Текст стартовой песни основан на "Темнозорь — Silent By The wind"
Над холодными, уже тронутыми ранней осенью полями медленно стелился молочный туман, вязкий и густой, как дыхание самой земли, а по просёлочной дороге, петляющей между скошенными полосами ржи и редкими, уже почти голыми деревьями, шла земная кобыла в белой накидке, расшитой старинными узорами, и на её голове лежал венок из сухих трав, поздних полевых цветов и колосьев, собранных, вероятно, ещё вчера при закате. Её голос, негромкий, чуть надтреснутый, но удивительно чистый, тянул старую, тягучую песню, настолько древнюю, что никто уже не вспомнил бы, кто сложил её первым.
— Замрите, замрите, ветра полевые... нас не тревожьте, во скошенной ржи... поутру, поутру уйду я в дорогу... а ты меня помни... но слышишь... не жди...
Голос плыл над дорогой, цепляясь за туман, за мокрую траву, за тяжёлый воздух.
— За древнюю землю... за синее небо... за эквестрийскую волю... мы пойдём умереть... Молодой нашей кровью наполнятся реки... нас впереди ждёт только смерть... но поднимутся снова хлеба яровые... как вольные птицы нашей любви...
Твайлайт слышала эту песню впервые. И ненавидела её уже за сам факт существования.
Потому что всё вокруг будто сознательно подыгрывало какой-то древней, жестокой традиции, где личная боль отдельных существ ничего не значила перед безликим понятием долга.
Пункт сбора находился на окраине соседнего городка, у старых амбаров, где обычно хранили зерно, и теперь это место, знакомое по мирной, деревенской рутине, выглядело чудовищно чужим. Жеребцы толпились группами, неловко переминаясь, стараясь выглядеть спокойными, хотя запах страха ощущался почти физически, семьи цеплялись за них, матери поправляли шарфы взрослым сыновьям так, будто те всё ещё были жеребятами, жёны плакали, дети не понимали, что происходит, но чувствовали тревогу взрослых и начинали плакать просто потому, что воздух вокруг был насквозь пропитан паникой. Старые кобылы надевали на головы уходящих венки — будто не провожали живых на войну, а готовили к какому-то древнему, почти ритуальному шествию. И посреди этого хаоса Твайлайт практически срывалась.
— Нет! Нет, ты не можешь! — её голос уже сорвался настолько, что звучал чужим, она буквально вцепилась в него копытами, не давая отойти, и если бы физически могла удержать — удержала бы. — Что это вообще значит?! У тебя вдруг мужество проснулось?! Ты серьёзно?! — Стар Трекер не смотрел ей в глаза, это бесило её сильнее всего. Он сидел на корточках перед детьми, поправляя Брайт Стрику воротник, вытирая нос Санрайз, которая уже сама начинала всхлипывать просто потому, что мама выглядела пугающе.
— Твай...
— Не "Твай"!
Она почти закричала.
— Не смей говорить это своим спокойным голосом! Не смей делать вид, что это нормально!
Он наконец поднялся, и всё равно не посмотрел на неё сразу.
— У меня нет выбора.
— Есть!
— Нет.
Он произнес это спокойно, слишком спокойно.
— Я родился жеребцом.
Он сказал это просто, как неоспоримый факт.
— И это мой долг.
Твайлайт смотрела на него с таким ужасом, будто видела чужого.
— Долг?!
Она почти задыхалась.
— Какой, к дискорду, долг?!
Он наконец посмотрел ей в глаза. И это оказалось хуже, потому что там был страх. Конечно был, но поверх него лежало что-то другое.
— По праву рождения.
Твайлайт издала звук, почти нечленораздельный.
— Ты умрёшь там!
Слова вылетели из неё рвано, почти с истерическим смехом.
— Ты вообще понимаешь это?!
Она ткнула в него копытом.
— Ты не создан для войны! Да, ты жеребец! Да! Но ты мягкий! Ты неуклюжий! Ты нелепый! Ты добрый, Селестия тебя побери! Ты глупый иногда! Ты...
Голос дрогнул, тут уже пошли слёзы.
— Ты мой...
Последнее слово далось ей почти физически тяжело.
— Ты мой жеребец...
Он закрыл глаза на секунду, только на секунду. А потом осторожно коснулся её гривы, очень мягко. Так, как всегда.
— Я знаю.
— Тогда не уходи! Я не смогу без тебя!
Он выдохнул, и уперся лбом в её лоб. Так знакомо, что от этого становилось только хуже.
— Сможешь.
— Нет!
— Сможешь.
Он погладил её снова.
— Ты сильнее, чем думаешь.
Она затрясла головой, как ребёнок.
— Нет!
Он улыбнулся.
Больно, очень больно.
— Позаботься о них до моего возвращения.
Твайлайт издала какой-то сломанный звук.
— Не говори так, будто вернёшься наверняка!
Он усмехнулся, совсем чуть-чуть.
— Письмо пришлю при первой возможности.
Потом неожиданно фыркнул.
— Жалко только...
Он отвёл взгляд.
— Я так и не успел представить тебя своим родителям.
Твайлайт замерла.
— Что?
Он чуть виновато пожал плечами.
— Всё как-то... не складывалось.
Она смотрела на него с выражением чистого неверия.
— Ты серьёзно?!
— Что?
— Сейчас?!
Он даже неловко улыбнулся. И именно это её окончательно сломало.
Потому что он выглядел не как воин. Не как герой. Как самый нелепый мальчишка, которого она когда-то подобрала, раздражённая, измученная, уверенная, что он лишь временная проблема. Он поцеловал её, коротко. Так, будто пытался запомнить, потом отстранился. Подхватил мешок с домашними припасами. Забрался в повозку среди других. И на фоне большинства из них действительно выглядел почти ребёнком. Брайт Стрик молчал, прижав уши. Санрайз не скрывала слез, она искренне любила своего отца. Повозка тронулась, сначала медленно. Потом чуть быстрее, Стар Трекер обернулся. Помахал копытом, и улыбнулся. А Твайлайт застыла на месте, совершенно сломанная. Потому что внезапно оказалось, что всё это время она не просто терпела его присутствие. Не просто привыкла, не просто позволила ему стать частью дома. Он стал её опорой, её рутиной. Тем идиотом, который всегда был рядом. И теперь этот идиот уезжал туда, где хорошие, мягкие, нелепые жеребцы обычно не выживали. А она ничего не могла с этим сделать.
После того утра время будто изменило свои свойства, не остановившись полностью, как это бывает в дешёвых мелодрамах, а напротив — потянувшись с какой-то особенно издевательской, вязкой медлительностью, когда каждый день вроде бы отличался от предыдущего мелочами, но в эмоциональном смысле оставался тем же самым серым, холодным комком тревоги, который Твайлайт таскала внутри себя с того момента, как повозка со Стар Трекером скрылась за изгибом просёлочной дороги. Дом, который ещё совсем недавно казался пусть несовершенным, но устойчивым и даже по-своему безопасным, внезапно стал слишком тихим, слишком большим и слишком зависимым от неё одной, что само по себе было иронией почти жестокой, учитывая, как долго она убеждала себя, что прекрасно справилась бы в одиночестве, что этот нелепый, шумный, эмоциональный жеребец был лишь странным приложением к её жизни, а не несущей балкой, на которую она незаметно для себя опёрлась всем весом. Теперь утро начиналось не с его возни на кухне, не с запаха чего-то жарящегося, не с его идиотских попыток быть бодрым до рассвета, а с ледяной тишины, детских шагов где-то по дому и той тупой, почти физической тяжести в груди, которая не уходила даже после пробуждения, будто сон больше не выполнял свою функцию. Твайлайт часто лежала дольше обычного, тупо глядя в потолок, слушая ветер за окнами и пытаясь не думать о том, что где-то там, очень далеко, этот самый ветер сейчас гуляет уже не по деревенским полям, а по промёрзшим окопам, продувая насквозь жеребцов, которых бросили умирать за какие-то чужие решения.
Дети, по-своему, конечно, всё понимали, даже если не могли это сформулировать. Брайт Стрик вёл себя заметно тише, чем обычно, его обычная дерзость стала какой-то осторожной, а Санрайз, не до конца понимая масштаб происходящего, просто цеплялась к матери чаще, чем раньше. В один из особенно тяжёлых вечеров Брайт Стрик, с выражением мучительной серьёзности, которое делало его почти комично похожим на маленького профессора, приволок ту самую потрёпанную рукопись её старой сказки о принцессе-аликорне, той самой, над которой она когда-то рыдала, злилась и которую так и не смогла довести до чего-то внятного.
— Мы тебе почитаем, — заявил он тоном, будто объявлял государственную программу спасения.
Твайлайт, сидевшая в кресле, укутанная в одеяло и выглядевшая так, словно не спала неделю, только устало моргнула.
— Это плохая идея.
— Почему?
— Потому что текст отвратительный.
Брайт Стрик фыркнул.
— Ну, если мама так говорит...
Но всё равно открыл рукопись.
Читал он уже заметно лучше Стар Трекера когда-то, пусть и без особой выразительности, зато с той серьёзностью, которая делала происходящее почти невыносимо трогательным. Санрайз сидела рядом, периодически вставляя бессвязные комментарии о том, какая "принцесса красивая", хотя описаний там почти не было, а Твайлайт сперва пыталась язвить, потом поправляла интонации, потом просто закрыла глаза и слушала. И всё равно плакала позже не из-за этого. А из-за писем. Они приходили нерегулярно, иногда с задержкой, иногда сразу несколько, иногда неделями не было ничего, и каждая такая пауза превращала её в нечто близкое к нервному срыву. Почерк Стар Трекера был чудовищным, словно текст писал жеребец, которого во время обучения письму неоднократно били по копытам, а сами письма поначалу ещё пытались сохранять какую-то бодрость.
"Дорогая Твай, у меня всё нормально, не волнуйся..."
Ложь, она видела это сразу.
"...правда, тот пирог, который ты завернула, у меня отняли в первый же день какие-то огромные сволочи из пехоты..."
И даже тогда она смеялась сквозь слёзы. Но дальше становилось хуже.
Он писал о холоде. О том, что сапоги натирают, что половина их снаряжения старше самого Брайт Стрика. Какие-то жеребцы уже болеют. О том, что враг не похож на привычных пони. О том, что "магия их короля будто делает сам воздух злым". О том, как по ночам температура падает так, что шерсть покрываются инеем. О том, что один из их командиров умер не в бою, а просто заснул на морозе. О том, что враги беспощадны. Что они наступают без остановки. Что земля дрожит, что ему страшно. И хуже всего были именно эти куски. Жалкое: "Твай, мне очень страшно." Она читала такие строки по нескольку раз, потом рыдала над ними так, что дети начинали пугаться, потом ненавидела себя за это и старалась собраться. Чтобы не сойти с ума окончательно, она начала превращать дом в крепость. Проверяла запасы почти ежедневно, хотя прекрасно знала их объём. Пересчитывала мешки с зерном. Проверяла банки. Осматривала сушёные овощи. Составляла списки, будто математический контроль над едой мог дать ей контроль над войной. По вечерам играла с детьми в "Огры и Подземелья", потому что Брайт Стрик неожиданно втянулся в её рассказы и потребовал "нормальную кампанию", а не "мамин депрессивный бред". Она рисовала карты, озвучивала монстров, спорила с ним о правилах, даже пару раз поймала себя на том, что смеётся. Но смех всегда заканчивался. Потому что за окнами мир медленно умирал в вечной зиме. Сначала иней, потом снег редкими полосами. Потом настоящий снегопад, укрывший поля, деревья, крышу, сад, беседку за которой она проводила почти все свое время. Становилось холоднее, письма приходили реже. И однажды утром в дверь постучали. Слишком бодро, слишком уверенно. Твайлайт открыла, уже с раздражением, кутаясь в одеяло и чувствуя себя отвратительно. На пороге стояли гвардейцы, одетые в сверкающую броню.
— Мисс! — один тараторил почти весело. — По распоряжению властей проводится централизованный сбор продовольствия! Наши доблестные армии ведут тяжёлые бои, и каждому гражданину надлежит внести вклад!
Твайлайт смотрела на них стеклянным взглядом.
— Что.
— Продовольственная реквизиция, мэм!
Ей хотелось захлопнуть дверь. Но один взгляд на форму, на бумаги, на печати. И усталость победила ярость. Она просто кивнула, очень медленно.
— Брайт.
Сын выглянул из комнаты.
— Покажи, где кладовая.
Он замер, посмотрел на мать. На солдат, на мать снова. Но промолчал. Твайлайт стояла в коридоре, слушая топот, шум, короткие команды, звук передвигаемых ящиков. А потом увидела объём, и её взгляд изменился. Потому что они брали заметно больше, чем она ожидала. Существенно больше. Но спорить... У неё просто не было сил. Когда всё закончилось, один из них бодро сунул ей бумагу, с излишне широкой улыбкой.
— Государственный вексель, мэм! После победы всё будет компенсировано.
Твайлайт смотрела на бумажку, потом на почти опустевшие запасы. Потом снова на бумажку. И вдруг поняла, что ненавидит этот кусок бумаги почти так же сильно, как зиму.
Следующие дни утратили даже ту зыбкую иллюзию устойчивости, которую Твайлайт ещё пыталась поддерживать при помощи расписаний, подсчётов и искусственно создаваемой рутины, потому что когда угроза становится не абстрактной, не далёкой и не выраженной в письмах, а материализуется в виде пустеющих полок, стремительно уменьшающихся мешков зерна и необходимости отмерять еду не по привычке, а по математически выверенной необходимости, даже самый дисциплинированный разум начинает трещать. Она действительно считала всё. Каждое утро. С почти болезненной педантичностью. Сидела за кухонным столом, кутаясь в плед, с серым от усталости лицом, чернилами делая всё новые пометки в старой бухгалтерской тетради, деля остатки муки на дни, зерно на недели, сушёные яблоки на условные "аварийные порции", и каждый новый расчёт оказывался хуже предыдущего, потому что математика, как назло, была честной дисциплиной и не учитывала ни её тревогу, ни детский аппетит, ни чудо.
Брайт Стрик сперва воспринимал всё как странную игру, даже помогал, подавая ей банки, перечисляя вслух мешки и пытаясь шутить, но даже он постепенно понял, что происходит что-то не то, потому что мать перестала ругаться за ошибки, а это само по себе было плохим знаком. Санрайз просто сидела рядом, пытаясь повторять цифры и сбиваясь на третьем числе, чем обычно вызвала бы у Твайлайт усталое, но мягкое замечание, однако теперь та лишь механически кивала, почти не слыша её. Когда в дверь снова постучали, звук этот вызвал в Твайлайт не раздражение, как раньше, а мгновенный, ледяной спазм где-то под рёбрами. На этот раз за дверью стояли другие. Не те бодрые, чистенькие, гладкие жеребцы с официальными бумажками и слишком белыми улыбками. Эти выглядели так, словно действительно приехали с войны. Потрёпанная броня, следы грязи. Один прихрамывал.
У другого под глазом тянулся свежий, плохо заживший шрам. Они были уставшими до той степени, когда даже злость становится вялой.
— Мэм, — один заговорил коротко, без приветственных речей. — Положение тяжёлое. Нам приказано собрать продовольствие. Твайлайт смотрела на него несколько секунд. Потом, почти автоматически, достала бумагу.
— Но... вас уже присылали.
Жеребец взял бумагу, посмотрел. Хмыкнул, передал другому. Тот лишь громко фыркнул.
— Это что?
— Государственный вексель.
Первый устало почесал подбородок.
— Мэм...
Он даже выглядел немного виноватым.
— Это просто бумажка.
Твайлайт моргнула.
— Что?
— Вас, вероятно, обманули.
— Нет, это...
— Такое сейчас часто, — вмешался другой, мрачно поправляя ремень. — Хватает уродов. Представляются кем угодно, собирают припасы.
— Но форма...
— Форму достать легче, чем совесть.
Твайлайт просто стояла, какое-то время. Совершенно неподвижно. Потому что это было уже настолько абсурдно, что разум отказывался обрабатывать информацию.
Потом Брайт Стрик выглянул из-за её ноги.
— Мам?
Она закрыла глаза, очень медленно вдохнула. И отступила. Потому что, если это действительно были солдаты, она не могла захлопнуть дверь. Просто не могла. Они вынесли меньше, чем прошлые, но именно это и пугало. Потому что меньше уже почти не оставалось.
Когда дверь закрылась, Твайлайт какое-то время просто стояла посреди кухни. Потом резко села, не из драматизма. Просто ноги подвели. В тот вечер она впервые пересчитывала запасы вместе с Санрайз, не потому что дочери это было нужно, а потому что ей самой было страшно оставаться с этими цифрами одной.
— Это много? — шепеляво спросила малышка, глядя на оставшиеся мешки.
Твайлайт посмотрела, потом отвела взгляд.
— Нет.
Брайт Стрик, который уже понимал больше, чем следовало ребёнку его возраста, молчал необычно долго. Позже Твайлайт вышла на улицу. Деревня выглядела не просто бедной, она выглядела истощённой. Дым из труб шёл реже. На улицах было меньше движения. Один сосед колол старый забор на дрова, у другого дома кобыла ругалась с кем-то до хрипоты. У колодца две старухи говорили вполголоса, но выражения лиц были достаточно красноречивы.
— Собирайтесь.
Брайт Стрик поднял голову.
— Что?
— Мы уходим.
— Куда?
— Не знаю. В какой-то крупный город, может в столице, у нас еще остались родственники.
— Но...
— Здесь оставаться нельзя.
Голос был настолько ровным, что спорить никто не рискнул. Сборы оказались мучительно короткими. Еда, тёплые вещи, одеяла, детская одежда, пара инструментов, немного денег. Твайлайт стояла у книжных полок дольше всего, проводя взглядом по корешкам. По годам своей жизни. По всем тем вещам, которые когда-то казались продолжением её самой. Она не взяла почти ничего, но Смарт Пэнса она взяла сразу. Маленькая потрёпанная игрушка, подаренная братом так давно, что сама память об этом уже казалась чем-то из чужой жизни, легла в сумку без колебаний. Рядом отправилась и её недописанная сказка. Тонкая папка с листами, никому не нужная, кроме неё. Записку она писала долго, периодически начиная заново.
"Стар Трекер. Мы ушли, потому что здесь больше нельзя выжить. Я не знаю куда. Но я буду пытаться сохранить детей живыми. Прости. Пожалуйста, вернись."
Она долго смотрела на лист. Потом аккуратно положила его на стол, накинула плащ. Обернула вокруг шеи тот самый розовый шарф, который он когда-то подарил ей с гордостью жеребца, совершившего финансовый подвиг. Ткань всё ещё пахла домом, это едва не сломало её прямо там. Но не сломало, потому что дети уже ждали. Когда они вышли, снег мягко скрипнул под копытами. Дом остался позади, тёмный и тихий. Полный её книг, её неудач, её прошлого. Остатков жизни, которую она всё ещё пыталась считать своей.