Слезы катились по щекам Ната, как капли дождя по оконному стеклу. Ему очень хотелось выпить, но он не мог выдержать обвинения. Наверняка мать что-нибудь скажет, он будет отнекиваться, и тогда ситуация осложнится. Поэтому лучше было молча страдать, терпеть и ничем не показывать, что что-то не так. Хотя именно сейчас все казалось неправильным. По крайней мере, ничто не казалось правильным.
Почему он до сих пор ничего не сказал?
Он не мог найти ответы на свои вопросы.
Когда он ушел из дома в университет, он улизнул посреди ночи. Без предупреждения. Не попрощался. Он не хотел давать семье и друзьям шанс отговорить его, ведь они наверняка попытаются это сделать. А это только усугубило бы ситуацию. Давление сверстников только усугубляло ситуацию, а Нат не любил нервного напряжения, связанного с противостоянием, по крайней мере с теми, кто был ему близок. Они бы не стали вести честную борьбу: чувство вины, эмоциональный шантаж. Неразумное поведение. Иррациональные, нелогичные эмоциональные связи, очень похожие на то, что происходило сейчас.
Блэк Мэйпл тоже подталкивала его к чувствам и возбуждала страсти.
Возможно, он уедет сегодня вечером: в Ванхувер был полуночный рейс.
Кабинет Гештальта был забит часами и другими причудливыми часовыми механизмами. Это было головокружительное место, дезориентирующее, настоящий шок для чувств. Но это не было местом хаоса, отнюдь нет. Кабинет был святыней механического совершенства, в нем было множество крошечных деталей, составляющих единое целое. Здесь был даже оррерий, позволяющий с точностью следить за небесами, — устройство, которое, без сомнения, стоило больше, чем вся экономика нескольких развивающихся стран.
Но ничто в этом кабинете не вызывало большего восхищения, чем Гештальт.
Древний, умудренный опытом единорог уткнулся мордой в книгу, когда к нему без предупреждения вошел Нат. Нат даже не постучал. С большим сомнением он проскользнул через дверной проем эллиптической формы и вошел в кабинет. Бесшумно пробираясь по лабиринту из столов, стульев, парт, полок, колонн и прочей беспорядочно расставленной мебели, он наконец добрался до кресла в углу. То самое, на котором он всегда сидел, когда посещал кабинет Гештальта.
Книга называлась — Добродетель Грубого Отношения: Защита Противоборствующего Пегаса. И что это была за книга: в твердом переплете, темных, нежных оттенков, подходящих для любого кабинета, и толщиной в пять сантиметров. Естественно, Нат нашел книгу особенно интересной и подумывал о том, чтобы прихватить ее, когда Гештальт не будет обращать на нее внимания.
Когда Нат сел за стол, произошло нечто совершенно неожиданное: раздался высокий визг, протяжный, неприличный звук, и, когда вульгарное, нежелательное испускание газов продолжилось, смущенный Нат заерзал на своем месте. Это было просто ужасно, и он не мог прийти в худшее время, так как был не в настроении для такого подросткового, пошлого туалетного юмора.
Даже не поднимая головы от книги, Гештальт сказал:
— Действительно, с Таффи надо что-то делать. Кто-то должен подшутить над этой кобылкой, но никто из нас, живущих здесь, не справится с такой задачей. Положительно ужасно.
— Несомненно.
— Она опасна, эта Таффи.
— О, без сомнения.
— Итак, Нат. Что привело тебя в мой кабинет?
К своей досаде, Нат ответил не сразу. Он подумал, не выплеснуть ли ему душу и не рассказать ли дедушке обо всем, что только что произошло, но не стал этого делать. Было о чем поговорить, например о том, что Нат знал противную пегаску, но ему не хватало смелости высказаться на эту тему. Существовал длинный список его собственных недостатков, которые можно было бы упомянуть, обсудить в деталях и, возможно, даже разобраться с некоторыми из них — но сама мысль о том, чтобы вытащить все свои недостатки на свет, выводила его из равновесия.
Даже почти панически.
— У мисс Блоссом был приступ паники, — наконец сказал Нат.
— Правда?
— Действительно, так.
— Весьма… весьма. — Гештальт вложил ленточку в книгу, закрыл ее с приглушенным стуком и положил на стол. Опираясь на одну переднюю ногу, он слегка наклонился вперед и обратил свое внимание на кинетические часы умопомрачительной сложности. — Что ж, должен сказать, я немного разочарован.
— Разочарован?
— Ну, я надеялся, что ты наконец-то пришел поговорить со мной о себе.
Нат ответил:
— Чем меньше обо мне говорят, тем лучше.
Повернув голову, Гештальт сфокусировал на Нате свой мудрый взгляд и выглянул из-под кустистых, заросших бровей. Его ноздри на мгновение раздулись, отвисшее левое ухо дернулось, а копыто, лежавшее на книге, дрогнуло:
— Клов была очень расстроена, Нат. И не из-за твоей игры слов.
— О, не могу представить, почему. — Не выдержав гнусного взгляда деда, Нат перевел глаза куда-то в сторону; благо, у него была целая комната, полная отвлекающих факторов. Если Гештальт хочет, чтобы пони были внимательны, то, возможно, ему следует освободить свой кабинет от всех визуальных помех. — Если мне когда-нибудь понадобится помощь, я попрошу об этом. Я пришел сюда ради мисс Блоссом
— И я полагаю, ты не хочешь упоминать о том, что произошло между тобой и Секундусом.
Не в силах больше игнорировать деда, Нат уделил морщинистому предку все свое внимание:
— Подслушиваешь? Правда?
Гештальт пожал плечами, но не извинился.
— Знаешь, полного и абсолютного отсутствия уединения достаточно, чтобы загнать пони в Ванхувер.
— Но ты уехал не из-за этого, так что давай не будем притворяться, что это так. Может, хватит танцевать вокруг этого вопроса и придумывать отговорки? — Когда Гештальт нахмурился, морщины грозили полностью поглотить его лицо. — И что ты вообще делаешь с этой милой кобылкой? Ты бежишь от любой ответственности, которая попадает в поле твоего зрения.
Не желая оспаривать правдивость этого утверждения, Нат предпочел промолчать.
— Ты сбежал от своего наследства, Нат. От всех обязательств. У Под было разбито сердце. Тебе был дан великий дар, ты получил необыкновенное образование, о котором большинство пони могли только мечтать, а теперь, насколько я понимаю, ты крутишь гайки в гараже в Ванхувере. Когда ты не бездельничаешь, то тратишь несколько жалких часов на то, чтобы продолжить свое образование. Тебе было уготовано прекрасное будущее, которое ты отбросил, и ради чего, собственно?
Голос Гештальта упал до тихого, грубого шепота.
— А теперь еще и кобылка, Нат. Что заставило тебя в это ввязаться? Мне интересно, не перегоришь ли ты и откажешься от этой ответственности?
Все больше думая о себе и все меньше о своей ученице и ее приступе паники, Нат размышлял о возможности побега. Он мог бы уйти от этого. К своему ужасу, он пожалел, что вернулся домой. Возможно, не все было идеально, но с мисс Блоссом он наверняка смог бы выжить своими силами. Возможно, он запаниковал и позвал на помощь слишком рано. Обращение за помощью в будущем представлялось маловероятным — слишком уж дорогой была цена для него.
— Нат… простолюдин может стать дворянином. Такое случается. А через поколение или два новый род адаптируется, и они становятся такими же, как мы. — Он дважды постучал по своей книге, немного пошевелился в кресле, а затем замолчал. — Но для того простолюдина, который начинает новую родословную, он никогда не станет по-настоящему таким, как мы. Обратное тоже верно, Нат. Ты — дворянин. Ты не можешь стать простолюдином. Ты никак не можешь лишить себя преимуществ. Ты такой, какой есть. Ненависть к обстоятельствам своего рождения не принесет тебе пользы, Нат.
Слова пронзили болью, потому что Нат знал, что это правда.
— В своем стремлении показать себя ты растрачиваешь все, что тебе дано. Я слышал, как ты жаловался на расхлябанных, ленивых дворян, на пони, которые родились в большом привилегированном положении и ничего не делают. Мы все помним твою тираду о том, что пустоголовые светские львицы — бич Кантерлота. Чем ты отличаешься, Нат? Ты стремишься и борешься, но что ты делаешь с тем, что тебе дано? Подумай о том, что ты делаешь сейчас, и сравни с тем, что ты мог бы делать. Чем ты лучше тех неторопливых кантерлотских светских львиц, которых ты с таким ужасным ожесточением поносил?
— В отличие от перекормленных, жирных, слишком снисходительных светских львиц, которые тратят впустую прекрасный воздух здесь, в Кантерлоте, я знаю, что значит бороться. Нет, я никогда не узнаю, что значит быть простолюдином, но я знаю, что значит бороться. В этом есть своя красота, дедушка. В самых тяжелых моментах борьбы есть благородство, достоинство, которое познается только тогда, когда пони выживает изо дня в день.
Теперь, казалось, настала очередь Гештальта молчать.
— Ты… ты не представляешь, дедушка, какое мужественное добро я видел. Профсоюзные работники, которые обдумывают и взвешивают преимущества забастовки… которые борются с тяжелым бременем всеобщего блага, делая то, что необходимо не только для их собственного будущего, но и для коллег, даже если это означает, что их жеребята голодают из-за забастовки. Мы, пони Кантерлота, никогда не сталкиваемся с последствиями своих действий. Мы не страдаем за свои поступки. Чего стоит нам быть хорошими?
— Гораздо больше, чем ты думаешь, Нат. — Старый единорог покачал головой, его брови обвисли, заслоняя глаза. — Доктор Стерлинг Шуз заплатил за свое чувство доброты жизнью. Одна жизнь, отданная за многих. Весь Кантерлот скорбит о его смерти. Я считаю, что ты слишком поспешен в своих суждениях.
Спорить с этим было бы глупо, и Нат не мог придумать подходящего ответа.
— Нат, я не стану отрицать, что работникам профсоюза приходится нелегко. Позволить своим жеребятам голодать ради своих идеалов… это нелегко. Подозреваю, что многие готовы пожертвовать собственным будущим и, возможно, будущим своих потомков, лишь бы утолить голод. Это недальновидно, но ближайшие последствия вполне реальны и весьма актуальны, как мне кажется.
— В этом-то и дело, дедушка. Ты должен это представить.
— Итак, я подозреваю, что с твоей удручающей костлявостью тебе не чужд голод.
— Мы успели познакомиться.
— Так почему бы тебе не воспользоваться своим значительным влиянием и средствами, а также всеми имеющимися в твоем распоряжении ресурсами и не сделать что-нибудь для всех голодающих профсоюзных работников?
— Потому что я… — Нат запнулся, и, как ни старался, не смог придумать убедительной причины.
— И это, Нат, моя точка зрения. Из-за твоего бездействия страдают другие. Благими намерениями и благородными целями пустые животы не набить.
Вздохнув, Нат пораженно сдулся, и воздух из него вышел точно так же, как из подушки, на которую он сел.
— Если бы эти голодные жеребята были накормлены, профсоюзные работники могли бы сделать больше, чтобы обеспечить свое будущее. Они могли бы быть достаточно уверены в себе, чтобы сплотиться перед лицом невзгод, проявив непреклонную решимость. А ты в это время крутишь гаечный ключ в каком-то засаленном гараже и обдумываешь все возможные варианты того, как твое благородное происхождение обидело тебя и лишило богатого опыта.
— Я сдаюсь, — сказал Нат, с болью признавая свое поражение.
Но, похоже, Гештальт еще не закончил.
— Твой отец, Нат, одержим двумя вещами: тюльпанами и Клов. Что касается твоей матери, то о ней можно сказать то же самое. Она основательно зациклена на чесноке и Балбе. Такова сфера их жизни. У каждого из них есть карьера, заработок, благодаря которому они ежедневно сталкиваются со своей одержимостью. Они оба получают огромное удовлетворение от своей работы. Можно сказать, что они оба занимаются любимым делом, когда не заняты друг другом.
Услышав это, Нат вдруг почувствовал, что вспотел и ему стало не по себе.
Подняв копыто, Гештальт слегка помахал им, продолжая:
— Можно сказать, что они живут в идеальном состоянии. Эквестрийский идеал. У них есть дело жизни, которое сосредоточено на их одержимости, на том, что делает их теми, кто они есть. Они могут свободно потакать своим страстям, без ограничений и последствий.
Когда он сделал паузу, брови Гештальта предприняли героическое усилие, чтобы приподняться и оторваться от его глаз.
— У тебя нет такой роскоши, Нат. Если бы она у тебя была, то тел было бы больше, чем мы знаем, что с ними делать. Нам пришлось бы складывать их, как хворост. Ты не можешь потакать своим страстям, скорее, ты должен сдерживать себя от этого. Твое несчастье в том, что ты не получаешь удовлетворения от того, что определяет тебя и делает тем, кто ты есть.
Старый единорог указал копытом на младшего, окинув его суровым, всезнающим взглядом:
— Секундус получает удовольствие от насилия. Не заблуждайся. Для него это очень похоже на наркотик, вызывающий привыкание. Я видел это. Он упивается насилием и властью, которая ему сопутствует. Чем скорее мы избавим его от вежливого, цивилизованного общества, тем лучше…
— Дедушка, это ужасно!
— Если что-то ужасно, это не значит, что ты не должен это говорить. Иногда. Иногда нужно что-то сказать. Вдвойне, когда ты пытаешься проиллюстрировать свою точку зрения. — Брови Гештальта поднялись чуть выше, так, что его глаза стали почти полностью видны. — Какое удовлетворение ты получаешь от жизни, Нат? Ты не можешь побаловать себя своим талантом. Так где же ты получаешь удовольствие?
Нат скорчился в кресле, словно сел на зажженную спичку.
Каждая морщинка на лице Гештальта дрогнула, когда он наклонился вперед, чтобы внимательно рассмотреть внука:
— Я доверяю тебе больше, чем Секундусу. Ты проявляешь сдержанность. Сестры доверяют тебе больше, чем Секундусу. Конечно, ничего не было сказано прямо, но ты будешь жить своей жизнью среди цивилизованных пони, в то время как Секундуса собираются отправить в место смертельной опасности. У него будет шанс стать счастливым, исполнить свое предназначение, а другие смогут воспользоваться его даром.
Широко раскрыв глаза, Нат уставился на деда.
— А что же ты, Нат? В какой-то момент все эти метания должны закончиться.
— Честно говоря, — ответил Нат, — я не знаю.
— Для Секундуса это борьба. — Нахмурившись, Гештальт продолжил: — Для тебя это то, что заканчивает борьбу. Это уникальная вещь, которой можно быть одаренным…
— Я возмущен этим, — пробурчал Нат. — Я возмущен этим и всем, что с этим связано. Называть мой талант уникальным. Говорить, что он особенный. Это не так! — Осознав, что повысил голос, Нат вновь обрел спокойствие и продолжил. — В том, что я делаю, нет ничего особенного. Все, что могу сделать я, волшебник может сделать лучше. Хорошо запущенный огненный шар или облако ядовитого газа могут убить толпу быстрее, чем я. Все это время меня хлопали по спине, рассказывая о величии того, что я могу делать, о том, как ценен мой дар, о ценности моего таланта. Все это ложь. Ложь. Красивые слова, чтобы сгладить мое уязвленное самолюбие и поднять самооценку. Но, скажу я тебе, мне от этого не легче. Я чувствую себя хуже. Все это просто бессмысленная лесть.
— М-м-м, — промурлыкал Гештальт самым раздражающим образом, на какой только способны пони.
— Что? — Несколько встревоженный невербальным общением деда, Нат забеспокоился, что старый хитрый единорог знает что-то, чего не знает сам Нат. Слева от него механические часы отбивали время, выпуская двух единорогов из их потайных стойл. Они танцевали и гарцевали, кружась, пока, наконец, не встретились посередине и не поцеловались.
Нат совершенно не отвлекался на это причудливое зрелище.
— Волшебник может произнести только некоторое количество заклинаний, Нат. Они устают. Быстро. Им нужно огромное количество еды и длительные периоды отдыха между заклинаниями. — Улыбка на лице Гештальта была самодовольной — такой ухмыляется тот, кто до конца уверен в собственном превосходстве. — Как только у волшебника заканчиваются заклинания, он перестает быть преимуществом и превращается в обузу. Они хлипкие, и их очень легко уничтожить.
— К чему ты клонишь? — потребовал Нат.
В ответ Гештальт лишь усмехнулся.
— Правда, я вынужден настаивать. Если у тебя есть аргументы, скажи их сейчас, иначе я уйду.
— Еще долго после того, как волшебник устанет, ты будешь продолжать. — Голос старого пони был скрипучим шепотом, и в его словах слышалась какая-то безумная гордость. — У тебя хватит выносливости на много часов. Еще долго после того, как у волшебника закончатся огненные шары, ты будешь продолжать свои непрекращающиеся атаки. Столько, сколько потребуется. Принцесса Луна позаботилась об этом.
Нат, совершенно растерявшись, бросил на деда угрюмый взгляд.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Нат.
— Возможно, тебе стоит спросить об этом у принцессы Луны. — Гештальт откинулся в кресле и немного расслабился, отчего его брови вернулись в свое обычное положение, заслонив большую часть глаз. — У тебя будет шанс сегодня вечером, когда мы отправимся на гала-концерт по сбору средств. Пришло время открыть тебе некоторые истины. Я думаю, что у тебя хватит зрелости, даже если ты упрямый осел.
Раздраженный, Нат изо всех сил старался не показывать этого. Наоборот, он сказал:
— Это бесит. Пойду-ка я остыну где-нибудь. Я пришел сюда за помощью… потому что у мисс Блоссом был приступ паники… а вместо этого — вся эта чепуха. Стоит ли удивляться, что я ушел из дома? Это вы меня выгнали. Возвращайся к своей книге, Гештальт. Я не буду тебя больше беспокоить.
Пока Нат выходил из комнаты, дед снова открыл книгу…
К своему удивлению, Нат обнаружил, что кухня пуста. В момент полной откровенности с самим собой он признался, что не знает, чем занимается домашний персонал и каковы их графики. По большей части они были просто пони, на которых он иногда натыкался, проходя по башне. Эти домашние слуги были вездесущи и, казалось, появлялись как по волшебству, когда в доме был беспорядок или что-то требовалось сделать.
Но пустая кухня была как раз тем, что ему было нужно. Он мог побыть в одиночестве, чтобы проветрить голову. Как он и опасался, возвращение домой означало, как говорится, — встретить музыку лицом к лицу, и он оказался совершенно не готов ко всему, что произошло. По крайней мере, Калигинус Дарк его поддержал. Хотя Нат знал, что семья любит его и всегда будет рядом, ему хотелось, чтобы они понимали его.
Холодильник был не электрическим, а волшебным. Буквально ящик со льдом. Сколько ему лет, можно было только гадать, но ему уже должно было быть несколько столетий, а различные магические матрицы продолжали функционировать. Стоя перед древней ледяной коробкой, Нат думал о том, сколько она может стоить. Он должен был стоить миллионы бит. Создание такого артефакта стоило так дорого, по крайней мере в момент его создания, и такая вещь могла только расти в цене.
Как и многие другие вещи в этой башне, он и его семья воспринимали ее как нечто само собой разумеющееся. Он не только сохранял пищу холодной, но и изменял время, значительно замедляя его, и это был лишь один из многих хитроумных приемов, предотвращавших порчу продуктов. В холодильнике вполне могли храниться продукты, которым сотни лет — и они все еще были съедобны.
Вода, лившаяся из кранов, была откуда-то взята, наколдована, и Нат даже не был уверен в ее источнике. Воду нельзя было просто создать, но ее можно было наколдовать. Она могла поступать из водопада в Центральном Кантерлоте, а могла быть подключена через межпространственный переход к какому-нибудь неизвестному акведуку. Пока он продолжал функционировать, никому не было дела до того, откуда поступает вода.
Между тем воду, которая текла из кранов в Ванхувере, можно было назвать лишь мерзким осадком. Если ее прокипятить, пить становилось немного безопаснее, но вкус все равно был неописуемо ужасен. Сбор дождевой воды был не лучше, потому что то, что выпадало из облаков, оказывалось кислотным дождем. Ситуация с водой в Ванхувере особенно бесила Ната, потому что он знал, что эту проблему можно решить — просто это будет дорого стоить. Кто за это заплатит — вот главный вопрос, на который никто не мог ответить.
Но здесь, в Кантерлоте, старые деньги, старые семьи, им никогда не приходилось беспокоиться о таких вещах, как чистая вода. Жизнь была изолирована от реальности. Нат знал, что его семья никогда ни в чем не будет нуждаться. Они были настолько далеки от борьбы за выживание, что можно было сказать, что они живут в своем собственном маленьком изолированном уголке вселенной. У них даже было электричество, но Нат не был уверен, откуда оно взялось. Он сомневался, что оно поступало из внешнего источника — оно просто было. Доступно. Без забот и хлопот. Возможно, без затрат и издержек. Тем временем бедняки изо всех сил пытались поддерживать свет.
С силой дернув дверцу ящика со льдом, он открыл ее и подумал о молоке. Раздался звон стеклянных бутылок, приглушенный стук, еще больше звона и лязга, когда все переставлялось, и через минуту терпеливого ожидания молоко появилось. Высокая стеклянная бутылка с блестящей стальной крышкой. Несомненно, молоко было доставлено пегасом-молочником только сегодня утром, а может, и несколько лет назад, но это не имело значения. Доставка молока в эту часть Кантерлота была затруднена из-за мучительно узких улиц, поэтому чаще всего молоко доставляли летуны. Конечно, существовала и магическая телепортация, но все пони согласились, что для экономики лучше платить работникам доставки — это было милосердно и разумно.
Нат ненавидел все в этой жизни, но больше всего — ее искусственность.
Он достал молоко и поставил его на прилавок, а затем закрыл за собой дверцу холодильника. Его охватила дурнота, и он испытывал отвращение ко всему, просто ко всему. Когда он проскользнул в кладовку, то на мгновение дезориентировался, потому что все было переставлено. Как же это неприятно — приходить домой и обнаруживать, что вещи лежат не так, как ты их помнишь. Его глаза обшаривали полки, он вглядывался в монокль в поисках того, что ему было нужно, — солода.
Солодовое молоко улучшило бы ситуацию.
Заметив банку с печеньем, он схватил ее, левитировал вниз, поднял крышку и понюхал. Овсянка с чесноком. Ну конечно же. Не то чтобы его мать их пекла — нет, ей не пристало заниматься домашним хозяйством, поскольку она была слишком занята, — но его мать давала знать о своих предпочтениях. Овсяное печенье было основным блюдом. Оно отправилось на стол, рядом с молоком, а он продолжил поиски солода, который, как он надеялся, где-нибудь да найдется.
У них ведь был солод, верно?
Или никто не покупал его после того, как он ушел из дома?
В его нынешнем расстроенном состоянии ему нужен был солод, чтобы успокоить желудок.
Мерзкие горячие отрыжки были невыносимы.
Вверх и вниз, влево и вправо он искал на полках контейнер с солодом, который, несомненно, должен был быть где-то здесь. Он не собирался идти в аптеку за стаканом солодового молока. По мере того как его поиски становились все более неистовыми, он поднимал вещи с полок, чтобы заглянуть за них. Там можно было найти самые разные странные вещи, необычные предметы, и он подозревал, что именно Таффи была пони, ответственной за появление новых вещей в кладовой.
Затем, к своему облегчению, он нашел жестянку с солодом. Она была старая, немного пыльная, но сойдет. Он нашел ее за рисовыми вафлями и фольгированными пакетами с супом быстрого приготовления. Зачем им суп быстрого приготовления, для Ната было полной загадкой, но ему нравилось видеть его в кладовке. Иногда хотелось супа, а ждать не хотелось.
С торжеством подняв над головой солод, Нат вышел из кладовки, повернулся и открыл ящик рядом с плитой в поисках ложки, но обнаружил, что в этом ящике нет ложек. Более того, в нем вообще не было столовых приборов. Всю жизнь ложки можно было найти в этом ящике, но он уходил из дома, возвращался, и теперь ложки были в другом месте. Кто мог совершить такой подлый поступок? Зачем что-то менять ради перемен?
— Старый паскудник! — ругнулся он.
— О боже! Это непристойно, ваша светлость!
Неожиданный звук другого голоса заставил его захлопнуть ящик. Обернувшись, он увидел служанку, которую не узнал. Она была молода, дрожала и была напугана. Теперь, ко всему прочему, ему стало не по себе оттого, что он невольно потревожил домашнюю прислугу. Она стояла в дверях, более чем напуганная, и смотрела в пол.
— Могу ли я помочь вам найти что-нибудь, ваша светлость?
— Это зависит от обстоятельств, — ответил он. — Могу я узнать ваше имя?
— Вы хотите… узнать мое имя?
— А почему бы и нет? — спросил он.
— Я горничная. Мое имя должны знать только экономка и дворецкий. Такова иерархия, ваша светлость.
— Мне нет дела до таких вещей. — Нат снял монокль и сунул его в карман, а затем постарался быть непритязательным. — Итак, безымянная служанка, вы случайно не знаете, где ложки? Похоже, они переехали в другой район.
— В двух ящиках отсюда, ваша светлость. Это сделал повар. Следует ли ему сделать выговор?
— Боже милостивый, нет. — Нат еще мгновение изучал служанку и решил, что она находится на грани бегства. — Не желаете ли вы присоединиться ко мне за печеньем и солодовым молоком?
— Если ваша светлость хочет от меня чего-то еще, будет лучше, если вы скажете об этом прямо.
Это застало Ната врасплох, и ему потребовалось мгновение, чтобы понять, о чем, собственно, говорит служанка. Тут он вспомнил, что некоторые недобросовестные дворяне допускали вольности с домашней прислугой, и подумал о Вермилионе, единственной оставшейся служанке Калигинуса Дарка. Она осталась только потому, что Калигинус никогда не пытался — “попрыгать на моих костях”, как она так красочно выражалась.
Нат как никогда стыдился своего происхождения, и его отвращение стало ощутимым, физическим чувством, когда его внутренности сжались, как гнездо спящих змей. Горячая жёлчь запеклась в горле, и он с трудом сдержал желание вздрогнуть от неприятного привкуса желудочной кислоты. Ему хотелось извиниться перед служанкой или даже подойти к ней, чтобы утешить, но от такого поступка она наверняка бросится наутек.
Или упадет в обморок.
А это вполне возможно.
— Я просто хотел быть добрым, — сказал он, пытаясь объясниться.
— Многие лорды считают себя добрыми и щедрыми, пыхтя и отдуваясь, — ответила служанка. — Настоящие дарители, такие типы. Вот и получается, что жеребята рождаются не на той стороне простыней. Простите, что я говорю об этом так прямо.
— Не за что прощать, это то, что должно быть сказано. — Пока Нат говорил, он наблюдал, как молодая служанка немного расслабилась, но по-прежнему была готова броситься наутек. — Я просто хотел узнать ваше имя и, возможно, пригласить вас на печенье и молоко. Больше ничего. Никаких скрытых мотивов.
— Я здесь недавно, — ответила горничная. — Я потеряла свою последнюю работу, потому что отказалась от сына Лорда. Я здесь на испытательном сроке.
— О, это абсурд. — Нат закатил глаза и почувствовал, что ему нужно сделать больше, проявить более сильную реакцию. — Вы объяснили, почему потеряли прежнее место работы?
— Нет, ваша светлость, не объяснила.
В горле Ната забурлила желчь, и ему потребовалась вся его сила воли, чтобы не скорчить гримасу. Он боялся, что этим напугает горничную:
— Миссис Креам, экономка, уверяю вас, отнесется к этому с пониманием. Если вы объясните свои обстоятельства, испытательный срок закончится, и вам не о чем будет беспокоиться. Этой черной метки в вашем послужном списке не должно быть.
— Меня зовут Липкая Ириска, ваша светлость.
— О, это восхитительно. — Несмотря на то, что у него перехватило горло, он улыбнулся своей лучшей улыбкой и постарался быть очаровательным. — Не желаете ли выпить солодового молока с печеньем, мисс Ириска?
— Я с удовольствием приготовлю это для вас, ваша светлость.
— Я и сам могу это сделать, — сказал он ей. — К вам здесь хорошо относятся?
— Шокирующе хорошо, ваша светлость. Моя комната и пансион не вычитаются из моего жалованья. У меня прекрасная комната в полном распоряжении. Именно поэтому я хочу сохранить свою должность здесь. Я повар… и неплохой, но иерархия требует, чтобы я работала на повышение. — Лицо Ириски немного просветлело, словно солнце, выглянувшее из-за угрюмых грозовых туч. — Вы действительно думаете, что миссис Креам сотрет отметку из моего послужного списка?
— Я уверен, — ответил Нат. — Абсолютно уверен. Не то чтобы это имело значение. Большинство нашего домашнего персонала продолжают работать пожизненно. Я знаю, что миссис Креам так и поступила после замужества. У нас даже есть апартаменты для этой цели.
— Я в этом убедилась, ваша светлость. Когда я это увидела, мне показалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Нат, остро нуждаясь в чем-то, что могло бы успокоить его желудок, повернулся, открыл правый ящик и обнаружил коллекцию серебряных ложек. Не хорошего серебра, которое хранилось в запертом шкафу, а обычного — посуды, предназначенной для таких моментов, как этот, когда нужна ложка, чтобы помешать.
Поскольку Липкая Ириска все еще упорно стояла в дверях, Нат принес не один, а два стакана и поставил их на стол. Как всегда, он положил в стаканы сначала солод, а не молоко. И не экономно, а несколько больших ложек, как бы празднуя избыток. Когда он отвинтил стальную крышку со стеклянной бутылки молока, послышался приглушенный стук копыт по гладкой плитке кухонного пола.
— Вы не похожи на других, ваша светлость. Все пони здесь милые, не поймите меня неправильно, я бы никогда не стала их оскорблять. Но вы не такой, как все.
— Я стараюсь быть таким, — ответил он, наливая в каждый стакан немного молока.
Когда он помешивал, ложка звенела о стакан, успокаивая и умиротворяя.
Динь-динь-динь!
Ложка двигалась по кругу, звенела, а молоко пенилось. У него уже чуть ли не слюнки текли, и предвкушение сладкого облегчения было почти таким же приятным, как и само солодовое молоко. Помешивая, он думал о Блэк Мэйпл и обо всех стаканах солодового молока, которые она приготовила специально для него. Возможно, дело в ее технике, но она делала что-то такое, что делало их необыкновенными.
— Знаешь, они говорят о вас, — сказала Нату Липкая Ириска.
— А что они говорят? — ответил он, вынимая ложку из одного стакана, чтобы помешать в другом.
— Больше всего ваш отец. Кажется, он очень гордится вами, чем бы вы ни занимались.
— Правда? — Повернув голову, Нат увидел в уголке зрения Липкую Ириску. — Ну, это, конечно, неожиданно.
— И что же вы делаете, позвольте спросить?
Это заставило Ната задуматься: что он делает?
Как он ни старался, он не мог придумать ответ.