Стук дождя по стеклу вывел Ната из дремоты. Растерянный, потный, с привкусом мыла в ноздрях, он попытался разобраться в окружающем мире. На мгновение он был уверен, что сейчас чихнет, но это прошло, и болезненное давление ослабло. Все его мысли казались какими-то лапшеватыми, хотя он не мог сказать, как и почему, и не мог вспомнить, что ему снилось. По оконному стеклу продолжал стучать дождь, возможно, он искал приглашения войти.
Тепло затянулось на всю ночь, и теперь, с наступлением серого рассвета, в комнате стало неприятно душно. Глаза, заслезившиеся со сна, были сухими и раздраженными. Что бы ему ни приснилось, это, скорее всего, было глупо или несерьезно, но тревогу он не мог отбросить. Гамак под ним поскрипывал, когда он разгибал ноги, и, хотя он пребывал в полусонном оцепенении, он начал планировать свой день. Работы предстояло много, это было само собой разумеющимся, хотя он не мог с уверенностью сказать, что еще может произойти.
— Нат, ты проснулся?
Рокочущий голос Татер Блоссом раздался прямо за дверью.
Прежде чем он успел ответить, она ворвалась в его комнату, приблизилась к нему и сказала:
— Я слышала, как ты смеялся во сне. Это было страшно, Нат. Звучало как-то неправильно. Я испугалась до одури. Может, мы поедим чего-нибудь? Пожалуйста? Я не ела ничего, по крайней мере…
Нат смотрел, как шевелятся ее губы, и решил, что она, должно быть, считает.
— …десять часов или больше. А может, и дольше. Не лежи просто так, Нат. Ты должен встать и покормить меня. У нас нет кухни и нет еды. Поторопись. Не ленись. Если бы у нас были петухи, они бы уже кукарекали.
— О, десять часов… это срочно, — сказал он сухим, хрипловатым голосом, который отлично передавал сарказм.
Когда она топнула ногой, окошко зазвенело:
— Это не смешно, Нат. Это действительно болезненно. У меня внутри все щемит и пусто.
— Ладно, ладно, я встаю. Дай мне немного времени, чтобы разобраться в себе.
Она отступила от его гамака, чтобы у него было место встать, и спросила:
— Скажи мне, Нат… почему все вокруг воняет мылом? Все вокруг просто воняет им. Что-то случилось? Это жжет глаза, Нат.
Дождя не было. О, дождь был, но сейчас его не было. Великолепный рассвет согнал розовый туман и ярким светом озарил все грязные, заляпанные водой окна. Нат не мог припомнить более красивого рассвета в Ванхувере, и яркое сияние подсказывало ему, что сегодня будет поистине особенный день. Для тех, кто жил в тени массивного утеса, рассвет наступил немного позже, и солнце компенсировало свое опоздание поистине впечатляющим зрелищем.
Над головой сновали дирижабли, дрейфуя и покачиваясь на ветряных потоках. Заводские грузовые корабли ждали, чтобы забрать продукцию, которую можно было бы переработать по мере продвижения вглубь острова. Целая флотилия лодок бороздила спокойные утренние воды. Когда солнце еще только появилось на небе, в городе, который никогда не спал, уже вовсю кипела работа. Закрыв за собой дверь, Нат наблюдал за тем, как его ученица передвигается на еще не окрепших от сна ногах.
Заперев дверь, он вынул свой витиеватый ключ, и тут ему пришло в голову, что ни одна вещь не застрахована от перемен. Камни менялись, разрушаясь со временем. Изменялись сырьевые материалы вселенной, их распад медленно изменял само их существование. Менялись суша и море: целые континенты исчезали или погружались под воду, а огромные водоемы перетекали в другие места, приспосабливаясь по мере того, как рушились основы мира. Он сам изменился; появление в его жизни Татер Блоссом изменило его каким-то фундаментальным образом, который он не мог понять.
И все же он чувствовал, что эти изменения действительно к лучшему.
Но при всем том, что эти перемены были хорошими, он чувствовал себя не в своей тарелке. Почему? На этот вопрос у него не было ответа. Просто временами он ощущал себя лапшичным. Длинным и гибким. Когда перемены в жизни происходили слишком быстро, пони не мог сохранять жесткость, и он становился длинным, нескладным, вытянутым и липшичным. Позвоночник, конечно же, исчезал, чтобы обеспечить такие изгибы и повороты, а если пони оказывался без позвоночника, то он точно становился лапшичным.
— Здесь так красиво, как не было дома, — сказала Татер Блоссом, греясь в золотых лучах солнца Селестии. — Интересно, как там Па?
— Уверен, что он в порядке. — Нат немного полюбовался видом и согласился со своей ученицей. — Идем, завтрак уже на подходе.
В камине общей комнаты на решетке пылал уголь, но не для тепла, а для веселья. Он весело потрескивал и попискивал, отбрасывая красновато-оранжевые отблески. В общей комнате пахло кислым элем, опилками, рвотой и еще слабым намеком на кровь. Как бы ни пахло, здесь все равно чувствовался дом, возможно, даже больше, чем когда-либо.
Рэд Мэйпл сгорбилась над кружкой, наполненной кофе. Судя по ее лицу, она проснулась слишком поздно. Нат гадал, когда же она отправится домой. Татер Блоссом сидела рядом с сонной пегаской в относительной тишине, радуясь со всей добротой, присущей утренним пони. Ужасные звери, все они.
Когда Блэк Мэйпл спустилась по лестнице, Нат обнаружил, что очень рад ее видеть, хотя внешне никак этого не показал. Он смотрел, как она подходит к столу, и был слегка удивлен, когда она чмокнула его в щеку. Секунду спустя она поцеловала в щеку и Татер Блоссом, и прежде чем Рэд Мэйпл успела выразить протест против того, что ее не чмокают, Блэк Мэйпл тоже поцеловала свою маму. Затем, не говоря ни слова, она села так резко, что чуть не опрокинула стул, а потом со значительным грохотом рухнула на стол.
— У кого-то хорошее настроение. — Замечание Рэд Мэйпл вызвало полуулыбку на губах ее дочери.
— Целомудрие чуть не погубило меня, — заметила Блэк Мэйпл своей матери, а затем обратила внимание на Ната. — Вчера вечером ко мне явился Надзиратель. Вот… вот почему я не вызываю констеблей. Никогда, никогда не стоит вмешиваться, Нат. Этот жуткий Надзиратель явился прошлой ночью и распугал почти всех моих клиентов. Они выпрыгивали из окон, черт возьми. Она задает мне кучу вопросов о том, что случилось, а потом задает целую кучу вопросов о тебе. Тупые вопросы о чрезмерной силе и о том, считаю ли я твои действия необходимыми. Я уже говорила, что она жуткая? Потому что, позволь сказать тебе, Нат… она была жуткой.
— А я нашел ее довольно очаровательной, — сказал он Блэк Мэйпл.
И тут же ее губы сжались в тугую морщинку, а сузившиеся глаза сообщили ему, что он сказал что-то не то. Пегаска зашипела, ее уши поднялись, опустились, снова поднялись, а затем она повернулась вперед, прикрыв глаза, что означало неизбежность насилия. Нат нашел реакцию кобылы забавной, но не посмел проявить ни малейшей реакции, ведь утро было слишком добрым для ссор.
Поморщившись, Блэк Мэйпл отвернулась от Ната и обратила все свое непостоянное внимание на Татер Блоссом:
— Эй… мы с тобой закончим то, что начали, пока все не сошло с ума. Мама останется еще на один день, и она сказала мне сегодня утром, что ей бы очень хотелось, чтобы мы втроем провели некоторое время вместе. Я даю вам слово, что не будет никаких неприятностей, как в прошлый раз. Никаких приступов тревоги. У меня слишком хорошее настроение, чтобы быть стервой.
— А что это было минуту назад? — спросила Татер.
— Это не я была стервой, — ответила Блэк Мэйпл. — То есть я думала об этом, но… хм…
— Возможно, при регулярном ухаживании моя дочь сможет снова стать милой пони…
— Мам, ты не помогаешь.
— Но я не ошибаюсь.
— Мам.
— Все пони должны Ната сердечно поблагодарить. А ты, Блэки, почти терпима.
— Мам…
— Вот видишь, сейчас ты бы уже вцепилась в горло, милая.
На этот раз она вздохнула:
— Мам, — и закатила глаза. Затем, чтобы сменить тему, Блэк Мэйпл прижала уши, отдав все свое внимание Нату. — Больше не надо платить за еду. Твои деньги здесь не нужны, Нат.
Он поднял левую бровь, зловещую бровь, и это было все, что он счел нужным сказать. Блэк Мэйпл некоторое время читала его лицо, или, по крайней мере, Нат думал, что именно это она и делает; сказать было трудно. Она наклонилась ближе, и он сделал то же самое, потому что обнаружил, что ему нравится этот момент, это молчаливое состязание воли. А Блэк Мэйпл в ее нынешнем состоянии была просто невыносима.
— Оглянись вокруг, Нат, — она обвела общую комнату жестом вытянутого крыла, — больше половины завсегдатаев, которых ты видишь, завтракают по счету. Который, должна заметить, скорее всего, никогда не будет оплачен. Если бы я их не кормила, они бы ходили на работу голодными. Это не те грубые и шумные завсегдатаи, которые приходят сюда по ночам и тратят свою зарплату. Раз уж мы заговорили об этом, должна сказать, что я никогда не понимала твоего упорства в вопросе оплаты. В те времена, когда ты голодал, это сводило меня с ума, потому что мне казалось, что я не могу тебе помочь.
— Ты действительно хочешь знать? — спросил он.
Блэк Мэйпл, казалось, был ошеломлена:
— Да. — Ее голова покачивалась вверх-вниз. — Впусти меня в свою голову.
— Мы, дворяне, терпели слишком многое и слишком долго. Мне показалось важным, что я могу проложить свой собственный путь, а не жить только за счет прав. К твоему сведению, я думаю, что узнал все, что мне было нужно, и готов двигаться дальше. Некоторые изменения необходимы.
— О. — Блэк Мэйпл навострила уши. — Хорошо. Ну, теперь, когда ты показал себя, мы можем оставить это в прошлом? Могу я просто быть с тобой вежливой и не начинать драку?
— Я с радостью приму твою доброту, но только если ты примешь мою в ответ.
— Послушай, Татер, — шепнула Рэд Мэйпл кобылке земной пони. — Благородный дикарь и благородная дикарка ведут переговоры. Раньше они дрались, но посмотри на них сейчас. Боятся наступить друг другу на копыта.
В ответ Татер Блоссом прикрыла рот передней ногой и захихикала.
— Перемены — это трудно, — сказал Нат, в то время как Блэк Мэйпл хмуро смотрела на свою мать. — По правде говоря, я так зациклился на тех переменах, которые совершил, что у меня вылетело из головы, что нужны дальнейшие изменения. Мне потребовалась встреча с Татер, чтобы осознать это. Я только начал вносить необходимые изменения в свою жизнь, но я был так сосредоточен на том, чтобы их закрепить, что был близок к тому, чтобы застрять в рутине. Так что я снова возвращаюсь к переменам. Много изменений. Думаю, я просто пройдусь по ним и посмотрю, что произойдет, что бы ни случилось.
— У меня не было другого выбора, кроме как измениться после того, как касатка съела мои ноги. — Блэк Мэйпл выглядела необычайно сдержанной и опустила глаза на поверхность грубого деревянного стола. — По крайней мере, ты хочешь этих изменений. Ты покинул Кантерлот по собственной воле. Ни один пони не заставлял тебя уезжать. Обстоятельства не сговаривались против тебя. Ты совершил все эти грандиозные, масштабные перемены, — ее голос упал до шепота, — и именно поэтому я восхищаюсь тобой.
Иногда слов было недостаточно. Нат потянулся, и притянул Блэк Мэйпл к себе, и ее деревянные передние ноги были холодными. Однако другие части тела были теплыми, и прикосновения к ним были очень приятными. Она сопротивлялась, но не сильно, и вздохнула, когда наконец прижалась к нему. Никаких пинков, ругательств или оскорблений. Это был просто приятный момент, реальная смена темпа по сравнению с тем, что обычно происходило. Пока что мир сохранялся, и это было приятно.
Однако будущее оставалось неизвестным.
По возвращении в гараж Ната ждало мыло. Еще до того, как он вошел, ему захотелось чихнуть, а глаза слегка заслезились от мощного аромата чистоты. Здесь было что-то мыльное, потом еще что-то мыльное, а потом еще что-то, что напоминало дистиллированную эссенцию чистого мыла, и это было почти невыносимо. Гараж нужно было проветрить, и он опасался, что босс может пожаловаться. Если она пожалуется, ему придется объяснять, что произошло, а этого он точно не хотел. Но о лжи не могло быть и речи.
Он обошел здание сбоку, подошел к входу, вставил ключ и обнаружил, что дверь не заперта. Миссис Олеандр, должно быть, пришла рано. Он стал твердым, с идеальной осанкой, и, толкнув дверь, обнаружил там одного единорога и трех грифонов. Миссис Олеандр замолчала на полуслове, повернулась к Нату и некоторое время изучала его.
— Заходите, — сказала она голосом, в котором звучало нечто более чем забавное. — Я подумала, что мы можем сдать гараж для проведения хирургических операций.
Застыв в дверях, Нат попытался найти слова.
— Не стой в дверях, — сказал суровая единорожка. — Заходи. Ты выпускаешь наружу прекрасный цветочный аромат и впускаешь внутрь городскую вонь. Мы не можем этого допустить, верно? У нас новые сотрудники, Нат. Заходи. Представься. И, может быть, объяснишь, почему мой гараж воняет, как мыловарня.
— Нат, это Гари и Габия, наши новые потенциальные сотрудники. Их привел Этельред, и я как раз проводила с ними собеседование. Присаживайся и будь внимателен. — Миссис Олеандр жестом указала на стоящий рядом стул, после чего претерпела потрясающее преображение: все ее кажущееся веселье заметно рассеялось. — Этельред честно и откровенно рассказал о том, что вас уволили с работы. Не хотите ли вы рассказать мне, почему?
Пока она говорила, Нат присел на жесткий деревянный стул рядом с комнатным растением.
— Причина не была названа, но мы оба знаем, почему, — сказал грифон. — Мы пытались создать профсоюз. Работникам-пони объявили выговор и урезали зарплату. Меня и моих коллег-грифонов уволили.
— Расскажите мне побольше об этой фабрике, — сказала миссис Олеандр, ее голос был как всегда спокоен.
Грифонша оживилась, ее перья распушились, а необыкновенно длинный хвост завилял из стороны в сторону:
— Раньше это была наша фабрика. Ну, вроде того. После мистера Маринера мебельная фабрика была передана рабочим. Мы все стали владельцами. Какое-то время дела шли неплохо, но потом все стало не так хорошо, и большинство из нас, один за другим, продали свою собственность. У каждого из нас были свои причины.
— Габия говорит правду, — сказал грифон. — Мы с ней поступили так же. Мы не понимали, что это нам дает. Никто из нас не понимал, как управлять фабрикой, мы просто знали, как выполнять свою работу. Была допущена ошибка.
— Новые владельцы были жестоки. Недоброжелательными. Наш график работы изменился. Смены увеличились с восьми до двенадцати часов. Почасовая оплата была заменена на сдельную. Мы пытались бороться с изменениями, а поскольку так поступают многие другие, мы попытались организовать профсоюз. Не думаю, что у нас это хорошо получилось. К Гари в квартиру приходили детективы и угрожали ему прямо перед увольнением.
— Всех грифонов уволили. — Габия, привлекательная грифонша, сжала когти на передних лапах. — Мы хорошие работники. Мы с Гари — плотники. Деревообработчики. Мы знаем друг друга практически с момента вылупления, и нам хорошо работается вместе. Мы с ним хорошие работники, и мы просто хотим, чтобы с нами обращались справедливо.
Миссис Олеандр хмыкнула, и ее губы растянулись на зубах, когда она скорчила гримасу.
— Вас что-то беспокоит, миссис Олеандр? — спросил Нат.
— Да, вообще-то, — ответила она, ее лицо расслабилось ровно настолько, чтобы разжать губы. — Может, мы должны стать профсоюзным предприятием? Этельред? Нат? Если мы повесим над дверью вывеску, это привлечет и работников, и потенциальных клиентов. Похоже, ветер дует в этом направлении, и я намерена идти в ногу со временем.
Нат поспешил ответить и сказал следующее:
— Я не могу высказать никакого мнения, поскольку не знаю, как обстоят дела в мире. Я слишком многому еще учусь. Я могу высказать мнение, которое может показаться образованным, и оказаться совершенно, окончательно неправильным.
Наклонив голову набок, миссис Олеандр обдумала слова Ната, но ничего не сказала в ответ. Она стала расхаживать по комнате, не сводя глаз с Ната, пока не дошла до другого конца и не повернулась. Затем она встала лицом к Этельреду и окинула немного нервного грифона критическим взглядом.
— Будь честен со мной… Я слишком объективна, чтобы сердиться по такому поводу, и не позволяю своим чувствам мешать делу. — Она сделала паузу, вдохнула, а затем продолжила: — Бизнес — это больше, чем кирпичи и раствор. Это больше, чем владелец. Это все, включая работников. Ответственный владелец заботится обо всем. О здании, инструментах, клиентах и рабочих. Особенно о рабочих. Без моих рабочих у меня ничего нет. Рискуя показать свою слабость, я чувствую себя уязвимой после того, как большинство моих рабочих уволились.
— Ты ни в чем не виновата, — поспешил сказать Этельред. — Ты хороший начальник. Правда. Просто с исчезновением моста добраться из Нижнего Города до острова Анвил стало очень дорого, если не лететь. Я слышал, что стоимость парома доходила до десяти ви-битов.
— Это возмутительно! — воскликнула Габия. — Это двадцать ви-битов в день.
— Капитализм, ха, — сказал Нат с таким язвительным сарказмом, на какой только был способен.
— Замолчи.
— Конечно, босс.
Его ответ заставил миссис Олеандр повернуться к нему самым неприятным образом. Под ее властным взглядом он изо всех сил старался казаться непритязательным. Невинным. Невидимым. Он отвернулся, опустил глаза вниз, прищурился, а затем попытался найти ворсинки или мусор, которые можно было бы смахнуть со своего твидового жилета.
Слегка выпятив нижнюю губу, миссис Олеандр вернула свое внимание к Этельреду, но Нат этого не заметил, потому что был поглощен изучением своего твида. Она переместила свой вес справа налево, потом слева направо, а затем снова налево. Хвост ее вилял туда-сюда, а уши поворачивались почти во всех направлениях.
— Этельред, могу я обсудить с тобой политику? — спросила она.
— Наверное? — Грифон принялся расчесывать когтями свою шкуру — примерно так же, как Нат ухаживал за своим твидом.
— Рискуя вызвать переполох, я знаю об усилиях Эквестрийской Нативистской Лиги. — Она сделала небольшую паузу, пока Гари и Габия шипели. — Эквестрия — для эквестрийцев и прочая ерунда. Антимиграционная чепуха. Весь город метафорически горит от этого, а скоро может и на самом деле сгореть.
— Этельред… ты нашел мне этих двух грифонов, — она сделала паузу, а когда заговорила снова, ее слова были медовыми, — конечно, ты можешь найти и других, кто остался без работы. — Повернув голову, она кивнула на Гари и Габию. — Вы оба наняты… но с условием. Приводите мне новых работников. Скоро наступит осень, дела пойдут в гору, как это всегда бывает, и к тому времени мне понадобятся опытные работники. Разнесите по улицам, что это дружественное гриффонам предприятие.
Гари, казалось, почувствовал облегчение, но Габия оставалась напряженной. Нат, забыв о своем твиде, изучал их, пытался прочесть их странные лица и язык жестов, но обнаружил, что понимает очень мало. Что-то подсказывало ему, что этот поступок непременно повлечет за собой последствия, ведь ни одно доброе дело не остается безнаказанным, но он восхищался решимостью миссис Олеандр. В каком-то смысле она была его учителем, и он был многим ей обязан. Больше, чем можно было сказать или учесть.
— Итак, что касается этого союза, как я могу помочь вам организовать…
В этот момент в дверь ворвался Фиддл Риддл, когда миссис Олеандр была уже на середине фразы. Пожилой единорог пыхтел, его щеки надувались и раздувались при каждом вдохе, и он чуть не столкнулся с миссис Олеандр, которая уставилась на него с открытым ртом. Нат вскинул бровь — на этот раз правильную, пытливую, с благородной социальной хваткой.
— Мистер Риддл… сегодня не День Селестии. Вы и мисс Блоссом совершите обход завтра. Не сегодня.
— Нет, — прохрипел старый жеребец в перерывах между глотками воздуха. — Нет! — покачал он головой, мягко отодвинул миссис Олеандр в сторону и подошел к Нату. — Мы должны что-то сделать! Ты и я, Нат. Они собираются отравить колодец общественного мнения! Они собираются судить невиновного пони и осудить его во внесудебном порядке, настроив общественность против него! Ты и я… мы должны делать то, для чего мы рождены, Нат! Мы должны защищать беззащитных!
— Мистер Риддл? — Миссис Олеандр подняла копыто, выпрямилась в полный рост и мягким прикосновением попыталась успокоить взволнованного, запыхавшегося жеребца.
— Мы должны вмешаться, Нат! — Бока Фиддл Риддла вздымались. — Полдень. Время обеда! Будет специальное заседание совета, и они даже предлагают бесплатную еду, чтобы заманить публику. Как можно больше. Ноб Тэтчер, мистер Тэтчер, владелец моста, они собираются привлечь его к ответственности на заседании совета, а затем собрать присяжных, чтобы привлечь его к ответственности в суде!
— Это… это просто грязно! — Миссис Олеандр выплюнула эти слова с отвращением.
— Что мы можем сделать? — спросил Нат.
— Как-нибудь остановим эту пародию! Я дружу с мистером Тэтчером. Я знаю его с тех пор, как он был жеребенком. Я дружил с его отцом! Его семья занимается изготовлением париков, и мистер Тэтчер унаследовал мост от своего дяди. Он не виноват в том, что мост рухнул. — Мистер Риддл глубоко вдохнул, облизал губы и покачал головой. — Ну, может быть, немного, но в силу обстоятельств. Он не был небрежен, не в том смысле, в котором его обвиняют. Они отправят беднягу в тюрьму! Нат, мне нужен твой сарказм и умение устраивать хаос!
Совершенно неожиданно и без предупреждения Нат резко поднялся со стула, отчего его голова мотнулась назад, а сам он шлепнулся на копыта. Ему потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, и, взглянув в глаза Мистера Риддла, он увидел, насколько бедный старик был расстроен. В этой ситуации можно было сделать только одно, и это было бы правильно.
Поправив воротничок, он сказал:
— Считайте, что вы воспользовались моими услугами.
— Нам понадобится и юная мисс Блоссом, — сказал мистер Риддл. — Ей бы не помешал урок граждановедения. Здравое понимание того, как функционирует наше правительство. Думаю, небольшое подспорье ей не помешает. — Казалось, он немного успокоился, но все еще тяжело дышал. — Полдень. Бальный зал и гостиная “Небесная Полночь”. У них здесь даже нет здания совета, так что они арендуют бальный зал. — Немного поморгав, он замер на грани дрожи, и в его глазах появилась мольба. — Я должен спасти своего друга.
— Мы сделаем все возможное, — сказал Нат самым обнадеживающим голосом, на какой только был способен. — А теперь, мистер Риддл, будьте добры… пожалуйста, расскажите мне все, что вам известно об этой ситуации. Чем больше я буду знать, тем лучше. Вы явно лучше меня понимаете, что произошло. Расскажите мне все, не жалея деталей.
— Подождите. — Миссис Олеандр с глазами, полными беспокойства, придвинулась чуть ближе к Фиддл Риддлу. — Позвольте мне принести вам стакан воды. Ты выглядишь изможденным, дорогой. — Затем она поспешно вышла за дверь и исчезла.
Когда ее больше не было в комнате, поведение Фиддл Риддла немного изменилось, он навострил уши и, поцокав языком, сказал:
— Она называла меня дорогой. Я мог бы привыкнуть к этому.
— Да, — мягко кивнул в знак согласия Нат, — нам всем должно посчастливиться быть дорогими для кого-то из пони. Присаживайтесь, мистер Риддл. — Он указал на кресло позади себя. — Нам нужно, чтобы вы были спокойны и в хорошей форме. Вам нужно спасти друга.
Отвлечься было непросто, иногда это было изнурительной вещью, с которой нужно было научиться справляться. В данный момент Нат был отвлечен. Он усердно ремонтировал повозку и одновременно читал учебник. Кроме того, он беспокоился о предстоящем заседании совета, воспоминания о том, как Блэк Мэйпл ритмично прижималась к нему, все еще были свежи в его памяти, и еще множество других мелких мыслей, которые требовали его внимания.
Иногда именно мелкие отвлечения грозили стать его погибелью, как, например, тот факт, что он был маленьким нелетающим четвероногим с волосатым телом. Это означало, что множество маленьких волосков можно было найти на всем: на одежде, на постельном белье, на рабочем месте, в сливе душа — везде, куда бы он ни пошел, его волосы оставляли за собой след. Он задавался вопросом, сколько времени цивилизованное общество тратит на то, чтобы справиться с этими волосами. Сколько коллективных часов было потеряно на уборку и удаление волос? Если они когда-нибудь станут видом, регулярно носящим одежду, какие аспекты общества могут эволюционировать, чтобы справиться с выпадающими волосами?
Казалось, будущее за стиркой.
— Как ты это делаешь?
Нат почти потерял концентрацию и оторвал взгляд от книги.
Этельред отодвинул часть деревянной рамы, служившей креплением для сиденья, и задал свой вопрос во второй раз:
— Как ты это делаешь?
— Что делаю?
— Это. То, что ты делаешь. Читаешь книгу во время работы.
— По правде говоря, — начал Нат, — я не знаю. Для многих единорогов это обычное поведение, но мне с этим трудно справиться. Есть единороги с огромными талантами к многозадачности, но я не из их числа. Но это мой способ стать лучшим единорогом… который, признаться, я на время забросил. Но теперь я посвятил себя лучшей версии себя.
— Что ты читаешь? — спросил любознательный грифон.
— Историю Эквестрии, — просто ответил Нат. А потом он пояснил: — Читаю об Эпохе Чародейства, времени в истории Эквестрии, когда единороги были значительно могущественнее, но все еще относительно малочисленны. Магическое образование было немного лучше, чем сейчас, во многом благодаря тому, что большинство единорогов были частью правящего класса или образованной верхушки, и поэтому процветало время реликвий, когда в Эквестрии создавались мощные магические артефакты, которые меняли не только общество, но и мир в целом. Мы больше не увидим этих времен.
— Почему? — спросил Этельред.
— Слишком много единорогов, слишком мало магии. — Нат закрыл книгу, положил ее на стол и принялся помогать Этельреду снимать металлические пружины, расположенные под каркасом парящего кресла. — Колдун Эквестрии, я не помню его имени, но он гениальный жеребенок. Он догадался об ограничении магии. По сути, чем больше единорогов существует, тем слабее они все, потому что магия — это ограниченный ресурс. Есть несколько исключений, и я понятия не имею, что делает их особенными.
— Это не может быть хорошо для единорогов. — Наклонив голову, Этельред сосредоточился на своей задаче.
— Есть теория, что наступит день, когда единорогов станет так много, что большинство из нас не сможет даже зажечь свои рога. Мы обсуждали это на занятиях, во время весеннего семестра. Никто не знает, что это будет означать для эквестрийского общества и как мы будем развиваться дальше. У нас точно больше никогда не будет Эпохи Чародейства.
— Так что же единороги делали во время Эпохи Чародейства, чего нельзя сделать сейчас?
Нат сделал паузу и сосредоточился, чтобы вспомнить достойные примеры, одновременно сжимая витки пружин, чтобы освободить их из креплений под сиденьем кареты. Они были старые, немного ржавые, некоторые из них провисли, и все они будут заменены на новые, свежие пружины, так что новое сиденье будет очень мягким.
— Искровые реакторы, — наконец сказал Нат. — Я очень мало о них знаю. Штормовые самоцветы. Зачарованные драгоценные камни, источающие огромное количество электричества. Насколько я понимаю, их установили на некоторые военные дирижабли Эквестрии в качестве двигателей. Чистота и отсутствие загрязнения. Теперь для производства электричества необходимо использовать уголь или другое горючее. Мы больше никогда не увидим производства искровых реакторов, по крайней мере, в значимых масштабах. Раньше в Эквестрии их были тысячи, но со временем и в результате войн многие из них оказались на дне моря или были потеряны в результате конфликтов.
— Это уже кое-что. — Этельред присвистнул — мягкий, приятный для слуха звук. — Только подумай. Когда что-то превращается из обычного предмета, по сути, одноразового, в драгоценный, бесценный артефакт. Это многое говорит о мире, не так ли?
Эти слова заставили Ната приостановиться и задуматься. Да, теперь они были редкими и ценными вещами. Слишком ценными, чтобы подвергать их риску на дирижабле. Но он не знал, где они хранятся в безопасности. Он подумал о доме своей семьи, Агатовой Башне, и понял, что другого такого никогда не будет. Это был пережиток прошлого, который больше нельзя было воспроизвести. Единорогов, достаточно сильных, чтобы создать такое жилище, больше не существовало.
Будущее становилось все более обыденным, поскольку технологии постепенно вытесняли магию.
— Твоя магия оставила тебя позади, — сказал Этельред Нату, пока тот разбирал новые части. — Мы так сильно зависели от магии, а потом настал день, когда Эквестрии пришлось догонять технологии, которыми владел остальной мир. Например, минотавры с их передовыми паровыми котлами. Двигатели, работающие на коксе. Все их сложные машины, работающие на газе, например, метановые турбины.
— Я никогда не думал об этом в таком ключе, — ответил Нат. — Насколько я понимаю, в Эквестрии есть места с домиками с соломенными крышами, маленькие провинциальные деревушки, где технологии еще не прижились из-за зависимости от магии. — Он вспомнил Вдовий Лес, но это был не самый удачный пример. — Есть места, где единороги поддерживают огонь, а земные пони добывают средства к существованию на земле. Электрический свет для них просто чудо. Без электрических приборов, которые им помогают, эти пони как-то умудряются влачить простое, примитивное существование.
— Я бы так не смог жить. — Этельред покачал головой, и его клюв клацнул, издав взволнованный звук. — Эквестрия дала мне определенный уровень жизни, от которого я не хочу отказываться. Я был в Грифонстоуне. Это было просто ужасно. После недели, проведенной там, я был готов вернуться домой и взял с собой тетю и кузину. Насколько я понимаю, земля в основном мертва, потому что все земные пони ушли. Теперь там только пыль, бесплодные скалы и скорпионы. Которых грифоны из Грифонстоуна научились есть.
Нат слышал рассказы о том, как там плохо, но ничего не сказал, боясь показаться грубым.
— В Эквестрии есть существа, которым не все равно, — продолжал Этельред. — Мы, грифоны, ужасно относимся друг к другу. Каждый грифон сам за себя. С самого раннего возраста нами, грифонами, пренебрегают и говорят, чтобы мы становились сильными. Нас бросают на произвол судьбы. Это мне рассказала моя мама. Она ушла из дома, когда была совсем маленькой. Пришла сюда, в Эквестрию. Высидела меня. И растила меня так же, как вы, пони, растите своих детенышей. С большим вниманием, любовью и заботой. Здесь много хорошего, даже если временами кажется, что все плохо.
Эти слова заставили Ната прекратить свои усилия, чтобы посмотреть Этельреду в глаза.
— Например, ты. Ты помог той земной пони, которую спас. А через некоторое время ты пойдешь и поможешь совершенно незнакомому пони, которого ты никогда не встречал. Вот за это я и люблю эту страну. Такие пони, как ты и миссис Олеандр, — это то, к чему мы все должны стремиться.
В этот момент Нат с болью осознал все свои недостатки, каждую ужасную вещь в себе. Все свои недостатки. Каждый аспект себя, который мог бы быть лучше. Он подумал о пони, покинувшем Кантерлот, и задался вопросом, каким пони он был сейчас. Его волновало, каким его видят другие, и он вновь осознал, что мог бы сделать для мира больше. Слова матери звучали в его ушах, все, что она говорила, все ее рассуждения о том, что он мог бы делать больше, — и она была права. Но перемены означали обязательства, а Нат все время отмахивался от мысли, что у него могут быть проблемы с обязательствами. Быть вовлеченным — значит доводить дело до конца, чего он избегал, оправдываясь собственными планами и желаниями.
Но Потато Блоссом изменила все это; один простой поворот судьбы изменил все.
— Нат, у тебя есть этот… этот… избыток достоинства. Ты мог бы уехать куда угодно, делать что угодно. Прямо сейчас ты мог бы быть в Кантерлоте, делать все, что делают пони Кантерлота. Вместо этого ты здесь, со мной, и мы оба вырываем старые сиденья в этой карете. Ты привносишь в работу настоящее чувство достоинства, Нат. Тот факт, что ты это делаешь и что тебе это нравится, заставляет меня гордиться тем, что я это делаю. Некоторые виды работы кажутся унизительными или оскорбительными. Но куда бы ты ни пошел, ты приносишь с собой немного достоинства, и все как-то сразу становится лучше.
— Спасибо, Этельред.
— Я серьезно. — Темно-золотистые глаза грифона сверкнули острым птичьим умом.
Одно можно было сказать наверняка: Нат был обязан миру лучшей из возможных версий себя.