пожилого жеребца, доживающего последние годы своей жизни.

Споткнувшись о киоск, где продавались газеты, журналы и закуски для голодных путников, Дим спросил:

— Где я могу найти комнату в аренду?

Довольно грузный и усатый жеребец в киоске посмотрел на Дима с выражением серьезного беспокойства:

— Хои, ты выглядишь довольно больным. У тебя туберкулез? У тебя чахотка?

Дим стоял и моргал за толстым черным стеклом очков, чувствуя себя одновременно тронутым и немного раздраженным такой заботой:

— Я в порядке. Морской воздух все исправит. Вы знаете какое-нибудь место?

Усы задрожали, жеребец глубоко вздохнул и кивнул:

— Два места. Если вы хотите подешевле, есть хостел Скраббера. Как выйдешь с вокзала, сразу увидишь его. Там есть общая комната и все. Если у вас есть монеты, то есть еще Квинс Саггин Теа, он находится внизу, у пирса. Ищите большое меловое здание с вывеской, похожей на спину кобылы.

— Хорошо, спасибо. — Дим склонил голову, а потом, подумав, добавил: — Я возьму газету…

* * *

Дарлинг Дарк больше нет. Потея, дрожа, не в силах заснуть и сбежать, Дим был вынужден признать этот мрачный факт. Воспоминания — хорошие и плохие — пронеслись в его голове, подстегиваемые враждующим влиянием опиума и экстракта коки, которые он проглотил. Подруга по яслям, приятельница по играм, школьная подруга, спарринг-партнер, любовница… сестра… Она была для него всем. Ее нельзя было ни заменить, ни забыть. Невозможно жить в согласии с самим собой после того, что он сделал.

Он любил и ненавидел ее в равной степени.

Сейчас он ненавидел ее так же сильно, как и себя, презирая ее за слабость, да и себя тоже. Дергаясь и скрежеща зубами, он слышал ее смех, ее хихиканье, доносившееся из углов его комнаты. Этот радостный звук вызывал у него отвращение, а в уголках зрения он все время видел ее слабые очертания, ее тень.

Он сел в постели, его дыхание стало неровным, тонкий живот вздымался и опускался при каждом отчаянном вдохе. В результате многолетнего близкородственного скрещивания у Дима и членов его семьи оказались слишком тонкие ноздри и носовые ходы, что затрудняло дыхание. В данный момент оно казалось почти невозможным. Его простыни были жесткими, немного накрахмаленными, с приятным цветочным запахом. Теперь же они были влажными, сырыми и вонючими.

Внутренности сводило судорогой — несомненно, слишком много опиума закупорило его кишечник, — и невозможно было понять, голоден ли он. Когда он ел в последний раз? Он не мог вспомнить. Сколько дней прошло с тех пор, как он оставил тело Дарлинг в редколесье вокруг стоячих камней? Когда он не мог вспомнить, когда он не мог понять, что произошло, слезы ослепляли его. Он оставил ее волкам на съедение, на пожирание. Как же он был жалок, что не мог находиться рядом с ее мертвым телом и бежал от нее.

Трусость ему не к лицу; будь он более храбрым пони, он мог бы полежать некоторое время в теплой ванне и вскрыть себе вены. Броситься в море — тоже вариант; он находился в удобном для этого месте, но оставался страшный вопрос долгого и недостойного падения. Он не мог перестать думать о конце Дарлинг, о том, как она увидела бледного пони и множество теней. Какой конец может ожидать его самого? Какая ужасная загробная жизнь ждет его? Возможно, страдания жизни были подходящей альтернативой.

Потея, дрожа, одновременно замерзая и сгорая, Дим решил, что ему нужна еда. Он не мог быть уверен, но кебаб мог быть его последней едой. С его нынешним психическим состоянием это было невозможно определить. В Квинс Саггин Теа была кухня, и там подавали еду. Возможно, у них был бханг.

* * *

Дим сидел под тяжелым навесом в приятном внутреннем дворике с полувысокими кустарниками в качестве коротких стен. Здесь было хорошо затенено, хотя и слишком освещенно для Дима, и с океана дул восхитительный бриз с соленым запахом. Он ел, но процесс шел медленно. Его тело, как оказалось, нуждалось в еде, но каждый укус заставлял его бороться с тошнотой.

Некоторые другие посетители наблюдали за ним, уставившись на него, у них были испуганные обеспокоенные взгляды. Или нет? Диму было трудно понять, что реально. Он был почти уверен, что, когда он отворачивался, эти обеспокоенные взгляды превращались в насмешливые выражения. Обливаясь потом, надев очки и потягивая джин из Гриттиша, Дим не представлял, какой трагической фигурой он предстает перед окружающими.

Звуки смеха все еще донимали его, и он не мог понять, кто это — окружающие пони или Дарлинг. Она плохо себя вела, Дарлинг. Она была мертва, настолько мертва, насколько это вообще возможно, и это грязный прием смеяться над ним, расшатывая его нервы. Он не хотел, чтобы это случилось, и не хотел, чтобы все закончилось так, как закончилось. Хлопанье крыльев заставило его вскинуть голову, и мутные глаза попытались сфокусироваться на этом звуке. Было ли это на самом деле?

Хлопающие крылья и металл. Нехороший звук. Неужели они пришли за ним, спустя столько времени? Надзиратели. Надзиратели — это самое худшее. О, он мог бы сразиться с одним, а может, с двумя или тремя, если повезет, но сражаться с Надзирателями — дело непростое. Драконьи, устойчивые к магии и обладающие собственной уникальной магией, Дим не знал, как сражаться с Надзирателями. Они пили странные алхимические снадобья, которые делали их еще более устойчивыми к магии. Поговаривали, что они с раннего возраста пьют яды, что дает им иммунитет почти ко всему токсичному.

Мигнув и напрягая слух, Дим услышал шум перьев, или ему показалось, что услышал.

— Жители Шепердс Шор! Каждый из вас виновен в измене короне Гриттишской империи! Налоги не были уплачены, и после неоднократных просьб ваш отказ больше не может быть проигнорирован! Всем вам надлежит спокойно и организованно собраться у железнодорожной станции! Прибывает тюремный поезд, чтобы вас собрали и отправили на суд. Сотрудничество означает жизнь, но если вы будете сопротивляться, это будет стоить вам жизни!

Дим вздрогнул, услышав вокруг себя панические крики. Над головой послышался звон перьев и металла. Он сделал глоток джина, не останавливаясь, и опустошил бутылку. Его желудок забурлил, и на короткую секунду он не был уверен, собирается ли он замёрзнуть насмерть или самовозгореться.

Солдаты не стали бы так поступать… нет… этого не может быть. Это были хорошие пони, пони, которые беспокоились о нем. Эти пони, пусть и отвратительные примитивы, были добрыми, щедрыми. Ни один солдат никогда бы так не поступил… ни один солдат никогда бы не подчинился такому бездушному, такому жестокому приказу, ни один солдат никогда бы не совершил такого предательства по отношению к гражданам, которых он поклялся защищать.

Нет…

Нет.

Nein.

Это были бандиты, пришедшие напасть на город. Это были бандиты, переодетые в солдат. И кто-то должен был что-то сделать. Кто-то должен был защитить этих бедных, беззащитных пони. Этого нельзя было допустить. Бандиты не могли просто так расправиться с населением. Потянувшись в седельную сумку, Дим достал не один, а два кубика соли с кокой и сунул их в рот. Сморщившись, он принялся жевать, и слюна превратилась в белые корочки в уголках его тонкого рта.

Он был волшебником. Нет, он был магом, и, как таковой, его заклятым долгом было заставлять разбойников платить. Его зрение сфокусировалось, и Дим поднялся на копыта. Да, пришло время стать магом… Zauberer[2]. Может быть… если ему повезет… он сможет найти искупление в глазах принцессы Луны, если спасет город от бандитов. Он был… Kind des Krieges[3], далекий жеребенок Девы Войны, Ночной Леди, и он пал так низко, так далеко от ее славы.

Горе сменилось убийственной яростью, и Дим Дарк приготовился к битве…

## 10. Trauer

нем. Горе

* * *

Дим не столько шел, сколько плыл — а может, и шел, только не мог понять, куда. Он не чувствовал земли под копытами, приближаясь к большой группе бандитов, высадившихся на городской площади. Вокруг него кружились клубы тьмы; невозможно было понять, реальны они или это галлюцинация. Этот город был построен на фундаменте из мела, и магия здесь была сильной… сильной и легкодоступной. Диму не потребовалось никаких усилий, чтобы начать черпать из нее энергию для своей магии.

Пегасы все еще кружили над городом, а земные пони прятались за дверями. Дим чувствовал вокруг себя страх: матери защищали своих жеребят. Никто не пытался сопротивляться разбойникам, и это было понятно. Крестьяне должны были работать, заниматься сельским хозяйством, выполнять физическую работу… Что же касается его самого… он существовал для того, чтобы уничтожать бандитов. Точно так же, как это делали волшебники древности в книжках сказаний из его детства. Эти бандиты были агрессивны, бесстрашны, они забыли старые порядки, когда у крестьян был свой волшебник-хранитель.

Дим пришел напомнить им об этом, преподать наглядный урок, почему не стоит связываться с крестьянами-подопечными волшебника. Дим мог вспомнить только один-единственный закон Эквестрийского Феодализма и Завета Трех Племен: Притеснять подопечных волшебника — значит навлекать на себя беду. Были и другие законы, довольно много, но Дим помнил их смутно, туманно, и в данный момент они не казались важными.

Какой-то невнимательный, неотесанный, хамоватый дворянин оставил этих бедных крестьян без магии. В глубине души Дим уже придумывал всевозможные ужасные кары, если он найдет того кретина-невежду, ответственного за этот вульгарный акт неумелости. Дим дрожал, пока соли с кокаином делали свое дело, а ярость придавала всему происходящему особую остроту.

Волшебник не просто наказывал, а приводил примеры. Разбойников не просто убивали, нет, это было бы небрежным отношением волшебника к своим обязанностям. Нет, нужно было показать пример, чтобы отвадить будущих бандитов. Крестьяне должны были быть в безопасности за свой труд. Когда Дим приблизился к собравшимся бандитам, его хмурый взгляд усилился.

— Ты там! Стой! — скомандовал один из бронированных пегасов.

В ответ Дим бросил в их сторону заклинание. Одно единственное, ужасное заклинание, и он сделал это в надежде, что с этого момента все бандиты передумают творить свои злодеяния. С яростным рычанием Дим подал пример собравшейся толпе, нацелившись на их доспехи, символы и одеяния ложной власти, иллюзию боевой мощи, наброшенную на крестьянство.

Заклинание трансмутации, которое больше подходило для использования в литейной или кузнице. Оно погрузилось в металл, как жидкость в губку, а затем, повинуясь воле Дима, металл трансформировался в жидкое состояние. Пегасы, облаченные в доспехи, даже не успели закричать, попросить о пощаде или хотя бы пискнуть. Жидкая сталь сварила их, заодно растворив и их останки, и около двух десятков бандитов превратились в лужу, которая кипела в центре города.

— Sterbt, alle von euch, sterbt![1] — Голос Дима, усиленный магией, эхом разнесся по городу, перескакивая со стены на стену, с камня на камень, проносясь по всем улицам и переулкам. — Я — Дим Дарк из Дома Дарков, дальний сын Девы Войны, и вы, бандиты… вы, отвратительные примитивы… вы сами навлекли на себя эту расплату!

Из лужи пузырящейся стали в центре города донесся ужасный запах.

* * *

Давным-давно, когда Дим был еще жеребенком, он прочитал в одной книге: Один земной пони может предотвратить голод и голодную смерть. Один пегас может положить конец засухе. Стойкость одного единорога может отвратить нашествие, позволив земным пони и пегасам спокойно трудиться. Это и есть баланс гармонии.

Сейчас, в отдаленном городке Пастуший Берег, далеко-далеко от Эквестрии и ее почти уникальных межплеменных идеалов гармонии, две центурии пегасов противостояли лишь одному единорогу — одинокому, безумному, одурманенному наркотиками, убитому горем единорогу, который вспомнил благородные добродетели, подаренные ему во время жеребячества, и почувствовал, как в его душе зажглась искра спасения.

Это было, по сути, столкновение двух благородных идеалов. Иными словами, идеологии двух совершенно разных групп дворян столкнулись лицом к лицу. Две центурии пегасов прибыли, чтобы выполнить свою работу — устроить облаву на город пони, совершивших акт сепаратизма против правящей короны Гриттишских островов. Их дело, пусть и не справедливое, было поддержано и получило поддержку закона страны. Они были солдатами, выполняющими приказ, делающими свою работу. Дим, как бы ни был он одурманен, имел несколько более романтизированное представление о феодализме и своих обязанностях. Ветряные мельницы могли быть исполинами, а пегасы — разбойниками. Ни бандитам, ни исполинам не было места в собственном представлении Дима об античном трактате, известном как "Эквестрийский Феодализм и Завет трех племен".

Над головой кружила фаланга пегасов — они летели строем — и выпускала рой метательных снарядов: копья, пилумы и зажигательные масляные бомбы, которые дождем сыпались на Дима. Стоя на земле, Дим взглянул вверх и, увидев приближающийся рой, поднял щит, чтобы подстраховаться, а затем начал кастовать свой ответ.

* * *

Было почти оскорбительно, когда в него бросали копья отвратительные примитивы. Гравитационные или нет, они не представляли реальной угрозы. Потянувшись к ним разумом, он схватил их все, а заодно и подлетающие зажигательные бомбы. Удерживая копья, он запустил огненный шар в самую гущу воздушной фаланги бандитов. Крошечный огненный шар, маленький, незначительный на вид, казался такой безобидной вещью — никакой реальной угрозы.

Пока он не достиг стаи летающих пегасов и не расцвел огненным облаком разрушения. Перья загорались, броня перегревалась, пони слепли, а волосатые шкуры воспламенялись. На соломенные крыши дождем посыпались тела. Дим, заботясь о своих драгоценных крестьянах, погасил пламя до того, как оно успело распространиться, и город был поглощен. Разбойники, рухнувшие на мощеные улицы, стали кататься по ним, пытаясь погасить пламя.

Другие пытались броситься на Дима — глупое занятие. Развернув свои многочисленные снаряды, он направил их острыми концами на тех, кто пришел за ним, и подтолкнул. Улицы наполнились воплями и криками, а какофония насилия была почти оглушительной. Раскрывая масляные бомбы, он облил маслом нескольких пегасов, а затем магическим усилием воспламенил их, поджигая и наполняя воздух тошнотворной дымкой горящих перьев.

Черный дым поднимался в небо и завивался, уносимый океанским бризом.

Их становилось все больше, они бежали по улицам, перебегая от одного укрытия к другому, и Дим настороженно следил за ними. Дотянувшись до витрины, он телекинетически ударил по ней, разбив стекло на множество мелких осколков, которые затем собрал. Простое заклинание трансмутации — заклинание, больше подходящее для ремесленников, работающих с различными средами, — превратило стекло в пузырящуюся, кипящую жидкость, которую он удерживал в сдерживающем магическом поле — несколько более сложном заклинании, требующем большой концентрации.

Легким движением мысли и силы воли он поместил сдерживающее поле из жидкого стекла над наступающими бандитами и отпустил — поистине чудовищная участь. Когда расплавленное, перегретое стекло стало падать вниз, кожа покрылась волдырями, глаза выскочили, языки поджарились, зашипели и сморщились. Некоторые из них воспламенялись, а в других струйки жидкого стекла прожигали дыры.

Магия была страшной вещью, ужасной вещью, чудесной вещью. В сочетании с воображением и достаточным образованием волшебник становился потрясающей силой, с которой приходилось считаться. Дим не был очень силен, но он был хорошо обучен и умел творчески использовать самые простые заклинания в ужасающих целях. Он часто мечтал о том, что мог бы сделать, будь у него настоящий талант к магии и почти безграничная сила в его распоряжении.

Отвратительных примитивов становилось все больше, и Дим понимал, что ему нужна передышка.

* * *

Укрывшись в сувенирной лавке, он слышал, как наверху в жилых помещениях переговариваются пони. Он телепортировался подальше от скопления пегасов, бандитов, отвратительных примитивов, которые осмелились прийти в этот город. Его кровь бурлила, а сердце бешено колотилось. Дни без сна, недостаток еды и слишком много веществ сказывались на Диме.

Ужасно.

В голове он слышал плач и причитания, и этот звук его тревожил. Неужели это Дарлинг? Розовый голос, засевший в его голове? Может, это остатки его собственной души оплакивают потерю остатков рассудка? Невозможно было сказать, невозможно было узнать.

Пытаясь отдышаться, Дим почувствовал жуткую боль в груди, сердце сжалось, а голова загудела. Увидев за окном блеск стали, он схватил пегаса-разведчика и втащил его внутрь, заглушив крики пойманного бандита. Дим притянул его к себе так близко, что это было почти интимно, и прижался губами к уху пленного жеребца.

— Мне нужно, чтобы ты пошел и убил своих товарищей, — прошептал Дим в трепещущее ухо бандита. Через мгновение глаза пегаса затуманились, потеряли цвет, потускнели, а затем он кивнул, заставив Дима улыбнуться. — Хорошо… делай, что я говорю… иди и займись своим делом, выродок, отвратительный примитив. Меня отталкивает и тошнит от самого твоего зловония.

Когда Дим отпустил его, пегас убежал, расправив крылья, и на его лице появилось убийственное выражение, когда он выходил из магазина. Стоя за прилавком, Дим ждал, прислушиваясь, и был вознагражден звуками насилия, ударами стали о сталь, криками и воплями. Его тонкая как пергамент верхняя губа скривилась в сардонической усмешке, и он продолжил глубоко вдыхать, пытаясь ослабить стеснение в груди.

Он и не подозревал, насколько близко его сердце к разрыву.

* * *

Дим получал извращенное удовольствие от того, что брал обычные полезные заклинания и находил им новое, творческое применение. Он занимался этим с самого жеребячества, заставляя свою мать без конца закатывать глаза и недоумевать. Будучи приверженцем единорожей утилитарности, Дим с удовольствием приводил мать в ярость и раздражал ее своим магическим минимализмом. В дуэлях с членами семьи Дим мог сделать больше, используя меньше. Он умел превращать самые простые заклинания в смертоносные боевые заклинания. В то время как другие члены его семьи делали ставку на большие, эффектные, яркие демонстрации боевого мастерства, Дим сосредоточился на длительном применении заклинаний.

Впрочем, он и сам был способен на большие, яркие, броские демонстрации боевого мастерства — только поэтому мать терпела его своевольные проявления непослушания, дерзости и индивидуализма. К двенадцати годам он произнес свое первое заклинание огромного разрушения: "Ищущий череп Девы Войны". Это заклинание могли произнести лишь немногие взрослые в его семье, а Дим смог сделать это молча, без обязательного словесного компонента, который, по его мнению, был глупой и бессмысленной рифмой. Про Великую Прабабушку одно время говорили, что она — Элемент Смеха, а она была глупой пони.

Как забавно, вот и череп! Берегитесь, неблагодарные твари, ваша Дева Войны пришла, чтобы разнести вас в клочья!

Иногда магия была глупой.

* * *

Плач в его голове становился все назойливее и теперь сопровождался голосом, который Дим не переносил. Голос умолял его остановиться, прекратить бойню, но Дим отмахнулся от него, сочтя это галлюцинациями, вызванными наркотиками, и вновь вернулся на улицы, чтобы закончить начатое.

Те немногие бандиты, что еще оставались в живых, изменили свою тактику. Они не летали плотным строем, видя конец своих собратьев, и не приближались к земле. Понеся значительные потери, они поняли, что расстояние — их друг. Дим смотрел на них из-за своих очков, наблюдая и ожидая, что они предпримут. Что-нибудь.

Они были вооружены, у некоторых из них еще оставались копья и пилумы, которые они не бросали.

Приготовив заклинание, которое могло бы не понравиться принцессам, Дим выкрикнул ряд арканных слов, чтобы приправить свой мерзкий приворот:

— Vorticem nocte caecitas![2] — Произнеся эти слова, он выпустил нечто, похожее на маленький черный смерч, который устремился к пегасу.

Разбойник обратился в бегство, но безрезультатно: ищущее заклинание оказалось быстрее и безошибочнее. Оно настигло пегаса, за которым наблюдали его собратья, и когда черный смерч коснулся его, он издал крик тревоги. Его полет стал беспорядочным, путаным и бесцельным. Он метался и вертелся, пытаясь сориентироваться, а потом врезался в высокий маяк, оставив после себя кровавое пятно.

Оставшиеся пегасы обменялись взглядами, но ничего не сказали. Все они, как один, отступили, спасаясь бегством: в воздухе осталось меньше дюжины выживших, и все они унеслись на запад. Дим отпустил их и прищурился, глядя, как они становятся вдали не более чем птицами. Нахмурившись, Дим рысью отправился прочесывать город в поисках тех, кто еще мог остаться в живых, намереваясь избавить их от страданий.

Это было самое малое, что он мог сделать.

* * *

С помощью сломанного пополам копья Дим быстрым движением вспорол горло обгоревшему пегасу-пони. Вокруг него поднялся дым, но огонь не горел — он был осторожен и тщательно душил пламя на соломе. Умирающий пегас испустил сдавленный крик, его ноги дергались и брыкались, и слабое мерцание жизни покинуло его.

Более сотни тел лежали в руинах, от некоторых из них почти ничего не осталось. Дим переходил от тела к телу, проверяя их на признаки жизни и добивая тех, кто еще дышал. В его действиях не было жестокости — время сражений прошло, и он не испытывал злобы к тем, кого убивал. Это была работа, такая же, как и любая другая, и Дим был непревзойденным профессионалом.

В воздухе стоял неприятный запах горелой шерсти и перьев, и очки Дима защищали его глаза от всего этого. Многие побеленные стены были измазаны сажей и кровью. На улицах валялись кишки, они свисали с фонарных столбов и болтались на вывесках, словно мрачные ленты, оставшиеся после какой-нибудь кьютсеаньеры, на котором все пошло наперекосяк. Один из пегасов был насажен на кованый шпиль на вершине газового фонаря.

Он еще был жив и умоляюще смотрел на Дима, пока тот висел на нем, беспомощный.

— У меня есть семья, — прохрипел пегас, его крылья хлопали по бокам, а с дрожащих губ стекала кровь.

— У меня тоже была семья, — ответил Дим, приближаясь. — Если их можно так назвать. Я убивал их, убил. Мои действия стали для них погибелью.

На мгновение двое сцепились взглядами и уставились друг на друга. Висящий пегас посмотрел на Дима с ног до головы, и начал хныкать. Наклонившись, Дим издал мягкий, нежный звук, а затем устало вздохнул.

— Засыпай, Бандит. — Быстрым движением Дим перерезал беспомощному пегасу горло, и из него хлынула кровь. Дим уклонился, избежав багрового потока, а затем увидел, как свет в глазах бандита померк.

Услышав позади себя стук копыт, Дим обернулся, задействовал защиту и крутанулся, чтобы встретить того, кто приближался. К нему приближался один испуганный земной пони, а за его спиной трусили около дюжины пони. Он был толстым — не пухлым, а именно толстым — и сильно потел, отчего на его испачканной сажей шерсти оставались разводы.

— Меня зовут Рейни Нун, и я мэр этого города, — сумел произнести пони, хотя его голос звучал так, будто он вот-вот захлебнется. — Мы благодарим вас за все, что вы сделали… и мы все очень благодарны…

Дим услышал затаившееся "но" и замер, ожидая, пока пронзенный бандит истечет кровью.

— Но ты не можешь здесь оставаться. — Мэр моргнул и ужаснулся. — Горожане в ужасе от того, что вы сделали. Но мы благодарны вам за то, что вы спасли нас.

— Что ты будешь делать? — спросил Дим тихим шепотом, чувствуя, как его охватывает усталость, и размышляя, не стоит ли ему проглотить еще соли с добавлением коки. — Придут новые бандиты, а когда вы прогоните меня, кто защитит вас?

Мэр растерянно моргнул. На мгновение он замер, заикаясь, его губы зашевелились, а обвисшие щеки затряслись. Когда он пришел в себя, то сказал:

— В гавани есть корабли. Довольно много. Думаю, мы покинем это место и отправимся в Эквестрию.

— Попроси там убежища. Попроси поговорить с одной из принцесс. Скажи им, что тебя прислал лорд Дим Дарк, и попроси предоставить тебе убежище от моего имени. Закон должен защитить вас, если закон вообще хоть чего-то стоит. Скажите им, что разбойники пришли грабить ваш город.

— Да, да, ваша светлость. — Уши мэра раздвинулись, он сделал шаг назад и принял покорную позу. — Ваша светлость очень добры, предложив нам убежище от вашего имени. Мне очень жаль, что я прошу вас уйти, но горожане в ужасе от вас… просто… посмотрите… на… все. — Повернув голову, толстый мэр посмотрел на остывающую стальную лужу на городской площади. — Как мы вообще это исправим?

Даже не потрудившись посмотреть, Дим пожал плечами:

— Я скоро уйду. Возможно, мне удастся найти корабль. — Немного повысив голос, он продолжил: — Всем вам следует уехать как можно скорее. Возмездие может быть быстрым и страшным. Меня не будет здесь, чтобы защитить вас. Пожалуйста, послушайте меня. Бегите из этого места. Идите в безопасное место.

— Мы так и сделаем, — ответил мэр, возвращая свое внимание к Диму. — Ваша светлость, если вы не возражаете, я спрошу… зачем вы это сделали?

Дим глубоко, с содроганием вздохнул, и ему показалось, что его сердце может разорваться в любую секунду:

— Я — волшебник, а они — бандиты. Разбойники должны бояться волшебников. Это естественный порядок вещей. Крестьяне должны чувствовать себя в безопасности в своем доме. — На краткий миг Дим ощутил сокрушительную тяжесть нового, чуждого ему вида печали. — Даже если их пугает волшебник. Я уйду, и от меня тебе не будет вреда.

— Мне… жаль… — заикаясь, произнес мэр, и его сожаление выглядело искренним.

— Мне тоже, — ответил Дим, в голове которого звучали рыдания, — за все, что я сделал…

## Эпилог

* * *

Остров Черепахи-Туги, несколько недель спустя.

* * *

Ворчливый, настойчивый розовый голос был бичом существования Дима в часы бодрствования, но спать было еще хуже. Сон — это время, когда принцесса Луна приходила мучить его. Каким-то образом она добиралась через полмира, чтобы морочить ему голову, обещая, что если он не вернется домой, то его ждут самые ужасные, самые жестокие акты суровой любви, которые когда-либо видел мир. Как его далекую бабушку, ее тошнило от его дерьма — что-то в этом факте леденило его кровь до предела.

Хуже того, ему постоянно снились кошмары про аликорна из мятой бумаги, который заливал ему в горло чернила и топил его. Чернила были горькими, мерзкими и лились из глаз бумажного аликорна, как слезы. Дим был уверен, что это какой-то фэнтезийный сон, созданный принцессой Луной и призванный мучить его до тех пор, пока его дух не сломается или он не вернется домой.

В данный момент он жил в съемной комнате в помещении, которое когда-то было винокурней на легендарном острове Черепаха-Туга. Когда-то остров был общей колонией Гриттишских островов и Фэнси, но это было давно. С тех пор на нем царила анархия, и он стал пристанищем для пиратов, каперов и просто жадных до денег типов. Приехав сюда, Дим сколотил небольшое состояние, занимаясь магической рутиной.

Это было ужасное место, жуткое место, и Дим знал, что ему нужно уйти. Он должен был уехать, пока не сжег весь остров и не согнал отвратительных примитивов в море, чтобы они могли утонуть. Здесь существовало рабство, торговля существами; и для Дима это был лишь вопрос времени, когда что-то внутри него сломается, что приведет к очередному убийству. К своему ужасу, он уже сделал это однажды, и теперь жил с душераздирающим осознанием того, как легко это будет сделать снова.

Пастуший Берег преследовал его. Воспоминания о нем были туманны, их было трудно вспомнить, но ужасный розовый голос напоминал ему о том, что он сделал. Она не давала ему забыть. Когда приходило чувство вины, о котором Дим и не подозревал, что может его чувствовать, голос набрасывался на него, читая нотации, ругая, упрекая за душераздирающий акт насилия. Дим не мог винить его, он поступил неправильно, этого нельзя было отрицать.

Розовый голос убеждал его, что сам факт того, что он чувствует себя виноватым, свидетельствует о том, что у него есть душа, которую стоит спасти. Он хотел ему верить, искренне и честно желал этого, но какая-то более глубокая, темная часть его самого не хотела быть спасенной. Он заслуживал страданий, и тогда, когда придет смерть, бледный пони и его тени придут, чтобы забрать его.

Он покинул Гриттишские острова как раз вовремя. В немалой степени из-за резни в Пастушьем Берегу они превратились в ссорящиеся города-государства, враждующие друг с другом. Теперь по островам бродил неизвестный пони, убивая, сжигая и умерщвляя — пони, который подходил под описание Дима и называл себя "Дим Дарк, Повелитель Теней". Дим не знал, что происходит, был ли Повелитель Теней настоящим пони или агитаторы воспользовались его описанием после резни на Пастушьем Берегу. Хитрый враг воспользовался бы ужасом, который посеял Дим, и Дим подумал, не замешана ли в этом каким-то образом его мать.

Единственное, что Дим знал наверняка, — Грогар теперь владеет Гриттишскими островами, и в этом не могло быть никаких сомнений. Весь мир сейчас затаил дыхание: гражданская война продолжала усиливаться, повергая в хаос мировую экономику и посылая поток беженцев к дружественным берегам. Дим был зачинщиком, виновником, пони, ответственным за разжигание гражданской войны между коронованными главами Гриттишских островов, и его двойник был там, даже сейчас, сея семена разногласий и раздора.

* * *

Морская Ведьма смотрела на него странным взглядом, и Дим с трудом читал ее лицо. Он не знал имени зебры — никто не знал, имена обладают магией и силой, — но он знал, что она могущественна. За время, проведенное здесь, он познакомился с ней и с ее помощью отучил себя от коки и опиума. Она говорила, что это разрушает его сердце и лишает жизненных сил, и после ужасного дня на Пастушьем Береге он был склонен с ней согласиться.

Ее хижина представляла собой перевернутый корабль, который притащили в центр острова. Это было странное место, излучавшее причудливую магию. Внутри и снаружи были тысячи тыкв, наполненных странными составами — все, что нужно моряку. Суеверные натуры, моряки сталкивались со всякой нечистью в открытом море и небе.

— Итак, — начал Дим, — как ты думаешь, ты сможешь убрать голос в моей голове?

Старая морщинистая кобыла словно надкусила лимон, и ее морщинистое лицо стало совсем как слива. Она помахала старым иссохшим копытом, зарычала и прищурила один глаз на Дима:

— Морская Ведьма прорицает… то, что у тебя есть, — это астральный осколок, застрявший в твоем разуме. Чтобы заглушить этот голос, ты должен убить говорящего.

Услышав это, Дим вздохнул, переполненный разочарованием.

— Это крошечная, незначительная соринка ее разума, которая теперь застряла в твоем, — пояснила Морская Ведьма. — Как песчинка в устрице. Ты был отмечен, Темный. Теперь в твоей тьме горит розовое пламя. — Морщинистые брови старой кобылы-зебры сделали титаническое усилие, чтобы приподняться среди массы морщин, которыми было покрыто ее лицо. — Ты странное существо, Темный. Большинство отбрасывает астральный свет, а ты — первое существо, с которым я столкнулась, которое отбрасывает астральную тень. Я слышала истории о таких, как ты… но никогда не видела.

— Это не слишком полезно. — Голос Дима был мягким, но глаза — жесткими.

— Есть еще одна. Проклятая, обреченная проклятием целительница, которая ходит по этому миру, и зовут ее Радиант Хоуп. Я слышала истории о ее проклятом спутнике. Он тоже отбрасывает астральную тень. Он — Умбрум, и я думаю, что ты разделяешь его судьбу. Он был рожден таким, а ты стал им. Найдя их, ты сможешь получить ответы, но берегись… Радиант Хоуп может попытаться исцелить тебя от твоей скорбной болезни… Если ты будешь сопротивляться ей, если ты попытаешься причинить ей вред, ее спутник разрушит само твое существование и уничтожит твою душу. Хотя ты, несомненно, могущественен, ты — ничтожная мошка по сравнению с таким, как он.

— Умбрум? — Теперь Дим уделил все свое внимание старой кобыле, а его уши были обращены вперед. Его глаза больше не шарили по сторонам, разглядывая различные тыквы, флаконы и зелья, выставленные на продажу.

— Я знаю очень мало, и это всего лишь предположение. — Кобыла нахмурилась, и ее лицо осунулось. — Только глупец будет так ломать голову над моими словами, ища в них надежду. Это идея, догадка, предположение и ничего больше, глупый жеребенок.

На мгновение Дим подумал о том, чтобы отчитать этого суеверного, отвратительного примитива за то, что она так с ним разговаривает, но передумал. Она была добра к нему — ну, в относительном смысле, — и, как бы далеко он ни зашел, он знал разницу между добротой и жестокостью. После минутного размышления он пришел к выводу, что она была справедлива в своих отношениях с ним. Порывшись в седельной сумке, он достал серебряную монету и положил ее на стол ведьмы. Его глаза не отрывались от ее лица, и оно оставалось нечитаемым.

Морская Ведьма потянулась дредами, выхватила монету, и та исчезла в спутанных локонах, венчавших ее голову. Уголки ее рта с трудом приподнялись, и все морщины стянули слабую улыбку:

— Ты не больше единорог, чем я жираф. Ты был создан, Темный. Создан. Тебя создали с темной целью. И хотя мой род может помочь тебе, самая большая надежда — на ваших аликорнов.

Дим ничего не сказал, а просто сидел и смотрел на старую кобылу, а она смотрела на него в ответ. Ее дреды извивались, как нетерпеливые змеи, и Дим чувствовал мощную магию, которую она излучала. Она была зебровым аналогом единорога, и Дим не сомневался в ее способностях. На Острове Черепаха-Туга никто не выживал, не будучи сильным: это было такое место, где выживали сильные, а слабые становились рабами. Одна из многих причин, по которым ему пришлось избавиться от пагубных привычек.

— Я приму твои слова к сведению, — сказал Дим, склонив голову. — Спасибо…

* * *

Вечер выдался жарким и липким — отвратительное сочетание. Дим предпочитал более прохладную температуру Гриттишских островов. Тропики были ему не по душе, и тем более нужно было уезжать. Он потел, дрожал и вообще чувствовал себя не в своей тарелке, а это было плохо, потому что ему нужно было встретиться с клиентом. Потенциальный способ покинуть этот жалкий остров. Какому-то кораблю требовался волшебник, и Дим подумывал о том, чтобы занять эту должность.

В общем зале собрались неприветливые типы, опасные типы и слишком много оружия, чтобы упоминать о нем. Это было дикое, опасное место, наполненное дикими, опасными существами. Придерживая бутылку рома, Дим пробирался сквозь толпу и старался не дышать. Вонь здесь стояла неописуемая, и, будучи горячим, потным пони, он тоже вносил свою лепту.

Все обычные посетители были в сборе. Азартные игроки, прозябающие моряки, живущие на свои сбережения, старые отставные капитаны, которые каким-то образом цеплялись за жизнь и выживали в этом месте. Дим знал их в лицо, если не по имени, и стал одним из них. Это место имело свою собственную гравитацию, и он знал, что если не уедет в ближайшее время, то станет здесь постоянным обитателем.

Посмотри на нее! Она прекрасна! И к тому же она Пай! Она несомненно хороша!

Голос в голове заставил Дима остановиться и оглядеться. Прямо перед дверью стояла и бешено смотрела… кто она? Он присмотрелся и попытался понять, что же он видит. Она была гиппогрифом, но не совсем. Может быть, на четверть гиппогрифом. Ни клюва, ни перьев, но у нее были когти, и она была большой. Она была черной, черной как смоль, черной как жидкая полночь, а ее нефритово-зеленые глаза были прищурены, как у кошки.

Дим, иди к ней! Попроси ее о помощи! Предложи ей свою помощь! С ней ты сможешь однажды снова стать нормальным! Пожалуйста, Дим, если ты не хочешь возвращаться к нам домой, иди к ней! Пусть она тебе поможет! Пусть она сделает то, что делают Пай! Она может сделать тебя лучше или хотя бы замедлить твое продвижение во тьму!

Странное существо выглядело взбешенным, обеспокоенным и напуганным. Дим знал, что долго она здесь не протянет. Она не была головорезом, не была хладнокровным убийцей, хотя он заметил, что к туловищу у нее пристегнут пистолет. Были ли у гиппогрифов стволы? Дим не знал. Она была самым темным, самым черным существом, которое Дим когда-либо видел, и его поразила ее внешность.

— Мне нужен наемник, — сказала она голосом, слишком робким для этого места.

Дим так и не дошел до своего столика, чтобы дождаться клиента. Смутившись, он решил прислушаться к голосу внутри своей головы. Осторожно, медленно, он подошел к гиппогрифу, которая была крупной, как лев, какими обычно бывают грифоны. Когда она посмотрела на него, сердце на мгновение остановилось, и он почти услышал, как розовый голос дышит в его голове.

— Ты поможешь мне? — спросил странный гиппогриф.

Диму оставалось только стоять и смотреть на нее. Она была экзотическим существом, редким и захватывающим дух:

— Кто ты, что тебе нужно и сколько ты платишь?

— Меня зовут Блекберд Коффин[1], я ищу свою мать, и лучшее, что я могу предложить, — это уехать с этого острова, — ответила она, судорожно скребя когтями по полу. — Как бы красива я ни была, я не позволю тебе, а нет — значит нет. Пока что мне было очень трудно одной… Я только что нашла свежую зацепку и хотела бы отправиться в путь.

— Голос внутри моей головы сказал мне помочь тебе, — пробурчал Дим.

— О! — глаза Блекберд расширились. — О… неужели? Ну… я…

— Голос в моей голове сказал, что с твоей помощью я смогу снова стать разумным. — Дим был обеспокоен его внезапным словесным поносом и не понимал, что происходит, ни в малейшей степени. — Я жалкая, измученная душа. Помоги мне. — Теперь он был напуган, потому что его рот предал его.

— Ты умеешь драться? — спросила Блекберд.

В ответ Дим начал смеяться, безумный гогот, и слова не шли с его губ. Вокруг него завсегдатаи общего зала покачивали головами, а некоторые выглядели облегченно — несомненно, потому, что он мог бы уйти. Сможет ли он сражаться… Глупо было задавать этот вопрос. Он нервничал, волновался, у него заплетался язык, хотя он и продолжал говорить.

— Я могу продемонстрировать тебе, — предложил Дим, как только обрел способность владеть языком после того, как его украло кошачье существо, и не успели эти слова слететь с его губ, как посетители общего зала обнаружили, что у них есть дела в другом месте. Они высыпали из дверей, толкаясь и пихая друг друга, а те, кто не мог добраться до двери, выпрыгивали из любого ближайшего окна.

Моргнув, Блекберд огляделась, слегка напуганная внезапной давкой, и постучала когтями по полу. Ее хвост, украшенный перьями на кончике, покачивался из стороны в сторону. Выражение ее лица по большей части было кошачьим, а когда рот открывался, виднелись острые клыки.

— Я — волшебник, — пояснил Дим, и он почувствовал головокружение сильнее, чем могли бы дать любые соли с кокаином. Осознав, что все еще удерживает бутылку с ромом, он сделал глоток и протянул ее Блекберд. К его облегчению, она приняла бутылку, взяв ее в свои когти, и он наблюдал, как она тоже делает глоток.

Ему захотелось рассмеяться, но он не стал этого делать.

— Ты чудак, и я думаю, что ты можешь быть сумасшедшим, но мне нужна помощь. — Блекберд держала бутылку с ромом и искоса поглядывала на Дима. — Пожалуйста, я всего лишь девушка, которая ищет свою мать, пожалуйста, не заставляй меня жалеть об этом. С тех пор как я начала этот поход, я встретила самых ужасных существ, каких только можно себе представить.

— Я и есть самое худшее существо, какое только можно себе представить, — сказал Дим, и его рот снова предал его. — Но я хочу стать лучше! Честное слово, хочу! В кои-то веки я согласен с розовым голосом в моей голове.

— О… о… о… о… ты нездоров, да? — Блекберд выглядела обеспокоенной, и ее яркие зеленые глаза мерцали от беспокойства.

— Я развратный дегенерат, но я не ублюдок, — прошептал Дим в ответ.

— О… ну… полагаю, придется потерпеть. Нищие не выбирают.

— Когда мы уходим? — спросил Дим.

— Прямо сейчас, — ответила Блекберд. — Я не доверяю смотрителю гавани в том, что касается безопасности моего корабля.

— Позвольте мне забрать свои вещи, и я сразу же отправлюсь к вам…

1

Стрикс

2

Хендж

1

Бханг

2

Катхиявари или катхиавари

1

на сленге великобритании — гомик

1

нем. Спокойной ночи, любимая сестра..

2

нем. Нет, брат, пожалуйста, не надо!

3

нем. Спи, милая сестрица...

1

Есть фанфик и про его сестру Райтен Ворд

2

нем. Магом

3

нем. Дитя войны

1

нем. Умри, все вы, умрите!

2

лат. Вихревая куриная слепота

1

Вспоним рассказ Клайди Кварц, о семье Пай, из Сорняка.