# Школа принцессы Твайлайт Спаркл для фантастических жеребят: Похититель душ

MLPMihail

Эта история является продолжением рассказа "Школа принцессы Твайлайт Спаркл для фантастических жеребят: Зимние каникулы".

Это был день, похожий на любой другой. Весна была в полном расцвете сил, а вместе с весной наступал шестой день рождения Сумака Эппл. Увы, день, который он запомнит на всю жизнь, превратится в ночь, которую он не сможет забыть. Когда наступает ночь, в тихий и спокойный город Понивилль приходят захватчики.

Когда агенты тьмы Грогара приходят, чтобы похитить колдуна, начинается борьба за будущее Эквестрии. В течение одной ужасной ночи судьба страны и многих живущих в ней существ будет навсегда изменена.

Как и всегда, предстоит извлечь урок.

[Изображение: https://cdn.everypony.ru/storage/02/26/12/2025/03/25/7bab1912d7.jpg]

Редактор: Randy1974

Начало:

Трикси Луламун и ужасающая гипотеза

Выход дракона

Школа принцессы Твайлайт Спаркл для фантастических жеребят

Дар голоса

Когда последствия приходят домой

Школа принцессы Твайлайт Спаркл для фантастических жеребят: Зимние каникулы

Все рассказы из вселенной Видверс

## С днем рождения

* * *

— Малыш… с днем рождения.

Когда Трикси Луламун смотрела на своего приемного сына, она видела лучшие годы своей жизни, живое, дышащее напоминание о ее долгом выздоровлении. В нем она видела подтверждение своей щедрости, доброты, смеха, честности, преданности… и да, даже магии. Их отношения олицетворяли великие эквестрийские добродетели. С ним она обрела свое величие, и этим великолепием был альтруизм.

Улыбаясь, Лемон Хартс сказала:

— Шесть. Каково это — когда тебе шесть, Сумак?

Трикси видела, что ее сын еще не совсем проснулся. Твайлайт не давала ему уснуть почти всю прошлую ночь во время внепланового, импровизированного урока астрономии для начинающих. Маленький Сумак наконец поднялся с постели во втором часу пополудни. Его глаза все еще были залеплены коркой от глазных козявок, и у него был ужасный случай постельного маньячества, для устранения которого потребовалась бы команда мэйнхэттенских парикмахеров.

— Где Бумер? — спросил Сумак. — Я проснулся, а ее нет.

— Она пошла за покупками с Мегарой и Пинни Лейн. Умный маленький дракончик. Она поняла, как важно сделать тебе подарок. — Лемон Хартс рассмеялась — веселым, мелодичным звуком, который, казалось, отражался от стены к стене.

— О… — Сумак перевел свой мрачный взгляд на Трикси. — Бумер взорвалась умом.

— Это точно, — сказала Трикси в ответ. — Как насчет того, чтобы как следует накормить тебя перед вечеринкой? Скоро придет Пинки, и я не хочу, чтобы она кормила тебя сладостями. Тебе нужна правильная, питательная еда. Но сначала тебе нужно привести себя в порядок. Иди и сделай это, Сумак. Или тебе помочь принять ванну?

Выражение лица Сумака бесконечно забавляло Трикси, и она с трудом сдерживала улыбку. Такой свирепый! И такой милый! Его маленькая маленькая мордашка, покрытая пушком, морщилась от досады. Это была лучшая часть родительских обязанностей: ты можешь быть врединой, и это считается хорошим воспитанием. Ворча про себя, жеребенок попятился и, поскольку на нем не было очков, тут же врезался головой в перила лестницы.

— Малыш… ты должен не забывать надевать очки, когда проснешься. Бумер не всегда будет рядом, чтобы напомнить тебе.

* * *

Лемон Хартс как раз заканчивала мыть грязную посуду, когда в окне над раковиной появилась мордочка Пинки Пай. Испуганная лимонно-желтая единорожка ахнула при виде розовой пони, ухмыляющейся ей, и прежде чем Лемон Хартс успела что-то сказать, Пинки Пай открыла окно.

— Это безопасно? — спросила она, пока сердце Лемон Хартс билось о грудную клетку. — Именинник отвлекся? Мой отвлекающий фактор работает?

— Отвлекающий фактор пострадал из-за того, что его отвлекли, и сам отвлекся, — ответила Лемон Хартс. — Не волнуйся, тетя Твайлайт пришла на замену.

— Бедная Муни в последнее время впала в депрессию. Я пыталась отвлечь её от депрессии. — Пинки Пай нахмурилась, потирая подбородок одним копытом. — Если бы только она послушала свою бровь… дельный советчик, эта бровь. Обидно.

— Заходи, — сказала Лемон Хартс Пинки. — Я вижу, ты взяла с собой повозку. Я помогу занести вещи в дом. На кухне порядок, так что можешь спокойно работать. Я только что закончила мыть последнюю посуду.

— Спасибо! — раздался взволнованный визг, за которым последовало: — Я сейчас приду!

* * *

Бумер уже нельзя было назвать детенышем. Да, она была крошечной, но увеличилась в размерах более чем в два раза — за исключением хвоста, который казался слишком длинным для ее нынешнего размера. Оставалось надеяться, что она еще вырастет. Твинклшайн пришлось подавить хихиканье, когда Бумер вскочила ей на спину, взобралась на шею и вцепилась в рог.

— Ты что-то нашла?

— Да. — Голос Бумер был пронзительным и немного металлическим, как будто кто-то говорил через трубу. В том, как она говорила, было что-то нахальное.

— И что же ты нашла, юная леди?

В ответ Бумер вскочила на ноги. Вытянув ноги, она расправила перепонки и взлетела через гостиную в вихляющем полете, который закончился тем, что она врезалась в коричневый бумажный пакет, стоявший на полу возле двери. Приземление получилось не слишком изящным, но Бумер была невероятно прочной. Маленькая драконица залезла в бумажный мешок, а Мегара захихикала и через минуту вынырнула оттуда, вытаскивая коробку, которая была больше ее самой.

— Бумер.

При звуке голоса Твинклшайн карликовый древесный дракон замер.

— Бумер… это пазл с картинками. Ты любишь пазлы с картинками. Гораздо больше, чем Сумак, во всяком случае. И ты прячешь части для "сохранности", а это значит, что никто никогда не сможет закончить пазл в этом доме… во всяком случае, без того, чтобы не наколдовать недостающие части. А потом ты закатываешь истерики, когда твои тайники тревожат.

Оскорбившись, Бумер изобразила свою лучшую пародию на чакваллу. Она была так возмущена, что на этот раз ей удалось показаться по крайней мере в четыре раза больше, чем на самом деле, и она угрожающе затрясла своими перепонками и шипами перед Твинклшайн. Она зашипела, но от этого немного сдулась, и тогда, раздосадованная до бесчувствия, крошечная драконица выпустила все в огромной отрыжке, от которой все в гостиной зазвенело, а сама она уменьшилась до своего крошечного, обычного состояния.

— Я не впечатлена, — заметила Твинклшайн. — Честно говоря, эта отрыжка не соответствует драконьим стандартам, юная леди. Либо делайте это правильно, либо не утруждайте себя этим вообще.

Удрученная, Бумер попробовала применить другой подход. Опустившись на землю, она позволила всем своим надувным частям обвиснуть, как лопнувшим воздушным шарикам, и сделала потрясающую работу, чтобы выглядеть жалко:

— Мы займемся этим вместе. Тихое время. Пусть головоломка приобретет смысл.

Вздохнув, Твинклшайн поняла, что битва проиграна. У Бумер были добрые намерения. Да, она выбрала подарок, который хотела получить сама, но она сделала это с намерением провести время с Сумаком. Тихое время — это время, когда в доме устанавливалась тишина, и все пони занимались тихими занятиями, которые улучшали когнитивные способности. Чтение, письмо, хобби, а для Бумер — сбор пазлов.

— Мэг, вы хорошо провели время вдвоем?

— Да. — Полу пони, полу мантикора опустилась на пол и улыбнулась так сильно, что обнажила корни клыков.

— Скучаешь по отцу, Мэг?

Широкая улыбка дрогнула лишь на мгновение:

— Да.

— Бедняжка. Мэг, не стесняйся играть с Бумер, но не разрушай дом. И, пожалуйста, не лезь на кухню. Пинки там работает. Втягивай когти, Мегара. У нас деревянные полы, а не каменные. Будь осторожна.

— Постараюсь, — ответило шоколадно-коричневое мантикорское отродье.

— Пойду помогу Пинки, — объявила Пинни Лейн и рысью выбежала из комнаты.

* * *

Набравшись терпения, Твайлайт постаралась сделать все возможное, чтобы ее голос оставался нейтральным, когда она сказала:

— Сумак Эппл, конечно же, ты что-то хочешь. Мне не нравится гадать, что пони хотят получить в подарок, поэтому я использую прямой подход. Это нормально — попросить о чем-то. А теперь позволь мне побыть твоей тетей, потому что я хочу побаловать тебя.

Жеребенок ничего не ответил, но стоял с пустым выражением лица.

— Ну… У каждого жеребенка есть список того, чего он хочет. Вещи, которыми они хотят обладать. — Шайнинг Армор писал невероятно длинные, хорошо организованные списки того, что он хотел. Почему ты не можешь просто попросить о чем-то, как обычный жеребенок? Аргх!

Во время внезапной вспышки Твайлайт Сумак оставался бесстрастным.

— Разве тебе не нравятся куклы? — Почувствовав, что только что совершила классическую ошибку, сродни вовлечению в земельную войну в Срединном Пути, она поспешила исправиться и надеялась, что Шайнинг Армор никогда не узнает об этой ошибке. — Экшн-фигуры! Фигурки! Разве тебе не нравятся фигурки? Совсем? Спайк обожает фигурки, и я постоянно покупаю их ему!

Сонному жеребенку нечего было сказать.

— А как же воздушные змеи? Старлайт Глиммер обожает воздушных змеев. Она даже увлекла Спайка воздушными змеями. А однажды Спайк полетел на большом воздушном змее… и я думала, что мне придется вырыть для Старлайт неглубокую могилу… — Твайлайт замолчала, и ее мордочка исказилась в яростном оскале. Спустя мгновение она добавила: — По крайней мере, Старлайт принесла искренние извинения за эту глупую выходку. Знаешь что? Никаких воздушных змеев.

— Я все равно не собирался просить воздушного змея, — ответил Сумак.

— Конечно, должно быть что-то…

— Все мои интересы удовлетворены. Мне не нужен еще один лук. У меня полная библиотека книг. У меня есть модели дирижаблей, которые я до сих пор не закончил собирать, так что купить еще один — значит оставить его в шкафу, пока не будут закончены остальные.

— А как насчет игрового набора с замком? Так много воображаемых развлечений!

— У меня есть игровой набор с замком. — Уши Сумака встали дыбом, а одна бровь изогнулась дугой, следуя за изгибом его очков. — Бумер забрала его себе. Теперь это ее замок, и она праведно возмущается, если я тревожу место, где она любит прятать свои головоломки и другие сокровища.

— Праведно возмущается… Сумак, ты следовал моему списку литературы для пополнения словарного запаса?

— Конечно. Сейчас я работаю над девятым годом. — Жеребенок приостановился, чтобы поправить очки, прочистил горло, и его копыта зашаркали по зеленой траве у обочины. — Честно говоря, многие из ваших предложений по девятому году просто смешны, тетя Твайлайт.

— О. — Твайлайт изо всех сил старалась скрыть разочарование, которое коварно прокралось в ее голос, лишив ее уверенности. Возможно, восьмой год был точкой отсчета для плутовства, а девятый должен был стать введением в чтение для молодых взрослых. — Я приму во внимание твое мнение, Сумак. — С другой стороны, ее племяннику на сегодняшний день исполнилось шесть лет… что он делал, читая девятый год? Она гордилась его достижениями, но досадовала на него за то, что он нарушил расписание. Нарушители расписания — худшие нарушители, и она опасалась за будущее Сумака.

— Пойдем, Сумак. Возможно, если мы продолжим гулять, то найдем что-нибудь, что тебе понравится. Держись поближе. Жаль, что здесь нет Флурри… Я могла бы сделать в два раза больше как Тетя, и это было бы гораздо эффективнее.

* * *

— Лимон, перестань выжимать…

— Я ничего не могу с собой поделать! — Лимонно-желтая кобыла сделала очаровательную мордочку вызывающего протеста. — Ты собрала свою гриву в пучок и выглядишь так… так… мило!

Закатив глаза, Трикси покачала головой. Она убрала волосы в пучок, потому что на кухне было слишком жарко — потно, а от ласк Лемон Хартс становилось только жарче. Не говоря уже о том, что она еще больше вспотела. Как она могла заколдовать торт Сумака, чтобы тот взорвался фейерверком в момент, когда его разрежут? А когда фейерверк взорвется, все сложенные салфетки с лебедями взлетят в величественном полете. Трикси Луламун не довольствовалась простым празднованием дня рождения и хотела устроить шоу.

Но постоянные отвлечения Лемон Хартс все усложняли.

— Пучок — это хорошо, — заметила Пинки Пай, роясь в корзине с разными праздничными принадлежностями. — Моя мама носит пучок.

— Мы должны обсуждать пучок Трикси? Это было сделано для удобства!

— Пучок Трикси стоит того, чтобы его обсудить. — Желтая кобыла игриво подтолкнула синюю. — Подожди немного, Трикс…

— Подожди, что? Что это за вторжение в личное пространство Трикси! — Глаза Трикси, расширенные от беспокойства, метались туда-сюда, а на спине ощущалось щекотание магии Лемон Хартс, которая щекотала разные недозволенные места. Когда все закончилось, на душе стало мучительно легко, и задние копыта Трикси зашаркали по деревянному полу.

— Тада! Хвост-пучок! Теперь у Трикси есть отличные булочки! — объявила Лемон, стаскивая с полки фотоаппарат. Прежде чем Трикси успела защититься, фотодоказательства были собраны, и хихиканье Пинки Пай присоединилось к игривому хихиканью Лемон Хартс.

— Я хочу посмотреть на булочки Трикси!

— Нет! — Трикси топнула копытцем. — Нет, все пошло не так. Твинкл, нет!

Но было уже поздно: Твинклшайн стояла в дверях и удерживала пакет с ненадутыми воздушными шарами в своей магии. Ее голова была откинута набок, и она смотрела на Трикси примерно так же, как культурный пони смотрит на скульптуру, картину или другое великое произведение искусства.

После тщательного осмотра Твинклшайн могла сказать только одно:

— Это делает меня лесбиянкой.

— Твинкл, ты уже лесбиянка. Иди и закончи украшать гостиную.

— Нет, нет, думаю, я буду стоять здесь и наслаждаться тем, что я лесбиянка, Лемон. Меня привлекают эти булочки.

— Что мне нужно сделать, чтобы ты так на меня смотрела? — Лемон Хартс встала между Трикси и Твинклшайн. Она повернулась, стараясь продемонстрировать все достоинства своей женской фигуры, но при этом оставаясь кокетливо скромной.

— Покажи свои булочки, дразнилка, — предложила Твинклшайн с нахальным выражением лица.

— Отличная идея! Лимонные булочки будут как нельзя кстати на вечеринке.

* * *

Внимание маленького Сумака Эппла было приковано к вещи, которую, как знала Твайлайт, он хотел. Она также знала, что он не попросит об этом, потому что это дорого. Учебные подарки, как правило, стоили дороже по разным причинам, например из-за дороговизны материалов. Микроскоп был сделан из дорогих материалов — по крайней мере, хорошие микроскопы были такими.

Подойдя поближе, Твайлайт разглядывала набор “Образовательный Набор Крошечный Мир”, одновременно отмечая тоскливый взгляд Сумака. Образовательный Набор Крошечный мир, как значилось на его этикетке, обещал познакомить жеребят с удивительными скрытыми мирами вокруг них и был рекомендован для возраста от десяти лет. В комплект входили бинокулярный микроскоп с креплением для камеры, акваскоп, книга о микроскопических организмах, стеклянная посуда, инкубационная камера для выращивания образцов и культур, ультразвуковой прибор, счетчик колоний, простой спектрофотометр, прибор для определения уровня кислотности жидких сред, а также целая коллекция инструментов, приборов и приспособлений.

Глаза Твайлайт задержались на рекомендованном возрасте.

Сумак сдул пыль с коробки, и в этот момент Твайлайт поняла, что она лежала здесь целую вечность. Это была заброшенная игрушка — хотя, возможно, и не игрушка. Это была не та вещь, с которой мог бы играть обычный понивилльский жеребенок. Ее положили на полку, забыли и оставили так надолго, что она покрылась пушистой пылью.

— Сумак…

— Я просто смотрел, вот и все.

— Сумак, пожалуйста. Это нормально — хотеть что-то.

— Это стоит слишком дорого. — Крошечный жеребенок почти хныкал и его голос звучал грустно.

Твайлайт посмотрела на него сверху вниз и, когда он начал отступать, положила крыло ему на спину, чтобы он не сбежал:

— Сумак, мы должны его спасти. Посмотри на пыль. О нем забыли, Сумак… или, может быть, он просто лежал здесь и ждал тебя.

— Это маловероятно, тетя Твайлайт…

— Сумак. — Протянув второе крыло, она быстрым движением откинула его бледную гриву с лица. — Мы купим его, и это окончательно.

— Нет… слишком дорого. Мне от этого не по себе.

Твайлайт вздохнула, пытаясь сохранить терпение:

— Что же мне с тобой делать, Сумак Эппл?

В ответ жеребенок пожал плечами, его легкая холка то поднималась, то опускалась. Для своего возраста он был маловат, но Трикси оправдывалась тем, что он просто здоров, просто у него тело бегуна. Изучая его лицо, Твайлайт не могла не заметить черты отца жеребенка. Обычные жеребята с жадностью воспользовались бы щедрой тетей, но Сумак не был похож на большинство жеребят. Подумав об этом, Твайлайт немного прозрела и поняла, что маленький Сумак отчаянно пытается не быть похожим на своего отца. Он никогда не просил многого, не пытался взять много чего и тщательно избегал жадных поступков.

— Я куплю это для тебя, — сказала Твайлайт щуплому жеребенку, — а ты поделишься этим с Пеббл и своими друзьями. Вы будете делать научные проекты. Вместе. — На мордочке Сумака промелькнуло что-то, и Твайлайт подумала, не облегчение ли это. Возможно, это был лучший выход из положения: сделать дорогие подарки такими, чтобы Сумак пришлось ими делиться. Подарок, укрепляющий дружбу, — это хороший подарок.

— Идем, Сумак. Мы не можем допустить, чтобы ты опоздал на свою собственную вечеринку.

## День рождения не удался

* * *

Тихий, взволнованный Сумак окинул дом обеспокоенным взглядом, а затем просто сел на место, не двигаясь, почти неестественно неподвижно. Это могло бы смутить большинство пони, но Пеббл Пай не была большинством пони, и она оценила, что Сумак может сидеть неподвижно, как статуя. Она находила это интригующим; многие вещи в Сумаке были интригующими. На самом деле, в нем было столько же интригующих вещей, сколько и отвратительных. Конечно, отвратительное было субъективным, основанным на мнениях и чувствах. Большинство жеребят были невыносимо отвратительны, но с мерзостью Сумака она могла смириться.

— Пеббл, о чем ты думаешь? — спросила Олив, подталкивая Пеббл под ребра, чтобы привлечь ее внимание.

— Конечно, я думаю о том, какой Сумак отвратительный, — ответила шоколадно-коричневая кобылка своей подруге.

— Он ведь такой грязнуля, правда? — Сильвер Лайн обхватила одной передней лапой шею Пеббл, а потом грифонша наклонилась к ней. — Его нужно расчесать. Посмотри на него. Гадость.

— Я знаю. — Олив кивнула, а потом добавила заговорщицким шепотом: — Кто-нибудь из пони должен привести его в порядок перед вечеринкой.

— Моя мама, — начала Сильвер Лайн, тоже шепотом, — говорит, что друзья делают для других то, что другие не могут сделать для себя. Вот что такое дружба, говорит она.

— Хм… — Пеббл приняла это к сведению и, наклонив голову набок, задумалась о том, как это относится к данной ситуации. Она задержала взгляд на свалявшейся шерсти Сумака, отметив, что на купание было потрачено минимум усилий, а на расчесывание — вообще никаких. У него были стертые копыта, а вокруг короткого рога топорщилась спутанная грива. Гадость.

— Вы двое думаете о том же, о чем и я? — спросила Олив у своих спутниц.

— Это зависит от того, — ответила Пеббл, — о чем именно ты думаешь? Потому что я думаю, что мы втроем…

— Сможем справиться с Сумаком? — Сильвер Лайн придвинула клюв поближе к уху Пеббл. — Он очень хитрый, и теперь, когда он совсем поправился, его будет трудно поймать.

— Эй, я как раз об этом и думала. — Глаза Олив сузились, а уши навострились, как острия копий. — Я пойду налево. Пеббл, ты пойдешь направо. Сильвер, ты возьмешь его с воздуха. Если он доберется до задней двери, мы проиграли. Как только мы его возьмем, Пеббл, ты сядешь на него и выбьешь из него все силы.

— Это потому, что я толстая? — спросила Пеббл.

— Невозможно сказать красиво, так что да, вроде того.

Пеббл окинула Олив грозным взглядом, но согласилась с ее логикой:

— Отлично.

— Нам понадобятся щетки…

* * *

На небольшой кухне собрались пони, мантикорское отродье и один дракон. На столе было много всяких вкусностей, а главной достопримечательностью был торт, над которым Трикси Луламун как раз заканчивала колдовать. Казалось бы, глупо так сильно зачаровывать то, что вскоре будет уничтожено, но логика с готовностью отбрасывалась в сторону, когда речь шла о делах любви.

— Видишь ли, Мегара, вот что такое цивилизация. Социальный ритуал. — Твайлайт вытянула крыло и махнула им в сторону стола. — Мы придаем значение определенным дням, а затем создаем церемонии или традиции, чтобы отпраздновать их. Что является признаком еще одной основы цивилизации — календаря. Без способа отслеживать даты мы не смогли бы отмечать ритуалы, характерные и значимые для этих дат…

— Твайлайт, ты тупица.

— Подожди, что? Что? Твинклшайн? — Моргнув, Твайлайт повернулась, чтобы посмотреть на подругу всей своей жизни.

— Мэг здесь, потому что она любит еду, Твайлайт. Она не поняла ни слова из того, что ты сказала.

— Но… но… — Заикаясь, Твайлайт повернула голову и сосредоточилась на Мегаре. — Что я говорила, Мегара?

В ответ мантикорское отродье пожало плечами, а затем его широкие лапы легли на стол:

— Голову-выносящие штучки Твайлайт?

По кухне разнесся громкий смех, в котором участвовали все, кроме Твайлайт. Явно обиженная, Твайлайт просто стояла там, одна в толпе, и, потратив несколько долгих секунд на осмысление происходящего, покорно вздохнула. То, что она считала тихой и внимательной ученицей, на самом деле было просто существом, вежливо ожидающим, пока его накормят.

Не успела Твайлайт сказать что-то еще, как снаружи послышался шум суматохи. Пинни Лейн подошла к окну над раковиной, наклонила голову так, чтобы видеть улицу, и стала наблюдать за происходящим снаружи. Через мгновение к высокой кобыле присоединилась Лемон Хартс, которой пришлось вытянуть шею, чтобы заглянуть в окно.

— Они его поймали, — объявила Пинни Лейн, перекрывая смех на кухне.

— О, это нужно сфотографировать. — Лемон Хартс быстро взяла свой верный фотоаппарат и рысью направилась к задней двери, с ловкостью проскальзывая между телами, преграждавшими ей путь. — Я сейчас вернусь… с фотографиями, чтобы мы могли запомнить этот момент навсегда.

Когда Лемон Хартс открыла заднюю дверь, чтобы выйти наружу, Твайлайт Спаркл, всегда верная своей привычке, улучила момент, чтобы сказать:

— Общинный груминг и обязательные гигиенические привычки — это всего лишь социальный ритуал, клей, скрепляющий цивилизацию.

* * *

Смущение было хуже всего, а ничто не может быть более неловким, чем оказаться в переполненной комнате, да еще и подпевать. Сумак не мог не заметить, что все его матери вели себя странно друг с другом, и все они были с пучками, что делало их еще более странными. По крайней мере, ужасная песня про день рождения закончилась.

Шесть свечей с мерцающим пламенем ждали, чтобы их задули, и Сумак хотел это сделать, но чувствовал себя подавленным. На кухне было много пони и не-пони. Кухня была маленькой, а с таким количеством гостей и сам дом казался слишком маленьким. Оглядев стол, Сумак обнаружил, что ему трудно дышать: чтобы сделать вдох, требовались огромные усилия, а набрать достаточно воздуха, чтобы задуть свечи, казалось почти невозможным.

Еще хуже было ощущение, что он… не такой, как все. Большинство пони не возражали против того, чтобы их собирали вместе. Чем больше, тем лучше. Будучи стадным видом, большинство пони чувствовали себя комфортно, когда собирались вместе в большом количестве. Его мамы стояли все вместе, прижавшись друг к другу, на их лицах сияли счастливые улыбки, а глаза, в которых отражалось пламя свечи, были яркими и веселыми.

Сильвер Лайн не слишком обрадовалась толпе, и это его утешило. Она прижалась к своей матери, Глуми, и когда их взгляды встретились, между ними промелькнуло молчаливое понимание. Вормвуд, ее отец, стоял в углу позади них, и от его внушительной фигуры кухня казалась еще меньше, чем была.

Спайк сидел на спине Твайлайт, потому что стульев больше не осталось, а Спайк был достаточно мал, чтобы на него можно было наступить. Похоже, он тоже не возражал против толпы, и его когти бегали по гриве Твайлайт, пытаясь вычесать несуществующие спутанные волосы. Спайк веселился от души и, казалось, ни о чем не заботился.

Мундэнсер выглядела немного не в себе, но счастливой. Она стояла в углу рядом с Вормвудом, нахмурив брови, с выражением задумчивой рассеянности. Может, Мундэнсер и была здесь в теле, но Сумак задавался вопросом, была ли она здесь в мыслях. Втайне он завидовал ее умению отвлекаться от всего.

— Эй, — окликнула Рейнбоу Дэш, — эти свечи сами себя не задуют!

Из животика Сумака послышалось хлюпающее бульканье, и от этого стало еще хуже. Пони теперь смотрели на него — он стал центром внимания. От ощущения такого количества взглядов у него пересохло во рту, а стрелки вспотели. Его животик издал еще одно громкое бульканье, а внутренняя поверхность щек словно приклеилась к коренным зубам.

Сблевать на дне рождения — или, что еще хуже, на торт — было бы хуже всего.

— К черту все это, — сказала Октавия, отпихивая Винил в сторону. — Я пыталась сказать тебе, что так и будет, но никто мне не поверил.

— Но это всего лишь небольшое собрание друзей и родственников… — Твинклшайн собиралась сказать что-то еще, но ее прервала Октавия, обхватив ее за туловище и отбросив в сторону.

— В слишком маленькой комнате! — Сузив глаза, Октавия протиснулась к месту, где сидел Сумак, и встала рядом с ним. — Он не говорит ни слова протеста, потому что боится поднять шум! Беднягу вот-вот вырвет!

Сумак действительно был готов к извержению, и теперь он чувствовал, как комната давит на него. Звук множества голосов, говоривших одновременно, атаковал его уши, которые заложило, а в животе снова заурчало. Одна из передних ног Октавии обхватила его, и прежде чем он успел запротестовать или отреагировать, его подбросило, перевернуло и уложило на спину крепкой кобылы.

На кухне было так тесно, что пони с трудом смогли отойти в сторону и освободить Октавии путь к выходу. Мод открыла заднюю дверь, вышла наружу, и другие пони поспешили последовать ее примеру. Сумак прижался к шее Октавии, боясь, что в любую секунду может блевануть. От волнения он даже не мог дышать, боясь, что его стошнит, и задерживал дыхание.

Октавия знала, что делать; Октавия всегда знала, что делать.

* * *

И снова, как и в прошлые разы, Сумак был усажен Октавией на унитаз. Эта ванная была немного меньше, но ощущение знакомости ситуации осталось прежним. Раздался скрип, когда Октавия повернула ручку крана и пустила холодную воду в раковину. У Сумака пересохло во рту, когда он почувствовал запах воды, и ему очень захотелось попить, но всему свое время.

Важно было соблюсти ритуал.

— Прости, Сумак… Я пыталась.

Вместо ответа он сосредоточился на своем дыхании и сделал взволнованный вдох.

— Я пыталась сказать им, а они твердили, что я слишком остро реагирую. Что все будет хорошо. Это была просто встреча с друзьями и семьей. Мне говорили, что я слишком невротична. Сначала тебя схватили девочки, и я уверен, что это тебя потрясло… а потом ты оказался заперт в комнате, полной пони, без возможности быстро выбраться. Я сказала Пеббл, чтобы она не делала ничего, что могло бы тебя взволновать. Я говорила ей… говорила, а она не слушала. У тебя будет непростой день, и тебе не нужно перевозбуждаться.

— Ты в порядке? — Каким-то образом Сумак проговорил эти слова, его голос дрожал на каждом слоге.

— Я в порядке? — Октавия стояла, растерянно моргая, ее уши то поднимались, то опускались. — Я в порядке? Нам нужно беспокоиться о тебе.

— Но ты же такая же, как я, — сумел выговорить Сумак между затрудненными вдохами.

Самообладание Октавии разбилось вдребезги, как стекло, а ее лицо охватило множество судорог, тиков и дрожи. Ее ноздри то раздувались, то сужались, то снова раздувались, а веки трепетали, как взволнованные бабочки, оставленные танцевать на раскаленных цветах. Вся ванная содрогнулась, когда ее зад столкнулся с полом, отчего контейнер с шампунем упал и запрыгал внутри ванны.

— Трудно быть нами, — сказала Октавия, ее голос был бесплодным, лишенным свойственной ей культурной теплоты. — Иногда мне это так надоедает, Сумак. Прости. У тебя был момент, и вместо того, чтобы позаботиться о тебе, у меня сейчас момент, и мне хочется плакать. Я чувствую себя чертовски ужасно.

Соскочив с крышки унитаза, Сумак опустился на пол рядом с Октавией и прислонилась к ней, слушая, как бежит вода в раковине. Ритуал был нарушен, но это было не страшно. Спустя мгновение более крупная кобыла обняла более мелкого жеребенка, а затем, словно по молчаливому соглашению, они оба заплакали.

* * *

После того как все было улажено, вечеринку перенесли на задний двор. Когда Сумак вернулся на вечеринку, он с облегчением увидел, что все расставлено и свободного места много. Свежие свечи были поставлены на торт, и ничего не было испорчено из-за его срыва. Когда он вышел из задней двери, солнце освещало его свежевымытое лицо, никто не бросился к нему и не толпился вокруг.

Вокруг стола, перенесенного на улицу, сидели только его друзья, а не одно большое стадо. Хотя он все еще был в смятении, с этим было гораздо легче справиться. Когда внутри Сумака бурлили разные эмоции, на первое место вышло раздражение, и он пожалел, что вечеринка не была такой до того, как у него случился срыв.

Стоявшая между Пинки Пай и Рейнбоу Дэш Твайлайт Спаркл имела явно виноватое выражение лица, и Сумаку стало жаль ее. Она тоже была интровертом, хотя и гораздо более общительным, чем он. Ему хотелось подойти к ней, сказать что-нибудь приятное или утешить, но это означало бы случайно привлечь Пинки Пай или Рейнбоу Дэш, которые ни капельки не понимали таких вещей. Нет, они только перегрузят его, пытаясь заставить почувствовать себя лучше.

Бросив последний взгляд на Твайлайт, Сумак позволил подвести себя к столу.

* * *

— Малыш, прости меня. — Трикси стояла в полуметре от него с извиняющимся, виноватым выражением лица.

Не совсем готовый к звуку собственного голоса, Сумак кивнул.

— Иногда до тебя трудно достучаться, — продолжала Трикси, и слабая дрожь в ее голосе выдавала ее эмоциональное состояние. — Когда мы были вдвоем, было легче. Мне кажется. По крайней мере, я так помню. Я могу ошибаться. Но теперь, когда мы все вместе, это иногда немного запутывает. — Она перевела взгляд с Сумака на торт, снова на Сумака, а потом на Октавию. Через мгновение она вздохнула, ее холка обвисла, и она оторвала взгляд от Октавии, чтобы снова посмотреть на своего сына. — С днем рождения, Сумак. Я хотела, чтобы этот день был для тебя идеальным. Это наша новая жизнь. Наша семья. Для меня это начало новой жизни, и я не… не… не саботирую себя. В каком-то смысле твои дни рождения похожи на мои дни рождения, и каждый твой день рождения означает, что я делаю что-то правильно. Я так долго была эгоистичной пони… зацикленной на собственном самолюбовании.

Сумак повернулся, чтобы посмотреть матери в глаза.

— Малыш, с твоими днями рождения… Может, я и не родила тебя, но я хочу дать тебе жизнь.

— Спасибо, мама.

Трикси улыбнулась своей лучшей храброй улыбкой, но уголки ее рта дрогнули. Мановением магии Твинклшайн зажгла свечи, и Сумак обратил на них свое внимание. Его друзья наклонились, желая, чтобы на этот раз все прошло как надо, а Бумер перемахнула через стол и встала рядом с ним.

— Загадай желание, Сумак, — безэмоционально сказала Пеббл.

— Мне больше ничего не нужно, — поспешно ответил он и задул свечу, прежде чем кто-либо из пони успел сказать что-то еще.

## Кровные узы в день рождения

* * *

Сумак Эппл потягивал рутбир через соломинку, опущенную в стакан, наполненный льдом и блестящий от конденсата. Его матери в данный момент вели себя как кобылки, вместе скакали через скакалку на фундаменте, который когда-нибудь станет сараем, или мастерской, или еще каким-нибудь зданием. Другие пели какую-то глупую песенку для детской площадки, а три кобылы подпрыгивали на месте.

Для Сумака наблюдать за тем, как веселятся другие, было очень приятным занятием.

— Я вышла на улицу поиграть, посмотрела в небо, увидела голубого пегаса, и он каканул мне в глаз!

Остановившись на середине глотка, Сумак задумалась над тем, что только что было спето. Пегас? Какашки в глаз? Бросив боковой взгляд в сторону Рейнбоу Дэш, он тихо поблагодарил ее за то, что пегасы вежливые и воспитанные пони. У Пеббл рядом с ним было совершенно озадаченное, недоумевающее выражение лица, поскольку она явно не понимала, что происходит.

Взрослые сидели в траве, во всяком случае, некоторые из них, и хлопали передними копытами, напевая. Другие стояли. Некоторые пронзительно кричали, и Сумак заподозрил, что они, возможно, перебрали с сахаром.

— У моего отца есть рог, у моей матери — крылья, я родился земным, но я люблю петь!

Пеббл закивала, но Сумак не знал, почему.

Каким-то образом Твайлайт оказалась втянута в игру со скакалкой вместе с Лемон Хартс, Трикси и Твинклшайн, и Сумак видел, как паническое выражение озарило ее лицо. Бедная Твайлайт понятия не имела, что делать, и почти спотыкалась, пытаясь не отстать. Но Твайлайт упорствовала, и в мгновение ока она оказалась в одном ряду с трио прыгучих единорогов, которые выплясывали ритм стаккато на фундаментной плите.

Гривы подпрыгивали, хвосты подрагивали, а уши подергивались в такт повторяющейся песне. Это была музыка, которая скрепляла все воедино; пока кто-то прыгал на скакалке и двигался в такт, ничего не могло пойти не так. У Твайлайт это получилось, и она выглядела весьма довольной собой — по крайней мере, это были не танцы, иначе все было бы просто катастрофой.

— Я слепила себе снежный ком, такой идеальный, какой только может быть, и решила взять его в качестве домашнего питомца, пусть спит со мной. Я сшила ему пижаму, подушку для головы, но прошлой ночью он убежал, сразу после того как намочил кровать!

Что-то мягкое, пушистое и пернатое коснулось Сумака, и когда он повернул голову, чтобы посмотреть, то увидел Сильвер Лайн. Она была привязчивым существом, застенчивым и очень похожим на него самого. В какой-то момент она отпустила свою мать и теперь цеплялась за него. В большинстве случаев Сумаку не нравилось, что в его пространство вторгаются, но Сильвер Лайн была исключением. Когда она прижималась к нему, он становился ее защитой, и это меняло отношение к происходящему. Он не мог раздражаться на нее за то, что она ищет безопасности и комфорта.

Грифоны, как правило, были придурками. Но Сильвер Лайн не была воспитана грифонами традиционным грифоньим способом: ее с первых же минут вышвырнули вон и бросили на произвол судьбы. Ее привязчивость воспитывала и даже поощряла Глуми. Сильвер Лайн была воспитана на ценностях пони, социальных нормах пони, и Твайлайт любила долго рассказывать о том, как легко адаптируются разные виды, как все можно изменить. Спайк был для Твайлайт самым ярким примером, потому что большинство драконов тоже были придурками.

Бумер уже начинала проявлять придурковатость, но ее тоже учили, как лучше вести себя.

Что касается самого Сумака, то знание о том, что его характер можно изменить, успокаивало. Его отец не был хорошим пони. Его мать не была хорошей пони. Он происходил из рода гнилых Эпплов. Но, как любила говорить Эпплджек, даже гнилые деревья дают хорошие семена. Теплое весеннее солнце светило на него, и Сильвер Лайн прижалась к его боку теплым, пушистым комочком. Повернув голову, он взглянул на Эпплджек, которая пришла с небольшим опозданием. Сумак Эппл очень надеялся стать хорошим Эппл; Спайк, Бумер и сама Сильвер Лайн вселяли в него надежду, которую он только мог пожелать.

— Жаль, что отца здесь нет, — пробормотала Пеббл, с трудом выговаривая слова.

— Я тоже ненавижу, когда папа уезжает, — ответила Пеббл Сильвер Лайн. — Ненавижу.

Не зная, что ответить, Сумак сказал единственное, что пришло ему на ум:

— Мой папа — дерево.

— Хочешь навестить его в свой день рождения? — спросила Сильвер Лайн.

Потребовалось некоторое время, чтобы придумать ответ, но Сумак как-то сумел:

— Да. Но я не хочу все испортить. Все пони так старались, чтобы это случилось. Это неправильно, что я хочу уйти, чтобы поговорить с деревом.

— Ты странный, Сумак Эппл. Пытаешься сделать других пони счастливыми в свой день рождения. Сегодняшний день должен быть посвящен только тебе. — Пеббл вздохнула, протянула копыто, положила его на Сильвер Лайн, а другим передним копытом указала на Олив. — Посмотри на нее. Веселится с родителями. Это очень здорово. К тому же она теперь герой, потому что противостояла королеве Кризалис. Еще год назад я ненавидела ее до глубины души. Теперь я не могу представить себе жизнь без нее.

— Она одна из нас, — согласился Сумак. — Мы должны создать клуб.

— Клуб чудаков, отверженных и неудачников. — Пеббл снова вздохнула. — Какая глупая идея.

— Мы не такие, как остальные. — Сильвер Лайн удвоила хватку Сумака, и при этом высоко подняла голову. — Как грифон, я не вписываюсь. Кроме как с вами.

— Моя сестра, Мегара, пугает других пони. О, смотрите, — безэмоциональное выражение лица Пеббла стало особенно выразительным, — … большая страшная мантикора. Быстрее, бегите. Прячьтесь. Она страшнее зебры. Мы все умрем. Убегайте. — Вздохнув еще раз, она закончила: — Монументальная глупость других причиняет мне физическую боль. Единственное убежище, которое у меня есть, — это вы. Мои друзья. Вы, чудаки, отверженные и неудачники.

— Пеббл, позови Мэг и Олив, а я попробую незаметно прошмыгнуть следом.

— Сумак? — Наклонив голову, Пеббл оглядела Сильвер Лайн, чтобы получше рассмотреть лицо Сумака.

— У нас будет клуб. — Сумак огляделся по сторонам, его коварный взгляд переходил с пони на пони. — Нас будут связывать слюна… и кровь. И будем только мы… против всего мира.

— Хорошо. — Пеббл покорно пожала плечами. — Я попробую отвлечь внимание, чтобы ты смог ускользнуть с Сильвер.

— Кровь? — Слабая дрожь в голосе Сильвер Лайн выдала ее трепет. — Меня тошнит, когда я вижу кровь.

— Родителей Пеббл и Трикси связывают особые узы. — Сумак говорил тихо, почти заговорщицким шепотом. — Особенно Трикси, Тарниша и Мод. У них есть особая связь, которой нет у других пони. Это почти как клуб, только лучше. Намного лучше. Это нечто, за что они проливали кровь. Если вы послушаете, как Тарниш рассказывает свои истории, в них всегда присутствует кровь. Они с Винил проливали кровь вместе. Это секрет дружбы, о котором нам не рассказывают в школе. Чтобы сблизиться, нужно пролить кровь.

— В этом утверждении есть пугающая логика. — Отведя копыто от Сильвер Лайн, Пеббл Пай потерла свой широкий пушистый подбородок.

— Мы с Олив сблизились и стали друзьями, когда истекали кровью. Когда королева Кризалис сделала то, что сделала с нами. Посмотри на нас сейчас. Мы с Олив — лучшие друзья. Нас объединила кровь.

— Мерзость. — Сильвер Лайн отстранилась от Сумака, но совсем чуть-чуть. — Я могу пролить кровь за своих друзей… если понадобится.

— Вы двое… ждите, пока я отвлеку. Вы сразу поймете, когда это произойдет.

* * *

— Не думай, будто я и на секунду не заметила, что ты и твои друзья исчезли, Сумак Эппл. — С чувством особой гордости Трикси бросила на сына знающий взгляд. — Это было умно — отвлечь внимание, чтобы ты мог ускользнуть. Ты многому у меня научился.

Конечно, Сумак ничего не сказал в ответ, и это было прекрасно.

— Ты не обязан рассказывать мне, что там происходило, но, признаться, мне любопытно.

Жеребенок молчал, и Трикси, как ни странно, гордилась его скрытным характером.

— Ты хорошо проводишь время, Сумак? — спросила она, на этот раз задавая вопрос, на который надеялась, что он ответит.

— Да. — Он кивнул, и какой это был чопорный и правильный кивок. Кивок шоу-пони. Он был в прекрасной форме, теперь, когда оправился от предыдущего инцидента. — Тебе было весело прыгать на скакалке?

— Вообще-то, да. — Трикси позволила себе улыбнуться и ткнула сына коленкой в его тонкие ребра. — Когда Трикси была маленькой, она хотела играть со скакалкой, но никто не хотел с ней играть. Так что Трикси стала плохо себя вести и вымещала свое недовольство на тех, кто не хотел играть с ней в скакалки.

— Лемон Хартс.

— Среди прочих. — Улыбка Трикси не сходила с лица, но она почувствовала болезненное чувство вины. — Но теперь все уладилось, и мне есть с кем попрыгать на скакалке. Супружеские прыжки через скакалку — это очень мило.

— А стоит ли заниматься этим на публике?

Не в силах сдержаться, Трикси начала хихикать. Сумак был забавным маленьким парнем, просто переполненным харизмой и остроумием. Обхватив его шею одной передней ногой, она притянула его ближе, и они уселись бок о бок друг с другом. Она чувствовала, как прошлое хочет подкрасться к ней, но у нее было слишком хорошее настроение. На самом деле материнское настроение, и она поняла, что у нее есть возможность сблизиться с сыном.

— Малыш, когда-нибудь ты еще немного подрастешь и влюбишься. — Она вздохнула и посмотрела в ту сторону, где Лемон Хартс и Твинклшайн стояли напротив Мундэнсер и Твайлайт Спаркл. — Это будет настоящая любовь, а не просто юношеское увлечение. Ты поймешь, что просто проводить время с теми, кого любишь, — это радость. Удовольствие, которым можно дорожить. Неважно, играешь ли ты в скакалки, или в карты, или моешь посуду, или вместе растишь сына… эти моменты обретают глубокий смысл.

— Значит, это похоже на то, что у меня есть сейчас, только лучше? — На лице Сумака появилось задумчивое выражение, а его уши по-прежнему были повернуты вперед — верный признак того, что он слушает с восторженным вниманием.

Глядя на него, она не могла не вспомнить о жизни в дороге. Она всегда могла определить, когда он слушает, когда внимателен. Когда он был ее "учеником", она гордилась тем, что у нее есть такой нетерпеливый ученик, внимающий каждому ее слову. Это укрепляло ее уверенность в себе, заставляло чувствовать себя значимой, а это… это изменило ее каким-то фундаментальным образом, для которого у нее до сих пор не было слов.

Твайлайт торжествующе закричала, когда ее подкова ударилась о металлический столб.

— Что у тебя появилось, Сумак? — спросила она, надеясь дать Сумаку повод задуматься.

— Узы, которые невозможно разорвать, — ответил он.

— Неужели? — Заинтригованная, Трикси задумалась о том, что он ускользнул из дома на время со своими друзьями. Может, был заключен какой-то договор на день рождения? Это казалось вероятным. Решив, что это личное дело, и желая, чтобы у ее сына было чувство личного пространства, она решила оставить эту тему.

Пеббл откровенно подтрунивала над Твайлайт, и Трикси видела, что эти подтрунивания действуют Твайлайт на нервы. Бедная Твайлайт… Она всегда подходила к соревнованиям с позиции справедливости и доброты. Неплохо, но когда другие искали преимущества или вводили в игру жесткую конкуренцию, Твайлайт часто становилась нервной. Это была заметная слабость.

Как и ее мать, Мод, Пеббл была прирожденной задирой.

— Сумак, я не могу не заметить, что все твои друзья — девочки. — Она увидела, как ее сын покраснел, но не отвернулся.

— Олив больше… больше сорванец, правда. — Сумак приостановился, чтобы поправить очки, и слегка хмыкнул. — А Мегара такая же грубая и жесткая, как любой жеребчик. Жестче, чем я. Я не лажу с большинством других жеребят моего возраста. Не знаю, почему. Большинство из них кажутся безмозглыми. Рядом с ними у меня портится настроение. Они не хотят читать книги или учиться чему-то, а я не знаю, как с ними разговаривать. Это расстраивает. Мои друзья все умные… в основном. А еще так получилось, что они девочки. Так уж получилось.

— Ну, я думаю, это прекрасно…

— Правда?

Трикси не могла не заметить облегчения в голосе сына. Очевидно, его что-то беспокоило, а она просто наткнулась на это, не заметив. Она знала, что Сумак с трудом вписывается в общество, и знала почему. Его социализировали среди взрослых, а не среди жеребят его возраста. Жизнь в дороге исказила его взгляды, и его общение отражало это. Это было предметом подробного обсуждения с Твайлайт Спаркл и Твайлайт Вельвет.

Было приятно узнать, что Сумак все еще может считаться "нормальным".

Как отметила Твайлайт Вельвет, быть ботаником — это вполне нормально. В конце концов, она вырастила не одного, а двух прекрасных, достойных ботаников. И не просто ботаников, а альфа-ботаников. Придурков. Твайлайт Спаркл немного растерялась, услышав от матери такие слова, и даже попыталась протестовать, но Твайлайт Вельвет заткнула ей рот и даже пригрозила отправить её в свою комнату.

Сумак, будучи ботаником, естественным образом сформировал стадо ботаников, хотя статус ботаника Мегары был под вопросом. Бумер проявляла признаки ботаника и, несомненно, переметнулась бы в эту сторону, если бы Сумак и его друзья хоть что-то сказали по этому поводу. Олив же занялась учебой, потому что хотела произвести впечатление на Пеббл и Сумака. Что касается Сильвер Лайн, то она была застенчивой, навязчивой занудой, нуждающейся в спокойных, терпеливых и понимающих друзьях.

Что касается Трикси, то Трикси точно не была ботаником. Нет, она была гиком. В этом была разница. В чем эта разница заключалась, было довольно туманно, но Твайлайт Спаркл была ботаником, а Трикси точно не Твайлайт Спаркл. Не в коем случае. Между ней и ее сводной сестрой должна была существовать линия разграничения.

— Это лучший момент на моей вечеринке, — заметил Сумак, и его слова выбили Трикси из колеи.

Не зная, не было ли это мошенничеством, она сузила глаза.

— Я не возражаю, если вокруг меня устраивают вечеринку, лишь бы я мог посидеть и поговорить только с одним пони. Если вокруг слишком много всего сразу, я начинаю волноваться.

Мысленно отметив это, она ответила:

— Я буду иметь это в виду.

— Сейчас я могу просто сосредоточиться на тебе, и все в порядке. Я знаю, что что-то происходит, но я могу от этого отвлечься. Например, как все пони собрались вокруг поляны с подковами. Если бы я был там с ними, я бы… эээ… нервничал. Но хуже.

— Ты бы волновался?

— Да, но еще хуже. Послушай, как они громко разговаривают. И видишь, как они находятся в пространстве друг друга? От одного взгляда на это я чувствую себя… нервно. Как когда Твинклшайн разрешает мне пить кофе.

— О. — Она ободряюще сжала сына. — Ну, спасибо, что рассказал мне. Это поможет мне стать лучшей мамой. То есть технически Великая и Могущественная Трикси могла бы прочитать твои мысли, чтобы понять, что идет не так, но это чревато опасностью для нас обоих, и я не думаю, что это сделает меня лучшей мамой. Я не создана для того, чтобы знать, о чем могут думать маленькие жеребята в тот или иной момент. — Услышав тихий, слабый смех сына, она улыбнулась, притянув его ближе.

— Спасибо за вечеринку, Мам.

— Малыш, с днем рождения.

## Тук-тук-тук пробил час

* * *

После долгого празднования дня своего рождения спокойное времяпрепровождение с мамой было как раз тем, что нужно Сумаку. Знакомые, мягкие прикосновения и тихие, успокаивающие голоса; голос принцессы Селестии, доносившийся из патефона, был самым громким, но не слишком. Это была его любимая мотивационная пластинка — та, где Принцесса Селестия словно обращалась непосредственно к нему, хотя, возможно, в этом был смысл.

Как это часто бывало, именно в такие моменты Сумак мог лучше всего думать. Он думал о великом, о глубинном, о большом, о том, что требовало размышлений. Бывали моменты, когда Сумак сам поражался своим мыслям и удивлялся собственным размышлениям.

Огонь в колоснике не горел — было слишком тепло, да и не было нужды. Стояла теплая весенняя ночь, достаточно теплая, чтобы открыть окна. Даже слишком теплая для чая или какао. Запах теплого дерева щекотал ему нос — запах, который ассоциировался у Сумака с домом. Когда-то это была повозка. Это был дом. Но этот дом, с его деревянными деталями, тоже имел этот теплый деревянный запах, который он находил таким приятным.

Деревянные полы так легко царапались, и бедная Мегара ничего не могла с собой поделать.

— Как земные пони чистят свои очки?

Вопрос Сумака внес разрушительный хаос в тишину комнаты. Стул у патефона скрипнул, когда Твинклшайн села прямо, и к её глазам вернулось внимание. Трикси закрыла книгу — судя по всему, книгу заклинаний, — и раздался тихий шорох, когда страницы встретились друг с другом. Лемон Хартс прекратила поглаживать шею; она отстранилась, села и издала любопытный звук в глубине горла.

Лишь голос Селестии как ни в чём не бывало продолжал доноситься из патефона.

— Мои очки постоянно пачкаются. Всякие брызги. Я просто использую заклинание, и они снова в порядке. Но земные пони? Как они поддерживают свои очки в чистоте?

— А… а ты не пробовал спросить у кого-нибудь из своих одноклассников-земнопони? — В нерешительном вопросе-предложении Лемон Хартс прозвучал слабый намек на беспокойство.

— Я не могу этого сделать. — Понимая, что задал слишком серьезный вопрос, Сумак опустил голову и стал пристально изучать узор пейсли на диване. — Единорог спрашивает земного пони, как те следят за чистотой своих очков. Это звучит по-племенному. Это хуже, чем… э-э… неважно.

— Это действительно звучит немного бесчувственно. — Твинклшайн наклонилась вперед, ее глаза на секунду посмотрели в сторону Трикси, а затем ее взгляд вернулся к Сумаку. — Так вот, ты говорил. Что именно хуже? Что-то случилось?

Поморщившись, Сумак понял, что сказал слишком много. Его мать будет настаивать на своем, и от этого никуда не деться. Как по команде, принцесса Селестия заговорила об отважной решимости перед лицом невозможных трудностей. Он поднял голову и посмотрел вверх, но пронзительный взгляд Твинклшайн был слишком тяжел для него, и он вернулся к своим занятиям с принтом пейсли.

— Твайлайт была не права, ясно? Бывают плохие вопросы. Я задал один.

— Сумак Эппл, — Трикси глубоко вздохнула, возможно, пытаясь набраться терпения, — что ты сделал?

— Подожди… Я думаю, что то, что Сумак интересуется, как поступают другие виды пони, не так уж и плохо. — Лемон Хартс подняла копыто, чтобы отвлечь Трикси от допроса. — Он просто любопытный жеребенок. В нем больше любопытства, чем считается здоровым, но Твайлайт хочет, чтобы мы поощряли это во имя ее собственной довольно нездоровой любознательности. — Желтая кобыла прочистила горло, подтянула Сумака ближе и потрепала его гриву копытом. — Спросить, как земные пони поддерживают чистоту своих очков, — это познавательно, Сумак. А вот твой другой вопрос… что случилось?

— Я задал Пеббл научный вопрос…

— Фух, кажется, это не так уж и плохо, — промурлыкала Твинклшайн, опускаясь обратно в кресло. Вырвался долгий облегченный вздох, и перламутровая кобыла захихикала. — Что может быть плохого в научном вопросе?

— Теперь, когда я думаю об этом, мне нужно перестать спрашивать, как поступают земные пони.

— Сумак? — Лемон Хартс слегка встряхнула жеребенка. — Сумак, милый, что случилось? Вы с Пеббл поссорились?

— Пеббл не носит очки, и я ее об этом не спрашивал.

— Ну вот. — Трикси закатила глаза. — Избегание. Мы будем здесь всю ночь. Мы можем закончить это до того, как уснем?

— Да… Трикси права. Я не хочу, чтобы это тянулось часами, пока ты пытаешься расслабиться, Сумак. Выкладывай. Может, мы тебе поможем. — Твинклшайн снова села прямо, и ее передние ноги легли на ручки кресла.

— Во время Большой Оттепели, когда мы застряли внутри, потому что все было так грязно, мне стало любопытно, и я задал Пеббл, как мне показалось, умный вопрос. Это было совсем не умно, но в тот момент мне показалось, что это хорошая идея…

Трикси сделала копытом круговой поступательный жест:

— Продолжай, Сумак.

— Я спросил у Пеббл, как земные пони поддерживают свою задницу в чистоте, после того как покакают…

— Клянусь звездами Луны! — Трикси ударила копытом по лицу так сильно, что раздался звук.

— Мои глаза закатились так сильно, что я уверена, что увидела свой собственный мозг, — заметила Твинклшайн, приходя в себя после эпического оцепенения. — Сумак, о чем ты думал?

— О чем-то большом, — ответил жеребенок, пытаясь отползти от Лемон Хартс.

Ничего не говоря, Лемон Хартс подхватила Сумака, перевернула его на спину, а затем обняла передними ногами. Она прикусила губу, хотя не мог понять, почему. Возможно, она сдерживала резкие слова, а может, пыталась сдержать смех, — трудно было сказать. По крайней мере, Лемон Хартс была добра к нему, и Сумак позволил себе расслабиться, прижавшись к ней.

— Ты просто хочешь узнать, как все устроено, вот и все. Как и Твайлайт, тебе не хватает социального такта…

Лемон Хартс была прервана мягким, но уверенным стуком во входную дверь. Все три кобылы разом повернули головы, каждая прислушивалась, навострив уши, чтобы лучше расслышать звук. Трикси первой поднялась на копыта, и в выражении ее лица читалось раздражение. Иногда стук в дверь раздавался в неурочное время — как сейчас. Твинклшайн тоже поднялась и последовала за Трикси к входной двери, о ее раздражении свидетельствовал взмахивающий хвост.

Перед тем как открыть дверь, Трикси спросила:

— Кто бы мог прийти и постучать в такое время?

* * *

Дверь распахнулась, и взору предстали несколько фигур в плащах с масками, похожими на птичьи. Для Сумака они были ужасающими, но Трикси, Твинклшайн и Лемон Хартс, казалось, совсем не волновались. Он смотрел на них, одновременно думая, что маски — это самое страшное и самое потрясающее, что он когда-либо видел. Эти пони были одеты в черные костюмы из резины, кожи и плотного вощеного холста.

— Трикси не помнит, чтобы здесь планировалась чистка, — обратилась Трикси к пони в маске, стоявшему в дверях. — Может, у нас какое-то чрезвычайное происшествие, связанное с паразитами? Почему Гильдия Крысоловов здесь, в Понивилле?

Единственным ответом пони в масках был хриплый, жуткий звук их респираторов, что-то вроде слабого механического жужжания. Лицо Трикси отражалось в круглых стеклянных глазах птицеподобных масок. Один из пони в маске откинул плащ и одним быстрым движением выхватил пистолет с длинным затемненным стволом.

Трикси тоже среагировала, отступила в сторону, широко раскрыв глаза, и тут произошло слишком много всего сразу. Яркая вспышка света, приглушенный хлопок, как будто под ведром взорвалась петарда, крик, и воздух наполнился удушливой пылью, от которой Сумак закашлялся. Лемон Хартс упала на пол, ее тело сильно ударилось о дерево, и Сумак — теперь уже в панике — увидел ярко-алые капли, стекающие по ее шее.

Первой его реакцией было оттащить Лемон Хартс в безопасное место, но его магия шипела — ничего не произошло. С кончика его рога полетели искры, но телекинеза не получилось. Лемон Хартс кашляла, отплевывалась и боролась за воздух. Сумак понимал, что вокруг него творится, но лишь смутно, поскольку все его внимание было сосредоточено на упавшей матери.

— Заберите жеребенка, а потом мы уйдем, — сказал один из пони в маске, его голос звучал как механический гул.

Сумак почувствовал, как телекинез схватил его, оттаскивая от Лемон Хартс, и копыта заскребли по деревянному полу, пока он пытался вырваться. Трикси и Твинклшайн боролись, но, как и он, они не были способны к магии. Раздался глухой стук, когда Твинклшайн ударила незваного гостя головой о твердую дверную раму, затем она сделала это снова и снова, и на четвертый раз маска разлетелась вдребезги вместе с черепом незваного гостя.

Магия, охватившая Сумака, была слабой — по крайней мере, его магическое чувство еще функционировало. Это были слабые единороги; по сути, они вообще почти не владели магией. Впрочем, это не имело значения: удушливая пыль от выстрела лишила его и его матерей магии. Один из злоумышленников в маске протянул ему светящийся желтый драгоценный камень, и магическое чутье Сумака сразу же подсказало ему, что это портальный самоцвет. Он был похож на портальные камни, которые делала Твайлайт, но не такой, как у нее. Их нужно было заряжать — как правило, самой Твайлайт или нескольким довольно сильным единорогам. Но этот портальный камень был готов к работе. Сумак, к своему ужасу, опознал и эту магию, поскольку ее ощущение навело его на воспоминания о Катрине, его заклятой немезиде.

Как раз в тот момент, когда портальный самоцвет приобрел мрачный желтый оттенок, струя пламени поглотила захватчика в маске, державшего его наперевес. Резина расплавилась, холст воспламенился, волосы опалились, и прихожая наполнилась жутким зловонием. Самоцвет упал, ударился об пол, подпрыгнул, затрещал и, прежде чем кто-либо из пони успел его подобрать, был схвачен Бумер, которая тут же его сожрала.

Съев высокомагический самоцвет, Бумер была готова к бою.

Один из злоумышленников уже горел, и клубящийся дым заполнил прихожую, когда он упал на пол и покатился. Сумак отполз в сторону, а Лемон Хартс каким-то образом поднималась на копыта. Раны на ее шее были совсем крошечными, но их было много, и Сумак слышал, как воздух со свистом вырывается из дыр в ее горле. Бумер изрыгнула еще больше огня, и один из незваных гостей исчез, словно телепортировавшись. Через секунду он снова появился, наполовину в стене рядом с дверью, наполовину в ней, и его передние ноги дрыгались в агонии, его тело теперь слилось с деревом.

Твинклшайн, вооружившись зонтиком, снятым с крюка возле двери, держала свое импровизированное оружие в копытах, балансируя на задних ногах. Стуча задними копытами, она рванулась вперед, высоко подняла зонтик и вонзила его острый кончик в шею одного из злоумышленников. Острие не пронзило, но разорвало широкий лоскут плоти, и ярко-малиновая кровь хлынула по причудливой параболической дуге, окрасив потолок над головой в яркий оттенок красного.

Почувствовав удобный момент, Трикси толкнула ошеломленного незваного гостя вперед, прямо на Твинклшайн, и та подняла окровавленный зонтик, готовясь к удару. Сумак отдернул голову как раз в тот момент, когда единорог в маске упал на острие зонта, все еще блестевшего от крови его спутника.

Пламя полыхало вдоль стены и превратило потолок прямо над ним в черную копоть. Воздух, все еще наполненный удушливой пылью, теперь наполнился еще и дымом, и самый страшный из кошмаров Сумака стал явью: его дом горел. Он отступил в угол, боясь пламени, и не знал, что делать. У вторгшихся единорогов была магия, но они не умели ее применять; в лучшем случае они сражались слабым телекинезом, а не заклинаниями.

Один поднял оружие — меч, но Бумер это не устроило. Она подпрыгнула, приземлилась на спину потенциального нападавшего, вонзила когти и изрыгнула клубок трескучего пламени. Меч упал на пол, отскочил, и единорог, пораженный в шею, вспыхнул. Сумак пнул меч, ударив копытом по рукояти на конце. Он отлетел в сторону и исчез на кухне.

— Лемон! — рявкнула Трикси, ее голос сорвался. — Отведи Сумака в безопасное место!

Жара стояла неимоверная, а от обильного дыма слезились глаза. Стена теперь действительно пылала, и осколки штукатурки с потолка сыпались как град. Через входную дверь в дом ввалилось еще больше незваных гостей, и Сумак слышал, как снаружи идет бой. В окнах виднелось оранжевое свечение, наводящее на мысль, что горят и другие дома.

— Взять колдуна Хозяина!

Раздался второй выстрел, наполнив воздух множеством мелких дробинок и еще большим количеством пыли. Сумак закашлялся, с трудом переводя дыхание, и заподозрил, что пыль стала причиной сбоя в его магии. Бежать в безопасное место было нельзя: Лемон Хартс схватилась с одним из многочисленных нападавших. Прибыла подмога, и Твинклшайн, Трикси и Лемон Хартс не могли ничего сделать против такого количества нападавших. Бумер подожгла еще одного захватчика после того, как кто-то из пони попытался — и что, возможно, еще важнее, не смог — проткнуть ее мечом.

— Катрина скоро прибудет! Тащите колдуна к месту эвакуации!

Падающий кусок штукатурки ударил одного из незваных гостей по голове и отправил его на пол.

У Твинклшайн теперь был меч, который она держала в своей щетке. Она вонзила его в шею злоумышленника, выдернула, а затем проткнула другого. Пламя Бумер теперь представляло опасность для всех: прихожая стала невыносимо горячей, и лестница полыхала, отрезая путь к отступлению наверх. Было трудно видеть, еще труднее дышать, а маленькая карликовая драконица не собиралась останавливаться.

Из кухни до Сумака донеслись звуки распахивающейся задней двери…

— Малыш, с днем рождения.

## Летчица, Модница и Стесняшка

* * *

Зуб воплотил в жизнь несбыточную мечту. Он летел без крыльев, освободившись от темной и тесной тюрьмы, в которой находился всю свою жизнь. Каким-то образом он сопротивлялся зову гравитации, устремляясь по дуге вверх, но, как и все сны, кошмарные и приятные, чудесный полет приближался к своей середине. На пике дуги он кувыркался в воздухе, словно невесомый, а затем, как это делают мечтатели, грезящие о невозможном, начал спуск, когда реальность заявила о себе.

Славный сон закончился, когда Зуб ударился о деревянный пол.

Пинки Пай подпрыгнула с одного заднего копыта на другое, как будто делая хоки-поки, и обернулась. Ее появление вызвало немалое удивление среди захватчиков — Пинки Пай обожала сюрпризы и жила, чтобы удивлять других. Хотя именно она была удивлена некоторое время назад, когда ее Пинки Чувство сообщило ей, что кто-то из пони пытается похитить колдуна.

Так не пойдёт.

Хуже того, вскоре после этого ее Пинки Чувство вежливо сообщило, что приближается заклятый враг Сумака и что весь Понивилль в опасности. Розовая понька, профессиональная праздничная пони, какой она и была, немедленно отправилась удивлять сюрпризами. Это было не очень весело, и в данный момент два окованных железом задних копыта направлялись прямо к поцелуям.

Как грубо!

Сделав выпад назад, а не вперед, как обычно делают легковесы, Пинки Пай схватила протянутую заднюю ногу, ухватилась левой передней конечностью за левую щетку, а затем сделала хоки-поки и запустила правое копыто прямо в незащищенный пах жеребца. Раздался звук, который могут слышать только ночные ужасы — ночные пегасы и, видимо, драконы: Бумер сделала паузу между огненными вспышками, чтобы прикрыть ушные раковины.

Жеребец обмяк, но прежде чем он упал на пол, Пинки ухватилась за его вторую ногу и мощным рывком развернула его. Круг за кругом, они набирали скорость, набирали обороты, и вот, легко подпрыгнув и отскочив, Пинки Пай ударила другого жеребца той ногой, которую держала. Раздался потрясающий мясистый шлепок, который отчетливо выделялся на фоне звука ломающихся костей.

Но Пинки еще не закончила, у нее еще был импульс, и она была вооружена жеребцом, которого звали Мороженка, потому что в нем были дробленые орехи. В комнате были и другие, и она набросилась на них, раскачивая Мороженку по кругу в самом диком и опасном для жизни хоки-поки. К сожалению, Мороженка был неопытным любителем вечеринок, и после второго удара, раздробившего кости, он был не в состоянии продолжить веселье. На самом деле, он вообще был не в форме и рухнул на пол, превратившись в комковатую кучу.

Пинки Чувство телеграфировало предупреждение, и Пинки обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть направленный на нее двуствольный дробовик. Для стрелка это было неприятно. Произошла почти ослепительная вспышка, когда ружье выстрелило, комната наполнилась пылью и дымом, и Пинки хихикнула, выхватывая ружье у изрядно встревоженного единорога.

Позади нее на стене были десятки и десятки крошечных отверстий; каким-то образом каждая дробинка промахнулась.

Быстрым, любопытным движением передних копыт Пинки Пай крутанула ещё дымящееся ружьё, и дерево приклада затрещало, разлетелось на куски, а металлические стволы погнулись от силы земной пони. Как будто она делала зверюшек из воздушных шариков, только это был не шарик, а ружьё, из которого в неё только что стреляли, а нападавший каким-то образом промахнулся в упор.

— Удача — это не глупая статистика, — сказала она нападавшему, завязывая его дробовик в довольно простой квадратный узел.

— Умри! — Крик раздался слева от нее, и она вовремя обернулась.

— Нет, я родилась такого цвета! Разве это не удивительно? — Пинки обезоружила ещё одного нападавшего, отняв у него дробовик, прежде чем он успел перезарядиться. Несколькими быстрыми движениями она обмотала его вокруг шеи, а затем крепко завязала. Когда он, задыхаясь, упал на пол, она наклонилась к нему и сказала: — Если ты не будешь шевелиться, тебе хватит воздуха, чтобы продолжать жить. Но если ты будешь сопротивляться… не сопротивляйся. — Она поправила новый галстук-бабочку захватчика, чтобы он плотно прилегал к телу.

— Пинки! Отнеси Сумака к Твайлайт! — Голос Трикси был хриплым от дыма и криков. — Давай! Быстрее!

— Оки-доки-локи, — ответила она, все еще переступая с одного заднего копыта на другое, ярко-розовая, полная надежды, она резко выделялась на фоне темного, мутного дыма, заполнявшего дом. — Давай, Сумак! Твой заклятый враг, Катрина, приближается! Нам нужно поскорее вытащить тебя отсюда! Мы должны уги-буги!

Подхватив задыхающегося колдуна, Пинки Пай со всей поспешностью унеслась прочь.

* * *

На улицах царил хаос: поддельные крысоловы сражались с настороженными и разъяренными пони Понивилля. Пинки Пай — ответственная за все пони-вечеринки — прыгала, не забывая о Сумаке на своей спине, и пробиралась между хаотическими столкновениями. Бумер неслась позади, охраняя тыл, ее Пинки Чувство кричало, что сейчас произойдет главная из всех неприятностей.

— Интересно, это можно считать дикой дракой? — спросила она себя.

Прямо перед ее глазами появились захватчики, выскочившие из эфира, как неожиданные гости на вечеринке. Захватчики тоже были не из приятных: среди всех алмазных псов, которые только что выскочили на свет, не все были живыми. Некоторые из них были грязными, червивыми и чуть-чуть подгнившими. Разлагающиеся собаки? Как оказалось, бриллианты не вечны, как любила говорить Рэрити.

— Ха! Ха! Ха! — хихикнула Пинки Пай, когда первый из сверхъестественных страхов начал атаку на ее разум. В уголках её зрения затаились странные предметы, вытянутые, искажённые тени, которые тянулись к ней, если она не смотрела прямо на них.

В реальности открылся разлом, который светился бледным, нездоровым светом.

При виде неживой, скелетной кошачьей фигуры грива Пинки встала дыбом. Не нужно было вступать в переговоры, чтобы понять, что самый страшный, самый ужасный, самый ужасный заклятый враг Сумака только что вошел с левой сцены. Или это была правая сцена? Она никогда не могла вспомнить. Катрина стояла как вкопанная, держа в одной лапе ятаган, объятый колдовским пламенем, а в другой — палочку.

— Ой! — сказала Пинки, внезапно остановившись — ведь она бежала прямо в сторону Катрины. — Погоди, гадкая кошечка, я бы с удовольствием с тобой повеселилась, но сначала мне нужно избавиться от моего колдуна. Он точно не любит вечеринки, и, кроме того, ему уже давно пора спать!

Крутанувшись на месте, Пинки сбросила Сумака со спины, схватила его, развернула, а затем со всей силы, которая у земной пони была немалой, швырнула его в небо. Вскрикнув, Сумак полетел вверх, кувыркаясь в полете, а Пинки Пай приготовилась занять Катрину до прибытия помощи — неизвестно, чем это закончится.

— Увидимся, Сумак! Удачи!

* * *

Закашлявшись, Рейнбоу Дэш прижалась к Сумаку, не зная, насколько надежно он чувствует себя в ее объятиях. Он был пыльным, зернистым, его окружало раздражающее облако чего-то неприятного. Она удвоила свою хватку вокруг его груди и притянула его так близко, так крепко к себе, что почувствовала, как его беспокойное сердце бьется о хрупкие, тонкие ребра. Внизу Пинки Пай попала в серьезную беду, и хотя Рейнбоу хотелось остаться и помочь ей, она понимала, что Сумака нужно доставить к Твайлайт — чего бы это ни стоило.

Пинки Пай выигрывала время, чтобы Рейнбоу Дэш могла сбежать.

Глубоко вздохнув, легкая пегаска приготовилась к взлету, взмахнула крыльями, и тут, к ее ужасу и шоку, ничего не произошло. Не было рейнбума, освещающего ночь. Она с трудом набирала скорость, а от назойливой, въедливой пыли неприятно щекотало в легких. Крылья неистово хватались за воздух, но она словно не могла ухватиться за небо.

— Нет! — кричала скоростная пегаска, пока ее крылья совершали преувеличенные, отрывистые движения. — Нет! Я уже должна была быть в замке! Что происходит! Уф! Ну же! Работайте, крылья! Элемент Верности должен донести!

Она не только медлила, но и падала. Сколько бы она ни старалась, сколько бы ни боролась, ей не удавалось удержаться в небе. Рейнбоу Дэш знала, что вот-вот рухнет прямо в грязь. Она уже набирала скорость — не вперед, как положено, а вниз, что сулило ужасное падение на твердую, неподатливую землю.

Перевернувшись, она еще крепче прижала к себе Сумака, решив защищать его до самого горького конца, который бы их ни ждал. Она начала падать на землю и, поскольку крылья были бесполезны, обхватила ими Сумака, пытаясь защитить его как можно лучше. Она врезалась в землю спиной вперед, используя собственное тело, чтобы принять на себя худший удар, и надеялась, что с Сумаком все будет в порядке. Она была слабым звеном в цепи, и Сумак мог быть похищен из-за того, что она подвела его — не смогла быть потрясной. Стиснув зубы, она обняла жеребенка так крепко, как только могла, надеясь утешить его в эти последние минуты и понимая, что это вполне может означать прощание.

Когда последние остатки подъемной силы Рейнбоу Дэш иссякли, гравитация наконец-то забрала непокорную пегаску.

* * *

Рэрити с раздраженной гримасой наблюдала за развивающейся схваткой, но ее усилия были прерваны наглым сигналом взбешенного карликового древесного дракона. Посмотрев вниз, она увидела, что Бумер указывает вверх, пантомимически изображая, что нужно спешить. Откинув голову вверх, Рэрити прищурилась, вглядываясь в темноту, а затем увидела нечто, от чего у нее по спине пробежал холодок.

— О, — вздохнула она, — так не пойдет. Держитесь все! Я должна спасти их!

Пока она говорила, Рэрити доставала все ленты, все шелковые шнуры, все веревки, все шпагаты — все, что только можно было достать в магазине. Работать ей оставалось совсем недолго: Рейнбоу попала в большую, страшную передрягу и быстро шла ко дну. Бумер теперь стояла возле копыт Рэрити, готовая испепелить любого, кто приблизится к ней слишком близко.

Плетение сети — занятие трудоемкое, но только если плести ее правильно, по одному ряду за раз. Рэрити, не имея необходимого времени, пошла на хитрость, то есть использовала телекинез, чтобы сплести все ряды сразу. Тысячи крошечных лоскутков извивались, как очень модные червячки, проскальзывали на место и образовывали плотную, хорошо натянутую сетку.

Когда один из ее защитников попал в переделку — Тандерлейн откусил больше, чем мог прожевать, и напал не на одного, а на трех нападавших, — Рэрити пришлось отвлечь часть своего внимания, чтобы помочь ему. В воздухе со свистом пронеслось раскаленное добела железо и прижалось к задним лапам грубого алмазного пса, надвигавшегося на Тандерлейна с огромной, утыканной гвоздями дубиной.

Вопль был слышен по всему Понивиллю.

Плетеная сеть Рэрити была уже готова, светилась и была туго натянута. Секунду спустя в нее влетела радужногривая пегаска вместе с юным колдуном, но Рэрити не успела порадоваться своему достижению — у нее были помятые захватчики, которых нужно было выгладить. Из бутика Карусель вылетело ещё несколько утюгов и, пуская струйки пара, направились к самым немодным непотребствам.

Однако вопли боли не остались незамеченными, и, посмотрев вниз по дорожке, Рэрити увидела приближающееся подкрепление — несомненно, с намерением схватить Сумака. Этого нельзя было допустить. Глаза метались по сторонам, а вокруг головы вращалось несколько паровых утюгов, и боевая модница пыталась придумать, что делать дальше. Она думала о стольких вещах одновременно: о сражении, о спасении Рейнбоу, Сумака и Тандерлейна; и, конечно же, о бутике Карусель — она не хотела, чтобы ее любимый бизнес сгорел дотла.

— Взять! Пожалуйста… если вы не возражаете. Если это не слишком сложно. О, пожалуйста, пожалуйста, спасите моих друзей, Твайлайт рассчитывает на меня!

Этот тихий голос мог исходить только от одной пони, и Рэрити обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть визжащую, тявкающую, ревущую орду пушистой ярости, несущуюся на неё. Медведи, птицы, змеи, бобры, пчелы, осы, белки, бурундуки, барсуки, пумы — в общем, целое ополчение друзей Флаттершай. Взмахнув головой самым драматичным образом, на какой только была способна, она одарила нападавших своей самой сокрушительной ухмылкой.

— О, дорогуши, — воскликнула она насмешливым тоном, — мех — это убийство!

* * *

Это было ужасно — подвергать опасности своих бедных друзей-животных, но они были дикими животными, в основном, и для них опасность была естественным положением вещей. И все же это было ужасно, просто ужасно, и Флаттершай не могла не чувствовать себя немного виноватой. Сегодня ночью кто-то из них умрет, в этом можно было не сомневаться, и хоронить их придется именно ей.

— Гарри! Берегись!

Слишком поздно, дубинка врезалась в бедного Гарри, и Флаттершай вздрогнула, не в силах смотреть на страдания другого. Но Гарри… Гарри был медведем, и от удара деревянная дубина раскололась на три части. Гарри издал ужасный, потрясающий рев ярости, и, хотя он немного медлил, Гарри крутанулся на месте, чтобы разобраться с нападавшим. Одна пощечина отбросила алмазного пса назад, оставив его уязвимым и обнажив жизненно важные органы, а второй удар рассек горло большой собаки. Зарычав от ярости, большой медведь бросился на толпу алмазных собак — неудержимый жонглер, вершивший суд природы.

Вдалеке поднялся огромный огненный столб, озарив ночное небо.

Не прошло и мгновения, как пришла ударная волна, а сразу за ней — звук. От всепоглощающего рева Флаттершай оглохла: она понятия не имела, что произошло, что творится и что только что взорвалось. Под ней дрожала земля, и было видно, как по почве идет рябь — примерно так же, как по пруду. Окна разбивались вдребезги, здания содрогались, а многие строения просто рушились от силы взрыва.

Из-за звона в ушах Флаттершай не могла расслышать яростный голос вдалеке, кричавший:

— СТОЙ, ТЫ ТУПАЯ РОЗОВАЯ ДУРА, ДАЙ МНЕ УБИТЬ ТЕБЯ! Я ПРЕВРАЩУ ТВОЮ НАДОЕДЛИВУЮ РОЗОВУЮ ШКУРУ В КНИЖНЫЙ ПЕРЕПЛЕТ! Я ПРЕВРАЩУ ТВОИ КИШКИ В ПОДВЯЗКИ!

В ответ она не услышала издевательского хихикающего смеха.

Возможно, это было и к лучшему, ведь Флаттершай была склонна к беспокойству.

## Из огня да …

* * *

Постоянная бдительность наконец-то принесла свои плоды. Мундэнсер рыскала по активному полю боя, которым был Понивилль, игнорируя мелкие угрозы и взрывая все, что попадалось ей на пути. У нее было противоядие от пыли, сводящей на нет магию, и она раздавала его нуждающимся, когда проходила мимо. Ее миссия? Найти и вернуть Сумака любой ценой.

Это была мрачная миссия с четкими указаниями: нельзя позволить врагу захватить Сумака; если его не удастся вернуть живым, значит, она должна лишить врага стратегического ресурса. Ей не нравились эти приказы, нисколько, ни в малейшей степени, но она доведет их до конца. Но как же она будет жалеть об этом. Пока она искала колдуна, тревога и страх перед худшим исходом росли в ней, как прожорливый рак.

Одно из кошачьих существ, похожее на Катрину, но не Катрина, угрожало группе единорогов, пытавшихся защитить дом. Держа в лапе палочку, она плела какое-то заклинание, несомненно, ужасное, так как вокруг медного наконечника деревянного орудия было видно, как сгущается мерзкая зеленая магия. Сконцентрировавшись, Мундэнсер положила конец конфликту, телепортировав захватчика на высоту около сотни метров прямо вверх. Затем она передала единорогам несколько стеклянных флаконов с противоядием, после чего отправилась на поиски колдуна.

Она навострила уши, услышав характерный звук взрывающихся яиц гарпий; это была проблема, но не неожиданная. Это был безрассудный выбор, и он свидетельствовал о том, что врагу не хватает настоящей организации. Гарпии были убийцами без разбора, и вероятность того, что они убьют Сумака своими безрассудными нападениями, была не меньше, чем вероятность его захвата. Поскольку у Грогара не было некоторых магических артефактов, гарпиями можно было командовать, но нельзя было управлять. По-прежнему целеустремленно рыская, она цокала языком, осуждая беспечность врага.

Единорог, одетый в остатки костюма крысолова, двинулся на перехват, и Мундэнсер была готова. Когда рог странной кобылы зарядился, Мундэнсер применила Осмысленное Отражение, мощное заклинание-зеркало, на которое были способны лишь немногие единороги. Мундэнсер не только умела его применять, но и усовершенствовала защитный барьер Стар Свирла.

Телекинетический заряд, выпущенный странной кобылой, хоть и был довольно слабым, но ударился о барьер и вернулся к отправителю с огромной многократной силой. Он отскочил под углом и, возвращаясь, ударил кобылу-единорога в левую переднюю ногу — та мгновенно раздробилась и превратилась в тонкий красный туман. Кобыла с воплем рухнула вниз, а затем закричала в агонии.

Мундэнсер не стала тратить время на то, чтобы добить ее: достаточно было одного легкого телекинетического удара.

* * *

Бутик Карусель был в осаде, Рэрити попала в беду, а Мундэнсер нашла свою цель. Крыша магазина Рэрити была в огне, подкрепление прибыло как раз в тот момент, когда прибыла Мундэнсер, а Флаттершай — избитая и окровавленная — сжимала в копытах Сумака и Пеббл в дверях горящего бутика. Повсюду на дороге лежали трупы животных и павшие пони.

С востока приближались гарпии, с юга — группа абиссинцев, а с запада — единороги в одеяниях ловцов крыс. Ножницы и всевозможные безжалостные острые предметы летали по воздуху в телекинетическом торнадо, пока Рэрити делала свою доблестную карьеру. Рядом с ней Рейнбоу Дэш разила всех, кто подходил слишком близко. Медведь, весь в крови, сражался с алмазными собаками и абиссинцами.

Бревенчатая крыша бутика скрипела, все ближе приближаясь к состоянию коллапса. Из верхних окон валил дым. Рэрити, на которую, казалось, не действовала пыль, держалась на ногах благодаря своей телекинетической силе. Однако обстоятельства сложились так, что Рэрити проигрывала, а с учетом прибывающего подкрепления первоначальная оценка ситуации Мундэнсер казалась просто ужасной.

Раздался выстрел, но не из дробовика, наполненного пулями и пылью. Что-то более крупное и неприятное, что-то явно смертоносное. Гарпии стреляли взрывными яйцами, а наступающие абиссинцы начали готовить заклинания. Почувствовав, что ее цель может оказаться под угрозой, Мундэнсер перешла к решительным действиям самым эффектным образом.

— Нет, — сказала она, и в ее голосе прозвучало абсолютное, немыслимое спокойствие.

Мундэнсер делала несколько дел одновременно, и ее магия ничуть не страдала от того, что была распределена на множество задач. Еще более впечатляющим было то, что она делала все это одновременно. Крыша была потушена, огонь, тепло и энергия всосались и превратились в разрушительный зажигательный конус, который испепелил стаю гарпий. Что касается яиц гарпий, то каждое из них было аккуратно телепортировано и перенаправлено во внушительную толпу заклинателей-абиссинцев, что привело к взрыву и отрыву конечностей.

С пулями она тоже справилась: используя их энергию и импульс, она разжижила свинец и телепортировала его за ложными крысоловами. Когда пули появились вновь, они продолжали лететь, как это обычно делают пули, а вражеские единороги были засыпаны сгустками кипящего жидкого свинца. Ночь наполнилась криками: захватчики падали, искалеченные, обожженные и выведенные из строя разрушительной атакой Мундэнсер.

Статус: опасность нейтрализована.

Неподалеку Мундэнсер заметила Винил Скрэтч, сражающуюся с толпой. Вокруг Винил все горело, и сама Винил тоже. Судя по всему, Винил взяла ситуацию под копыта — по крайней мере, теперь, когда с прибывшим подкреплением разобрались. Умная кобыла, Винил. Пыль, сводящая на нет магию, не могла повлиять на нее, если бы она горела. Огненные шары Винил были бичом соломенных крыш Понивилля, но сейчас у Мундэнсер не было времени беспокоиться об этом.

У нее был ее колдун, а в качестве бонуса — и вторая цель.

— Отдай мне Сумака и Пеббл, — приказала она, подойдя к Флаттершай, которая держала их на копытах.

— Отведи их в безопасное место! — В голосе Флаттершай не было ни капли обычной робости. — Иди!

Мундэнсер подхватила их обоих и, прежде чем они успели что-либо сказать, телепортировалась, повинуясь ее указаниям в точности. Подхватив колдуна, Мундэнсер шагнула сквозь эфир и вернулась к Твайлайт, радуясь, что не пришлось предпринимать никаких ужасных и радикальных мер. Победа была за ней, и она была рада, что вернула своих друзей.

* * *

— Ты вернулась. — Твайлайт постаралась сдержать слабые, дрожащие нотки беспокойства в своем голосе. — Тебя не было немного дольше, чем я ожидала. Но я вижу, что ты вернула и Сумака, и Пеббл. Отлично. — Сделав глубокий вдох, она обратила внимание на двух испуганных жеребят. — С вами обоими все в порядке? Сумак, у тебя кровь. Похоже на царапины. Клауди сможет тебя подлатать. Бумер пришла ко мне и сказала, что тебе нужна помощь. О, вот и она. Она услышала свое имя.

С облегчением вздохнув, Сумак обнял Бумер.

— Мундэнсер, докладывай.

— Телепортация по-прежнему затруднена, хотя и не невозможна. Мне удалось с легкостью телепортировать врага прямо вверх. Что бы ни вызывало помехи, оно находится на уровне земли и может быть преодолено с помощью небольших объектов при достаточной концентрации. — Мундэнсер на мгновение поправила очки, думая о том, насколько сложной была ее собственная телепортация, а затем глубоко вздохнула. — Какие еще цели я могу выполнить?

— Нам нужны пленные… для допроса. Я хочу, чтобы они были живыми. Они не должны быть очень живыми, просто достаточно живыми. — Повернув голову, Твайлайт посмотрела подруге в глаза. — Но это вторичная или даже третичная цель. Отправляйся и восстанови порядок. Меня не волнуют затраты. Город можно отстроить заново. В первую очередь обезопась территорию возле больницы, потому что жизни вернуть гораздо сложнее. Я присоединюсь к тебе, как только отправлю Сумака и Пеббл в безопасное место.

Твайлайт подумала еще об одном:

— О, проследи, чтобы Рэрити доставили в больницу. Никто не шьет так, как она. Она может зашить несколько пони одновременно. Подними в воздух как можно больше пегасов, чтобы они могли транспортировать раненых. Вперед.

— Как прикажешь, — ответила Мундэнсер, склонив голову, а затем, без лишних слов, исчезла.

— Катрина здесь, — сказала Пеббл, прижимаясь к Сумаку.

— Я в курсе. — Твайлайт подняла портальный самоцвет и начала заряжать его. — С помощью вольт-яблок я смогла продублировать магическую подпись Сумака. Спайк был очень, очень храбр, и он сейчас там, снаружи, разносит ее по округе. Катрина будет занята поисками некоторое время. Я надеюсь.

— А если Катрина найдет Спайка? — спросила Пеббл.

— Спайк понимал, чем рискует, — ответила Твайлайт, и ей снова пришлось постараться, чтобы в голосе не прозвучал тревожный страх. — Он очень храбрый дракон. Как и Бумер. Итак, вы трое, держитесь друг за друга. Как и в прошлый раз, вы отправитесь на Ферму Камней, где будете в безопасности.

— Я не хочу идти…

— Сумак… — Голос Твайлайт был тверд, но только потому, что она заставила себя так говорить. — Ты знаешь, что нужно сделать. Прости меня. Как только я смогу, я приду за тобой и приведу тебя домой.

Она смотрела, как жеребенок закрывает глаза. Не было произнесено ни слова. Пеббл притянула его ближе, пытаясь утешить, и Бумер прижалась к нему, но помнила о своих маленьких острых когтях. На мгновение Твайлайт охватил ужас, ей пришла в голову самая страшная мысль: а увидит ли она их когда-нибудь снова? Конечно, увидит — она тут же отбросила эту мысль, прежде чем та успела парализовать ее бездействием.

— Я люблю вас… всех вас. Я приду за вами, как только все будет в безопасности, обещаю. — Прежде чем они успели ответить, Твайлайт отправила их прочь. С треском портальный самоцвет, теперь уже полностью заряженный, вспыхнул ослепительным светом, и она осталась совсем одна.

Затем Твайлайт тоже исчезла.

* * *

Сумак еще не успел оправиться от дальней телепортации, как понял, что что-то не так. В его ушах зазвенело, и он услышал крики, голоса, возбужденные страхом. Над головой бушевала буря — огромный вихрь, наполненный молниями и страшными, теневыми лицами, скрывающимися в клубящихся тучах. С каждой вспышкой молнии раздавались пушечные удары, от которых он мог оглохнуть. Заложив уши, жеребенок попытался поднять голову, но ему пришлось отбиваться от мощной волны тошноты, которая почти захлестнула его.

— Что ты здесь делаешь?

Голос был каким-то знакомым, но Сумак в своем нынешнем состоянии затруднялся определить его. Это не был голос пони, он был женским, но грубым, царапающим и немного лающим. Сглотнув, пытаясь проглотить поднимающееся содержимое желудка, он был подхвачен с земли, поднят и поставлен перед знакомым лицом.

— Это я, Кабуки. Разве ты не узнаешь меня? Что ты здесь делаешь? Долгоухий!

При упоминании своего имени он прибежал, а с ним и Лаймстоун. Сумак был рад их видеть, но в то же время беспокоился, потому что, похоже, надвигалась беда. В одно мгновение Лаймстоун оказалась рядом с Пеббл, и Сумак услышал плач подруги и постоянной спутницы. Плакать не стыдно… хотя Сумак с трудом сдерживался, чтобы не сделать этого.

— Это плохо. — Голос Долгоухого звучал так, словно он едва контролировал себя. — Армия приближается. Вам не следует здесь находиться. Даже сейчас они собираются на некотором расстоянии. Странная магия этого места не дает им появиться здесь.

Сумак знал об этом; он знал о лей-линиях и о том, как Ферма Камней заставляет магию вести себя неправильно. Он также знал, как ядовитая шутка влияет на это явление. Но сейчас не было времени хорошенько подумать об этом. Кабуки выросла с тех пор, как он видел ее в последний раз, она стала намного больше, и он почти растворился в ее объятиях. Он чувствовал себя в безопасности, которой не мог постичь.

— Что ж, все идет от плохого к худшему! — Голос Клауди дрожал почти на каждом слове, пока кобыла кружила вокруг Лаймстоун и Пеббл. — До сих пор я не могла понять, почему армия собирается, чтобы напасть на нас, но теперь все стало ясно. Мы должны вытащить вас отсюда!

— Ученикам нужно время, чтобы активировать портальный самоцвет…

— Игнеус, они делали это только во время учений… Мы не знаем, смогут ли они сделать это под давлением. Что, если то, что атакует, как-то вмешается?

Игнеус, стоявший на небольшом расстоянии от них, начал в раздражении мотать головой. Сверкали молнии, гремел гром, а неподалеку слышался приглушенный звук падающего дождя. С каждой секундой погода становилась все хуже, и казалось, что буря вот-вот превратится в неистовый ураган.

Сумак почувствовал, что действует странная магия.

— Армия собирается! — кричал другой алмазный пес, почти не дыша, подбегая ближе. — Они уже выступают! Первая волна приближается, но появляются все новые и новые!

С тихим, обеспокоенным поскуливанием Кабуки подняла Сумака, на мгновение подержала его, чтобы рассмотреть, а затем с болезненным выражением лица положила его на спину Клауди, куда к нему подскочила Бумер. Одна ее лапа легла на меч на бедре, а взгляд остановился на Долгоухом.

— У нас мало времени! — сказал запыхавшийся алмазный пес.

— У нас еще есть время, чтобы подготовиться к нашему концу. — Долгоухий стоял прямо, высоко и гордо. — Мы должны выиграть время. Нужно задержать армию, чтобы было время зарядить портальный самоцвет. Наши друзья должны сбежать. Если мы не сможем жить как хорошие собаки, то умрем как хорошие собаки, тем самым оставаясь хорошими собаками.

Сумак наблюдал, как Долгоухий присел на корточки, и Кабуки присоединился к нему. Вместе, взявшись за лапы, они молились:

— Черная Гончая, мы просим у тебя мужества, чтобы встретить свой конец. Пронеси нас на священном ветру, чтобы мы умерли так же, как жили, — с честью и добродетелью. — Хатико вернул нам нашу честь, будем же достойны его мудрого наставничества.

— Камикадзе! — крикнула Кабуки, поднимаясь.

— Камикадзе! — Встав, Долгоухий выхватил меч, выкрикивая слова, чтобы все слышали.

— За Черную Гончую! Камикадзе вперед! Принесите Священный Ветер!

Мечи и оружие были извлечены. Были приготовлены луки. Сумак чувствовал странное напряжение в воздухе, и тут случилось то, что случилось. Стало темно. Свет, а его было немного, померк, отступив туда, куда уходил свет, когда на зов приходила тьма. Над всем нависла ужасающая непроглядная чернота, и Сумак почувствовал, как по его телу пробежал холодок.

Ветер и тьма обрели форму. Когда сверкнула молния, она осветила гиганта, сотканного из клубящейся тьмы. Когда фигура обрела форму, были видны глаза, светящиеся зеленым колдовским огнем. Алмазные псы молили о помощи своего бога ... и при странном, пугающем повороте событий появился их бог, их Черная Гончая.

Когда прогремел гром и с небес посыпались снопы молний, появилась Черная Гончая, гигантское неповоротливое животное, похожее на алмазного пса. Это было непохоже ни на что, что Сумак когда-либо видел, и его магическое чутье обострилось до предела. Она держала светящийся зеленый меч, который казался слишком маленьким в ее лапах, а рядом с ней, хотя в это было почти невозможно поверить, стояла зебра.

— Орды дворняг идут! — воскликнула Кабуки. — Сметем их с поля боя!

## …да в удобное кресло

* * *

Время замедлилось. Насколько замедлилось? Медленнее, чем льется кленовый сироп утром после холодной ночи. Казалось, все происходит одновременно. Как только появилась Черная Гончая, появился еще один жеребенок, и тут же раздалось столько криков. Армия наступала, а лучшие алмазные псы во всем мире спокойно рассказывали о выбранном ими конце. Игнеус тоже готовился к битве и держал в копытах огромную мотыгу.

— Вот, Сумак… береги Мун Роуз.

Прежде чем он успел возразить, незнакомец посадил рядом с ним едва знакомую ему кобылку. Мун Роуз всхлипывала, была немного перепачкана кровью, но в остальном, похоже, была в порядке. Ученики, все незнакомые, готовили портальный камень. Пеббл обхватила Мун Роуз передними ногами, крепко сжала и не отпускала. Сумак подумал, не завязалась ли в этот момент дружба на всю жизнь. Была ли такая дружба? Что бы сказала Твайлайт? Почему именно сейчас он думал о своих школьных заданиях?

Не успел он отвлечься, как в центре внимания Сумака оказалась Черная Гончая. Она приближалась, огромная, как жизнь, окутанная пеленой клубящихся, сгущающихся теней. Она была великаншей — настоящей великаншей, как и все остальные, — и за всю свою жизнь он никогда не видел ничего подобного. По мере приближения она принесла с собой холод, и Сумак почувствовал, что дрожит.

Черная Гончая была настолько велика, что он мог полностью спрятаться в ее лапе.

— Ты в порядке? — спросила великанша со слабым намеком на рычание, скрывавшееся в ее голосе.

Никогда в его жизни вопрос не был таким страшным. Ни один преподаватель не задавал такого леденящего душу вопроса. Сумак почувствовал, как у него замерло сердце, потому что он не знал, как ответить. Солгать — даже в малейшей слабости — было бы сейчас нехорошо, а он, честно говоря, не был уверен, хороший ли он или только притворяется хорошим, чтобы получать приятные вещи и не попадать в неприятности. Трудно было быть хорошим, очень трудно.

Когда Черная Гончая обнюхала его, Сумак чуть не обмочился.

— Он борется за то, чтобы быть хорошим.

Голос Пеббл был твердым, непоколебимым, непробиваемым. Как она могла быть такой спокойной? Сумак пытался удержать воду, его задние ноги извивались и бились друг о друга, а Пеббл почему-то была безмятежна, как весенний день. Это было несправедливо. Сумак, чувствуя, как глаза Черной Гончей прожигают его душу, отвел взгляд и устыдился всех своих ужасных поступков.

— Сумак много работает, чтобы быть хорошим. Это дается ему нелегко. Эпплы известны своим трудолюбием.

Черная Гончая снова фыркнула, а затем подставила палец одной лапы под подбородок Сумака, подняв его голову так, что ему ничего не оставалось, как посмотреть на нее:

— Это самый лучший вид добра. Шедо чует в тебе неладное, но другая верит в твою доброту. Черная Гончая будет сражаться за тебя. — Великанша встала, выпрямившись во весь рост. Повернувшись, она добавила: — Плохие вещи приближаются. Им не суждено встретить рассвет. Пора собирать головы.

— Головы? — одинокое слово Пеббл каким-то образом превратилось в вопрос.

— Единственное лекарство от зла, — ответила Черная Гончая, сузив глаза и виляя хвостом. — Эти головы отваливаются. Головы отваливаются, и плохое вытекает наружу. Заставляет расти цветы. Плохое служит цели. Дает жизнь почве.

Каким-то образом Пеббл нашла в себе силы и потянула Сумака в объятия с Мун Роуз. Интровертное чувство Сумака хотело закричать, но сейчас было не время. Ему нужно было пространство, нужен был воздух, нужна была тишина, но ничего этого не было. Сегодняшняя ночь, если он ее переживет, будет долгой. Невозможно долгой.

— Начинайте заряжать портальный самоцвет! — скомандовал один из учеников.

Игнеус, стоявший на двух ногах, на мгновение замер. Он уставился на внучку, и Сумак почти не выдержал его взгляда. На лице старого жеребца отразилась боль, но было и что-то еще, чего Сумак не мог распознать. Черная Гончая приготовилась, Игнеус тоже, и Сумак задумалась, доживет ли дедушка Пеббл до рассвета.

Это была страшная мысль, и Сумак, опасаясь худшего из возможных исходов, тихо пообещал себе, что будет рядом с Пеббл, что каким-то образом он станет для нее другом, которого она заслуживает, и проведет ее через все это, хотя и не представлял, как.

Черная Гончая посмотрела на пони рядом с ней, который сжимал мотыгу в крепкой смертельной хватке, и, к ужасу Сумака, она фыркнула. Всего один раз. Сумак почувствовал, как его сердце подскочило к горлу и начало метаться по кругу, словно бешеная птица, запертая в клетке. Но тут, когда паника полностью овладела Сумаком, Черная Гончая кивнула.

— Ты хорош, — сказала она Игнеусу. — Ты отдашь жизнь, если это необходимо. Старая, мудрая жизнь — самая важная из всех. Отдавать ее труднее всего. Больнее всего. Легко умереть молодым. Трудно умереть старым. Работай в два раза усерднее.. Шедо будет сражаться вместе с тобой. Будь в чести.

Голова Игнеуса откинулась назад, чтобы он мог смотреть вверх, и мотыга слегка дрогнула в его хватке. Сумак смотрел на него, застыв, с замиранием сердца, и в этот момент, в этот незабываемый отрезок времени, Игнеус был больше, чем пони. Больше, чем дедушка. Чем-то слишком великим для слов… как Рейнбоу Дэш, но гораздо более скромным.

В ответ старый жеребец торжественно кивнул Черной Гончей.

— Самоцвет заряжается!

Время, казалось, тянулось все медленнее. Для Сумака каждая уходящая секунда была мукой. Он хотел, чтобы все это закончилось. Хотя прошло всего несколько мгновений, ему казалось, что прошли часы. Вдалеке послышались звуки рога, и барабанный бой потряс землю. Он услышал крики тревоги и увидел, как армия алмазных псов выстраивается, готовая защищать ферму и защищать его. Этой ночью другие умрут ради него.

— Если вы хорошие, — прорычала Черная Гончая, — то сражайтесь со мной! Те, кто познал войну в этой жизни, познают мир в следующей! — Она подняла меч над головой и взмахнула им, чем вызвала вой собравшихся защитников.

Затем она бросилась в атаку, и, подобно потоку, все окружающие двинулись за ней. Когда зебра понеслась галопом, Бумер вскочила на ее спину и уцепилась за нее. Сумак ничего не мог сказать, ему оставалось только наблюдать. Грянул гром, сверкнула молния, и две армии столкнулись. Сумак услышал звон стали о сталь, мучительные вопли и яростные крики битвы. Все произошло так быстро, хотя время казалось таким медленным. Бумер и зебра были поглощены стремительным потоком битвы, и Сумак слишком быстро потерял их из виду.

В центре всего этого была Черная Гончая. Она была самой крупной, самой высокой, самой внушительной. Когда над головой сверкали молнии, он видел призрачные тени цепей, вырывающихся из ее тела, и эти цепи набрасывались на нападавших, чтобы затянуть их к себе. Какофония была оглушительной, и он едва слышал собственные мысли. Битва была так близко, в двух шагах от него. Ночь превратилась в день, когда шлейфы огня поднялись в небо и развернулись, как развевающиеся на ветру знамена.

Головы покатились.

Яркий, ослепительный нимб света окружил Сумака, и магическое чувство грозило захлестнуть его. Портальный самоцвет заработал, и он почувствовал, как внутри него зашевелилось любопытство. За треском, вызванным активацией самоцвета, он услышал звуки битвы: крики боли, вопли, хныканье, мокрые, брызжущие звуки, которые расстроили и сильно встревожили его.

В последние секунды перед тем, как самоцвет забрал его в другое место, Сумак сказал:

— Прощай, Бумер…

* * *

Тишина была самым лучшим, что Сумак когда-либо слышал. Еще лучше было то, что ему дали возможность прийти в себя, а не погребли под тысячами миллионов вопросов. После нескольких вежливых расспросов Ливингстон отступил, и Сумак остался в удобном кресле в полном одиночестве. Пеббл и Мун Роуз сидели вдвоем на диване с рисунком пейсли. Мун Роуз немного плакала, а Пеббл вполне могла сойти за статую.

Ливингстон был фиолетовым пегасом с огромными, как штурвал, усами. Были и другие — еще двое, стоявшие у двери. Барнабус Стаббс и Берти Стаббс, и было в них что-то пугающе-приятное. О, они были страшными земными пони, без сомнения, но Сумак их не боялся. Рядом с ними он чувствовал себя в безопасности. Кьютимаркой Барнабуса был разбитый, сломанный стул, а Берти — разбитый, сломанный стол.

Сумак подозревал, что их кьютимарки — отметки для бесчинств.

— Давай, Берти… иди и пообнимайся с парнем. Ты такая застенчивая. Иди и говори.

Кобыла покачала головой в сторону брата и не двинулась с места.

— Сумак — интроверт, — с деланным спокойствием сказала Пеббл. На секунду показалось, что она собирается сказать что-то еще, но потом она этого не сделала.

Закрыв глаза, Сумак позволил себе опуститься в кресло и глубоко вздохнул. Пеббл знала этих пони, она выросла в их окружении, и этого было достаточно, чтобы он успокоился. Эти пони были с Пеббл практически со дня ее рождения, и ее знакомство с ними делало все намного лучше. Он почти снова мог дышать.

— Какая-то особенная ночь — Ливингстон покачал головой, его крылья захлопали, и он начал расхаживать перед пустым, незажженным камином, который доминировал в комнате. — Нападения в каждом крупном эквестрийском городе. Великий Враг жаждет получить все, что сможет. Но здесь вы в безопасности. Так что не волнуйтесь.

— Скажите… — Барнабус улыбнулся и знающе подтолкнул сестру. — Не хотите ли вы, жеребята, сладкого? Не думаю, что имеет большое значение, что вы проснулись позже положенного времени. Кот из дома – мыши в пляс.

Только Пеббл отреагировала. Сумак наблюдал, как кончик ее языка высунулся и быстро провел по нижней губе. Мысли его путались, потому что Пеббл была очень милой, когда так делала — достаточно милой, чтобы отвлечься. В трудные времена Пеббл прибегала к еде, чтобы успокоить себя, и наблюдение за этой сценой принесло Сумаку немного нормальности, в которой он так нуждался.

С Пеббл произошла потрясающая трансформация, и что-то в ее поведении изменилось, хотя Сумак не мог сказать, как и почему. Теперь она казалась почти жеребенком: на ее мордочке появилось испуганное выражение, уши дрожали, а сама она сидела, беспокойно потирая передние копыта.

— Здесь есть брусчатка? — спросила она. — Это печенье из пекарни на соседней улице. То, что с большими кусками карамели, шоколада и каменной соли?

Берти обменялась взглядом с братом, а потом улыбнулась.

— Мы всегда держим такое в запасе, — ответил Ливингстон. — Ты достаточно успокоилась, чтобы пойти со мной в кладовую? Тебе нужно еще немного времени?

— Сумак? — Пеббл обратила на него свои выразительные жеребячьи глаза. — Сумак, тебе нужно больше времени, чтобы прийти в себя? Думаю, это было наихудшим для тебя. Хотя трудно сказать. Я не очень хорошо знаю Мун Роуз. — Произнеся ее имя, Пеббл бросила косой взгляд на кобылку рядом с собой. — Я не сдвинусь с места, если ты не пойдешь со мной.

Она думала не только о себе, как обычно делала Пеббл. Он гордился ею — даже несмотря на все происходящее, на все плохое, что случилось, он испытывал любопытную гордость за странную кобылку, которая была его лучшим другом. У Пеббл были свои моменты, и Сумак дорожил этими моментами.

Бумер ушла, и Сумак остался потрясенным. Не знать было хуже всего. Его матери были в Понивилле, их судьба неизвестна. Судя по всему, на всю Эквестрию напали, и он ничего не мог с этим поделать, он винил себя. Все это — из-за него, колдуна. Конечно, Мун Роуз была всего в полуметре от него, но это никак не избавляло его от чувства вины.

Задыхаясь, в комнату ворвался молодой единорог, едва не сорвав дверь с петель. Этот единорог был молод, находился в жестоких муках бешеного, поглощающего полового созревания. Вся его задняя половина была покрыта бугристыми прыщами, а передняя — жирным, маслянистым месивом. От него пахло.

— Доктор Ливингстон!

— Лучше бы у тебя была чертовски веская причина, чтобы врываться сюда и пугать этих бедных малышей, Бэзил. — Пурпурный пегас нахмурился и подождал, пока запыхавшийся единорог придет в себя.

— Реликварий! — проблеял жеребенок с угревой сыпью. — Реликварий взломали! Артефакты разграблены!

— Чушь собачья, — пробормотал про себя Барнабус Стаббс.

— Нет, это правда! Каким-то образом они проникли в реликварий! Мой брат Песто, он весь в ожогах и побоях! Он прибыл как гонец! Его сейчас латают!

— Чушь несусветная. — Барнабус стоял и скалил свои серебряные зубы, а его правое переднее копыто постукивало об пол.

Сумак, умный жеребенок, каким он был, понял, что только что произошло что-то важное, но ему не хватало ума понять, что именно. Он не знал, что такое реликварий, но понимал, что такое артефакты, и слишком хорошо понимал опасность, исходящую от них. Тарниш находил артефакты и уничтожал артефакты. Ну, некоторые из них. Некоторые из них прятались в укромных местах, как этот реликварий, чем бы он ни был.

— Бэзил, поднимай остальных. Я хочу, чтобы все пони проснулись и были начеку. Это уже кризис самого худшего рода. Если реликварий на другом конце города был взломан… — Слова Ливингстона оборвались, и фиолетовый пегас покачал головой. Вытянув крыло, он указал в сторону трех жеребят. — Мы должны уберечь их. Любой ценой. Не стой на месте, Бэзил… Поднимай ноги и двигай!

— Сию минуту, сэр! — Вскочив на ноги, единорог-подросток галопом помчался выполнять приказ.

## Тихое спокойствие

* * *

Кухня была ослепительной. Сверкающая белая плитка, зеркальная нержавеющая сталь и невероятная стерильная чистота — кухню можно было назвать идеальной. Несколько плит выстроились в линию у одной стены. Острова из столешниц образовывали архипелаг, протянувшийся по всей длине комнаты. Раковины были размером с ванну. Пока Сумак стоял в дверях, пытаясь охватить все это взглядом, Пеббл удовлетворенно и счастливо вздохнула.

— Я скучала по этому месту, — сказала она, закрывая глаза и делая глубокий вдох. — Здесь было проведено столько счастливых часов.

— Здесь все гораздо больше, чем там, где я живу. — Мун Роуз последовала за Пеббл на кухню, а затем остановилась, чтобы осмотреться. — Это… лифты?

— Служебные лифты, — ответил Ливингстон. — Прямо над нами находится столовая, а также бальный зал, актовый зал и аудитория. Пять этажей, где подают еду и напитки. Раньше здесь были официанты, но они были не очень удобны. Нам нравятся пышные церемонии чествования.

— Как, например, когда моему отцу дали прижизненное достижение в дракалогии.

Сумак спросил:

— Что такое… драка… драка-что-там-есть?

— Наука о том, как надрать задницу, — ответила Пеббл. — Близнецы Стаббс — бесспорные мастера в этой дисциплине.

— Мистер Типот даже не вздрогнул, когда Барнабус разбил стул о его голову в знак признания его достижений. Это был день гордости. — Вытянув одно крыло, Ливингстон протер один глаз, потом другой, а затем разгладил усы. — Какая у нас прекрасная культура устрашения.

Нетерпеливо хмыкнув, Пеббл пустилась бодрой рысью, а Мун Роуз — следом за ней. Сумак отошел от дверного проема, чтобы остальные могли пройти. Некоторое время Пеббл шла по архипелагу островов со столешницами, а затем резко свернула налево, к высоким дверям из нержавеющей стали. Внушительные и немного пугающие крепостные двери. Ворча, Пеббл топнула ногой по приподнятой стальной пластине у стены, и одна из дверей бесшумно распахнулась на идеально смазанных петлях.

За дверью оказалась огромная комната, заваленная всевозможной едой, и это была только одна дверь. Были и другие. За дверью находилась длинная узкая кладовая, простиравшаяся так далеко, что Сумак не мог разглядеть ее конца, в основном потому, что свет еще не был включен.

Вдоль правой стены виднелись консервы всех возможных сортов, а вдоль левой — мешки и коробки. Сумак был ошеломлен видом всего этого и не мог не вспомнить голодные дни, проведенные с Трикси. Ливингстон прошел внутрь, осторожно перешагивая через Пеббл, и остановился перед полкой, чтобы осмотреться.

— Ну вот, — сказал он себе, — брусчатка. У нас осталась почти вся сумка. Несколько кренделей, несколько смесей орехов и… вот это. Лунные Камешки Меллонеллы.

— О, мне они нравятся. — Вежливая Мун Роуз с надеждой посмотрела вверх, но больше ничего не сказала, не попросила, не поведала о своих желаниях.

— Берти нравится вкус лунного урожая, — сказал Барнабус, ни к кому не обращаясь.

— Думаю, у нас еще осталось немного замороженного крема. — Ливингстон, помня о Пеббл, начал собирать пакеты своими крыльями и передал печенье Пеббл, чтобы она отнесла его. Затем, без всякого предупреждения, фиолетовый пегас начал швырять пакеты в Сумака. — Вот, сделай себя полезным.

Не успел Сумак приготовиться, как в него вдруг стали бросать разные предметы. Прикусив губу, он сосредоточился, чтобы поймать их и удержать в воздухе. К счастью, он не опозорился, и ничего не упало на пол. Было приятно быть полезным, а необходимость сохранять концентрацию, чтобы заставить свою магию работать, не позволяла ему думать обо всем том ужасном, что только что произошло.

— А он шустрый. — Ливингстон улыбнулся, но улыбка была почти незаметна под его усами.

— Ты даже не представляешь, — безэмоционально заметила Пеббл, обращаясь к Ливингстону.

* * *

Барнабус Стаббс опустил Сумака на табурет, и маленькому жеребенку потребовалось мгновение, чтобы обрести равновесие. Он не боялся упасть, поскольку Барнабус не был похож на того, кто позволит ему свалиться. Несмотря на то что табурет был довольно высоким, голова Сумака едва выглядывала из-за стола, а подбородок находился всего в нескольких сантиметрах от поверхности из нержавеющей стали.

— Если позволите, я скажу, — сказал Барнабус, отходя в сторону, — вы хорошо держитесь в кризисной ситуации. Большинство жеребят сейчас были бы просто в ужасе.

— Мы уже бывали в кризисе. — У Пеббл была та же проблема, что и у Сумака, и она тоже была слишком мала, чтобы сидеть за этим столом. — Однако я не могу представить себе более безопасного места, чем это. — Она вздохнула, покачала головой и негромко добавила: — Надеюсь, с моей семьей все в порядке.

— Это будет плохая ночь. — Жесткие слова Барнабуса не обнадеживали, но были честными. — Утром мы проснемся совсем в другой стране…

— Заткнись, Барни!

— Берти, я скажу только один раз… лучше быть самым умным, чем самым глупым.

Берти обнажила зубы и показала, что ее зубы тоже покрыты серебром, а ее рот исказился в однобокой хмурой гримасе, когда она направила свою агрессию на брата:

— У тебя сдают нервы, Барни. Погружаешься в атмосферу Старого Света, да?

— Вы двое… сейчас не время враждовать друг с другом. — Строгие слова Ливингстона прорезали напряжение, как нож, и, пока он говорил, он снял крышку с контейнера с заварным кремом. — Почему, когда ситуация становится напряженной, вы двое всегда пытаетесь поддеть друг друга? Ради всего святого, прекратите это.

Оба близнеца нахмурились, глядя на пегаса, ругающего их, но ничего не сказали.

— Сумак… не мог бы ты достать мне печенье? — Вежливая просьба Пеббл разрядила напряженную обстановку. Она положила свой пушистый коричневый подбородок на край стола, а ее уши повернулись вперед, навострившись в сторону Сумака.

Она была довольно… милой. Ее фланелевая клетчатая ночная рубашка была немного испачкана, но прочная ткань не пострадала. Сумак на мгновение подумал о Бумер, и в его голове пронеслось миллион других мыслей, в том числе и о том, что у взрослых сейчас напряженный момент. Но все это он мысленно отодвинул в сторону, когда достал печенье для Пеббл и Мун Роуз.

Если он сосредоточился на деле, то не мог сосредоточиться на своих страхах. Печенье было подано. Замороженный заварной крем со вкусом лимонного творога был утащен от Ливингстона, и Сумак принялся за него с помощью причудливой механической ложечки. Это было облегчение — работать, делать что-то, что отвлекало его от проблем. Он мог отключить свой мозг и просто работать — что казалось вполне разумным поступком. Чаши, как и тарелки, были расставлены аккуратной группой, и на каждую из них легло равное количество печенья.

— Ой, посмотри, как он работает, — сказала Берти своему брату. — Я никогда не видела, чтобы в его возрасте жеребенок выполнял столько дел сразу. Он как будто одержимый.

— Тише, Берти, и дай парню поработать. Таким спокойным я его не видел с тех пор, как к нам прибыла эта компания.

Но Берти не унималась и сильно толкнула брата в ребра:

— Смотри, Барни… он работает как Скрэтч. Видишь, он все делает организованными группами, как и она. Немного от нее ему перепало, я думаю.

— Да, Берти, я тоже это вижу. Мастер видится в своем ученике. Скрэтч будет рада это услышать.

Сумак не обращал внимания на отвлекающие факторы, и его язык высовывался из уголка рта, пока он прилагал прямую силу к застывшему крему, который по консистенции напоминал почти высохший цемент. Все время, проведенное с Биг-Маком за использованием молотка, окупилось: Сумаку хватило телекинетической силы, чтобы пробить твердую желтую массу.

Когда его разум успокоился и магия потекла, Сумак начал осознавать саму магию. Он ощущал ее вокруг себя, но особый интерес вызывали невидимые единороги за дверями. Сколько их там было? Довольно много. Охраняют, но держатся в стороне. Сумак чувствовал себя спокойно в их присутствии. Чувствовалось, что это безопасное место, даже если сейчас оно находилось в состоянии повышенной готовности. Это были способные, умные, отважные взрослые — такие же взрослые, как Тарниш, которые жили и дышали опасностью.

— От чего произошло сокращение Берти? — спросила Мун Роуз.

Пеббл резко вдохнула.

— Вообще-то у вас обоих странные имена. Как вы их получили? — Мун Роуз подняла голову как можно выше и изучила близнецов. — Вы из Троттингема?

— Э-э… — Барнабус переместил свою массу слева направо, справа налево и снова слева направо. — Берти — это сокращение от Абердина, места, где мы родились. Мою сестру назвали в честь места, где мы жили. Абердин, Берд, Берти. Иногда Берти — это Роберта, или Берта, или Бетани, или Бертрам… или…

— Какие странные имена, — сказала Мун Роуз.

— Ну, для нас они вполне нормальные. — Барнабус поднялся и начал чесать копытом шею. — Понимаешь, мы с сестрой… мы не местные. Ливингстон… не поможешь?

Ливингстон ничего не ответил, но уставился на Барнабуса. Усы фиолетового пегаса поникли. Сумак, продолжая работать, смутно понимал, что что-то происходит, но не замечал всего, что происходило вокруг. Он положил в чашу не одну, а две ложки замороженного крема и раздумывал над третьей. Похоже, ни у кого не хватало ума сказать ему "нет", и он решил, что можно немного побаловаться обжорством.

Свет замерцал.

Берти огляделась, прищурив один глаз, и ее брат сделал то же самое. Ливингстон тоже отреагировал и прочистил горло. Сумак приостановился и подождал, не погаснет ли свет совсем. Свет то тускнел, то разгорался, то снова тускнел, то мерцал, то становился еще тусклее, и казалось, что он борется.

— То, что происходит снаружи, должно быть, очень плохо. — Ливингстон снова прочистил горло. — Не волнуйтесь. Мы здесь в безопасности, и если электричество отключится, у нас есть резервное освещение. Совершенно не о чем беспокоиться.

— Берд может быть Берти. — Мун Роуз, казалось, не беспокоилась о мерцающем свете, и ее выразительные любопытные глаза не отрывались от близнецов. — Где находится Абердин?

Свет перестал мерцать, и Сумак продолжил зачерпывать заварной крем. От него сильно пахло лимоном, и, думая о лимонах, он не мог не думать о Лемон Хартс. Все ли с ней в порядке? Он не позволил своим мыслям рассеяться и сосредоточился на работе. Это была хорошая работа, осмысленная работа, и в конце ее будет награда. Лучше продолжать работать, чем волноваться.

Однако, как оказалось, Сумак зачерпнул слишком много. Кусочек лимонно-желтого заварного крема практически улетел в космос, или улетел бы, если бы не разбился о потолок. Сумак приостановился, чтобы посмотреть вверх, и маленький, слабый жеребенок нахмурился, глядя на свидетельство своей катастрофической неудачи.

— Это случается с лучшими из нас, парень. Мы идем ублажать дам и оставляем беспорядок на потолке…

— Барни! — Берти ударила брата достаточно сильно, чтобы у него клацнули зубы.

— Чертов фу…

— Нет, так не пойдет! — крикнула Берти, ударив брата по морде.

— Может, ты оставишь свои "и" при себе, дрянь?

— Кого ты называешь дрянью, ты, большая пигалица!

Как раз в тот момент, когда ситуация переросла в нечто интересное, свет полностью погас, и единственным источником освещения стал кончик его рога. Зеленое свечение его магии заливало комнату колдовским светом, который, к сожалению, был немного жутким, и Сумак был глубоко разочарован тем, что его собственная магия вызывает у него дрожь. Слишком легко было вспомнить другую зеленую магию, например, королевы Кризалис.

Он так сильно вздрогнул, что выронил черпак, который с грохотом упал на стол.

— Оуч! — Берти была основательно напугана. — Зеленая магия! Погасите ее! Это колдовской свет в этой тьме. — Она махнула копытом в сторону Сумака, покачивая головой из стороны в сторону.

— Ну и кто тут у нас вернулся в Старый Свет? — спросил Барнабус у своей сестры.

— Забавно, но резервные светильники уже должны быть включены. — Усы Ливингстона затряслись, и он бросил косой взгляд на Берти, которая все еще пыталась отгородиться от зеленого света, размахивая копытом. — Там есть десятисекундный коммутатор. Как странно.

Все здание задрожало, сотрясаемое какой-то огромной неведомой силой.

— Барнабус, Абердин… нам нужно идти в бункер, я так полагаю. — Голос Ливингстона звучал почти спокойно, но в нем чувствовалось явное, заметное колебание. — Вам обоим следует немедленно прекратить препирательства.

Как раз в тот момент, когда командующий пегас собирался сказать что-то еще, дверь распахнулась, и в затемненную комнату хлынул свет, отбрасываемый единорогом. Сумак повернул голову и услышал, как пони в дверном проеме сказал:

— У нас незваные гости. Не знаю как, но они здесь.

— Ну что ж, тогда в бункер. — Ливингстону совершенно не удалось сохранить спокойствие.

## Похититель душ вступает

* * *

Примечание автора: Глава 4. Чернила.

* * *

— Думаете, это склизкая девка Гругара?

Тяжелый акцент искажал каждое слово, превращая его в нечто почти, но не совсем узнаваемое. Сумак прислушался, напрягая уши, пытаясь расслышать все вокруг. Стук копыт по полу был слишком громким, но тишина, доносящаяся из других мест вокруг, была оглушительной. Правда, было несколько забавно, как Барнабус произнес имя Грогара.

— Чертовски нелепо, — сказал Ливингстон в ответ Барнабусу. — Мы выше слухов и молвы, Барнабус. Она даже не обычный единорог, не говоря уже о всемогущей ведьме, какой ее выставляют слухи. Слухи — мощное оружие, если использовать их против слабоумных.

— Значит, моей милой сестренке конец, она…

— Заткнись, ты, дубина! — зашипела Берти. — Убирайся восвояси, ты, большая морщинистая скотина

Барнабус расхохотался, неистовый звук эхом прокатился по затемненным коридорам. Мун Роуз, слабо хныча, прижалась к боку Пеббл. Мгновение спустя Сумак заметил, что темнота стала еще темнее, а свет единорогов, в том числе и его собственный, казался чуть тусклее. Как-то ослабел. Это наблюдение вызвало у него сильное чувство тревоги.

— Мне не очень нравится эта темнота, — пробормотал один из сопровождавших их единорогов. — Похоже на колдовскую тьму.

— Какое-то заклинание страха низкого уровня, — сказал в ответ другой единорог. — Любительская работа. Действует только на слабоумных. Мы не слабоумные.

Сумак позволил увести себя за собой, не зная, к чему. Что-то было не так, но невозможно было сказать, что именно и как именно. Магия казалась слишком сильной для того, чем она была, слишком могущественной. Этот ужас мог казаться незначительным, но магия, лежащая в его основе, таковой не являлась. В это кризисное время Сумак держал свои мысли при себе, чтобы не отвлекать взрослых, которым он доверял, что они знают, что делают.

Это были способные, грубые и готовые типы; зачем бы еще его сюда прислали?

— Я чувствую магию снов. — Мун Роуз прошептала это почти носовым хрипом.

— Магию снов? — Ливингстон приостановился, растерявшись, но продолжил идти. — Интересно, принцесса Луна здесь?

— Нет. — Покачивая головой из стороны в сторону, Мун Роуз прижалась к Пеббл. — Это плохо.

Именно в этот момент Сумак понял, что магическое чувство Мун Роуз отличается от его собственного. Возможно, оно более утонченное или более целенаправленное. Он чувствовал магию, но не мог понять, что это магия снов. Это пугало его, как обычно пугает неизвестность, и он чувствовал, как понемногу уходит его решимость. Ему захотелось, чтобы Октавия была здесь: она бы знала, что делать, она бы поняла. Она накрыла бы его глаза холодной мокрой тканью и заговорила негромким, ободряющим тоном, приносящим столь необходимое успокоение. Сейчас ему нужно было оказаться подальше от незнакомых пони, среди знакомых — нужно было, чтобы ужас закончился.

Но поскольку Мун Роуз чувствовала магию снов, казалось, что этот кошмар только начинается.

* * *

Ничего не работало. Лифты не работали. Аварийное освещение не включалось. Было тихо, слишком тихо, и Сумак ощущал странные всплески магии за пределами своего восприятия. Казалось, что-то происходит, хотя никто не знал, что именно. Собралась небольшая группа, готовая отправиться в бункер, но от этого плана пришлось отказаться из-за барьера непроницаемой тьмы.

— Был отдан приказ отступить и перегруппироваться, — сказал пегас тихим, тягучим голосом. — Где все пони?

— Не уверен. — В голосе Ливингстона не было обычного спокойствия. — Если бы там был бой, можно было бы подумать, что мы что-то услышали. Слишком тихо. И эта темнота…

— Это магия снов, — сказала Мун Роуз. — Это не по настоящему. Вот почему свет не работает.

— А что может это сделать? — спросил единорог.

— Точно не знаю, — ответил Ливингстон, — но меня беспокоит, что мы скоро это узнаем.

— В полу нет вибраций.

— Пеббл, милая, что ты имеешь в виду? — Ливингстон, теперь уже весьма обеспокоенный, уделил кобылке все свое внимание.

— Все вибрации исчезли. Совсем пропали. Звук заставляет пол вибрировать. Просто разговор вызывает вибрацию. Не думаю, что большинство пони могут это почувствовать, но я могу. И все стало неподвижным, вместе с тишиной. Я не знаю, что это значит, но мне это не нравится. Это место никогда не бывает спокойным.

— Все пони, будьте начеку. — Усы Ливингстона дрогнули, указывая на то, что его внутреннее самообладание дрогнуло. — Сначала Мун Роуз, а теперь Пеббл. Их странные чувства пытаются нам что-то сказать.

* * *

Гнетущая, почти удушающая тишина, словно саван, нависла над всеми, застывшими в ожидании. Ливингстон вышагивал, а Барнабус и Берти берегли силы. Грифон, сидевший за столом, бесконечно открывал и закрывал цилиндр револьвера, снова и снова, его когтистые пальцы двигались с удивительной ловкостью.

В этой комнате не было окон и только одна дверь — она напоминала банковское хранилище.

Теперь даже Сумак ощущал ту самую неестественную неподвижность, о которой говорила Пеббл. Не было слышно ни звука, и ничто из того, что происходило снаружи, не вызывало ни малейшего возмущения. Наверняка снаружи происходят ужасные события, и эти ужасы должны производить какой-то шум. Взрывы должны были заставить здание содрогнуться, но ничего не было. Мир застыл в неподвижности, и это было неестественно.

— Никто не пришел к нам, — пробормотал грифон, щелкая револьвером. — Сколько же моих товарищей мне придется похоронить утром?

Не было произнесено ни слова. Слова грифона звучали как-то странно, словно они тоже пытались преодолеть тишину. Сумак пытался уловить природу действующей здесь магии, но никак не мог сосредоточиться, чтобы хоть что-то уловить. Пеббл и Мун Роуз прижались друг к другу, и земная кобылка пыталась утешить маленькую стройную единорожку.

И тут в мозгу Сумак что-то щелкнуло, и в этой магии появилось знакомое ощущение. По его шерсти во многих местах потекли крупные капли пота, кожа головы стала влажной, а во рту пересохло от холодного, липкого ужаса, леденящего кости. Он знал эту магию; он чувствовал ее раньше, но не мог вспомнить, когда именно. Вместе с воспоминанием об этой магии пришло воспоминание о боли — нет, агонии. От глубокого чувства беспомощности у него подкосились колени, а вокруг задних копыт растекался все увеличивающийся круг блестящей желтой жидкости.

— Бедняга обмочился, — сказала Берти, поспешив к Сумаку. — Спокойно, парень. В этом нет ничего постыдного. Иди сюда, и пусть старая Берти поможет тебе справиться.

Но Сумак не двигался. Он не мог пошевелиться. Когда паралич овладел им и усугубился, в темном углу комнаты появилась фигура, окутанная клубящейся тенью. Тьма озарилась зеленым колдовским огнем, и тут же произошло множество событий — так много, что Сумак потерял им счет.

* * *

Первым среагировал грифон: двигаясь со сверхъестественной кошачьей скоростью, он направил револьвер на незваного гостя, но выстрелить так и не успел. Тонкий зеленый луч пронесся по комнате, ударил в него, и тут же почувствовался сильный запах гнилого мяса. Пронзенное лучом тело грифона сжалось, один раз дернулось, и пистолет выпал из его когтей, а из тела поднялся слабый серебристый контур, почти грифонообразный. В мгновение ока труп упал на пол.

Ливингстон начал было поднимать тревогу, но тонкая зеленая полоса магии обвилась вокруг его горла, одновременно заглушая и удушая его. Его глаза выпучились, крылья хлопали и хлопали по бокам, но пегас не мог защититься от жестокой, медленной пытки, вызванной заклинанием, медленно убивающим его.

Словно поднимающийся пар, уходящий призрак грифона растворился в небытии.

Перед Сумаком выросла целая стена тел, и его вместе с Пеббл и Мун Роуз оттащили в дальний угол. Ливингстон рухнул на пол, все еще задыхаясь от заклинания, и его вывалившийся язык шлепнулся на кафель. Барнабус и Берти бросились на незваного гостя, но Сумак не мог видеть, что происходит.

Берти была поймана в воздухе, а затем смята, как газетная бумага. Ее тело исказилось в неестественные, ужасные формы, конечности согнулись так, как не должны сгибаться, а крики неистовой агонии оборвались, когда ее шею сжало, как гармошку. Барнабус закричал, кипя от ярости, но и его заставили замолчать. Тонкий зеленый луч прожег его насквозь, и, подобно грифону, его жизненная сила вырвалась из смертной плоти.

Прежде чем серебристый контур исчез, он взмахнул ногой, грустно прощаясь со своей сестрой.

— Ты видел, на что я способна, — произнес холодный женский голос. Отдай мне жеребят, и я милостиво позволю тебе жить. — Конечно, лжеаликорны, которые бродят по зданию, все равно наверняка убьют тебя. Они все очень безумны. Бредовые сумасшедшие, все до одного.

— Думаю, я говорю за всех нас, когда говорю, что мы предпочли бы умереть, — ответил единорог.

— Правда? Неужели так и должно случится? Как раздражающе неудобно. Все эти заклинания и поддержание тишины действительно очень истощают. Как будто… вы не понимаете, на что мне пришлось пойти, чтобы все это провернуть. Этим сумасшедшим лжеаликорнам приходится обыскивать комнату за комнатой, чтобы найти вас. Неужели ты не благодарен за все, что я сделала, чтобы спрятать тебя от них? Как оскорбительно!

Стоя вплотную друг к другу, пони, образовавшие живую стену, не двигались. Они не сдвинулись с места. Ни одно колено не подкосилось, ни одно ухо не оттопырилось в знак покорности, и каждая верхняя губа оставалась неподвижной. Не было ни ответа, ни переговоров, ни отступления даже перед лицом забвения. Это был урок, который Сумак сможет осознать только позже, но сейчас он был не в состоянии его понять.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказала кобыла в теневом одеянии. — Умрите… все вы, умрите.

Потянулись нити тошнотворной зеленой дымки, и один за другим стойкие защитники повалились на пол, корчась в конвульсиях, с пеной у рта, когда кровь хлынула из их глаз, ушей и носов. Теперь, к ужасу Сумака, остались только он, Пеббл, Мун Роуз…

И его мать.

* * *

Десятки погибли за считанные секунды, а кобыла, вторгшаяся в дом, не выглядела обеспокоенной случившимся, даже в малейшей степени. Она на мгновение остановилась, глубоко вздохнула, обновила несколько своих заклинаний, прибегая к ним по мере необходимости, а затем обратила внимание на трех жеребят, которые трусливо жались в углу.

— Они все ближе, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Минутку, пожалуйста. Будьте терпеливы. Я займусь вами через минуту, но только после того, как определю, насколько мне угрожает опасность.

Сумак не мог ничего чувствовать, его магические чувства были практически подавлены, и он чувствовал себя полностью отрезанным от мира. Но кое-что он все же смог определить, даже несмотря на сжимающий кишки ужас. Его мать была могущественной, умной и хитрой. По длине ее рога, который, как он был уверен, каким-то образом удлинился, плясало тошнотворное зеленое сияние. Черные тени вихрились вокруг ее тела, а копыта не касались пола. Каким-то образом, двигаясь, она оставалась в сантиметре или около того над плиткой, ее копыта никогда не ударялись и не издавали ни звука.

— Ну, это, конечно, все усложняет. Не думаю, что мне удастся уйти отсюда с призами. Неважно, я все равно смогу сделать то, что нужно. — Мать Сумака издала презрительное фырканье, и одна из ее идеальных бровей сложилась в презрительную дугу. — Эти глупые возвысившиеся аликорны пожалеют о том дне, когда вмешались в мои планы.

Когда мать отвлеклась и, несомненно, сосредоточилась на других угрозах, Сумак посмотрел на пистолет, лежащий на полу. Он все еще был заряжен. Вороненая сталь почти гипнотизировала. Сможет ли он это сделать? Что скажет его мать? Не кобыла перед ним, а его настоящая мать. Будет ли Трикси гордиться им? А Лемон Хартс и Твинклшайн? Он колебался, сомневался и понимал, что его возможности ограничены. Его мать, находящаяся всего в нескольких шагах от него, может отвлечься лишь на время.

Что бы сделал Тарниш?

Это был самый важный вопрос, который только мог придумать Сумак. Как бы поступил Тарниш? Он не мог спросить себя, как поступил бы Биг-Мак, потому что Биг-Мак нахмурился бы при одной мысли о том, чтобы причинить боль кобыле, но Тарниш, несомненно, сделал бы это без колебаний. Сумаку нужно было защищать кобыл, и сейчас, прямо сейчас, не было времени для простодушной доброты Биг-Мака. Ситуация была слишком сложной для простой доброты, и поэтому она требовала сложной доброты Тарнишед Типота.

Трикси тоже практиковала сложную доброту и говорила ему, что бывают моменты, когда правила не имеют значения, не действуют. Бывали времена, когда, чтобы выжить, нужно было быть грязным, нехорошим, двуличным, притворным, ничтожным, мерзким шулером — и Сумак был почти уверен, что сейчас как раз одно из таких времен.

Пока мать все еще отвлекалась, Сумак поднял пистолет… и передернул затвор.

Раздавшийся щелчок привлек все внимание матери.

Впервые жеребенок заметил страх в ее глазах, и это придало ему смелости.

— И что же ты, по-твоему, делаешь? — услышал он слова матери.

Эти слова вызвали такой ужас, что Сумак едва не выронил пистолет. Ему стоило большого труда удержать его, чтобы держать направленным на мать. Его учили уважать взрослых, слушаться. А теперь ему предстояло застрелить одного из них. И не просто взрослого, а в ту самую кобылу, которая его родила. Этот конфликт раздирал его изнутри: необходимость подчиняться, быть хорошим жеребенком была сильным побуждением, а его нынешние действия, его нынешнее поведение, он был совершенно уверен, что хорошие жеребята так не поступают.

Но иногда плохие жеребята выживали, а хорошие — нет.

— Приятно видеть, что тебе не досталась природная трусость отца. — Голос матери был глубокий, почти хриплый от обиды и ярости. — Я ненавидела твоего отца… ненавидела его… но этот его серебряный язык… он заставил меня полюбить его… потом появился ты, и я возненавидела вас обоих… его, навязывающего себя мне, и тебя… потому что ты напоминаешь о том, что он сделал!

Сумак понял, что ему остается сказать только одно, и сделал это, держа пистолет направленным на мать:

— Я ненавижу тебя еще больше.

— Не думаю, что у тебя хватит духу, — услышал он в ответ от матери, и ее полные ненависти слова сопровождались душераздирающим гоготом, подобного которому Сумак еще никогда не слышал.

Теперь Сумак оказался между молотом и наковальней, застряв между Пеббл и матерью. Мать только что заявила, что у него нет камушков, и это привело Сумака в ярость, которую он не мог ни переварить, ни постичь. С чего это мать взяла, что он трус? Теперь он оказался в затруднительном положении… У него не было другого выбора, кроме как доказать, что она ошибается. Это было делом принципа: никто не называл его трусом. Его мать должна была усвоить этот урок тяжелым путем — единственным, который имел значение. Этими неосторожными словами мать Сумака сама навлекла на себя беду.

Стиснув зубы, он с помощью телекинеза нажал на спусковой крючок.

Громовой рев почти оглушил Сумака, который только что застрелил собственную мать, чтобы уберечь Пеббл и Мун Роуз. Ослепленный вспышкой, он несколько раз моргнул, чтобы убрать из поля зрения пляшущие белые пятна. Телекинезом он больше не чувствовал пистолета: он выронил его, и это привело к дезориентации и разочарованию. Прищурившись, он попытался понять, какой ужасный вред он причинил матери.

К его ужасу, она все еще стояла. Она смотрела на него, и выражение ее лица выражало удивленную дрожь, хотя оно менялось, пока он наблюдал за ней. Пуля находилась прямо перед ее носом. Пеббл тяжело дышала, и это его отвлекало. Мун Роуз хныкала. Его мать, совершенно невредимая, казалось, преображалась, когда ярость овладевала ею. Ее лицо утратило всю красоту, все ощущение правильности, и она стала… чем-то другим. Чем-то чужим и не поддающимся описанию.

Она была чудовищем, его матерью.

— Знаешь, я бы отлупила твою маленькую задницу, как раньше, когда ты был маленьким, но не думаю, что это принесет мне пользу… Однако я знаю один способ причинить тебе боль, думаю… да… думаю, я знаю, как поставить тебя на место!

Застыв от страха, Сумак только и смог, что бросить на мать вызывающий взгляд. Оружие подвело его. Он сам себя подвел. Теперь, что бы ни случилось дальше, это ляжет на его холку, и он будет жить — или, возможно, умрет — с последствиями, которые непременно последуют. Логично было предположить, что если мать мучает его, то она не мучает Пеббл или Мун Роуз. Он и раньше подвергался пыткам, поэтому готовился к худшему, не зная, на что действительно способна его мать, но комната, полная мертвых тел, давала ему кое-какие представления.

— Они растят тебя благородным, — услышал он слова матери, когда она вышла вперед, возвышаясь над ним своей взрослой фигурой. — Как твоя мать, я считаю своим долгом научить тебя, как глупо быть благородным. Позволь мне продемонстрировать и показать тебе последствия твоих поступков.

Пеббл взвизгнула, когда ее подняли в воздух, удерживая за одно заднее копыто. Сумак, у которого кровь застыла в жилах, вспомнил, что Пеббл ужасно боялась, когда ее поднимали с земли. Иногда ее отец забывал об этом в моменты, когда был наиболее ласков, и приходилось извиняться. Зеленое пламя окружило Пеббл, и через мгновение раздался истошный крик.

К этому звуку Сумак оказался не готов: его громкость, его звучание. Пеббл кричала так, словно ее душа была разорвана на две части. Для Сумака это был самый ужасный звук, который он когда-либо слышал, и он ничего не мог сделать. Сколько он ни силился, его мышцы не реагировали. Словно его голова находилась слишком далеко от тела.

Это была его вина, это был его провал, и Пеббл теперь ужасно страдала из-за этого.

Что-то сломалось внутри, и он почувствовал, как ослабла магическая власть матери над ним. Она больше не боялась его, и не зря. Теперь он был послушным и покорным жеребенком. Когда магический паралич прошел, он рухнул на пол, свернувшись в клубок, и попытался вынести ощущение того, что его душа разрывается на части при каждом крике Пеббл. Глаза закрылись, кишки скрутило, мочевой пузырь во второй раз дал о себе знать.

— Теперь ты не такой благородный, правда? — спросила его мать, пока жестокие пытки Пеббл не прекращались. — Посмотри, каким слабым ты стал! Теперь ты не такой благородный!

Застонав, он закрыл уши копытами, но это ему не помогло. Мать закачала звук прямо ему в уши, и он чувствовал, как он эхом отдается в его сознании. Это было похоже на магию сновидений, на кошмар, только он бодрствовал — совершенно не спал. Голос Пеббл стал сиплым, и с каждым криком, с каждым воем, с каждым мучительным визгом она почти выла.

— Видишь, как хрупок благородный дух? — сказала его мать, ее голос был одновременно ледяным и властным. — Ты кричишь и кричишь, а он ничего не делает! Вообще ничего! Твои крики ничего для него не значат. Так же как и ты для него ничего не значишь. Если бы ему было не все равно, он бы все еще сражался. Посмотри на него, Пеббл… просто посмотри на него! Такой же, как его отец! Слабый, трусливый, его легко сломать!

Рыдая и сгорая от стыда, Сумак ждал, чем все закончится.

* * *

— Мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

Сумак чувствовал, что его голова зажата в тисках, и, как ни старался, не мог сосредоточиться на кобыле, которая только что украла часть его души. Его охватила слабость, тело болело, а в голове словно поселился пчелиный улей.

— Возвысившиеся аликорны приближаются. Они заберут тебя. Мои усилия здесь сегодня истощили меня, и я не могу взять тебя с собой. Мне будет трудно сбежать. Сумак, сын мой, ты нужен мне, чтобы остаться в живых. Используй свой серебряный язык… Эти лжеаликорны слабоумны. Легкая добыча.

Одурманенный, Сумак изо всех сил старался оставаться в сознании.

— Мне нужно всего несколько часов. Если ты умрешь, все это будет напрасно. Твоя душа, вся, включая ту часть, которую я только что вырвала, отправится в загробный мир. Поэтому мне нужно, чтобы ты остался жив, пока я не смогу безопасно поместить это в филактерий и должным образом отделить от остальной части твоей души. Будь умницей и не разочаровывай мамочку еще больше, чем уже сегодня, хорошо? Ты сможешь это сделать, мой никчемный, отвратительный жеребенок?

Когда он не ответил, мать привлекла его внимание магией, и раскаленная боль пронзила самые нежные и уязвимые части его тела, а сильнее всего — пах. Он не мог даже закричать — просто ничего не осталось.

— Ничтожество, — прошипела мать, повалив его на пол.

Он услышал стон Пеббл или, может быть, Мун Роуз, но определить это было невозможно.

Не сказав больше ни слова, его мать исчезла, превратившись в тусклую тень.

## Надежда приходит в странных формах и с еще более странными героями

* * *

Неестественный рассвет залил город Мэйнхэттен столь необходимым светом, и Тарнишед Типот вздрогнул, когда свет согрел его шкуру. Было чуть больше трех часов ночи, он не знал точного времени, но знал, что солнце не должно быть на горизонте в такое раннее утро. Если вмешательство в естественный порядок вещей беспокоило его, то тот факт, что принцесса Селестия была в таком отчаянии, нервировал его.

В один момент он работал на археологических раскопках в Балтимаре, в бухте Подкова, работая допоздна с Дэринг Ду, а затем, без предупреждения, его унесло магией в Кантерлот. Без всяких объяснений его почти сразу же переправили в Мэйнхэттен — но что-то было не так. Что-то было ужасно не так. Маленькой передовой армии, с которой его отправили, нигде не было видно, и он оказался совершенно один в городе, который в данный момент был зоной активных боевых действий.

Хуже того, к его ужасу и негодованию, Мод настояла на своем присутствии. Мод, будучи совсем беременной, не желала слушать доводы разума и требовала присоединиться. Он был в ярости, но теперь еще и напуган и встревожен, потому что от Мод Пай не осталось и следа. Не то чтобы она нуждалась в его защите, отнюдь нет, но она была нужна ему для собственного спокойствия.

Один, безоружный, без привычного оружия и щита, без союзников, Тарниш оглядывал суровый, трагический рассвет. Большая часть города была охвачена огнем. Далекие вспышки света свидетельствовали о сражениях магического характера. В город прибыло Вознесение вместе с королевой Бамблиной, а также множество других страшных врагов, пришедших на Мэйнхэттен в надежде заполучить колдуна Сумака.

У Тарнишед Типота были свои притязания на Сумака: жеребенок был главной частью счастья его дочери, и он был полон решимости вернуть его в целости и сохранности, насколько это позволяла ситуация. Оставшись один, на явно враждебной территории, не зная, куда идти и что делать дальше, он решил, что лучшим вариантом будет отправиться навстречу насилию. Оружие понадобится, и нужно будет присматривать все, что может пригодиться.

Приглушенный рев сотряс город, и земля задрожала под его копытами.

Он находился в финансовом районе, недалеко от железнодорожного вокзала, и, судя по вспышкам света, там, похоже, шли бои. Это было самое подходящее место для начала, и, кого бы он там ни нашел, он получит ответы. Любыми способами. Если по пути ему удастся спасти несколько жизней, он так и сделает, но он уже знал, что не может позволить себе отвлечься.

Будущее Эквестрии зависело от возвращения Сумака, и он сделает это…

Даже если это будет стоить ему Пеббл.

* * *

Именно так поступали простолюдины, когда их становилось слишком много: они строили города — места преступности, отчаяния и порока. Такие места, где воровство было необходимо, а худшее поведение вознаграждалось. Здесь быстро забывали об уважении к своим ставленникам и кормильцам. Эта выгребная яма сводила пони с ума; она заставляла их думать только о себе, о собственном выживании, и они отказывались от всех представлений об общем благе.

Данделия Лайон Луламун поджала губы и окинула окрестности суровым взглядом, собираясь с мыслями. Все шло не по плану: она была одна, без армии, которой могла бы командовать, без солдат, с которыми могла бы сбросить бремя тяжких дум, как и полагалось. Конечно, принцесса Селестия в этом не виновата — кто-то или что-то почувствовало их приближение и рассеяло их. Конечно, это была обманчивая надежда. Это было не более чем крестьянское восстание, которым теперь воспользовались монстры.

Еще до конца дня и те и другие будут поставлены на место.

Предпочтительнее — усыплены и избавлены от страданий, как и положено всем монстрам, жалким опустошителям цивилизации.

И, возможно, крестьян тоже, ибо их стало слишком много.

Как и следовало ожидать, вскоре к ней подошли чудовища. Называть их аликорнами было крайне неприятно. На мгновение она подумала о том, чтобы уничтожить их, но потом передумала. Эти безвольные, тупоголовые болваны могут оказаться полезными и привести ее именно туда, куда она хотела. Пока же она сдерживала свой огонь, улыбаясь самой коварной улыбкой, которую предпочитали ее двоюродные родственники, Дарки.

— Он сказал, что ты придешь. — Голос жеребца-аликорна был пронзительным и звучал так, словно ему было больно. — Он почувствовал твое появление. Может быть, ты пойдешь спокойно, чтобы он мог поговорить с тобой?

— У него есть мой внук, Сумак? — спросила она, обдумывая свой следующий шаг.

— Нет. — Это слово прозвучало как постыдный стон. — Нет. На данный момент местонахождение колдуна неизвестно.

Ужасная гримаса исказила лицо Данделии, но она быстро пришла в себя. Эти… чудовища были надменны. Высокомерны. Возомнили себя богами. Считали себя непогрешимыми. И все же они потеряли свой приз — ее внука. Ей нужно было не терять рассудок, если она хотела использовать этих идиотов-простаков, этих лжеаликорнов. Убив этих двоих прямо здесь и сейчас, она ничего не получит. Если она позволит им, они отведут ее к остальным, и тогда она сможет убить их всех.

Ей придется потрудиться, чтобы не получить от этого никакого эквивалентного удовлетворения, но она постарается.

О, она попытается.

— Ты отведешь меня к нему?

— Конечно, дочь Арктура Капеллы Лайон Луламун. Он все еще надеется, что ты станешь его союзницей, как когда-то твой отец.

Она вздрогнула при звуке имени отца и его мыслях о нем.

— Без Арктура все это было бы невозможно. Идемте, леди Луламун, мы не желаем вам зла. По крайней мере, пока. Господин Маринер очень хочет вас видеть.

* * *

— Принц Гослинг?

Твинклшайн, дезориентированная и слегка ошарашенная, обнаружила, что осталась одна. Всего несколько мгновений назад она стояла между принцем Блюбладом и принцем Гослингом, а Найт Лайт был прямо за ней. Они исчезли, и не только они, но и вся передовая армия. Она была совершенно одна, не считая своего топора, в незнакомом городе.

— Ваше Королевское Придурковство, где вы?

Принц Блюблад не ответил, но этого и следовало ожидать.

— Тарниш? Мод? Мама Трикси?

Неуверенная, встревоженная, она все крепче сжимала свой топор в телекинетической хватке.

Между делом, проносясь среди мчащихся фотонов, ныряя в многочисленные квантовые туннели, она почувствовала мощное возмущение в магии, которая приводила их в движение. Что-то пошло не так, если не сказать больше, и теперь она была здесь, совсем одна, без своих спутников.

Это ничего не меняло: ей все равно нужно было найти Сумака.

Она дала слово.

Глаза щипало от едкого дыма, и она чувствовала дуновение горячего ветра. Горело очень много вещей, и никто их не тушил. Ее окружали кирпичные здания, судя по всему, более старые, и, хотя она слышала крики вдалеке, других пони не было видно. Это было довольно тревожно.

Земля под ее копытами задрожала, когда что-то взорвалось, где-то далеко, вне пределов ее видимости.

* * *

Груда тел оказалась весьма показательной. Здесь были шмели, гарпии, рапторы, чейнджлинги, испорченные бамблами, и, конечно, мертвые пони. Среди них были как приспешники Грогара, так и известные враги Эквестрии. Опасные враги, несомненно. Шмели — это заклинатели разума, обладающие опасными жалами, магией, влияющей на сознание, и страшным алхимическим оружием. Гарпии тоже были злобными, угрожающими, с острыми когтями, зубами и взрывоопасными яйцами. Из всех трупов хищники беспокоили Тарниша больше всего, поскольку они обладали хитростью, не уступающей его собственной.

Остановившись на месте, он огляделся вокруг и оценил обстановку. Бой у вокзала, похоже, закончился, огни больше не мигали, а разбросанные трупы были теперь рассказчиками, неподвижными, молчаливыми актерами, немыми свидетелями драматической схватки. Тарниш чувствовал неправильность чего-то рядом, неестественность мерзости с расщепленной душой.

Что-то в его друидической природе чувствовало отвращение, и волосы на шее зашевелились.

— Видите, я благодетель, — раздался рокочущий голос изнутри вокзала. — Разве вы не видите, как я вас спас? Покорись мне, делайте, что я говорю, выполняйте мои приказы, и вы освободитесь от уз племени, как когда-то освободился я.

Услышав это, Тарниш сузил глаза и навострил уши.

— Я предлагаю вам божественность… Почему вы сопротивляетесь мне? Почему вы боитесь меня? Я пришел освободить вас. А теперь успокойтесь, пока мы ждем моих товарищей.

Стоя среди кучи трупов, Тарниш размышлял, не знает ли лжеаликорн, которого он почувствовал, что-нибудь о Сумаке, Пеббл и Мун Роуз. Один, без оружия, без Фламинго, он не был уверен, что сможет сразиться с сильным магом в бою. Аликорны, ложные или настоящие, были очень опасны. Он знал истории, знал донесения разведки; ужасы Восхождения, в которые они превратились, были невероятно опасны. То, что он знал, заставляло его колебаться. Сражаться с колдунами, заклинателями и волшебниками — не его конек. В большинстве случаев он был лишь отвлекающим маневром, поскольку именно Винил разбиралась с волшебниками-изгоями и теми, кто творил заклинания.

Если бы он пошел туда, ему пришлось бы импровизировать.

Он глубоко вздохнул и на некоторое время задержал дыхание, а затем выпустил его в виде покорного вздоха.

Нужно было спасать пони; он не мог уйти от этого, к тому же можно было получить ценные сведения. Этот лжеаликорн может оказаться кладезем информации, хотя, возможно, придется повозиться. Нет, он понимал, что должен это сделать, хотя и знал, что это рискованно и он понятия не имеет, как это провернуть. Принцесса Селестия четко поставила перед ним задачу: любой ценой вернуть Сумака и, если представится возможность, спасти невинных и беспомощных.

Он еще раз огляделся по сторонам, надеясь найти что-нибудь полезное — магазин спортивных товаров или что-нибудь еще, хоть что-нибудь. Если бы у него была клюшка для гольфа или что-то в этом роде, это было бы лучше, чем ничего. Или хоккейная клюшка. Даже крышка от мусорного бака могла бы пригодиться. Но беглый осмотр окрестностей выявил очень мало.

— Ммм, — пробормотал он, почти, но не совсем, оттягивая момент. — Ну, все, я пошел.

## Подкопытные

* * *

Как раз в тот момент, когда Тарнишед Типот вошел во внешний двор Финансового вокзала Мэйнхэттена, восходящее солнце начало колебаться. Встревоженный этим зрелищем, он застыл на месте, изумленный и даже немного испуганный. Солнце мерцало, как лампочка во время перебоя в сети, как будто собиралось потемнеть, и двигалось так, как не должно двигаться солнце: на север и юг, вверх и вниз, на восток и запад, а на какое-то время даже зигзагами.

Все это было то, чего не должно делать солнце.

Оказавшись умнее многих, он понял, что кто-то пытается отобрать контроль над солнцем принцессы Селестии. Возможно, перемещение солнца по миру и ранний, неестественный рассвет сделали его, а вместе с ним и принцессу Селестию, весьма уязвимыми. Над ним, словно раскаленный добела мрамор, кружилось солнце, и на несколько секунд он подумал, не наступил ли конец света.

Одна мысль о конце света выводила его из себя.

А может, и злость.

Хорошо, что у него не было проблем с гневом…

Нет, у Тарнишеда Типота были проблемы с гневом. Они просто не уживались вместе. Они не могли находиться в одной комнате. Они не могли смотреть друг на друга. Повернув голову, он прислушался. Конечно, лжеаликорн на вокзале все еще пытался успокоить своих пленников — а они наверняка были пленниками, раз Тарниш его слушал. Навострив уши, он прислушался еще немного, но его внимание отвлекло солнце, покачивающееся на ветру и пытающееся подняться.

На вокзале царил беспорядок: окна и фонари были разбиты. Это означало, что на полу валяется стекло, опасное, ужасное стекло, которое может порезать его стрелки. Стекло, которое он мог бы использовать, чтобы как-нибудь испортить жизнь кому-нибудь из пони, если бы представилась такая возможность. Одна из передних колонн возле центрального входа была разбита и рухнула. Поезд стоял на рельсах, судя по всему, готовый к отправке, готовый к утренней поездке… которая, несомненно, сегодня задержится. А может, это был "Полуночный спецрейс", потому что финансовый район Мэйнхэттена работал в любое время суток — сектор, который никогда не спал.

Что касается массивных часов, стоявших дозорным во внешнем дворе, то они остановились чуть раньше двух сорока пяти. Он взглянул на них, чтобы узнать время, и был разочарован полным отсутствием хода. Лжеаликорн все еще горланил, все еще ораторствовал, произнося всевозможные красивые слова, которые приводили Тарниша в ярость.

Пора было заткнуть ему рот — возможно, навсегда.

* * *

Когда Тарнишед Типот вышел на сцену, он сделал это со всей своей развязностью. Помня о разбитом стекле — нехорошо, когда твоя властная походка прерывается разрезанной стрелкой, — он утверждал свое природное превосходство способом, который в прошлом никогда не приносил успеха, но он никогда не оставлял попыток. Октавия настаивала, что уверенность — это вопрос презентации, поэтому он работал над своими драматическими выходами в надежде укрепить свое хрупкое эго.

Лжеаликорн, стоявший на помосте над фонтаном, сделал паузу.

Когда они встретились взглядами, было дано миллион страшных обещаний, по крайней мере, так казалось Тарнишу. Он хотел, чтобы так оно и было. Что-то в неестественности лжеаликорна нервировало его, выводило из равновесия, вызывало тревогу и тошноту. Это было существо, которое не должно существовать, и ему нельзя было позволить существовать. Это было извращение естественного порядка вещей.

— Ты пришел за защитой? — спросил лжеаликорн. — Покорись мне, и обретешь приют. Скоро, когда придут мои товарищи, мы уедем на поезде, и начнется новая жизнь. Присоединяйся к нам.

— Нет. — Тарниш дал понять свои чувства простым отказом.

Там было довольно много зрителей; стадо перепуганных пони, все они замерли и в ужасе прижались друг к другу. Тарниш оглядел их, пытаясь быстро сосчитать по головам, и определил, что их около сотни. Сотня тех, кто тоже может стать неестественной мерзостью, лжеаликорнами. Сотня или около того потенциальных новых угроз для Эквестрии и всего мира в целом.

— Преклони колени передо мной, и я дам тебе новую жизнь, свободную от родовых уз. Покорись и повинуйся, и ты тоже сможешь стать таким, как я. Богом…

— Знаешь, — перебил Тарниш, — однажды я уничтожил одного бога. А другому я поставил синяк под глазом. Теперь он мстит мне и вроде как украл мою дочь. Не говори со мной о божественности, боги истекают кровью, и я это видел.

Морда лжеаликорна дернулась, а крылья захлопали по бокам:

— Я просто хочу дать тебе будущее. Ты можешь разделить мое будущее. Мы все можем стать богами, свободными существами, способными к самоопределению. Свободными от племенных уз. Никакой лотереи рождения, предопределяющей наши жизни, судьбы и состояния. Пожалуйста, подчинись мне. Я нахожу то, что ты делаешь, весьма возмутительным. В отличие от своих собратьев, я умею лучше контролировать свой гнев, поэтому я здесь и пытаюсь спасти эти бедные души.

— Забавно, — ответил Тарнишед, — но именно поэтому я здесь. Чтобы спасти этих пони от тебя. Они знают о высоком проценте неудач? О привнесенном безумии? Неужели ты думаешь, что являешься подходящим примером конечного продукта, который ты можешь предложить…

— Заткнись! — раздался страшный звук, когда лжеаликорн скрежетнул зубами, и его голос стал невероятно пронзительным. — Заткнись! Ты должен заткнуться! Из-за тебя приходит гнев! Ярость! Тысяча голосов кричат! Я почти заставил их замолчать! ЗАТКНИСЬ!

Сузив глаза, Тарниш не был уверен, что это последнее "заткнись" было обращено к нему.

— Нет… нет… не крики… не крики…

— Сколько душ было украдено, чтобы сделать тебя тем, кто ты есть? — спросил Тарниш.

В ответ лжеаликорн обхватил морду крыльями и зарыдал.

— Убирайтесь, — сказал Тарниш толпе, надеясь, что они убегут, пока у них есть шанс.

— Не двигаться! — Теперь голос лжеаликорна был невыносимо пронзительным, почти как у жеребенка, прижавшего копыто к огню. — Вы нужны! Каждая душа нужна! Если мы продолжим перестановку, то найдем правильную комбинацию, и все кусочки встанут на свои места! Вот почему нам нужен колдун! Если мы распределим его между нами, мы сможем стать целыми. Ты можешь стать целым! Уже не просто частью пони, а целым аликорном… БОГОМ!

— Ты не такой уж и бог…

— Заткнись! — закричал лже-аликорн, от его голоса все на вокзале задрожало. — Делиться — значит заботиться… делиться — значит заботиться… делиться — значит заботиться… Мы должны делиться своими душами и соединять их во имя общего блага. Было больно, когда у меня отрывали часть души, но это была хорошая боль! Великая боль! И теперь у меня есть души других! Я никогда не буду один! НИКОГДА НЕ ОДИНОК! Я — армия, усиленная душами многих! — Пока жалкое существо бредило и восторгалось, оно также рыдало. — Принципы дружбы Твайлайт Спаркл могут сделать меня целым! Маринер обещал!

Почувствовав удобный момент, Тарниш медленно и осторожно двинулся вперед.

— Когда-то я был таким же, как они, — бормотал лже-аликорн. — Напуганным. Смущенным. Неуверенным. Я не хотел подчиняться. Но Маринер заверил меня, что я посмотрю на мир по-другому. Мне вырвали часть души. Было больно… больно… больно, как ни в чем не бывало. Боль… хорошая боль. Прекрасная боль. Боль в том пустом месте… нет слов… нет слов… — По щекам жалкого существа потекли слезы, и оно уставилось на Тарниша пустым взглядом. — ПУСТАЯ ДЫРА ДОЛЖНА БЫТЬ ЗАПОЛНЕНА!

Во время атаки лжеаликорна раздалось множество криков, и все произошло одновременно, как бывает при хаосе. Толпа с криками разбежалась в разные стороны, каждый пони сам за себя, а лжеаликорн стрелял в них, пока Тарниш наблюдал за происходящим, не в силах что-либо сделать, чтобы остановить его.

Смерть наступила быстро, с огромной скоростью и внезапностью.

Когда безумное чудовище направило свой рог в его сторону, Тарниш бросился в укрытие и перемахнул через перила лестницы, не заботясь ни о падении, ни о внезапной остановке в конце. Он почувствовал, как телекинетический заряд пролетел в нескольких сантиметрах от его позвоночника, и жар, исходивший от магического взрыва, обжег его плоть. Он упал на несколько метров, но приземлился удачно, его длинные ноги сгибались, как пружины. Теперь Тарниш, как никогда раньше, понимал, на какие груды трупов способен этот лжеаликорн.

Крики… так много криков.

Тарниш огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь — чего угодно, — что могло бы ему помочь. Здесь велись строительные работы: строительные леса, тяжелое оборудование, инструменты, банки с краской, но ничто не привлекло его внимания. Мезонин переделывали, и, судя по всему, так же переделывали и площадку, ведущую в подземку.

И тут Тарниш увидел это. Его сердце едва не остановилось. На полу лежал заклепочный пистолет, все еще подключенный к машине, которая приводила его в действие. Но между ним и заклепочником было море битого стекла из разбитого светового люка наверху. Из светового люка теперь выбирались пегасы, некоторые из них несли земных пони и единорогов. Этот момент доброго мужества вселил в него надежду и напомнил, за что он борется.

В кладовке под внушительной мраморной лестницей лежал аварийный пожарный шланг и клапан подачи воды. Этого было мало, но он должен был это сделать, это было все, что у него было на данный момент. Дотянувшись телекинезом до стеклянной витрины, он разбил ее, рассыпав на пол еще больше стекла, и начал вытаскивать свернутый шланг. Затем, стиснув зубы, он сильно дернул за вентиль подачи воды, чтобы заставить латунное колесико вращаться.

Шланг ожил с неожиданной быстротой, и ему с трудом удалось удержать его.

Тарниш боролся со шлангом, не зная, хватит ли у него сил, но он не стал уменьшать поток воды. Нет, он открыл вентиль до упора и собирался бороться с трудностями, как только мог. Хлынувший поток воды унес стекло, затопив при этом пол. Тарниш увидел, как фальшивый аликорн заходит за угол, где нижняя часть лестницы сходится с полом, и в порыве вдохновенной жестокости направил шланг на разбушевавшегося психопата.

Безумное создание было сбито с копыт, что дало толпе шанс убраться восвояси. Тарниш наблюдал за тем, как они бегут к выходу, многие из них оставляли за собой кровавые отпечатки копыт. К ужасу Тарниша, аликорн начал приходить в себя и, как ни удивительно, встал на ноги, хотя ему пришлось упереться в сокрушительный поток воды.

Это казалось невозможным.

Не зная, что делать дальше, Тарниш продолжал поливать своего врага, продвигаясь к заклепочной пушке. Конечно, раскаленные заклепки могли причинить вред. Хотя он никогда не работал с заклепочником, однажды он ударил отбойным молотком по врагу, так что у него был опыт работы с тяжелым оборудованием. На полу все еще валялось стекло, хотя и не так много, так что ему приходилось быть осторожным. Все больше пони убегали, некоторые из них спускались в туннели метро. Тарниш понял, что ему не нужно побеждать в этой схватке — просто нужно было занять псевдоаликорна, чтобы пони смогли убежать.

Аликорн выпустил магический заряд, но не в Тарниша, а в клапан потока, который взорвался. Вода хлынула из трубы, и Тарниш, все еще державший шланг, вздохнул от досады, когда тот обмяк — последнее, чего он хотел, имея дело с более крупным, более опасным и более способным противником. То, что шланг ослаб, разозлило его, а еще он почувствовал себя неуверенно… неполноценно, что ли. Посмотрев на капающую с него струйку, он нахмурился и отбросил шланг в сторону.

Когда псевдоаликорн начал стрелять в него, Тарниш был вынужден бежать, чтобы укрыться. Он пошарил по сторонам, но, похоже, особого места для укрытия не было. Один взрыв прошел слишком близко и оставил кратер в полу в нескольких сантиметрах от его задних копыт. Он должен был сердечно поблагодарить Винил за упражнения с боевой стрельбой, где она стреляла в него, не сдерживаясь. Конечно, и Октавия, и Мод были огорчены этим занятием, но сейчас оно спасало его. Он должен был выжить, чтобы потом злорадствовать по этому поводу — возможно, если представится такая возможность.

Один из взрывов задел его хвост, который не только стал немного короче, но и теперь вонь горящих волос щекотала Тарнишу нос, грозя заставить его чихнуть. Эти телекинетические взрывы были грубыми, не особо магическими, но тем не менее опасными. Ужасающее трение от их силы почти превращало их в огненные взрывы. Еще одна вспышка задела его задницу, проскочив прямо над местом, куда его когда-то давно ранили, и он почувствовал, как сходит кожа.

Да, он задолжал Винил завтрак в постель за те учения с боевой стрельбой.

— КАК ТЫ ЕЩЕ ЖИВ? — пронзительно закричал лже-аликорн, голос его был каким-то жеребячьим.

Не желая отвечать, Тарниш помчался к продуктовому дворику, надеясь найти укрытие и, возможно, что-нибудь острое.

* * *

— КУДА ТЫ ДЕЛСЯ?

Присев под прилавком, Тарниш услышал зловещий хруст кошмарно жесткой мерзости, приближающейся к нему. Его задница ощутимо болела, но сейчас с этим мало что можно было поделать. Как бы ему ни хотелось сесть в ванну с прохладной водой и успокоить свои горящие ягодицы, сейчас было не время. Какое-то время он точно не сможет сидеть, а из-за того, что травма находится в таком месте, сходить за кустик будет довольно затруднительно.

Никто не стрелял ему в задницу и не выходил сухим из воды, никто.

Но сейчас было не время злиться, а время поквитаться. Принюхавшись, Тарниш почувствовал запах подгоревшей еды и горячего масла из фритюрницы. Навострив уши, он прислушался: лжеаликорн приближался все ближе, ближе и еще ближе. До фритюрницы было всего полметра, однако там он мог оказаться на открытом месте. Он ждал, не двигаясь, стараясь не думать о боли в заднице, и позволил лжеаликорну подойти еще ближе — рискованный шаг. Потянувшись телекинезом, он выхватил из кастрюли металлическую ложку и швырнул ее в заднюю часть кухни.

— ТЕПЕРЬ ТЫ МОЙ!

Не зная точного местонахождения врага, Тарниш бросился к жаровне. Он поднял корзину, развернул ее, и кипящий горячий жир забрызгал его шерсть, обжигая и оставляя десятки красных волдырей. Что касается фальшивого аликорна, то он был тут же, у стойки, всего в метре от него, и Тарниш швырнул корзину для жарки, наполненную подгоревшей черной едой, прямо в него.

Раздалось ужасное шипение, когда корзина столкнулась с мордой псевдоаликорна, и существо закричало, обливаясь кипящим горячим маслом, которое струйками стекало по его шее. Один глаз лопнул, так как желе внутри закипело, и визжащее и вопящее существо замахало на морду крыльями, пытаясь остановить жжение.

Тарниш как раз собирался бросить вторую корзину, когда его враг исчез.

Рефлекторная телепортация?

При всей своей силе лжеаликорн не выглядел особенно искусным в магии. Он ждал, прислушиваясь, напрягая уши, чтобы услышать. Бой еще не закончен, счеты не сведены, а Тарниш все еще обижался, что его снова ранили в задницу, и это обнажило худшие стороны его мстительной натуры. Он слышал крики и плеск, но не был уверен, где именно. Теперь была его очередь в этой игре в прятки.

Поморщившись, он посмотрел на свои жирные ожоги и быстро отвернулся. От них останутся шрамы, а может, и залысины. Жир все еще обжигал его, горячие брызги, которые обрушились на него, все еще жарили его плоть, и в данный момент он мало что мог с этим поделать.

* * *

Конечно, псевдоаликорн отступил к фонтану, это было логично. Тарниш заглянул между двумя огромными растениями в горшках, которые служили ему укрытием, и наблюдал, как ужасное чудовище катается и барахтается в воде. Находясь в безопасности, по крайней мере на данный момент, он спокойно обдумывал свои действия. Вода была мокрой, а электричество — ужасной и неумолимой госпожой. Его глаза перебегали с места на место, осматривая разрушенный вестибюль вокзала, и он надеялся найти подходящий источник электричества, который можно было бы использовать.

Над ним с разрушенного потолка свисал электрический кабель, от которого питался верхний декоративный светильник. Он ненадолго задумался о том, как поживает принцесса Селестия, как идет ее борьба за контроль над солнцем, а затем с ледяным спокойствием выдернул электрический шнур из светильника. Небрежным движением он швырнул шнур в фонтан неподалеку, где его враг все еще метался, пытаясь остановить ужасное жжение.

В холле раздался пронзительный вопль, а в фонтане псевдо-аликорн застыл, и по его телу и крыльям заплясали голубые дуги. Тарниш с невыносимо самодовольным выражением лица расценил это как с трудом одержанную победу. Аликорн или нет, но такой удар током был смертелен. Органы сварились бы, артерии вскипели, а клетки мозга разлетелись бы как попкорн.

В нескольких ярдах от него в стене раздалось шипение, хлопок, а затем взрыв. Когда Тарниш облизнул губы, электрическая дуга прекратилась, и из фонтана начал подниматься лжеаликорн, распаренный и частично прожаренный. Один глаз был испорчен, морда представляла собой кошмарную маску из вареного мяса, губы отсутствовали, оставались видны зубы, а ушей не было.

Но оно было очень живым и злым.

Очень злым.

— Что ж, — сказал себе Тарниш, — все могло сложиться и лучше.

* * *

Один взрыв разрушил машину, питавшую заклепочную пушку, и Тарниш был вынужден продолжать двигаться, чтобы не быть уничтоженным. Его стрелки горели, и каждый шаг превращался в агонию, когда маленькие осколки стекла впивались в чувствительную плоть. Аликорны, даже ложные, были крепкими, невероятно крепкими существами, и они не любили, когда их жарили в жире и били током. Теперь он сомневался, выживет ли он после этого.

По крайней мере, часть толпы спаслась, возможно, больше половины. Он не знал, выживут ли они в городе, и не мог об этом беспокоиться, потому что был слишком занят тем, чтобы выжить здесь. Он бежал то влево, то вправо, то в одну сторону, то в другую, но никогда не двигался по предсказуемому пути. Мимо него проносились мощные заряды телекинетической магии, от некоторых из которых он чувствовал обжигающий жар.

Он подумал, не обратиться ли к своей друидической магии, но опасался, что это может принести больше вреда, чем пользы. Ее нельзя было контролировать, ее можно было только высвободить, а он не был уверен, что сейчас готов к подобным катастрофам. Он был голоден, испытывал боль и усталость. Когда он спал в последний раз? Он засиделся допоздна, работая ночью, как это часто бывало. Когда он спал, ему снился Скайрич, так что сон не стоял на первом месте в его списке приоритетов.

Это была общая проблема, с которой сталкивались и он, и Винил.

Опасаясь, что у него не хватит идей, он перепрыгнул через подпорную стенку внутреннего сада и укрылся.

* * *

Слишком много сил было потеряно, и теперь Тарниш оказался загнанным в угол. На данный момент он был в безопасности, но не надолго. Его враг — удивительно способный враг — похоже, решил немного передохнуть, и Тарниш его не винил. Зажатый в угол, Тарниш мало что мог сделать, да и не собирался никуда уходить в ближайшее время. Тарниш знал, что когда его враг придет за ним, он будет готов и силен.

Ошибки, допущенные во время засады на кухне, не повторятся.

Оглядываясь по сторонам, он искал что-нибудь, что могло бы ему помочь, но ничего не находилось. Он слышал цоканье копыт по мраморной плитке и тяжелое, затрудненное дыхание раненого противника. Сам Тарниш с каждым шагом оставлял за собой кровавые отпечатки копыт, у него были мозоли, ожоги и больная задница.

Он не хотел умирать таким образом.

Он подумал о Мод: их последние слова были злыми и крикливыми. Они никогда не предъявляли друг другу откровенных требований, это было не в их духе, но он поступил именно так — и теперь, когда его преследовал враг, которого он недооценил, Тарниш чувствовал себя виноватым и пристыженным.

Оружия нет. Ничего, с чем он мог бы импровизировать. Эта игра в прятки закончится печально. Плохо. Хотя задержка была приятной и давала ему время подумать, Тарниш начал желать, чтобы конец поскорее наступил. Он огляделся по сторонам, все еще пытаясь что-то найти, все еще надеясь, что представится какая-нибудь возможность, но не испытывая особого оптимизма по поводу своих шансов.

И тут он заметил латунное вентиляционное отверстие. Тарниш, худенький верзила, не мог не улыбнуться. Большинство пони никогда не смогли бы пролезть в вентиляционное отверстие, но он не был похож на большинство пони. Конечно, он был гигантом, но гигантом из лапши, как любила говорить Пеббл. Мод иногда дразнила его за худобу, а Октавия переживала, что он слишком худой, что ему нужно больше есть.

Как можно тише он начал отвинчивать вентиляционную решетку, чтобы можно было выбраться оттуда.

* * *

Он выбрался в темный чулан. Протиснуться в него было непросто, и он потерял немало кожи, протискиваясь через некоторые места и углы, но он был жив, хоть и окровавлен. В щель под дверью проникал свет, и он осмотрелся, чтобы понять, что можно найти. Отодвинув тяжелый лист брезента, он обнаружил что-то вроде строительной тележки, наполненной баллонами со сжатым газом. Повернув один из них, он увидел желтую предупреждающую наклейку, украшенную ярко-оранжевым пламенем.

Это было что-то.

Здесь было шесть баллонов, каждый из которых был почти с него ростом. Тяжелые, массивные, наполненные чем-то легковоспламеняющимся — он чуть не зажмурился от радости. Если все остальное не поможет, можно будет все взорвать. Конечно, эта мерзость была уязвима для старого доброго взрыва. Снаружи шкафа послышалось мычание псевдоаликорна, его бессловесные крики и вопли.

Большая зеленая емкость была чересчур тяжелой, чтобы ее поднять, но он как-то справился. Мановением магии он распахнул дверь, высунул голову и сразу же заметил свою цель. Тарниш безрассудно выбил клапан в верхней части баллона со всей телекинетической силой, на какую только был способен, и, когда тот оторвался, импровизированная ракета взлетела в воздух с дурманящим запахом.

С бессловесным криком лжеаликорн бросился прочь. Его тревога была понятна, даже разумна, но Тарниш был раздосадован, когда его выстрел прошел мимо, а самодельная ракета пролетела мимо. Раздался потрясающий звук удара, когда баллон вонзился в стену мезонина и, застыв на месте, с шипением выпустил свое газообразное содержимое.

— Знаешь, — сказал Тарниш, поднимая второй и прицеливаясь, — газеты однажды назвали меня самым опасным единорогом на свете. Некоторые из них до сих пор так считают. Это тешит мое самолюбие, скажу я тебе. Когда я покончу с тобой, думаю, в этом утверждении будет доля правды. Желаю тебе весело провести время на скоростном поезде в Тартар!

Телекинетическим ударом Тарниш сорвал клапан и пустил в полет вторую ракету.

Из безгубого рта псевдоаликорна вырвался бессвязный поток нечленораздельной речи. Тарниш догадался, что именно было сказано: вероятно, это были обычные вопросы, которые ему задавали в такие моменты, как этот, — спрашивали, не сошел ли он с ума, не склонен ли к самоубийству, или и то и это вместе. Или, возможно, предупреждение о том, что он собирается убить их обоих, — такое случалось довольно часто.

Вторая ракета из баллона тоже не попала, но прошла близко, так близко. Она пронеслась по полу, как скачущий камень, разбивая и дробя мраморные плитки, и исчезла на лестнице, ведущей в метро. Тарниш приготовил еще один баллон, пока его враг спешил укрыться, и задумался, сколько горючего газа было выброшено в воздух. В данный момент ему было все равно, но он втайне надеялся, что это будет огненный шар, видимый с луны принцессы Луны.

— Третий раз всегда счастливый. — В голосе Тарниша было много безумия, но он не обратил на это внимания, слишком занятый подготовкой к запуску.

Как оказалось, третий раз не принес ему того успеха, на который он рассчитывал. Сморщившись, Тарниш с отвращением показал язык, но не сдался. Сейчас было не время сдаваться, не тогда, когда он был так близок к тому, чтобы разнести себя в пух и прах. Третья ракета врезалась в деревянный газетный киоск и разнесла его в щепки.

Терниш не знал, что третья ракета также разорвала газопровод — тот самый, который питал весь мезонин. Не обращая внимания на этот факт, он приготовил четвертую ракету, при этом оскалившись в безумной кровавой ухмылке, в которой виднелось слишком много розовых зубов. Лжеаликорн бегал взад-вперед, запыхавшись, а его единственный глаз блестел от страха.

В этот раз он попал, и с его губ сорвался резкий, лающий крик, когда ракета из летающей емкости поразила псевдоаликорна. Удар оторвал крыло, аккуратно перерезав его по суставу, и перевернул невероятно прочное существо. Судя по всему, было сломано несколько ребер, и на полу растеклась огромная лужа крови, а упавшее существо барахталось, корчась от боли.

Но это был не тот конец, на который рассчитывал Тарниш.

Каким-то образом упавшему гиганту удалось подтянуть под себя копыта, и Тарниш с изумлением наблюдал, как он встает на ноги. В боку виднелось несколько ребер, крыла не было, на полу валялось кровавое месиво из перьев и мяса, а из зияющей раны, где когда-то было крыло, хлестали струи артериальной крови.

Шкаф за спиной Тарнишед Типотом был каменным, с металлической дверью. Он обдумал это, прикидывая свои дальнейшие действия, и надеялся, что этого будет достаточно. Если нет, то вряд ли он сильно пострадает. Этот бой должен был закончиться, эта мерзость должна умереть, и Тарниш надеялся, что не будет пиррова победа.

Отступив в шкаф, он высек искру пламени…

* * *

То, что произошло дальше, не поддается описанию. Тартарская ярость охватила его, и через несколько секунд он оглох. Все вокруг стало раскаленным, а мир превратился в марево невозможных цветов, поскольку все вокруг взорвалось. Оглохнув, он услышал в ушах странный писк, потом тишину, потом снова писк — звук, который гулко отдавался в черепе. Его варили заживо, но это не имело значения, потому что все закончилось бы через несколько секунд.

Но секунды растянулись в вечность.

Пока извержение тартара продолжалось, Тарниш пытался думать о хорошем перед смертью. Его мысли, как это часто бывало, обратились к Пеббл. По какой-то причине он вспомнил, как она была маленькой, совсем юной, а он только что вернулся из Скайрича. Она чихнула, и он подумал, что это самое драгоценное, что когда-либо было на свете, не обращая внимания на то, что его лицо было залито соплями.

Мир вокруг него рухнул, и Тарниш почувствовал, что падает вниз, он и его шкаф.

Ударившись головой о стальную дверцу и оцепенев, он подумал о Мегаре. Он только начинал узнавать ее, и, как бы сильно он ее ни любил, вполне возможно, что Мод любила ее больше. Иногда он ревновал ее к тем особым отношениям, которые, казалось, складывались между ними. Он хотел, чтобы Мегара была папиной дочкой, чтобы она обожала его, как Пеббл, но, похоже, у жизни были другие планы.

Горячая, липкая кровь попала ему в правый глаз, и от этого жжения он вскрикнул.

Шкаф загрохотал вокруг него, ударяясь, разбиваясь, и безжалостные углы ящиков сильно вдавились в его плоть, когда реальность рухнула. Что-то чудовищно тяжелое ударило его по затылку, и от удара в глазах заплясали разноцветные огоньки. То, что было вверху, стало внизу, а то, что было внизу, стало вверху. Левое было правым. Правое было левым. Ничто не имело смысла.

Казалось, он будет падать вниз вечно.

Как только он подумал о своей матери, которую любил, твердый острый край ящика врезался ему в левое ухо, и он больше ничего не почувствовал.

* * *

Неожиданно дверь шкафа открылась, и Тарнишед Типот выглянул в неизвестность. Он увидел танцующие пылинки и темноту, пронизанную несколькими лучами света. Он догадался, что весь вестибюль обрушился на расположенную под ним станцию метро. Пламени не было видно, что было странно, и он подумал, не потушил ли его взрыв. Окровавленный, избитый, но живой, он выбрался из шкафа, чтобы получше осмотреться.

Вокруг него были металлические балки, каменные блоки, стальные кабели, стекло и другие опасные предметы. Слева от него была коричневая грязь и солнечный свет — казалось, что во время обрушения часть внешнего мира попала внутрь. Из грязи торчала секция кованой ограды, и Тарниш, склонный к паранойе, подобрал кусок разрушенной ограды, чтобы использовать его в качестве импровизированного копья. Копье было длиной в два метра, черное, с острым шипастым наконечником и, несомненно, могло нанести невероятно тяжкие телесные повреждения.

Когда к нему вернулся слух, он услышал треск электрической дуги. Сверху капала вода и лилась из разбитых труб. Простит ли принцесса Селестия его за то, что он взорвал вокзал? А Клауди? Мысли о теще леденили кровь, и он боялся ее гнева больше, чем всего остального.

В темноте что-то хныкнуло, и Тарниш почувствовал, как у него затряслись кишки. Он был здесь не один, его враг все еще жив. Хотя в ушах звенело, он попытался прислушаться. Где-то неподалеку он услышал скрип металла о металл и скрежет камня. Убийство аликорнов, даже ложных, было грязным, страшным делом, и впервые Тарнишед Типот начал беспокоиться о том, что принцесса переметнется на сторону зла. Уничтожить их, подчинить себе было бы почти невозможно, и только теперь он понял, что принцесса Селестия одержима чистотой помыслов — вопрос, который они обсуждали несколько лет назад.

Он плохо следил за своими мыслями, и, возможно, это нужно было изменить.

Все болело, и он прихрамывал. В голове завязалось несколько узлов, которые сейчас болели, но он знал по опыту, что позже боль станет невыносимой. Если будет потом. Ему еще предстояло как-то выжить. Схватив телекинезом железное орудие для нанесения ударов, он зашагал по обломкам, остерегаясь острых и колючих предметов, и направился на звук.

* * *

У путей метро он обнаружил своего ненавистного врага, который теперь представлял собой жалкое месиво, наполовину погребенное заживо. Одна задняя нога слабо пиналась, копытом пытаясь отбить обломки, а вторая представляла собой искореженное, скрюченное месиво. Крестец существа был виден, но вся остальная его часть была погребена в тюрьме из осколков стали, битого стекла и осыпавшегося камня.

Он все еще был жив, но ненадолго.

Заколоть его было недостаточно. Тарниш опасался, что протаранить импровизированное копье в крестец твари будет недостаточно, чтобы покончить со всем этим. Поморщившись, он пошатнулся, но тут же пришел в себя. Внизу было много воды, все было мокрым, и Тарниш вспомнил о своей неудачной попытке ударить врага током. На этот раз он не потерпит поражения.

На третьем рельсе метро, поврежденном, лежал оголенный силовой кабель — один из самых опасных. Он был еще вполне действующим, трещал и шипел, словно живое существо. Этому должен был прийти конец, потому что это существо было слишком опасным, чтобы оставлять его в живых. Аликорн, даже ложный, — это не то, что можно заключить в тюрьму. Даже если бы его удалось как-то удержать, агенты Грогара совершали набеги на тюрьмы.

Нет, это бедное существо, извращенное сращиванием душ, должно было быть усыплено.

Тарниш поднялся на ноги и, используя телекинез, поднял кабель, питающий третий рельс. Он трещал, как электрическая змея, шипел и плевался, и никогда в жизни он не был так осторожен, как сейчас. Он отодвинулся подальше от струй, ненадолго задумался, не витает ли в воздухе взрывоопасный газ, и подумал о том, как хорошо было бы съесть мороженое — охлаждающее, успокаивающее и освежающее.

— Прости, — прохрипел он, его голос надломился. — Мы с тобой не можем существовать в одном мире. Я существую для того, чтобы защищать естественный порядок от таких отступников, как ты. Должен признать, что поначалу я был просто в бешенстве. Ты… ты пришел в город, который я иногда называю домом, и ты… ты сделал все эти ужасные вещи. Мою дочь похитили. У меня был плохой день, и, наверное, я пришел, чтобы сорвать злость на тебе. Но сейчас я оставляю все это позади, чтобы сделать то, что жизненно необходимо.

Пока он говорил, он наматывал кабель под напряжением на свое импровизированное копье.

— Принцесса Селестия предупреждала меня, чтобы я следил за своими мыслями, и она права. Я делаю это не из злобы или гнева, а из чувства долга. Клауди… моя свекровь, она говорила мне, что я не должен убивать вещи, даже если эти вещи пытаются убить меня. Но она также сказала, что нужно делать исключения, когда умирают другие… Мне позволено делать то, что необходимо, то, что нужно. Сейчас моя совесть чиста. Никаких обид.

Электрические дуги заплясали по всей длине его импровизированного пронзателя.

Ничего не оставалось больше сказать, и Тарнишед Типот вонзил острие своего наэлектризованного копья прямо в открытый, уязвимый крестец лжеаликорна, пронзив врага гарпуном. Он опускал оружие, пробивая его насквозь, пока не почувствовал, что железный наконечник ударился о камень. Тело воспламенилось, затрещали голубые электрические дуги, и, желая избавить себя от этого зрелища, Тарниш отвернулся. Он знал, что этот звук будет преследовать его вечно, что он будет слышать его во сне, что его будет мучить бессонница.

* * *

Задыхаясь и корчась от боли, Тарниш каким-то образом поднялся и выбрался из своей гробницы. Он вышел на солнечный свет, который казался каким-то тусклым, не таким ярким, каким должен быть, и в этот момент у него возникло смутное понимание, что у принцессы Селестии не все в порядке с солнцем. На западе было темно, в небе виднелась линия, где свет резко заканчивался, и даже звезды были видны.

Он надеялся, что пони не подумают, будто королевские сестры-пони поссорились.

Повернувшись, он взглянул на вокзал. Он обрушился. Ну, часть его. Большая часть. Внешние стены еще стояли, вроде как, но крыша и середина обрушились. Обломки покрывали рельсы, и, судя по всему, поезд на рельсах в ближайшее время не сдвинется с места.

— О нет, — простонал он, заметив неуклюже машущего псевдоаликорна, который, несомненно, полетел исследовать вокзал, а может, и проведать своего спутника. — Нет… нет…

Псевдоаликорн не столько приземлился, сколько просто врезался в землю. Впрочем, он быстро пришел в себя, и Тарниш попытался обдумать свои действия, пока приближался новый противник. Это была самка, не то чтобы это имело значение, и, похоже, она была абсолютно невредима. Бежать было нельзя: он не был уверен, что сможет бежать в своем нынешнем состоянии, да и толку от этого, скорее всего, не будет.

Раз бежать было нельзя, значит, придется драться.

## Якоря убраны

* * *

Данделия не обращала внимания на сопровождающих, когда ее вели на Банковскую Площадь. Конечно, он будет здесь, в этом месте, ведь когда-то здесь находилась его штаб-квартира. С "Маринер Файнэншл энд Траст" сняли название, бренд, огромный якорь, украшавший фасад, был снесен сразу после неудавшегося переворота. Куда же еще ему идти зализывать раны, как не в то место, которое когда-то было его дворцом?

Судя по всему, здание было сильно повреждено, но, по крайней мере сейчас, выглядело вполне прочным. Даже поврежденное, оно представляло собой довольно внушительное сооружение, являющееся характерной чертой горизонта Мэйнхэттена. Высотой чуть трехсот метров, оно было самым высоким кирпичным зданием в мире, насчитывающим около восьмидесяти этажей. Некоторые называли его чудом света, но, по мнению Данделии, здание из кирпича и стекла было безвкусным — как и Маринер.

И тут она увидела его: он стоял у парадного входа в окружении дюжины или более своих товарищей. Увидев ее, он сразу же зашевелился, и она не могла не заметить, что на его лице отразилось облегчение. Конечно, так и было: крестьянин, выдающий себя за принца. Как, должно быть, это тревожит его ум и как приятно снова оказаться в присутствии своих старейшин. Ей потребовалось усилие, чтобы сохранить нейтральное выражение лица, потому что ей хотелось лишь презрительно усмехнуться.

— Леди Данделия…

— Я — Почетная принцесса Ночного Суда, та, что правила вместо принцессы Луны до ее возвращения. — Слова Данделии были холодными, ледяными и совершенно лишенными эмоций. Она поднялась во весь свой внушительный рост, как и подобает королевской особе, а затем устремила взгляд на приближающегося земного пони в облике аликорна — презренное чудовище, которое следовало бы приструнить.

Но сейчас был неподходящий момент.

Слегка наклонив голову, она посмотрела на фаллический монумент, который соорудил для себя Маринер; испытывая отвращение, она недолго смотрела на него и, фыркнув, снова перевела взгляд на Маринера, который, казалось, боролся. Его лицо слегка подергивалось, а вдоль челюсти виднелась кровавая рана.

— Все пошло не по плану, — сказал Маринер, констатируя очевидное.

— Где мой внук? — потребовала она, ее тон был тверд и произнесен примерно так же, как говорят со слугой, вызвавшим колоссальное разочарование. Она увидела, как Маринер вздрогнул, и молча порадовалась, что ей удается подорвать его уверенность.

— Колдун разрушил наше единство словами, — ответил Маринер, покачивая головой из стороны в сторону. — Я думал, что это вопрос силы воли, но я ошибался. Даже ослабленный, колдун обладал любопытной силой. Он настроил нас друг против друга. Многие поддались на его серебряный язык, и началась большая драка. Некоторые сомневались в моем лидерстве. В моем видении. Я не знаю, где сейчас находится колдун, но я планирую вернуть его.

Сила воли. К его чести, Маринер обладал недюжинной силой воли. Силой воли земного пони. Данделия изучала бывшего делового партнера своего отца, отмечая каждый мимический тик, и была несколько поражена тем, насколько спокойным казался Маринер. Из того немногого, что было известно, следовало, что большинство аликорнов Восхождения были непостоянны и более чем немного безумны. Чтобы спровоцировать их и привести в ярость, требовалось совсем немного.

— Я скучаю по Каперу, — заметил Маринер, и теперь его лицо выражало утонченную печаль. — Его советы были бесценны. Не было лучшего делового партнера. Без него все это было бы невозможно. Он был именно тем инвестором, который был мне нужен для осуществления моей мечты. И он, и лорд Санфайр. Оба — жеребцы с достатком… — Его слова оборвались, он несколько раз моргнул, скрежетнул зубами, а затем посмотрел Данделии прямо в глаза.

— Ты пришла, чтобы присоединиться ко мне?

Данделия сохраняла спокойствие и выдержку:

— И чего же ты надеешься добиться?

Маринер дернулся, и его крылья зашуршали по бокам. На краткий миг показалось, что он может взорваться, словно в нем было что-то, что грозило вырваться наружу. Его глаза стали стеклянными, словно в любой момент из них могли хлынуть потоки слез, а мостовая трескалась, раскалывалась и крошилась под его копытами, когда он топал.

— Почему божественность должна быть только у принцесс? — сказал он наконец, каждое его слово было отрывистым, почти пронзительным воем. — Лотерея судьбы жестока и неприемлема. Почему один рождается с судьбой быть нищим, а другой — двигать солнце? Все это так бессмысленно… так бестолково. Вы сами… что делает вас пригодным для правления, кроме рождения? Какая-то странная причуда судьбы? Этот город построен на страданиях тех, кто родился нищим… и я пришел, чтобы положить этому конец. Когда все мы станем богами, когда все мы сможем выбирать свое будущее, мы будем свободны.

Какая чушь.

Какая ерунда.

Она была так разгневана, что Данделия даже не знала, с чего начать. Одни должны править, а другие — служить. Таков был порядок вещей. А тут еще лицемерие Маринера: он провозгласил себя лидером своей банды недовольных и правил ими железным копытом — так было до встречи с Сумаком. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы подавить яростный смех, а сохранять нейтральное выражение лица было очень трудно.

— Лорд Баронства Санфайр — весьма просвещенный малый, — обратился Маринер к Данделии. Его слова прозвучали лишь слегка скрипуче, и пока что он, казалось, держал себя в копытах. — Земной пони… как и я когда-то. Какая ужасная причуда судьбы заставила его родиться таким? Почему ему было отказано в праве на магию? Власть? Почему того, кто рожден править, поместили в такое скромное тело, лишенное силы?

Дандела почувствовала, что у нее дергаются уши, и досадовала, что не может их остановить. Земные пони владели магией — необычайно сильной магией. Принцесса Селестия управляла солнцем и планетами с помощью магии земных пони. Она с трудом сдерживала свое отвращение и с каждой секундой все больше убеждалась, что Маринер — идиот самого худшего сорта. От одного только присутствия рядом с ним у нее начинал болеть мозг. Ведь само существование Луламун Холлоу было обязано земным пони, которые поддерживали плодородие земли без солнца. Раскаленное добела презрение укололо ее шею, и на какое-то время она задумалась о том, чтобы поучить Маринера основам магии.

Единороги могли изменять и контролировать реальность, но земные пони властвовали над жизнью.

Придержав язык, с пересохшим языком и губами, похожими на потрескавшийся пергамент, Данделия обдумывала варианты. Ситуация складывалась не в ее пользу, но у нее были некоторые преимущества. Эти… самозванцы в облике аликорнов не были хорошо обучены магии. Их основным оружием была грубая сила и недисциплинированный телекинез. Из того немногого, что было известно из донесений разведки принца Блюблада, большинство не имело даже зачаточного понимания магии или хотя бы понимания, свойственного тем, кто закончил магический детский сад.

— После того как я узнал о судьбе Лорда Баронства Санфайр, у меня появилось еще больше желания что-то сделать с несправедливостью всего этого. Мы все заслуживаем величия… чтобы полностью раскрыть свой потенциал. — Маринер скривился, и его внушительные мускулы напряглись. — Великие дары можно поделить… разделить и распределить поровну. Принцесса Селестия, мы уже знаем, что ее магию можно украсть. Забрать. Почему только одна пони должна обладать всей этой силой? Она должна быть отнята у нее, а справедливая часть отдана всем, поровну.

— Значит, вы считаете, что все это оправдано? — сказала она наконец.

— Признаюсь, пришлось пойти на крайние меры. Революции почти никогда не бывают бескровными. — Маринер сделал паузу, его губы задрожали, а глаза снова стали стеклянными от слез. — Вы хотите услышать от меня, что я чудовище… что ж, это так. Не считайте меня глупцом, я прекрасно осознаю, кем стал. Все это необходимо. Как иначе это могло произойти? Исправить эту ошибку было практически невозможно, поэтому я принял облик существа, которое ежедневно совершает невозможное. Это всего лишь первый шаг, неуклюжий, признаюсь, шаг. Мы все еще учимся ходить.

— Сколько жеребят вы уничтожили, чтобы сделать этот первый шаг возможным? — спросила она.

На лице Маринера появилось выражение мучительной вины:

— Даже один — это слишком много. Но это необходимо. Мне пришлось выйти за рамки этики и морали. Ценой нескольких жизней я могу подарить миллионам лучшее будущее. Полагаю, вас беспокоит судьба Сумака. К сожалению, это необходимо. Колдун — редкий дар миру. Он не может пропасть зря. Всего лишь одной жизнью мы можем способствовать великим переменам. Уравнять условия игры. В том славном будущем, которое я видел, эти ужасные проступки будут признаны небольшой ценой.

Данделия изо всех сил старалась сохранить каменную, стоическую маску.

— Каждый пони имеет право на власть. — Маринер с трудом подбирал слова, и его речь замирала. — Каждый пони имеет право на магию, полет и великую силу. Как личности, мы не целостны. Нас разделили на части и сделали меньшими, возможно, для того, чтобы мы продолжали зависеть от аликорнов, которые нами правят. Каждый из нас существует лишь как часть большого целого, и это ужасное преступление против нас. Мы заслуживаем большего. Каждый родившийся жеребенок заслуживает того, чтобы познать радость полета, чудесные открытия магии, выносливость и силу земных пони.

Его слова показались ей отвратительными, но она скрыла свою неприязненную реакцию. Остальные уже ослабили бдительность; они не были дисциплинированными существами, не солдатами. Большинство из них даже не смотрели в ее сторону и не наблюдали за ней в поисках признаков предательства. Даже Маринер ослабил бдительность, чтобы насладиться, как ему казалось, сочувственным вниманием. Она заставила его вести монолог, а это означало, что его убаюкали, внушив чувство ложной безопасности.

Данделия Лайон Луламун была пони из исключительного и знаменитого рода. Принцесса по праву рождения. До возвращения принцессы Луны она недолго сидела на Троне Ночи и управляла Ночным Судом, как и ее отец. Она была предана Эквестрии, а не себе и, возможно, даже не королевским сестрам-пони. Она была преданной служанкой земли, которая, так уж вышло, служила и Королевским Сестрам Пони, пока они тоже служили интересам земли.

Весь монолог Маринера пропитан самовлюбленным эгоизмом.

Она окинула суровым взглядом окружающий ее город, который теперь лежал в руинах. Целые кварталы были объяты пламенем, небо было заполнено едким дымом, от которого жгло глаза, а кроваво-красная дымка заслоняла неспокойное солнце. Вокруг слышалась какофония хаоса, полное отсутствие гармонии. Данделия росла в смятении, никогда не зная своего предназначения. Она так и не смогла до конца понять, в чем смысл жизни. Правление было для нее чем-то навязанным, обязанностью, как рождение жеребенка и продолжение ее легендарного рода. Этого от нее ждали, этого от нее требовали.

Но сегодня был не день правления, нет.

Сегодня нужно было служить.

Глубоко вздохнув, она смирилась с тем, что ей предстоит сделать, и понадеялась, что другой, тоже служащий, сможет вернуть Сумака Беатрикс. Возможно, это удастся Блюбладу или Найт Лайту. Она приостановилась, подумав о Найт Лайте. Он любил ее, несмотря на все ее недостатки, он любил ее. Если бы только все было иначе — если бы только она родилась не той. Она любила его, и Твайлайт Вельвет тоже. Вместе они втроем правили Ночным Судом. Она дала им власть, влияние и весь социальный капитал, который только могла собрать.

Найт Лайт присмотрит за Беатрикс и Сумаком, решила она.

Она должна была позаботиться об Эквестрии.

— Если я присоединюсь к вам, что от меня потребуется? — спросила она.

Маринер с надеждой моргнул.

— Как я могу послужить этому славному будущему?

В глазах Маринера вспыхнул огонек надежды, его губы зашевелились, и он с трудом смог ответить:

— Стабильность… — Слово прозвучало почти как заикание, и он с трудом выплюнул его. — Не все из нас должны пройти через переход. Нам нужен кто-то цельный… с ясным умом… пока мы не разберемся со всем. Как только мы поймем процесс, ты, конечно, сможешь возвыситься, чтобы тоже получить свою законную награду.

— То есть, как я понимаю, вам нужен кто-то из пони, кто обеспечит стабильность правления?

В глазах Маринера мелькнуло замешательство, и он замер, моргая и опустив глаза.

— Вы просите меня… урожденную королевскую особу, помочь вам в организации. Неужели никто другой не справится с этой задачей? Кто правит в этом славном будущем? Кто главный? Я слышу, как вы говорите мне не переходить, оставаться самой собой, чтобы сохранялась ясность ума и чтобы мои природные способности к управлению оставались в целости и сохранности.

Пытаясь осмыслить сказанное, Маринер еще больше запутался. Его губы зашевелились, но слова не шли. Когда он моргнул, то выглядел почти сонным, как будто только что проснулся, и ему явно было очень трудно составить предложение. Данделия радовалась полному отсутствию реакции, злорадствовала, что разоблачила его как простака, каковым он и был на самом деле.

— Я до сих пор помню наши беседы за чаем, — сказала она ему. — У вас были такие интересные идеи. Такие представления о богатстве и власти и о том, что можно сделать с богатством и властью.

— Твой отец, Капер, надеялся, что мы поженимся из практических соображений, — сказал Маринер, пытаясь прийти в себя. — Должен признаться, вы показались мне очаровательной.

— Однако Капер увидел ваше истинное лицо и отдалился от вас. Он узнал вас. — Данделия почувствовала холодок в животе, но отказалась подчиняться страху. Не сейчас. Она слишком долго боялась, и сегодня был не тот день, чтобы поддаваться страху. — Его репутация пострадала из-за связи с вами.

— Я рассказал ему о своих планах, — призналась Маринер. — Ну, кое-что из этого. Я хотел привлечь его.

— Иногда я задаюсь вопросом, почему он ничего не сказал и позволил всей Эквестрии рухнуть, когда ты захватил власть. Шантаж? Ошибочное чувство дружбы? Почему он отказался от чувства долга?

— Мне хотелось бы верить, что какая-то часть Капера считала, что я прав, — ответил Маринер. — Так же, как я верю в тебя. Я всегда восхищался твоим умом, Данделия. Красота никогда не привлекала меня. Я не такой, как другие земные пони. Я всегда воспринимал свои сексуальные желания как отвлекающий маневр, как что-то, что отвлекает меня от моих целей. Но в тебе было что-то… в этом интеллекте.

— О, я польщена, Маринер.

— Я говорю это искренне, Данделия. — Что-то, что было почти улыбкой, неприятно исказило его лицо. — У нас с Капером были сложные отношения. Мы были деловыми партнерами, но и не только. Соучастниками, я полагаю. Он помогал мне, а я — ему. Я манипулировал фондовым рынком, одновременно снабжая его внутренними сведениями. Я отплатил ему за все, что он мне дал. Когда я наконец стал самостоятельным, я смог финансировать все магические эксперименты Капера и воплотить его мечты в жизнь.

— Да… — Данделия почти с шипением произнесла это слово. — Эксперименты моего отца… — Она никогда не знала о том, что он делал, потому что ей было легче не знать. Волшебники экспериментировали. В старые времена это не было чем-то особенным. Волшебник экспериментировал, и вся магия от этого только выигрывала. Но сейчас, в наши дни, некоторые эксперименты не одобрялись.

Капер занимался неодобряемым видом магии.

— Однажды Капер сказал мне, что он Дарк во всем, кроме имени, но я с ним не согласился, — заметил Маринер. — Я встречал довольно много Дарков. Все они были совершенно безумны. Сумасшедшие, в самом прямом смысле этого слова. — У Капера не было того, что вызывает дрожь по коже, как от Дарков. По большей части он был в здравом уме. Однако я не хочу говорить плохо о своих союзниках. Без Дарков меня бы обнаружили гораздо раньше, а мой план был бы раскрыт. Благодаря им это стало возможным.

Данделия скрепя сердце посмотрела Маринеру прямо в глаза и натянула свою самую лучшую, самую очаровательную улыбку. Хотя она окончила школу принцессы Селестии для Одаренных Единорогов, ее настоящее магическое обучение проходило под руководством нескольких наставников из Дарков — членов семьи, которым было доверено обучать ее Темным искусствам. Хотя темная магия не одобрялась, а магия Дарков — тем более, Данделия верила, что такая магия может служить благородным целям.

Ведь когда-то она спасла с ее помощью своего внука.

— Вы знаете, что Капер заставил Дарков наложить заклятие на Баронство Санфайр? Лорд Санфайр начал выдвигать требования… желая получить все больше и больше взамен того, что он дал. Последней каплей стало то, что лорд Санфайр пригрозил, что будет нашептывать Селестии на ушко. Я до сих пор не могу поверить, что это удалось. Все чуть не развалилось столько раз, столькими способами. Однако это доказывает одну вещь, один неопровержимый, фундаментальный факт.

— И что же это, Маринер?

— Богатство, как магия, делает возможным все. Я приехал в эту страну ни с чем. Посмотрите, что я сделал. Что я воплотил в жизнь. Все это… — он вытянул копыто и помахал им вокруг, — … все это — моя заслуга. Даже если я потерплю неудачу, а я не думаю, что это возможно, пока существует богатство, кто-то другой сможет подхватить и продолжить мою великую работу. Богатство — великий помощник. Это единственная вещь, которая может угрожать правлению Королевских Пони Сестер, и я доказал это без тени сомнения.

— Вы хотите сказать, что богатство — это большая сила, чем магия? — спросила она.

Лицо Маринера осветилось кривой, судорожной улыбкой:

— Возможно.

Данделия тоже улыбнулась: она собиралась показать Маринеру, насколько он ошибался…

Примечание автора:

Кьютимарка Маринера — якорь. Запомнили ли это читатели? Не знаю.

В этой главе раскрывается многое из предыдущих историй, как из этой серии, так и из Видверс в целом. Это тяжелая глава… как якорь.