Иллюзия дождя брызнула на несуществующее окно. Визуальное украшение с искусной иллюзией, окно было спроектировано так, чтобы показывать то, что в данный момент видно снаружи: солнечный свет, лунный свет или любую другую погоду. Конечно, это можно было изменить, и несуществующее окно всегда показывало солнце, луну или даже просто приятную галерею популярного искусства.
Кантерлот был во многом искусственным.
Нат сидел в уютном уголке, в мягком кресле, и процеживал свои многочисленные домыслы через острие пера. Цветущий чеснок окружал его, и его резкий аромат напоминал ему, что он дома. В результате росчерков пера рождались предположения, предсказания, прогнозы. Теперь, когда он писал об интеграции Потато Блоссом в общество, он писал о своей ученице, и это… это было правильно. Хотя он все еще колебался, это было связано скорее с присущим ему чувством осторожности.
Немного тишины было как раз то, что ему нужно.
Отрывая перо от бумаги, он позволил себе сделать паузу. В кабинете его матери была выставлена любопытнейшая коллекция книг. Эмпусы, Ламии и Стриксы: Компендиум. Книга выглядела так, словно частично сгорела во время пожара или какого-то катастрофического события. Она явно пережила лучшие времена, как и книга на столе его матери под названием — Веталы и Ты: Всеобъемлющее руководство по уничтожению.
У нее едва уцелел корешок.
В стеклянном футляре лежал роман в деревянном переплете под названием — Первые Племена и Алука: История плотины Мотец. Как и две другие, эта книга сгорела, опаленная каким-то инферно. К счастью, эти произведения уцелели, хотя Нат не мог не задаваться вопросом, что его мать делает с такими любопытными материалами для чтения.
Одна книга была совсем новой, и ее темно-синяя обложка выделялась на фоне остальных. Сангвинарная Порфирия: Что о ней известно. Автор Фэнси Фиаско. Нат порылся в памяти, но не нашел ничего общего с этим заболеванием. Должно быть, это какой-то магический недуг. Небольшой обзор не повредит, правда? Он мысленно потянулся к книге, поднял ее и приказал ей прийти к нему, а сам сел за свой дневник.
Пришло время проверить мамины материалы для чтения.
— Как и ожидалось.
Нат чуть не выронил книгу, и так бы и случилось, если бы мама не поймала ее. Он увидел ее в дверях, ухмыляющуюся в своей особой материнской манере. Книга с треском закрылась, и он пожалел, что не заложил свое место в книге. Вполне подходящее наказание за то, что он позволил себе испугаться. Клов положила книгу на стол, а затем с ухмылкой посмотрела на сына.
— Ты приходишь в мой кабинет только тогда, когда тебя что-то беспокоит, Нат. — Его мать с величайшей быстротой пересекла комнату и уселась в кресло за своим столом. Она сидела с невероятно жесткой осанкой, такой, что позавидовала бы стальная балка, а ее ухмылка оставалась железной. — Я оставила несколько книг, чтобы посмотреть, как ты поступишь. Чтобы узнать, клюнешь ли ты на приманку.
— Эта книга… это ведь не шутка, правда? Крысы Кантерлота… они такие?
— Это не шутка, и да, это так. Это то, с чем мы столкнулись. Дарк Десире воскресила старую чуму и переработала ее. Изменила ее каким-то странным образом. — Ее голова качалась из стороны в сторону, словно расшатанная ставня, которую оставили колыхаться на ветру. — Они не просто пьют кровь, но и питаются страхом и негативными эмоциями. Эмопрожорливые вампиры. Раттус Носфератус. Так получилось, что один из них оказался у меня в лаборатории. Он довольно мерзкий, гнусный, болтливый и у него сильная аллергия на чеснок. Мне доставляет огромное удовольствие мучить его и делать каждую минуту его существования необычайно болезненной.
— Мама, этика требует…
— Нат, он не живое существо. К черту этику.
— О. — Хотя он старался не делать этого в присутствии матери, он ерзал на своем стуле.
— Тебе нужна финансовая помощь. То, как она это сформулировала, не было вопросом. — Тебе надоело жить в трущобах, Нат?
Он снова скривился. Значит, долгожданный разговор состоялся, не так ли?
— Нат, что ты делаешь в своей жизни? Кроме благородного спасения заблудших крестьян, то есть. Это я одобряю. Но во всем остальном, как у твоей матери, у меня есть опасения. Серьезные опасения. Ты… ты практически скелет, Нат…
— Все не так уж плохо, — сказал он и тут же сморщился, осознав, что перебил.
— Ты прощен, Нат, — поспешила сказать его мать.
Он взял свой монокль, сунул его в карман, разгладил складки своего плохо сидящего жилета, а затем попытался успокоиться. Кобыла за столом все еще была его другом, и если он хорошенько сосредоточится, то сможет вспомнить, как мать играла с ним, в какие глупые игры играли мать и сын.
— К настоящему времени ты мог бы получить докторскую степень, если бы учился в университете здесь, в Кантерлоте. Хуже того, ты заразил Под своим образом мышления.
— Мама… год учебы еще не значит, что ты врач. Я хочу заработать свою степень.
— Но ты справишься, Нат. Твой успех практически гарантирован. У тебя есть желание и стремление. То, что ты делаешь сейчас, — легкомысленно, расточительно и нерационально. Время дорого, Нат. Ты мог бы уже получить докторскую степень и заниматься великими делами.
— Мне кажется, это неправильно, — запротестовал он, — получать степень до того, как я ее заработаю.
— Но ты ее заслужишь, — ответила его мать. — Нат… Это как если бы у тебя была отличная кредитная история и ты взял бы кредит. Ты получаешь деньги вперед, а потом выплачиваешь их со временем. Программа ускоренного получения степени ничем не отличается. Ты получаешь степень заранее… у тебя есть все необходимые документы. Но ты получаешь степень и начинаешь свои великие дела. Со временем ты станешь достойным.
— Это не должно работать таким образом.
— Нат. Ты невозможен. И Под теперь чувствует то же самое.
— Ну, она должна. — Он тут же пожалел о своих словах, потому что увидел, как его мать разъярилась.
За своим столом Клов сложила одно копыто на другое и застыла с каменным лицом. Теперь она даже не сердилась, а может, и сердилась, но определить это было невозможно. Как ни старался Нат, он не мог найти ни малейшего следа эмоций, никаких чувств — его мать могла бы сойти за мраморный бюст, выставленный на всеобщее обозрение. Невозможно было определить, дышит ли она вообще. Как она не моргала?
Магия матери, вот как; так и должно быть.
— Великая работа, которую ты начнешь, сделает тебя достойным дарованной тебе докторской степени. Ты будешь учиться, твой разум расширится, и твое величие проявится. Если ты не можешь думать о ней как о кредите, который выплачивается со временем, думай о ней как о ключе, открывающем дверь к успеху. Просто постарайся быть благоразумным, Нат. Твоя гениальность пропадает зря, и меня, как твою мать, это раздражает.
— Мама… иногда пони пропускают платежи по кредитам.
— Но не ты, Нат. Я не могу вынести, как неразумно ты себя ведешь в этом вопросе.
— Мама, есть много гениальных пони. Я встречал нескольких. Но им приходится работать, чтобы их гениальность была признана. Они не получают степень после года обучения в университете. Случайное рождение не открывает перед ними двери успеха. Они должны работать для этого.
К его удивлению, мать сидела молча.
— Я бы предпочел сам открывать двери успеха, чтобы в своем сознании знать, что я достоин. Мама, я уверен в своей гениальности. Она меня не подведет. Когда я получу диплом, это произойдет благодаря моим собственным усилиям, а не обстоятельствам, связанным с моим рождением.
— Ты превратил свои мысли в заразную болезнь, Нат. Разум Под опустошен заразой, которую ты ей подсунул. Твоя самоуверенность раздражает, но то, что вы вдвоем ведете себя подобным образом, доводит меня почти до бешенства. Вы отказываете миру в лучшем, что можете дать за то короткое время, которое вам отведено.
— Возможно, это правда. — Он кивнул, соглашаясь с тем, что его мать, возможно, права. — Но в конечном итоге я действительно верю, что даю миру лучшую версию себя, если борюсь за это.
— Нат, ты для меня прекрасная тайна, даже если твои поступки вызывают у меня раздражение.
— Спасибо, мама?
— Не за что, Нат. И перестань называть меня так, ради Селестии. Ты уже взрослый. Говори как взрослый. Я потакаю твоим эксцентричностям, но мое терпение на этот счет иссякает.
— Мама… приготовься к тому, что твое терпение будет продолжать истощаться.
— Нат, что мне с тобой делать?
Он пожал плечами, уверенный, что мать будет любить его и после того, как его холка поднялась и опустилась.
Она немного расслабилась, ее бесстрастное выражение лица смягчилось, и он увидел, как потеплели ее глаза. Ему хотелось, чтобы Татер Блоссом была здесь, чтобы увидеть это, стать свидетелем этого, узнать, как мать может не соглашаться со своим потомством и все равно любить его — беззаветно. Он не сомневался: мать потакала ему, терпела его причуды, и даже если они в корне расходились во мнениях, ее неизменная привязанность была гарантирована.
— Итак, полагаю, нам нужно решить вопрос с финансами, — сказала она, и выражение ее лица смягчилось, словно печенье, оставленное надолго в горячем чае. — Я чувствую облегчение, Нат. Ты слишком худой. Когда я тебя увидела, то почти не узнала. Ты… мой сын. Моя плоть и кровь. Я едва смогла тебя узнать. Я знаю только, что твои ребра видны под одеждой.
— Мама, это обычное состояние. Многие так живут.
— Но это не значит, что ты должен. Нат… что ты пытаешься сделать? Доказать? В чем смысл всего этого? Есть ли что-то, что ты надеешься получить? — Клов наклонилась вперед, но совсем немного, не настолько, чтобы испортить ее прекрасную, чопорную осанку.
— Ты предъявляла мне более высокие требования, мама. Теперь я стараюсь соответствовать этому стандарту. Я держу себя в огне. Когда я был маленьким, ты говорила мне, что я лучше, что я могу быть лучше, и я верил тебе. Теперь я стремлюсь быть лучшим пони, каким только могу быть.
— Значит, я слышу, что ты говоришь, что это моя вина? — спросила она.
На что он ответил:
— Наверное, да, мама. Нравится мне это или нет, но я — результат своего воспитания.
— Твое умение льстить не имеет себе равных. — Ее голос был твердым, но глаза — теплыми. — Нат… Я прошу прощения за то, что была так строга с тобой… но сейчас мы живем в трудные времена. Сейчас все изменилось, хотя я не могу сказать, как именно. Мир уже не тот, что был, когда я была кобылкой. Найтмер Мун вернулась. Чейнджлинги вторглись в Кантерлот. Теперь крысы осаждают нас. Тень Грогара нависла над Эквестрией. Наши чемпионы, самые решительные защитники Эквестрии, Дарки предали нас. Теперь каждый миг кажется гораздо более ценным, Нат. Вот почему я хочу, чтобы ты поскорее приступил к делу и избавился от этого легкомыслия.
— Мама… Если бы я остался в Кантерлоте, моя подопечная, — поправил он себя, — моя ученица не была бы спасена. Что бы я ни предложил миру, мне кажется, что я уже делаю это. Он увидел, как мать улыбнулась, и с его шеи словно сняли тяжесть.
Она откинулась в кресле, ее поза стала расслабленной, а передние копыта остались сложенными друг на друга. Ее улыбка была безмятежной, у его матери была прекрасная улыбка, и было легко понять, почему его отец по-прежнему влюблен в нее. Хотя их разногласия могли сохраниться в обозримом будущем, он подозревал, что завоевал ее. Иногда заставить пони изменить свое мнение было невозможно. Но можно переубедить их и просто согласиться не соглашаясь, и это прекрасно.
— Когда ты родился, — начала она, ее голос стал почти сахарным, — ты был маленьким, крошечным и совершенным во всех мыслимых отношениях. Что еще важнее, ты был моим товарищем по играм. Мой последний шанс быть молодой, играть и наслаждаться миром таким, какой он есть. Я скучаю по тем дням. Чего бы я только не отдала за их возвращение.
— Мама… ты мягко намекаешь на то, что я должен одарить тебя жеребятами?
— Да, Нат. Да.
— Я очень занят в университете, мама.
Она кивнула.
Он думал о своих планах, о своем будущем и не был уверен, что создание семьи возможно.
— Галлопагос, — сказала она.
— Мама, я ничего не сказал.
— В этом не было необходимости, Нат. Это было написано на твоем лице. В твоих глазах. Что за страшное очарование ты испытываешь к этому месту? Это похоже на манию. Одержимость.
Он хотел возразить, но слова подвели его. Если у него не будет жеребят, не будет потомства, род его родителей закончится вместе с ним. Он был единственным сосудом, на который возлагались все их надежды — если, конечно, он не внесет свой вклад в дело Под и Таффи. Но от него ждали потомства, чтобы продолжить нелепую родовую лотерею. Победитель должен был родиться со всеми мыслимыми привилегиями. Это беспокоило его каким-то смутным образом, который он не мог выразить ни словами, ни даже связными мыслями на эту тему.
— Нат, не спеши любить ради любви или от отчаяния. Если можно дать совет, ищи дружбу, а не любовь. Видишь ли, Нат, легче выйти замуж за лучшего друга и позволить этому перейти в любовь по взаимному согласию, чем жениться на своей любви и надеяться на дружбу по счастливой случайности. По моему опыту, любовь более эфемерна, чем дружба. В хороших отношениях дружба длится долго, в то время как любовь может быть и горячей, и холодной.
От слов матери ему стало не по себе, и он не мог перестать думать о Блэк Мэйпл. Да, их отношения, какими бы они ни были, то накалялись, то остывали. Бывали моменты, когда он не мог ее выносить — даже находиться с ней в одной комнате было невыносимо, — но, ерзая на стуле, беспокоясь о ней и думая о ней, он не мог отрицать, что они были друзьями.
— Женитьба по любви — все еще несколько новое понятие, — сказала его мать, расфокусировав взгляд. — Ну, здесь, в Кантерлоте. Как я понимаю, простолюдины уже давно наслаждаются этой новой модой. Кто-то женится по долгу службы, кто-то — по обязательствам, а кто-то — в политических целях. Многие браки заключаются из-за контрактов… кровные линии должны быть продолжены… как, например, наша собственная, и уникальное положение, которое мы занимаем в обществе, по крайней мере, в отношении племени земных пони. Мы с твоим отцом… мы играли в романтику, когда были молоды… и это было приятно.
— Мама, я должен воспринимать это как блестящую рекомендацию…
— Какая наглость. — Ее глаза стали жесткими, но выражение лица оставалось мягким и добрым. — Думаю, ты получил это от меня. Так что мне остается винить только себя. Твой отец, почему бы и нет, одно из его любимых развлечений — отчитывать меня за нахальство. А мне самой так нравится давать ему повод для ворчания.
Немного расслабившись, Нат устроился в кресле, наслаждаясь этим забавным моментом.
— Полагаю, нужно купить дом в Ванхувере и нанять подходящий персонал.
— Мама, нет. — Нат прочистил горло, прежде чем продолжить: — Это не та помощь, которую я ищу.
— Тогда зачем просить о помощи? — потребовала его мать, хотя голос ее оставался мягким. — Разве тебе не нужно жилье? Зачем ты здесь, Нат?
— Я просто хочу, чтобы моя подопечная не голодала. Со всем остальным я справлюсь сам. У меня есть работа, за которую платят… хотя, возможно, на двоих не хватит.
— Нат… как ты можешь выкладываться на полную в учебу, пока работаешь, чтобы прокормиться и покрыть свои расходы? Каждый час, проведенный за работой, как у простолюдина, — это час, не потраченный на учебу. В сутках только столько часов, Нат, в неделе слишком мало дней, в месяце не так много недель, а каждый месяц драгоценен. Пони дано лишь некоторое количество чередований времен года, Нат. Я хочу помочь тебе, но я не хочу помогать тебе тратить время впустую. Я нахожу твои действия иррациональными и нелогичными.
— Мы уже обсуждали это, — сказал он.
— Ты прав, обсуждали, — ответила она. — И даже после логичного изложения фактов ты так и не опомнился. Ты пони с исключительным потенциалом. При наличии необходимых ресурсов ты мог бы спасти десятки Мисс Блоссом, но из-за того, что ты по глупости цепляешься за свои идеалы, ты пытаешься спасти одну-единственную. Ты должен миру больше, Нат. Прямо сейчас ты мог бы продвигаться вперед в великой неизведанной области науки, но вместо этого ты работаешь в каком-то гараже. Ты рожден для великих дел, исключительных дел, а сам коротаешь часы, крутя гаечный ключ. Обычные пони рождены для таких дел. Позволь им! С момента твоего рождения все доступные ресурсы были предоставлены тебе, и твои горизонты безграничны.
Рациональность и логика его матери оставались неприступной крепостью, стены которой он не мог преодолеть. Хуже того, мать была права: его действия вполне могли быть истолкованы как нелогичные и нерациональные, по крайней мере с ее точки зрения. Конечно, со своего места он видел все несколько иначе, но столкновение перспектив не позволило бы им с матерью встретиться взглядами. Она оставалась здесь, в Кантерлоте, городе над облаками, в безопасности и защищенности в своей башне из сверкающего оранжевого агата. Его мать даже не получала денег за свою работу, по крайней мере, насколько он знал, как и его отец. Они просто работали, чтобы выполнить какую-то цель.
Им, конечно, не требовалась денежная компенсация за часы, проведенные с пользой.
Работать за зарплату было вульгарно; пони работал, чтобы приносить пользу обществу.
Хотя Нат понимал точку зрения матери, хотя бы в некоторой степени, он считал, что нельзя приносить пользу обществу, если не понимать его. Это сводилось к его философии выживания сильнейших. Общество — это экология с множеством переменных. Нат был полевым исследователем. Что касается его матери, то она довольствовалась тем, что сидела за своим столом и время от времени читала отчеты о проделанной работе.
Он не мог придумать, как объясниться с ней.
— Ты мог бы сделать Ванхувер лучшим городом, — сказала его мать. — Я почти уверена, что принцесса Селестия передала бы тебе управление городом, если бы я попросила ее об этом в качестве одолжения. У тебя есть силы и средства. Нат… ты мог бы сделать больше. Растраченный потенциал — это ужасно.
Ему хотелось возразить, но это было бы бессмысленно. И все же он решил бросить осторожность на ветер, ответив:
— Знаешь, мама, если бы я взял на себя управление Ванхувером, я был бы гораздо более эффективным правителем, если бы понимал участь простых пони. Знал бы их трудности. Разделял бы их тяготы, когда они пытаются выжить. Менее знающий правитель, несомненно, ухудшит ситуацию.
— Управление — это наука, Нат. Экономика. Эквинология. Политология. Это математические формулы. Статистика. Средние показатели. В расчет берутся не отдельные личности, а город в целом. Если увлечься мелочами, то можно пренебречь всем организмом. Город выживает, Нат. Жители — в лучшем случае временные существа, выполняющие жизненно важные функции. Хотя к ним и следует проявлять некоторое сострадание, оно никогда не должно идти в ущерб общему выживанию города.
Хотя ему было что сказать, он придержал язык.
— Как я понимаю, тебе нужны средства на случай чрезвычайных обстоятельств, когда ты не сможешь выжить собственными силами, — обратилась Клов к сыну. — Ты и твоя ученица будете страдать без нужды, но, по крайней мере, не будете голодать.
— В борьбе есть своя красота, — ответил он матери. Ум можно найти в изучении книг, а мудрость — в борьбе. Потато Блоссом будет великой, потому что она страдает. Уже сейчас она демонстрирует такой потенциал. Я едва знаю ее, но меня поражает глубина ее характера. Она подает надежды.
— Это обещание могло бы полностью реализоваться в более благоприятных условиях, Нат. Растения в теплице дают больший урожай, чем те, что растут на полях.
— Ах, но тут ты ошибаешься, мама. Растение в поле развивается. Оно приспосабливается к трудностям. Тепличной зелени не нужно совершенствоваться, становиться лучше. Она просто существует в идеальных, совершенных условиях. В теплице ничего не меняется. Изменения происходят из-за трудностей. В поле мы получаем более крепкие и выносливые растения… и если продолжить эту метафору еще дальше… что происходит, когда что-то случается с теплицей? Полевым растениям не чуждо сопротивление, в то время как тепличные цветы вянут от первого шального ветерка.
Его мать… задумалась, и он счел это маленькой, но необходимой победой.
— Ты вышел из теплицы, Нат, и не погиб сразу. Теперь об этой аналогии…
— Мама, я Нат, а не орхидея. Я крепкий орешек, который сложно расколоть.
Он увидел, как мать поморщилась, но не почувствовал стыда за грязную борьбу.
— О, это было отвратительно, — проворчала его мать. — Я подумываю о том, чтобы изгнать тебя из своего кабинета до тех пор, пока твое нахальство не утихнет. Правда, Нат… это граничит со злодейством.
— Ты хочешь, чтобы мы стали лучшими незнакомцами?
Приподняв брови, она ответила:
— Не искушай слишком сильно ненависть моего духа, ибо мне плохо, когда я смотрю на тебя. Ты — трухлявый орешек без ядра.
— Такая игра слов, несомненно, напрягает самые узы наших привязанностей. Я говорю как хозяин, а ты — как слуга.
В ответ мать бросила на него взгляд и пренебрежительно махнула копытом:
— Ты не годишься ни для какого другого места, кроме Тартара! Прочь, заплесневелый негодяй, прочь! Еще один твой разговор заразит мой мозг! Прочь из моего кабинета, негодник! Уходи! Убирайся!
Потато Блоссом была преображенной пони. Таффи и Под что-то сделали с ней, что-то удивительное и впечатляющее. Она была не просто чистой, она блестела. Ее грива и хвост были расчесаны до блеска. Теперь она была такой гладкой, что Нат потерял дар речи от увиденного.
— Я милая?
Нат услышал, как она произносит слово — милая, которое она произнесла как — милла. Каким-то образом в слове, состоящем из трех слогов, теперь стало два. Казалось, он таращится на незнакомку. Даже ее румяный красновато-коричневый цвет как-то изменился, словно она была свежей картофелиной, а не только что вырванной из земли. Помолчав, он достал из кармана монокль и прищурил левый глаз.
— Нам все равно нужно ее во что-нибудь одеть, — заметила Под вкрадчивым тоном. — Не знаю, во что именно. Она говорит, что в Ванхувере ей холодно. Мы скоро уйдем за покупками. Извини, Нат. Только мы, девочки.
— Она не хочет, чтобы мы помогали ей одеваться, Под. — Таффи — теперь уже совсем строгая — стояла, постукивая правым задним копытом по полу. — Идеальным вариантом будет облегающий шерстяной жилет, отделанный овчиной. Возможно, не модный, но практичный и удобный для надевания и снятия.
Закатив глаза, Под величественно фыркнула в ответ.
— Что-то с накидкой от дождя, которая свисает с обеих сторон… хм… — Таффи немного поворчала про себя, а потом добавила: — Мы должны быть практичными. Может быть, пончо бурро?
— Таффи, нет! Это одеяло с дыркой.
— Но, Под, они практичны. И то, как они свисают вниз с обеих сторон, ничем не отличается от накидки от дождя, не так ли? К тому же, она может использовать его как одеяло. У нее нет магии, Под. Мы должны подумать об удобстве ношения для нее, а что может быть лучше пончо бурро? Бурро носят их…
— Но они такие простые. И скучные. И совсем не модные. А как насчет... Как насчет корсетного платья для авантюристов?
— Кто поможет ей закрепить ремни, Под?
— Конечно, Нат.
— Не-а. — Нат покачал головой из стороны в сторону. — Я ни за что не затяну ее в корсет.
— А что такое корсет? — спросила Татер Блоссом.
Первым ответила Под:
— Это очень модно…
Но тут его перебила Таффи:
— Это жестокий предмет одежды, который используется для пыток кобыл. А иногда и жеребцов, желающих казаться худыми.
Однако именно ответ Нат заставил зал замолчать:
— Я видел, как она съела больше дюжины сенобургеров с черными бобами. Если затянуть корсет, она превратится в какой-нибудь музыкальный инструмент, а конечным результатом будет трубафикация. Никаких корсетов!
— С учетом этого я готова выносить жеребенка Нат…
— О, заткнись, Таффи.
Когда Таффи высунула язык, Нат был потрясен: это было последнее, что можно было ожидать от благородной пони прекрасного воспитания, но вот она здесь, язык полностью вытянут, и, что еще хуже, Таффи прикрыла глаза. Это было великолепное зрелище, но оно будоражило чувства. Естественно, Татер Блоссом расхохоталась, хи-хи-хи-хи, а Нат и Под хранили ошеломленное молчание.
— Ну, а поведение принцессы досталось твоей кузине, Таффи.
В ответ Таффи показала язык в сторону Под.
Как раз в тот момент, когда Таффи откинула голову назад и завыла от смеха, в комнату шаркающей походкой вошел древний пони. Его брови были такими кустистыми, такими заросшими, что создавалось впечатление, будто они имеют такой большой вес, что провисают над глазами, придавая ему сонный, наполовину проснувшийся вид. Гештальт был не просто стар, он был долгожителем.
— Неужели я заполучил еще одну внучку? — спросил он.
— Мисс Блоссом, это мой пра-пра-пра-прадедушка, Гештальт. — Затем, повернувшись к деду, он сказал: — Дедушка, это моя подопечная, э-э, моя ученица, Потато Блоссом.
Когда старый единорог моргнул, его глаза полностью исчезли, погребенные под лавиной снежных бровей, и ему потребовалось немало усилий, чтобы откопать их. Он моргнул, напрягаясь, и посмотрел на земную пони: Под и Таффи прижались друг к другу.
— Ты родилась осенью, — сказал Гештальт, разглядывая Татер Блоссом с ног до головы. — У вас неплохая мозговая коробка, мисс. Расположение глаз и ушей говорит о развитых чувствах. Удлиненный нос-ноздри. Очаровательно.
— Я родилась в последний день осени. Откуда ты знаешь? — Татер Блоссом бесстрашно вернула Гештальту пристальный взгляд.
— Просто чутье, — ответил он. — Подмастерье, да? — Старый пони стоял, слабо хрипя при каждом вдохе, и его острые глаза смотрели из-под бровей-гусениц. — Мне нравится, как это звучит. — Высказав свое мнение, он зашаркал к самому удобному из диванов — тому, что стоял в дальнем углу. — У меня была прекрасная беседа с принцессой Луной.
— Ты выглядишь так, будто дремал…
— Конечно, я дремал, Под. Как еще, по-твоему, я разговаривал с принцессой Луной? Она тоже спит. Дрема — самый простой способ связаться с принцессой Луной. Просто засни и хорошенько подумай о ней. Ясновидение. Она скоро появится. В наше время жеребята. Никакого здравого смысла. — Он опустился на диван и замолчал.
— О чем вы говорили с принцессой Луной, Гештальт?
Древний морщинистый единорог поднял свой свинцовый взгляд на Под и ответил:
— Дружба. Психология. Психология дружбы. Проделки Луны. Она переправляет копии некоторых своих книг в другие миры. Видимо, она убедила кучу претенциозных обезьянок, что она какой-то таинственный драматург, и никто из них не может понять, кто же является их любимым писателем-призраком. Коварно.
— У меня появилось много новых друзей. — Татер Блоссом придвинулась поближе к Нату, высоко подняла голову и сказала: — У меня никогда не было такого друга, как Нат. Он спас меня.
Гештальт хмыкнул, переведя взгляд на нее.
— Я покинула дом и наконец-то встретила пони, которых не раздражало, что я умная.
— Нас раздражают пони, которые не умны…
— Гештальт, это некрасиво.
— Отвали, Под. Ты тоже так делаешь.
— Я никогда…
— О, я полагаю, ты это делала. Я слышал вас с Таффи, когда проходил мимо двери.
Насмешливое негодование Под пропало, и она разразилась фыркающим хихиканьем. Нат позволил себе тихонько хихикнуть, а что касается Таффи, то ее сумрачное голубое лицо приобрело приглушенный фиолетовый оттенок, а копыта зашаркали по мраморному полу. А вот Татер Блоссом, казалось, благоговела перед древним единорогом и смотрела на него широкими, преданными глазами.
Она осторожно подошла к нему и, когда он не стал возражать, села рядом. Он похлопал копытом по подушке, приглашая ее подойти ближе, и Татер Блоссом, преодолев свою застенчивость, подчинилась. Она придвинулась, он посмотрел на нее, она на него, и Нат не мог не почувствовать надежду на эти отношения. Надо будет поговорить с Гештальтом о панических атаках Татер Блоссом.
— Ты уважаешь старших? — спросил Гештальт.
— Конечно, — ответила Татер Блоссом.
— Потому что они старые? — спросил древний единорог.
— Ага. — Молодая кобылка кивнула.
— Ну, хватит! — Гештальт сделал титаническое усилие, чтобы поднять брови так, что глаза стали полностью видны. — Большинство старых пони — это простаки, глупышка. Мы застряли в прошлом. Будь вежлива и не забывай время от времени кивать, чтобы показать, что ты слушаешь.
— А ты что, простак? — От искренности Татер Блоссом просто захватывало дух.
— Возможно. — Гештальт пожал плечами. — Так скажи мне, девочка… ты хотела бы услышать несколько мудрых слов о дружбе?
— Да, я бы хотела.
— Ну тогда… — Его брови сошлись над глазами, как две снежные штольни. — Друзья — это те, на кого мы натыкаемся случайно, моя дорогая, но остаемся с ними по собственному желанию. Ни один пони не может быть достаточно сильным, чтобы противостоять судьбе, но друзья, друзья могут создать свою собственную общую цель. Судьбу можно переиграть и добиться своего. — Его короткая речь, казалось, утомила его. Старый протак закашлялся, а затем стал стучать по груди шишковатой ногой, пытаясь перевести дыхание.
Татер Блоссом прижала левое копыто к подбородку, ее опущенные брови образовали глубокие борозды чуть ниже гривы, а глаза стали серьезными. Несомненно, она перебирала в уме слова, взвешивала их, проверяла на истинность. Нат почувствовал гордость за нее и порадовался, что его дед был общительным.
— Мне нужна еда, — объявил Гештальт, вставая, и его шаткие колени подкашивались при каждом движении. — Я как-то отвлекся по дороге на кухню. Это все твоя вина. А теперь, если вы меня извините, я собираюсь пристать к нашему повару с просьбой приготовить еду вне расписания.
Без лишних слов Гештальт удалился.