Сад, недавно промокший, блестел от дождя и пах теплой, влажной зеленью. Несомненно, запланированные осадки в Кантерлоте были благом для садоводов. Нат стоял на том месте, где он провел много часов своего жеребячьего детства, причем некоторые из этих часов он провел вместе с Под. А сколько часов было проведено в тихой учебе и играх? Игра в доктора была любимой, в немалой степени благодаря их общей любви к биологии.
Здесь же произошел их первый поцелуй.
В углу, под деревом, стоял обелиск, и на этом небольшом памятнике было высечено множество имен. Их с Под имена были хорошо видны: высеченная в камне договоренность, обещание грядущих событий — и все же их союз был расторгнут. Ему было больно видеть этот обелиск, этот памятник, свидетельствующий о нарушенном обещании. Здесь можно было увидеть имена его родителей, а также Гештальта и Лямбды.
Нат разорвал цепь и теперь глубоко сожалел об этом.
Он все еще любил Под — очень сильно, — и это еще больше осложняло отношения с Блэк Мэйпл. Сейчас, стоя в крошечном саду, Нат чувствовал лишь тоскливую боль раскаяния: его преследовала неудача. Хотя ему говорили, что отказ — это нормально, он не влечет за собой никаких последствий, что он волен говорить — нет, он не мог не заметить, что длинная цепочка успеха закончилась на нем и Под. По крайней мере, для этой ветви семьи. Их имена были связаны вместе, но в камне не было выгравировано сердце в знак брака.
Вид этого вызвал острую боль, яд которой обжег его сердце.
В этом месте не было ни радости, ни эйфорической ностальгии — только напоминание о нарушенном обещании. Нат вздохнул, бросил последний взгляд на камень, свидетельствующий о его неудаче, и попытался понять, во что превратилась его жизнь. Возможно, его мать была права. Может быть, он был просто растраченным потенциалом. Ее слова определенно запали ему в душу.
— Под… Мне жаль… Ты заслуживаешь лучшего, и ты нашла это с Таффи. Рад за тебя.
Глаза заслезились, внезапно помутнели, он отвернулся, но задержался еще немного.
Улицы Кантерлота казались широкими по сравнению с узкими коридорами Ванхувера. Ну, по крайней мере, некоторые из них. В зависимости от того, где находился пони. Нат оказался в новой, старой части города, где башни уступали место рядовым домам, стоящим друг за другом, как идеально выровненные зубы. Экономия и места, и конструкции зданий — общая боковая стена. Вполне практичное решение.
Нат ненавидел их так же сильно, как и восхищался их практичностью.
Было приятно снова надеть фрак, пусть и довольно старый. Его старая одежда была в гораздо лучшем состоянии, чем его нынешний гардероб, который, если честно, был настоящим рваньем. Он был бледно-зеленым с различными вкраплениями оранжевого, желтого и розового. Двойная горловина от горла до груди, а затем более разумная одинарная горловина по бокам и вдоль живота. К большому сожалению Ната, его фрак сильно вышел из моды.
Конечно, такая вечная одежда еще вернется в моду.
На переулке и на кольцевой дороге было оживленное движение, но Ната это не волновало. У него были четыре добрые ноги и желание их использовать. Не было необходимости нанимать такси или карету. В какой-то момент ходить пешком с места на место перестало быть стильным, и каждый пони просто обязан был иметь какое-нибудь средство передвижения, запряженное пони.
Оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что находится там, где ему нужно. Ряды домов были фасадами, фальшивыми фасадами. Здешние дома были вырезаны прямо в Кантерхорне, что делало их довольно большими и просторными, но фасады позволяли им вписываться в тематику района. В действительности же это были особняки, и некоторые из них уходили вглубь горы.
Увы, искомый дом увидеть не удалось. Мощные заклинания отвода глаз оберегали его, что, в общем-то, было вполне объяснимо. Это была конспиративная квартира Дарков, убежище. Во время вторжения чейнджлингов в Кантерлот Калигинус Дарк приютил в своем доме множество беспомощных пони и других существ. Нат живо помнил тот день, когда он помогал проводить группу за группой в убежище Дарков, которое оставалось свободным от чейнджлингов. Калигинус был могущественным волшебником, и с ним нельзя было шутить.
— Теперь посмотрим, — сказал себе Нат. — Что это было? Как надо?
Он прищурился, но это не принесло ему никакой пользы, и попытался вспомнить пароль, который, как он надеялся, не был изменен
— Хм… Treue Dunkelheit[1]. — Странные слова.
Через секунду стал виден дом, которого не было минуту назад. Он все еще стоял, и Нат почувствовал облегчение, увидев его. Ухмыляясь, он рысью подбежал к двери, на мгновение привел себя в приличный вид, разгладил фрак, поправил лацканы, начистил латунные пуговицы, а затем постучал в дверь крючком Сьюзен.
Серебряная голова горгульи на двери ожила, и ее злобный взгляд устремился на Ната:
— Как ты нашел это место? Уходи! Никаких посетителей! Не заставляй меня защищаться!
— Профессор Дарк, — обратился Нат к серебряной голове горгульи на двери. — Это я, Нат. Ваш ученик.
— Ты можешь быть кем угодно. — Какое свирепое лицо было у серебряной горгульи: блестящие обсидиановые глаза сужены, зубы оскалены. — Уходи, или я буду вынужден с тобой разобраться.
— Пожалуйста, профессор Дарк… Я беспокоюсь за вас. Я ваш ученик, Нат. Я могу это доказать.
— О, я в этом сомневаюсь.
Наклонившись поближе к горгулье, Нат прошептал:
— Манеры делают пони.
— Ты помнишь пароль от двери, мой мальчик? Если ты попытаешься пройти без него, то будешь уничтожен. — На посеребренном лице горгульи появилось множество морщин.
— Fidelis Tenebris[2]. — Как только слова покинули губы Ната, от двери раздался щелчок. — Veritas est in obumbratio[3]. — Раздался второй щелчок, на этот раз гораздо более громкий. Казалось, его приветствуют, но на мгновение он замешкался, когда толкнул дверь, и на него хлынул поток сильного жара.
За дверью стоял незнакомец, которого Нат почти не узнал. Калигинус Дарк заметно постарел. Его некогда аспидно-черная грива теперь была скорее серебристо-белой, чем черной. Непохожие друг на друга глаза — один тускло-оранжевый, другой приглушенно-розовый — казались впалыми. Его великолепная шерсть мышастой масти была в основном серой, но все это было ужасно само по себе, но еще хуже было то, что Калигинус был средних лет.
— Я был предан… — Скрипучая речь, доносившаяся из развалин профессора, не была суровым и властным голосом горгульи. Это был скорее ломаный, сиплый, носовой звук, слишком хриплый, чтобы понравиться Нату. — Я был верен… Я и сейчас остаюсь ее преданным слугой. Она отвергла меня, Нат.
— Профессор?
— Я не питаю к ней ни злобы, ни недоброжелательства. Она должна была отвергнуть меня. Я был ядом. Никто не доверял нам, и кто может их винить? Они вышли из тени, Нат. Надзиратели. Их так много. Чтобы заглянуть в мою голову. И я позволил им также. Мне нечего было скрывать. Я был предан. Я был предан. — Эти сиплые, хриплые, тягучие слова сопровождались кашлем.
Без предупреждения Ната схватили за шиворот и дернули вперед.
— Как я и боялся, Нат, они все испортились. Дистанцироваться от них было недостаточно. Недостаточно! Я все еще под подозрением. Нет доверия. Нет доверия. Принцесса Селестия хотела оставить меня в качестве учителя, хотела, хотела. Но ей пришлось отстранить меня. Для ее же блага. Она должна была отдалиться от меня, чтобы моя тень не падала на нее. Но я все еще здесь… все еще верен. Всегда верен.
— Профессор… может быть, мы присядем и выпьем чаю? У вас ужасный голос. — Хуже того, это был совсем не тот пони, которого Нат помнил. На смену спокойной, красноречивой, вдумчивой, нежной душе пришло… что-то другое. Чем-то неизвестное. В общем, это было довольно тревожно.
— Ты все еще веришь в мою доброту, Нат? — умоляюще спросил профессор.
— Конечно, верю, профессор Дарк. Я ни на секунду в этом не сомневаюсь. — Нат вспомнил день вторжения чейнджлингов и выражение бешеной мании на лице своего преподавателя. Страх, что может погибнуть хотя бы одна жизнь. Именно в тот момент Нат захотел стать хорошим и соответствовать более высоким стандартам.
Профессор Дарк многому его научил.
Калигинус хрипло застонал, а затем сказал:
— Я должен был обеспечить безопасность своих учеников. В безопасности от тени, которую я отбрасываю. Имя Дарк стало ядом, и не зря. Мы чуть не разрушили Эквестрию изнутри. Сначала с помощью мистера Маринера, а затем из-за подлого предательства Дарк Десире. Будь они оба прокляты! Будь они прокляты!
Затем он рявкнул:
— Вермилион! Я буду пить полуденный чай пораньше!
Калигинус стоял и моргал — странно, несинхронно, потому что его веки не двигались в унисон. Нат напрягся, надеясь хоть мельком увидеть пони, которого он когда-то знал, но любимого профессора не было видно, только незнакомец, удивительно похожий на него. Нат положил Сьюзен на кованую стойку для зонтов возле двери и стал ждать, что Калигинус Дарк предпримет, что угодно.
Нат был слишком хорошо воспитан, чтобы сопровождать профессора в его собственном доме.
— Вермилион! Я буду пить чай в библиотеке! В подвальной библиотеке рядом с мастерской!
Мягкий желтый свет свечей отбрасывал мерцающие удлиненные тени на каменные книжные полки. Полки нуждались в небольшом уходе, так как многие из них были похожи на щербатые улыбки, а многих книг не хватало. Конечно, на самом деле книги не пропадали, они были свалены на столах, тумбочках, стульях и всех доступных поверхностях.
Нат задался вопросом, скорбит ли его любимый профессор о своей потерянной семье или презирает ее.
— Все еще можно сделать что-то хорошее, Нат… всегда можно сделать что-то хорошее. Никогда не забывай об этом. — Калигинус со вздохом откинулся в кресле. Его брови цвета соли и перца низко нависали над непохожими друг на друга глазами, а странные изогнутые заостренные уши были направлены не в потолок, а в разные стороны. — Мы, Дарки, работаем с неизвестностью и странностями. С тех пор как у меня появилось столько свободного времени, я пытаюсь разобраться в том, что натворила Дарк Десире. Принцесса Селестия по-прежнему доверяет мне, когда это важно. Она присылает мне секретные материалы, и я пытаюсь разобраться в них. Всегда можно найти что-то полезное.
Нат растерялся и не знал, что ответить.
— Нат… чему я тебя научил? Чему ты научился у меня за то время, что мы провели вместе?
— Профессор?
— Что запомнилось?
Задумавшись, нет ли в этом урока, Нат взял паузу, чтобы подумать:
— Ну, в некотором роде, вы были моим профессором по этикету. Но… но это было нечто большее. После того как я поступил в школу… да что там, вы были везде. Учили всему. Когда случалась какая-то ситуация, вы пользовались ею, чтобы преподать урок. Вы ждали любого шанса, любой возможности, любого момента, который мог бы послужить уроком. — Прижав передние копыта, Нат добавил: — Думаю, можно сказать, что вы научили меня жить. Теперь, когда я оглядываюсь назад, я не уверен, что речь шла о манерах.
Голова дрожала, уши подергивались, но на лице Калигинуса Дарка появилось нечто, похожее на улыбку.
— Когда чейнджлинги вторглись в Кантерлот, даже посреди всего этого хаоса, вы воспользовались ситуацией и преподали урок мне и остальным. Хотя я не могу определить, что это был за урок, могу сказать, что он был в некотором роде жизненно важным. Необходимым. События того дня сделали из меня взрослого пони, которым я являюсь сейчас. Сказать, что вы научили меня тому, что каждая жизнь имеет значение, было бы большой ошибкой, но я никак не могу объяснить ни широту этого урока, ни его глубину.
Теперь Калигинус Дарк был немного спокойнее, возможно. А может быть, ему было комфортнее. Нат изучал его, размышляя о том, что некоторые уроки становятся очевидными только в ретроспективе. Сколько времени должно пройти, чтобы он смог оглянуться на этот момент и увидеть в нем урок? Видение и ретроспектива менялись с возрастом. Калигинус Дарк научил его благородству. Не таким благородным, который властвует над другими, а благородным, с характером и честностью.
Его профессор принял свою незаслуженную судьбу с достоинством и апломбом ради всеобщего блага. Даже в ущерб себе, ведь Калигинус, несомненно, страдал. Более слабый пони мог бы полностью сломаться. Или, что еще хуже, стал бы нелояльным. Предателем. Изменником. Злобным. Однако в Калигинусе не было ничего из этого. Он поступил так, как было лучше для всех пони, в первую очередь для принцессы Селестии, и все это ценой собственного достоинства.
Это был благородный поступок, и его нельзя было отрицать.
Нат задался вопросом, выдержит ли его собственная честность при таких обстоятельствах.
— Ты всегда был мыслителем, Нат. Некоторые из твоих учителей высмеивали тебя за невнимательность, но только не я. Никогда. Ты был лучшим учеником, на которого только мог рассчитывать учитель, Нат.
— Спасибо, профессор Дарк.
— Я умираю, Нат.
— Профессор?
— Если у нас, Дарков, и есть слабость, то это наши легкие. Мои полны рака. Сколько бы времени мне ни осталось, оно будет потрачено в служении.
— Конечно, вы могли бы получить исцеление в Кристальной Империи…
— Нет. — Калигинус слабо покачал головой из стороны в сторону, а затем некоторое время пытался отдышаться. Когда напряженный момент борьбы прошел, он откинул голову на спинку кресла и слабо улыбнулся Нату. — Не то чтобы я не хотел оставаться здесь… хотел бы… но я уверен, что оставил свой след в этом мире. Такие пони, как ты, подхватят то, на чем я остановился. Я боюсь, что пришло время мне уйти со сцены. Так что я ухожу, уверенный, что другие придут мне на смену. Я рад, что ты пришел сегодня, Нат. Из всех моих учеников ты всегда казался мне самым перспективным, и я часто думал о тебе.
— Надеюсь, это приятные мысли.
— О, действительно.
Все это было более чем уничижительно.
— Вы научили меня, что благородство — это состояние души, а не право по рождению. Возможно, я неудачно выразился. Благодаря вам я научился осознавать свои мысли, поступки и то, как они отражают меня как пони. Благодаря вашей терпеливой опеке я благороден в мыслях и поступках. Я чувствую, что хочу сказать больше, но нужные слова ускользают от меня.
— Когда-то мы, Дарки, были благородным домом. — Калигинус вздохнул, и в его груди послышался страшный скрежет. — Но теперь это не так. Я рад, что с нами разобрались. Облегчение. В оставшееся время я планирую навести порядок в том беспорядке, который устроила моя семья. — Снова раздался вздох, кашель, а затем его голова покачнулась, когда он с трудом удержался на ногах. — Итак, расскажи мне, Нат… что привело тебя обратно в Кантерлот? Не жалей подробностей, а то останешься после уроков.
— Ну — мысль о том, чтобы остаться после уроков, вызвала у Нат улыбку — Я взял себе ученицу. Вся эта череда событий была довольно тревожной. В ней есть нечто весьма примечательное. Я нашел ее в буквальном смысле на картофельной грядке…
— Нат… что я тебе говорил о том, что нельзя пересыпать предложения словом — буквальный? — Калигинус вперил в Нат суровый взгляд опытного педагога.
— Нет, я буквально нашел ее на картофельной грядке. На ферме, принадлежащей Соланумам. Ее зовут Потато Блоссом. Я могу свободно использовать здесь слово — буквально без каких-либо последствий. — Он втайне наслаждался своей победой, но старался не показывать этого. Профессор Дарк был известен своей раздражительностью.
— Она… земная пони?
— Это проблема?
Калигинус быстро ответил:
— Нет. Но это сюрприз. Я чувствую здесь влияние твоей матери. Ты не настолько умен, чтобы самостоятельно додуматься до такой причуды.
Улыбка Нат превратилась в прямую линию, а губы плотно сжались.
— Можете смеяться над этим, если хотите, это не изменит того, что это правда.
Прямая линия почти превратилась в нечто похожее на хмурый взгляд.
— Буквальный симптом буквального мышления, без сомнения.
Теперь почти хмурый взгляд превратился в почти улыбку, и Нат не удержался от усмешки.
— Моя мать не одобряет моих попыток выжить собственными силами, — неожиданно сказал Нат. — Уверен, что и отец не одобряет, но у него пока не было возможности высказать свое мнение. Мой грандиозный эксперимент провалился… Мне пришлось вернуться домой и обратиться за финансовой помощью. Моя подопечная, — он снова поправил себя, — моя ученица — отъявленная обжора. Я дал как дворянин слово ее отцу, что буду заботиться о ней. Она не должна страдать из-за моих экспериментов.
— Отлично, наконец-то ты повзрослел и, возможно, бунтарство немного утихло.
— Никогда, — твердо ответил Нат. — Я все еще придерживаюсь своих идеалов.
Калигинус слегка кашлянул, все его тело задрожало, а затем, когда он с трудом сдержал желание кашлянуть, в его груди послышались приглушенные хрипы. Однако он поднял копыто и после еще нескольких хрипов сказал:
— Важно помнить, мой мальчик, что когда твои обстоятельства изменились, изменился и ты. Некоторым гордость мешает поступить правильно. Ты заслуживаешь похвалы и уважения хотя бы за отсутствие жесткости. Позвоночник должен быть жестким для осанки и здоровья, но шеи созданы для того, чтобы их гнуть.
— Освобождение мисс Блоссом из ее дома было довольно тяжелым. У меня до сих пор нервы не в порядке, когда я думаю об этом. Бывали моменты, когда я был уверен, что все закончится кровопролитием. Такое невежество… такое умышленное невежество. Думаю, они были готовы умереть за него. Это повлияло на меня так, что я еще не разобрался.
— В день вторжения, — упомянул Калигинус, — ты помнишь, что я тебе рассказывал?
— Конечно, профессор. Никогда не бери то, что не сможешь вернуть. Ваши слова — эти слова сделали меня тем пони, которым я являюсь. Вот почему я переживал… Я боялся, что у меня не останется другого выбора, кроме как взять то, что я не смогу отдать. Когда жизнь отнята… — Нат запнулся, и остаток фразы вырвался в виде тихого, протяжного вздоха.
— Это, мой мальчик, мой самый важный урок этикета. Не бери того, что не можешь вернуть. Если ты сможешь следовать этому единственному правилу, то мир станет лучше от того, что ты его осчастливил.
— Манеры делают пони.
— Действительно. — Губы Калигинуса снова скривились в ухмылке. — В тот день ты был готов забирать жизни, Нат. Я считаю одним из своих великих достижений то, что остановил тебя. Ты слишком стремился отделить несколько голов от незаслуженных шей. И за что? Потому что они не похожи на нас? Это было бы поспешной ошибкой. Нат, я искренне надеюсь, что тебе никогда не придется жить с грузом ответственности за то, что ты лишил жизни разумного, мыслящего, чувствующего существа. Это повредит твоему позвоночнику, Нат. Это бремя давит и раздавливает. Некоторые из нас переносят его лучше, чем другие. Я бы предпочел, чтобы ты не узнал, как жить с этим грузом.
Появилась Вермилион, толкая небольшую тележку, нагруженную всем необходимым для полноценного чаепития. Судя по всему, она была пони отличного воспитания, с хорошей осанкой и достойной позой, и ходила легким, быстрым шагом, который можно было назвать только юношеским. Для кобылы средних лет, как она сама, это было достоинством.
В Кантерлоте даже служанки имели изысканные родословные.
— А что, Вермилион, — Калигинус прочистил горло, издав влажный хриплый звук, — не выпьешь ли ты с нами чаю? Пожалуйста?
— Ой, я не уверена в этом, ваша светлость.
— Нат, это Вермилион. Она осталась со мной. Одна, она осталась верной.
— Не надо говорить о верности. — Служанка закатила глаза, поцокала языком и издала гнусавый вздох. — Вы хорошо мне платите, вы никогда не подкрадывались ко мне сзади, чтобы неожиданно попрыгать на моих костях, и вы ни разу не обращались со мной плохо. Я не вижу причин уходить.
Калигинус обменялся взглядом с Натом, и в нем прозвучало множество невысказанных слов.
— Девушка могла бы натворить и похуже, — сказала Вермилион. — Я здесь, чтобы остаться.
— Нат… будь хорошим мальчиком и расскажи Вермилион свою шутку. Знаешь, ту.
— О нет, я не могу…
— Я настаиваю. — Твердый тон Калигинуса не оставлял места для разногласий.
— Очень хорошо. — Опустив глаза, Нат смирился со своей ужасной участью и рассказал анекдот, который любил рассказывать, когда был молодым жеребенком, не знавшим лучшего. — Почему принцесса Селестия — самый большой вандал в мире?
— Понятия не имею… — Вермилион изо всех сил старалась выглядеть озадаченной.
— Потому что, — Нат теперь чувствовал стыд за свои слова, — … по всему миру рассвет просто не прекращается.
Вермилион издала взрывной фырк, затем еще один, а на третий раз разразилась пронзительным, носовым смехом. Ничто не сдерживалось, и раскаты смеха эхом разносились по просторам библиотеки. Казалось, этому смеху не будет конца, и с каждым новым взрывом уши Ната опускались все ниже, как два корабля, исчезающие за горизонтом.
Даже Калигинус захихикал — возможно, впервые в жизни он смеялся над шуткой. Оглядываясь назад, Нат понятия не имел, почему ему понравилась эта шутка, когда он был жеребенком, почему она показалась ему такой смешной и почему он постоянно ее повторял. Хуже того, однажды он рассказал эту шутку в присутствии принцессы Селестии — только он не знал об этом до тех пор, пока не стало слишком поздно. После этого шутка закончилась. Бесстрастное выражение лица огромного алебастрового исполина оказалось слишком тяжелым для него.
— Ай, как вы смешны, ваша светлость. Пожалуй, я останусь на чай, раз уж меня пригласили.
— О, мы будем рады видеть вас, — сказал Калигинус своей служанке. — Присаживайтесь. Устраивайтесь поудобнее. — Он чмокнул губами, возможно, в предвкушении предстоящего чая и лакомств. — Я так надеюсь, что у нас есть те черные булочки, которые вы печете.
Нат навострил уши и позволил себе вежливый смех.
Теперь, когда Нат рысил по улице, он делал это гораздо легче. Конечно, он все еще был встревожен, особенно судьбой своего любимого профессора, но долгий разговор обо всем на свете поднял ему настроение. Да, сейчас он был в хорошем настроении, и цоканье копыт по булыжникам служило тому подтверждением. Он был шикарным скачущим пони, и ему было все равно, кто об этом узнает. Время для оговорок прошло, и теперь настало время щеголять.
Все тучи исчезли, светило солнце, было тепло, по крайней мере, по кантерлотским меркам, и все было хорошо. Нат подумал, как поживают Под, Таффи и Татер. Несмотря на то что он блуждал, его путь лежал в сторону дома. Возможно, он попробует еще раз поговорить с матерью. Может быть, этот разговор пройдет лучше. Даже если он потерпит неудачу, все будет не так ужасно, как могло бы быть.
Ведь могло быть и хуже.
Прибыв в дом своей семьи, Нат обнаружил, что его ждут гости, что показалось ему немного странным. Он только что вернулся в Кантерлот, и как кто-то мог узнать, что он здесь? Как слухи распространяются с такой быстротой? Он был не столько обеспокоен, сколько любопытен. Но гость был бы приятен, возможно, старый друг, возможно, кто-то из школы, возможно, кто-то вроде…
— Секундус. — Нат стоял в дверях чайного салона, где его ждал гость.
— Нат. — Секундус сложил газету, которую читал, и положил ее на стол прямо перед собой. — Я столкнулся с Под и Таффи в центре города. Имел удовольствие быть представленным вашей ученице. Думаю, эти отношения вам подходят.
— Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны. — Нат вошел в комнату, позволил двери закрыться за ним и сел в кресло с высокой спинкой напротив того, где сидел Секундус. — Как поживаешь, Секундус? Давно не виделись, не так ли?
— Действительно, слишком долго, но, опять же, я был занят, как и вы, несомненно.
— Как проходит подготовка офицеров? — спросил Нат у своего старого товарища по школе.
— Подходит к преждевременному концу, — ответил Секундус. — Я буду завершать обучение в полевых условиях.
Услышав это, Нат нахмурился:
— Секундус…
— Не будем ссориться, Нат. — На мгновение лицо Секундуса показало, что он расстроен, но его нейтральное выражение быстро восстановилось. — Я Секундус, второй по рождению. Мой брат, Праймус, родился первым. Он унаследует титул моего отца, поместье и множество наших обязанностей. Моя задача — защищать все, что нам дорого. Я не буду тем, кто разорвет цепь. Традиция сохранится.
И снова Нат сказал:
— Секундус…
— Я вижу, ты все еще бунтуешь против первородства. — На морде Секундуса расплылось что-то, что было почти, но не совсем, улыбкой. — От того, кто мы есть, никуда не деться, Нат. Некоторые из нас рождаются с долгом…
— Так не должно быть, — огрызнулся Нат. — Это пережиток ушедшей эпохи. Второго брата отправляли умирать на чужую землю, чтобы он не угрожал наследству первенца. Это неправильно, и вы поступаете неправильно.
— Мы иногда платим свои долги.
— Долг вообще не должен существовать. — Нат обнаружил, что почти умоляет своего дорогого старого друга. — Нарушь традицию, Секундус, умоляю тебя. Эта война не похожа на те, что были в нашем прошлом.
— Нет, она хуже. Хуже, чем кто-либо из нас знает. — Раздался тихий вздох, а затем Секундус мягко кивнул головой. — Ты все еще тот пони, которого я помню. Мой идеальный соперник.
— Секундус?
— Так и есть, Нат. Я никогда не смогу победить тебя в дуэли. — Полуулыбка Секундуса сменилась широкой, зубастой ухмылкой, которая переходила от уха к уху. — Раньше мы сражались часами. Я так и не нашел способа пробить твою защиту. Это приводило меня в ярость.
— У тебя есть то, чего мне не хватает, — магия. Примени магию, и ты с легкостью одолеешь меня, Секундус. Боюсь, у меня не будет шансов против волшебника, поскольку у меня нет средств защиты от магии.
— Мне кажется, ты мало себя ценишь, друг. — Все еще ухмыляясь, его глаза весело блестели, Секундус на мгновение замялся. — Ты все еще делаешь эту свою штуку со скольжением?
— Конечно, — без колебаний ответил Нат. — И нет, я не буду рассказывать, как я это делаю.
— Это жутко, знаешь ли. Видеть, как ты так двигаешься. То, что ты совершенно неподвижен, но скользишь по полу, словно по льду. И без видимого использования магии. Это очень неестественно, и от одной мысли об этом меня бросает в дрожь. — Ухмылка исчезла, и лицо Секундуса стало суровым. — Как ты это делаешь? Я должен знать. Правда, я должен знать.
— Приготовься жить с разочарованием, Секундус.
— Я бы вызвал тебя на дуэль, Нат, но мы оба знаем, что она закончится вничью. — Откинувшись на подушку, Секундус вздохнул, и на мгновение его добродушная маска сломалась. На его лице отчетливо проступила печаль, но она была быстро исправлена. — Иногда мы платим свои долги.
— Похоже, эти слова засели у вас в голове, — заметил Нат.
— Они наполняют мою жизнь смыслом, — ответил Секундус. — Нравится тебе это или нет, но у тебя тоже есть долг.
— Долг или нет, но я не стану рассказывать тебе, как я делаю ”скольжение”.
Секундус снова захихикал, но на этот раз его голос звучал несколько натянуто. В его глазах читался любопытный веселый огонек, но эту веселость сдерживали напряженные мышцы челюсти Секундуса:
— Будучи благородным, ты родился в долг, Нат. Ты, я, мой брат, Праймус, все мои братья и сестры — мы все в долгу. Мы — лучшее, что может предложить Эквестрия… но в отличие от бедняков и рабочего класса, у нас с тобой есть возможности и средства, Нат. Мы рождены для жизни в условиях власти и привилегий. Мы в долгу перед ними, Нат. Это наш долг. Мы должны им все самое лучшее, что можем предложить. Все ресурсы стали доступны нам, даны нам в силу обстоятельств нашего рождения, и поэтому мы в долгу. Иногда мы платим свои долги.
Нат, уже давно убедившийся в этом, не стал спорить. На самом деле он задавался вопросом, распространились ли его настроения на Секундуса. Он определенно заразил своим мышлением Под. Опираясь передними копытами на ручки кресла, он смотрел на своего старого друга и думал о более счастливых и беззаботных днях. Они были друзьями. Друзьями по играм. Почти братьями… но потом наступил день окончания школы, и жизнь потянула их в двух совершенно разных направлениях.
Секундус выбрал жизнь офицера, а Нат занялся биологией.
— Зебрабве, Нат. Зебрабве. Я буду работать в Эквестрийском Посольстве и Бюро Иностранных Дел в качестве миротворца. Я буду защищать наших союзников и наши интересы. — Он вздохнул, и веселье исчезло из его глаз. — Они формируют совместные миротворческие силы. Союз наций. Мустангия, Грифонстоун, Эквестрия, Зебрабве… другие тоже приглашены присоединиться. То, что осталось от абиссинской армии, присоединится к нашим рядам. Это нечто впечатляющее, Нат, нечто новое. Ничего подобного еще не было. Мы будем верны не своим нациям, а друг другу и миру, который мы надеемся сохранить. Никто из участников не знает, чем это обернется. Лучшие из лучших, Нат. Это то, о чем они просили. Принцесса Селестия предложила им меня и многих других.
Не зная, что сказать, Нат продолжал молчать.
— Седловская Аравия еще может присоединиться, но они сомневаются. Они хотят, чтобы их солдаты были верны им и только им, а не каким-то смутным идеалам единства и гармонии. — Постукивая передними копытами, Секундус согнал брови в кучу, и в уголках его глаз появились тонкие складки. — Мой отец несчастен. — Он сделал паузу. — Нет, мой отец не просто недоволен. Я бы даже сказал, что он в ярости. Он не хочет, чтобы я этим занимался. Постоянно твердит мне, что Эквестрия должна быть на первом месте, что мы должны быть приоритетом. Сейчас мы с ним не разговариваем.
— Мне жаль, Секундус.
— Иногда мы платим свои долги.
На этот раз слова прозвучали странно и вонзились в мозг Нат, как осколок.
— Должен признаться, Нат… я не думал, что все так обернется. Считай меня сентиментальным или даже глупым, но я так надеялся, что мы с тобой останемся вместе. Как братья. Мы росли вместе. Играли в одни и те же игрушки. Вместе ходили в школу и вместе получали образование. Под играла с нами обоими в доктора. У нас было такое доверие… такая связь. Я рассчитывал на это… надеялась на это. Я хотел построить свою жизнь и карьеру вокруг этого. Но ты… ты не захотел быть солдатом… или даже дипломатом. Ты ушел в том направлении, где не было ни одного мыслимого способа сохранить нас вместе. Теперь я встречаю это будущее в одиночестве. У меня были такие надежды и мечты, Нат. Вместе мы могли бы совершить великие дела. Как братья.
Несмотря на то что Нат очень хотел что-то сказать, он обнаружил, что не может.
Чайный салон оказался слишком маленькой комнатой, слишком клаустрофобной, слишком замкнутой. Нат чувствовал, что ему нужно пространство, что-то широкое, открытое, без стен и потолков. Что это означало для их дружбы, осталось неизвестным, но Нат знал, что некоторые дружеские отношения никогда не выживают после окончания школы. Пони выросли, а затем продолжили свою взрослую жизнь, которая иногда уводила их в неожиданных или иным образом разных направлениях. Секундус, похоже, планировал совместную жизнь, в то время как Нат строил планы только для себя.
Чувство вины ощущалось как долг, ожидающий своей оплаты.
Он чувствовал, как сжимаются его внутренности. Что он делал со своей жизнью? Пока он крутил гаечный ключ, чтобы оплатить учебу в университете, и боролся, чтобы хоть как-то выжить, его друг-жеребенок собирался отправиться на войну. На войну, чтобы войти в историю. Это немного задевало. Секундус собирался занять место в учебниках истории. Тем временем Нат с трудом наскребал монеты, чтобы купить эль и похлебку. А как же его приоритеты? Секундус собирался отправиться на службу, а Нат пытался доказать истинность идеала.
Для чего?
— После твоего отъезда Под была уже не та, Нат. Она все время говорила, что ты придешь в себя, обязательно придешь, просто тебе нужно больше времени. — Голос Секундуса стал хриплым. — Она твердила всем нам, что в конце концов ты образумишься и что ее терпение будет вознаграждено. А потом ты уехал в университет. Посреди ночи. Уехал и бросил нас всех. Даже не попрощалась, Нат. Могу я спросить, почему?
— Конечно, можешь спросить, — ответил Нат.
— Нат… У меня такое чувство, что мне должны ответить. Ты можешь не рассказывать мне, как ты делаешь это свое скольжение, и это нормально… но ты должен мне ответить. Ты сбежал посреди ночи. С тем, что смогло поместиться в чемодан. Почему?
Мы иногда платим свои долги, — подумал Нат.
От досады и разочарования его губы снова скривились в усмешке. Это длилось всего секунду, и твердый панцирь самообладания Ната быстро восстановился. Он уставился в иллюзорное окно, не в силах смотреть другу в глаза, и размышлял, что ему сказать. И стоит ли вообще что-то говорить. Внутри что-то болело, и это было похоже на предательство. Под говорила ему, что ее все устраивает, что между ними все хорошо и что ему не о чем беспокоиться.
Тогда, подумал он, какое у него право чувствовать себя преданным?
Ведь это он разорвал их помолвку.
Так что, скорее, он был предателем, а не предаваемым.
— Как это, Нат, ты можешь выглядеть таким одиноким в комнате, полным пони? — спросил Секундус. — Я никогда этого не понимал. Когда мы были вместе, как бы близко мы ни находились, даже сгрудившись на диване в самых компрометирующих позах, ты как-то умудрялась казаться одиноким. Отдельно. Даже прикоснувшись друг к другу, ты оставался на расстоянии, которое невозможно было преодолеть.
— Секундус, мне очень жаль.
— Когда мы служили пажами в замке, тебя почти не было видно. Ты был словно невидимка…
— Меня учили оставаться незамеченным, невидимым.
— Не оправдывайся, Нат. Это может сработать с обычным идиотом, но со мной такое не пройдет. Меня учили замечать незаметное. Мы с тобой — фантомы. Призраки. Приведения. Из нас получились бы чертовски хорошие грабители, из нас с тобой.
Не отрывая глаз от иллюзорного окна, Нат вздохнул.
— Меня скоро отправят, Нат. Появилась возможность всей жизни. Ты вернулся домой. А я пришел сюда за ответами. За завершением. Неужели ты позволишь мне уйти, ничего не узнав?
Он вспомнил слова матери, сказанные всего несколько часов назад, о том, что его жизнь — это как отличная кредитная история и взятие кредита. О деньгах вперед и платежах со временем. Он сказал ей, что иногда пони пропускают платежи по кредиту. Но не ты, Нат, — сказала она ему, а потом упомянула, что не может смириться с его неразумностью во всем этом.
Что-то во внезапной вспышке гнева показалось Нату неприятным, хотя он не мог сказать, что именно и почему. Он держал это в себе, чтобы мир не видел и не знал об этом. Гнев был врагом, и, прежде всего, он должен был оставаться пассивным. Он был как меч в ножнах. И в этом, как он считал, заключалась его проблема. Его долг. Ужасное право по рождению, о котором он никогда не просил. Наследство несчастий, доставшееся ему от крестной матери-стервы Судьбы. Секундус упивался своим даром насилия. Любое оружие было его другом. Даже метка Секундуса отражала это: меч, могрештейн и топор — триединство оружия.
Одаренный убийца.
Одаренный искусством насилия.
Меч, доведенный до совершенства, отточенный и готовый пролить кровь.
Только чтобы остаться в ножнах.
В детстве его открыто отвергали, боялись, не доверяли.
И все же, когда он стал взрослым, все шептали, что он может большим.
Он мог бы совершить великие дела.
И как ужасны будут эти великие дела.
Те, кто боялся его как жеребенка, теперь были разочарованы тем, что он не сделал большего.
За то, что не служил стране.
Оставаться в ножнах было величайшим из грехов.
Глубоко вздохнув, он сказал своему жеребячьему другу:
— Я прошу прощения…
— Значит, это все? — Секундус сидел, недоверчиво моргая.
Нат кивнул.
— Если бы я думал, что смогу это пережить, я бы проломил тебе череп.
Его глаза не отрывались от окна, но все мышцы напряглись. Нат знал, что его друг злится, но, конечно, до насилия дело не дойдет. Секундус был силой, с которой приходилось считаться, и к тому же искусным волшебником. Урок, преподанный ему любимым профессором, был еще свеж в памяти — болезненный урок, который сейчас казался слишком актуальным. Никогда не бери то, что не сможешь отдать. Это тоже был долг. Он ждал, боясь, что все может пойти не так. Но глаза его не отрывались от окна, потому что вид друга был слишком мучителен для него.
— Прощай, Нат. Я так надеялся, что наша дружба сохранится и после жеребячьего возраста, но, похоже, это не так. Храни свои секреты. Откажись от себя. Я столько времени говорил Под, что она должна жить дальше, а теперь, похоже, я должен последовать своему собственному совету. Прощай.
Быстрым, плавным движением Секундус выбежал из комнаты — и тут же исчез.
1 ↑ нем. Верная тьма
2 ↑ лат. Верная тьма
3 ↑ нем. Настоящее затмнено