3: Кейс

Пути назад больше нет.

“Одиннадцатое ноября. Я больше не понимаю, где кончается правда и начинается ложь. С того дня, как я нашел его в пустоши, в голове всё перемешалось.

День и ночь провожу в сети. Ищу и ищу, лишь бы понять, что мне досталось. Что я на самом деле нашел. Что нахожу? Нихуя! Это меня поражает снова и снова за все годы карьеры: мы живем в веке информации, окруженные миллиардами постов и записей, но найти что-то кроме порнухи и котов невозможно.

Этот… жеребец. Кобыла. Не знаю. Его зовут Сапсан. Единственный, кто всерьез заинтересовался Исследованием. Единственный, кто поверил моим словам. Единственный! Все остальные решили, что это просто какой-то ящик, бестолковая коробка в песках. Но ящик ГОВОРИЛ со мной, клянусь. Из него веет силой.

Поиски правды. Они всегда заводили меня в худшие уголки света. Кейс и его содержимое — последний кусочек пазла под названием “период Спаркл”. Документация времен до Гильды, однозначно подлинная. Разбитая небесная карета из самой Грифонии. Они хотели его увезти, пока не поздно, от тех, кто собирался стереть историю и последние надежды мира…

Сапсан сказал, что у него есть ключ. Вернее, он знает, как добыть ключ. Он нуждается во мне. Пока подумаю. Сегодня не приму ни одной таблетки и попытаюсь спросить кобылу из своих снов о том, что мне делать. Почему-то я верю её совету куда больше, чем хору психов из паблика газеты.”

Смотри, это моя комната. Наверное, я вижу её в последний раз.

Мама говорила, что этот дом достался нам “очень удачно”. Когда я уточняла, как это — “очень удачно” — она рассказывала, что папа полюбил её, они поженились, и свили себе это гнездышко. Потом я задалась вопросом, почему мой папа — единорог, и как он вил гнездышко, если у него есть только рог и эти глупые копыта. Мама долго смеялась, а затем проводила меня сюда. Наверх. Я быстро позабыла о своем вопросе: когда ты выпрыгиваешь из кузова грузовика в стылое горное утро, лапы мечтают лишь о тепле.

Память о том, что было до этого дня, вовсе терялась в туманах времени. Палатки, стоявшие на студеных камнях у бойкого ручья, и капли росы на мшистом ковре. Солнце, занимавшее всё небо разом: было белым-бело, словно грифон с гигантским фонариком светил на простыню размером с целый мир. Однажды я целый день провела на булыжнике у обрыва, и мама долго ругалась, а потом заставила сидеть в горячей воде: треснутый тазик из желтого пластика поставили в охровой темноте одной из палаток, и мама, квохча, то и дело подливала горячей воды из чайника. Я жаловалась на то, что мне скучно и грустно, а мама зачем-то рассказывала, что это — разные вещи, и того и другого одновременно не бывает.

Почему-то эта память — единственное, что осталось от того времени. А потом я вошла в эту комнату, в комнату на чердаке загородного дома в Хуфдэйле, и всё стало рутиной. Я убегала в этот уголок, когда мне было плохо, и вальяжно занимала весь его простор, когда мне было хорошо. На двери не было замка — отец снял его, когда мне было тринадцать, потому что я слишком часто запиралась. Выцветшие обои скрывались за слоями давно уже бесполезной макулатуры: в четырнадцать тут висел плакат по мотивам популярной тогда ВР-игры “Понираспад” с подковой и лямбдой, в пятнадцать семейный совет принял решение заменить его картой Эквуса. Я воспротивилась таким переменам, и Совет во всей его милости решил, что карта будет висеть рядом. Иногда, когда у меня забирали гарнитуру, я проводила часы в этой карте: уставив взгляд на континенты и океаны, за которыми никогда не побываю.

Ни отца, ни матери дома не было — брошенными стояли две чайные чашки, угрюмо стыл на плите чайник. Газета почему-то лежала на столе, её страницы раскинулись крыльями подстреленной вороны. В комнате — открыты ящики столов, перерыты блокноты и скетчбуки, сдвинуты к краю куртки в гардеробе. Моя сумка валялась у кровати, так и не заправленной с разговора четырехчасовой давности, и в неё быстро отправилось всё, что я сочла нужным взять. Канцелярский нож, спрятанный в пыли под кроватью, батончик “Сенкирса” и банка “Апогея”, заначка в пару тысяч битс из обувной коробки — на случай, если денег с карты не хватит…

Моя лапа застыла над фоторамкой у окна. Мама тепло улыбалась мне с неё, её крылья нежно окутывали мои плечи. Отец стоял чуть отстраненно, высеченный из гранита, но след улыбки тлел на его губах, и взор едва касался меня. Я восторженно держала палку — самое интересное, что удалось найти во всём Грифонстоунском Парке Развлечений. Её пришлось выкинуть, когда мы уходили. Сколько лет она здесь простояла, овеянная негласным табу, как и всякая иная вещь в этом гнезде?..

Многое в моей комнате не было моим.

Флафф внизу уже заждалась. И здесь совсем нельзя задерживаться: быть может, с минуты на минуту полиция явится сюда, к дому подозреваемой. Было бы глупо так попасться. Шерсть встала дыбом, воспоминания о недавнем побеге ожили вновь.

Фотография отправилась в сумку вслед за другими вещами — в память о том, что я потеряла.

///

“Двадцать второе декабря. Я боюсь за свою жизнь и рассудок, но куда больше я боюсь за правду. Сапсан настаивает на том, чтобы мы перешли исключительно на письма. Я вполне согласен, у него есть курьеры, способные работать в таких условиях.

Думаю, он прав, хотя ещё не подтвердил до конца: каждый раз, как я соединяюсь с ним через зашифрованный канал или галлоплю по “запретным” темам, всё соединение подлагивает на полсекунды или дольше. Я уверен, что федералы просто непрерывно следят за мной.

Я ДОЛЖЕН открыть миру Правду. Пароль подобрать так и не удалось, и Сапсан строго предостерег от попыток вскрыть содержимое силой. Впрочем, он уверяет, что у него пароль есть. Что он назовет его мне, когда придёт время.

Я верю ему. Он тоже хочет открыть Правду. Вот только чую я нутром: не ради того, чтобы весь мир её узнал. Нет, ему это надо по другой причине… 

И всё же, мы с ним похожи. Труп из моих снов — Она — тоже не против. 

Я совсем перестал пить таблетки, и теперь вижу Её каждую ночь отчетливо. Она выковыривает из меня букашек сомнений, делится тайнами. Надо бежать. Оба так говорят, и пора бы послушать кого-то, кроме себя и чутья на сенсации.”

Мчусь вперёд, подгоняя себя хлопками крыльев. Дорога слилась в сплошную сумеречную муть: угрюмые кусты проносились мимо, как смытая краска по холсту. Впереди маячил угасший кусочек рассвета — хвост Эйрфлафф. Я гналась за ним, как кошка за бантиком.

Она знала дорогу — совсем недавно ей уже приходилось убегать этой тропой. Скользнуть вниз по сырой земле, перепрыгнуть ветку, перелететь седловину оврага. Уклонится от дерева. Мы сегодня бегали много, как никогда, и в голове только стучала вскипевшая кровь, гонимая кнутом сердца.

Ай, споткнулась! Меньше думай о поэзии, дура!

Что-то шло за нами по пятам. Флафф внимания на то не обращала: её вело внутреннее чутьё воровки, безудержная храбрость загнанной дичи. Впервые заметила, сколь устала она на самом деле: как ветки хлестали её по бокам, как пух крыльев срывался прочь от случайного удара. Её копыта путались, били в лужицы и спотыкались о темные корни — но пегаска снова и снова выравнивалась. Её чувство равновесия подобно кошачьему. Только в этот раз кошка едва вышла из-под наркоза.

Белый треск раздался позади нас, темнота по правое крыло раскололась — и хлопок молнии сорвал куда попало тлеющие куски коры. Сил кричать не было. Только бежать. Ещё быстрее, ещё стремительнее уносится от лязгающей стали, от хвоста, рубящего деревья…

Мы бежали от кошмара, что совсем недавно гнался за мной в виртуальной реальности Гештальта. И кошмар нас догонял.

“ПЭЙДЖМЕТАЛ” приближался, хрипя динамиками и свистя приводами. Древесный волк блестел массивом красных глаз: десяток огней петлял меж стволов, играя с нами в догонялки. То покажется во тьме, то исчезнет среди сосен. “Филомены” величественно плыли за ним, и я уже замечала их прожекторы боковым зрением. Они действовали как один: волк, вожак и гончая, бежал впереди, пока остальные…

…пока остальные загоняли нас. Выстраивались по бокам, вместо того, чтобы лететь напрямик, наперерез. Я внезапно осознала всю картину разом. Нужно было взлетать, пока не поздно. И стать после этого мишенью для их огня? Слишком рисково: внизу мы прикрыты деревьями — пока что — но как только взлетим, они поднимутся следом. Если часть из них уже не неслась в вышине, отслеживая наш маршрут. Задрала голову вверх, воспользовавшись мигом прямой тропы — и вправду, сине-красные габаритники пульсируют на полотне ночи неправильными звездами.

Её план побега больше не работал. Эйр, кажется, тоже это понимала, стреляя взглядом по сторонам.

Они не самые умные, эти машины. Они созданы, чтобы искать тепловые следы, чтобы исполнять команды. В них нет природной гибкости ума, которую они компенсируют точностью. Это можно…

Молния мелькнула у меня над головой, наполнив ноздри иглами озона. Белый скол сменился пульсирующий чернотой, шаг сбился, и я рухнула вперёд. Рванулась со всей силы, хлопая крыльями, подскочила на все четыре. Я жива. Я ещё жива! Промах! Выкуси!

У меня появился план. На грани фола, но другого не было. Флафф уже бежала наравне со мной — пегаска слишком устала. Я догнала её, гонимая адреналином, и пихнула крылом, чтобы она обратила на меня внимание хоть краешком глаза.

— Прыгаем в следующий овраг! — выразила я одними движениями клюва. Я знала, что она “услышала” меня — вспыхнули строки субтитров в глазах. Кобыла не удостоила меня лишней секундой взгляда, но я ясно увидела её непонимание. И кивок.

Теперь впереди бежала я. Неровное полотно ломаных веток и сухих иголок отбило все лапы, грязь липла на них. Через несколько десятков метров — очередная унылая канава, наметки будущего оврага. Поваленные деревья. Я побежала прямо туда, приоткрыв крылья. Резкий взмах, чтобы помочь себе сменить направление, хлесткое движение хвоста — инерция и мышцы перекинули меня на новую траекторию. Вдоль канавы, этого очередного убогого разреза на карте гор. Ещё ниже. Если очень повезет, мы спрыгнем с какого-нибудь склона. Если я правильно прикинула направление нашего движения, мы бежим к Грифонстоуну. Туда-то нам и надо.

Лишь бы я была права.

Канава ширилась, превращаясь в полноценную лощину. Оборванные склоны показывали каменные зубы, корни торчали когтями, и сосны становились всё выше. Здесь было столь сыро, что комья грязи вырывались из-под наших ног. Мы тут прямо-таки плескались. Впереди мелькнули прожекторы “Филомен”, повернувшихся в соответствии с данными от своих товарок. Судя по звукам, волк ещё не развернулся вслед. Лапы уже утопали в хляби. Сейчас или никогда.

— Падай! — обернулась я на Флафф, и нырнула прямо в грязь, оттормаживаясь. Несколько кувырков укрыли меня размокшей почвой. Кажется, я пропахала всё это месиво клювом. Хоть в глаза не попало. Сбоку от меня мелькнула пегаска, рухнувшая в жижу и тут же подскочившая. Я бросила взор вверх — среди погустевших крон, поваленных деревьев и грязи патрульная “Филомена” выглядела потерянной, блуждая своим прожектором в стороне от нашей тропы. Я раскрыла отяжелевшие крылья и в несколько взмахов вырвалась из распутицы — лететь мы вряд ли сможем, пока не обсохнем, но бежать по щиколотку в этом…

Свет впереди приближался. Дроны пытались сориентироваться, обмениваясь друг с дружкой последними данными. Я могла представить себе их ход мысли: как жертвы, бежавшие по предсказуемой траектории, внезапно свернули в складки местности, запетляли по тальвегу очередной из десятков лощин, как исчезли метки и скрылись, затянувшись влагой, следы… нет, глупо питать иллюзии: они всё ещё представляли себе, где мы, пусть и примерно. Но здесь вступал в дело второй этап плана.

Я ощупала взглядом склоны. Оставались секунды. Полминуты в лучшем случае. Кажется, здесь достаточно полого. Лишь бы вышло. Побежала наверх, когти впились в мягкую землю, царапнули камни. Схватится за корень, подтянутся, ударить крыльями воздух. Не выходит! Работайте, дискордовы мышцы! Я же не настолько тяжелая! Флафф с силой пихнула меня, мигом поняв задумку: её усилия толкали меня вверх. Царапая землю и сдерживая стон, я наконец-то хватанулась за край. Диодные огни блеснули рядом, блуждая сканером по грязи, они вот-вот коснутся, нет-нет-нет…

Приложив остатки усилий, я рванулась вперед — и вылетела из оврага. Тут же опустила вниз лапу: Флафф, не без усилия, подпрыгнула и подкинула себя взмахами наверх. Вцепившись когтями, я потянула — и пегаска, наконец, рухнула рядом со мной. Свет замерцал по следам нашего бега, ещё не нащупав место, где мы выбрались.

Поднимайся. Беги. Не останавливайся. Осталось чуть-чуть. Мы бежали до самого края их смыкающихся клещей, а теперь нырнули в темноту — туда, где строй сломался в попытках проанализировать наш новый путь. Холодная грязь сохла на мне, песчинки коребили шерстку и забивали перья, какие-то ветки остались везде от челки до кисточки хвоста — грязь, давшая нам шанс уйти от зоркого ока сверху. Это было практически невозможным, но прокатило.

Когда мы наконец выбежали на морозную опушку, под свет равнодушных звезд и огней сонного города, я засмеялась так искренне, как не смеялась никогда. Трепет сердца отзывался эйфорией, пронзающей всё моё усталое, избитое тело. Я ржала, окрыленная пьянящим воздухом ночи.

Я была жива. Мы были.

///

“Он передал пароль.

Боюсь, я не могу поведать страницам этого дневника, что именно я узрел. Нет, это знание должно быть припасено. Именно Я ДОЛЖЕН его показать миру. Что, если кто-то найдет дневник и раскроет всё раньше времени?! Заберет себе ВСЁ АВТОРСТВО этого открытия?! О, нет, я не позволю этому случится. НЕ ПОЗВОЛЮ.

Но Сапсан, возможно, достойный соавтор. Ведь он нашел пароль. И пароль подошел. И я узрел истину.

Я не могу успокоится до сих пор, сома не помогает. Это добивает всю ложь. Столетие с лишним лжи.

Я больше не могу верить в нашу Принцессу. Её предали? Обманули? Неважно: пока Она обманута, Её свита играет против нас. Нужно остановить это. Каждый день Она говорит с нами. Передачи на экранах, передачи на стенах, передачи по всему Детроту. На радиоволнах — Её лик, искривленный болью. Другие пони не замечают, но я вижу! И не я один! Посмотри на Неё: на маску смертельной усталости. Мешки под глазами, скрытые косметикой, впалые щеки и острые скулы. 

Наша Принцесса — единственная живая из всех — так же сломлена, как я сам. Я вижу её отражение, когда смотрю в зеркало. Говорят, что короля играет свита. Мы с Принцессой, должно быть, похожи: знаем, что что-то не так, но не узнали всего до конца. Пока что. Что же, Ваша свита играет вас куда хуже, чем моя — меня…”

— Сколь сумасброден был сей господин… — рассеянно пробормотала Флафф, скосив глаз в записную книжку. Сейчас она была сосредоточена на другом: тщетных попытках превратить мою гриву во что-то приличное. Её копыта осторожно вылавливали ветки из штрихов волос. Расческа в её зубах расплетала колтуны.

— Вроде бы журналист, а ясно излагать не научился. — заметила я, перелистывая страницы. Черная ручка скользила по страницам зигзагами ротописи, как звуковая дорожка или кардиограмма асистолика. Едва разбирала половину текста. Похоже, Файл Блиц совсем не парился с регулярными записями. — Газету он писал так же…

Моё сердце неровно колотилось. Факты медленно кристаллизовались. Доставка на чужой адрес в ночи. Странный вид кейса. Паранойя. Записи, столь же безумные, сколь и пропитанные чувством собственной правоты.

Смерть, очевидная и жестокая, далекая от всякого ареста. Готовность самой полиции покончить со мной на месте. Кто-то должен был отдать им такой приказ. Простое “место преступления” так защищать бы не стали. И обыскивать так — тоже.

— Гляжу, тебя тронуло, как ни крути. — подметила пегаска, вернув взор с меня в зеркале на гриву. — Не желаешь ли перемену в стиле? Твоя грива сейчас — что ловчая сеть для всей грязи света.

— И что ты предлагаешь?

— Заплести тебе косу, подобную моей! — торжественно ответила она.

Я посмотрела на своё отражение. Серая шерсть стала ещё темнее от грязи, в которой пришлось побывать. Обсмоктанная, взъерошенная. В глазах полопались капилляры — голубую радужку окружала нездоровая краснота белка. И где я получила эту выщербину на клюве? Даже не заметила. Пряди холодно-белого в темной гриве сейчас больше походили на половую тряпку после десятого использования… да что уж там, вся грива.

— Хуже уже не будет. Давай. — кивнула я, перелистывая страницы записной книжки. Флафф довольно улыбнулась, прикидываясь к моей волосне.

“Шестое февраля. Всё. Я уезжаю из Детрота. Больно покидать родину, но другого пути нет. Пакую чемоданы, глядя в окно. Солнце уже месяцы как скрылось за тучами, а снег так и не выпал. Клаудсдейл на нас не тратится. Эта захудалая пустыня была моим домом так долго, что я уже не могу без вкуса пыли на зубах. Больше никакого жаркого лета, больше никакой бесснежной зимы. 

Я отправляюсь туда, где магия и правительство ещё не загубили климат. В Грифонию, до самой Восточнй Орнитии. Сапсан примет меня. Не могу посвятить в детали задумки даже эти страницы: им придётся остаться тяжким грузом в моем сердце. 

Скоро всё закончится. Я отнесу Кейс, отнесу всю любовь к миру, в своих копытах. Я доставлю его к тем, кто творит историю. Стану одним из них. Я, Сапсан, Тень, Раздел. Величественность готовящегося удара по самому сердцу статус-кво не оставляет сомнений.

Правда будет раскрыта. Мной.”

Её копыта перебирали гриву с небрежностью и легкостью. Умелые движения быстро превратили распущенную как попало прическу в приятного вида косу. Пара синих резинок — и всё готово. Как она делала это без когтей? Ума не приложу.

— Погоди, это мои резинки? — спросила я, взяв в лапы кисть своей косы.

— Чьи же ещё? — невинно спросила она. — Свои я жертвовать и не желаю.

— Справедливо. — я слезла со стула, встряхивая лапами и окидывая взглядом то, что было квартирой Флафф на сегодня. Пегаска, меж тем, уже собирала свой скудный скарб: в отличие от меня, ей потребовалось меньше минуты. Сумка сейчас валялась расстегнутой у проваленного дивана: Эйр явно покопалась в ней, пока я листала страницы.

Тысяча всяких мелочей. Старые ручки от "Пинто Пэйнткастер", парочка затасканных блокнотов, фантики от конфет, кольцо на рог — рога у меня не было, а кольцо было. Заколки, резинки, три или четыре "прищепки" со времен экспериментов над гривой — сейчас снова пригодились. Поверх всего этого добра я кинула свою портативную гештальт-гарнитуру — старенькая “Кюриета” от Ниппон Интернэшнл. Хотела взять “Юнидайн Эквалити”, но она десктопная: не смогла бы утащить.

Гарнитура появилась у меня в шесть. Отец тогда улыбался чаще, а мама готовила невообразимо вкусные рулеты. Днём я бегала по улицам, скача по гаражам и лужам, вздрагивая от ветров высокогорья, а ночью куталась в пушистое якское одеяло. Вкус чая был терпкий — мама говорила, что сахар его портит, и не позволяла добавлять его, как сейчас. Но против рулета она ничего не имела, так что я заедала эту противную, взрослую горечь выпечкой с клубничным джемом.

Моё отражение, сгорбленное, похожее на пернатое чучело или вешалку для белья, маячило в круглом окне чердака. Окно было для меня иллюминатором в Большой Город — через него виднелись ветви тогда ещё работавшего метро и россыпи жёлтых огней Четырех Гнёзд. Но в тот день, когда гарнитура оказалась в моих лапах, я не смотрела в окно. Мои глаза были скрыты за черными очками, что неприятно давили на клюв — и столь же приятно его грели нагруженным процессором.

Когда у меня получилось загрузить "НейроРАР", восторгу не было никакого предела. Мой взор застилали ползунки настроек, которых я не понимала, и графиков. Ввод текста был мучительно сложным, потому что букву "Р" я тогда не выговаривала.

— Сгенегиуй мне… очень класивую пони! Нет, очень класивого глифона, мальчика!

Крохотная пиксельная Рэрити вежливо улыбнулась мне. Жар у клюва стал чуть сильнее — и почему-то мои щеки тогда тоже вспыхнули с жаром, и кончики тогда ещё неоперившихся ушей…

— Прости, дорогуша, я не совсем поняла. Если ты будешь так любезна повторить запрос…

— Сделай класивого глифона! — настойчиво сказала я.

Единорожка на жгуче-серых полях раннего интерфейса подмигнула мне. Дыхание перехватило, побежала по кругу полоса загрузки. Виток, другой, третий…

То, что вылезло в качестве результата, до сих пор иногда мне снится в удивительно теплых кошмарах. С тех пор я много раз пробовала свои силы, двигала ползунки и щелкала переключателями, как заправский диджей или пилот. Я быстро обзавелась клавиатурой, потому что печатать могла быстрее, чем говорить. Это вообще было болезнью нашего поколения. Ну, в этот раз придется обходится без клавиатуры. Подключу к “Шарду”, буду печатать через саккады…

Каждый раз, как я запускаю генерацию, моё сердце сжимается. Наверное, это уже давно не страх и отвращение — стыд. Видеть, какую глупость создаёт послушная программа из-за ошибок в моей писанине, было ужасно. Ужасно… и так завораживающе, так затягивающе. И вот я, сама не замечая, сидела на краешке кровати, когти стремглав отбивают ритмы на клавиатуре — пока спину не заломит болью, а серые перья не окрасятся в нежно-розовый от первых лучей солнца.

— Готова я нестись вперёд, подруга! Опять ты потерялась в мыслей лабиринте, погляжу? — Флафф дружелюбно пихнула меня в плечо.

— А?.. Да. Я готова. — я кивнула и закинула “кобуру” на плечо, подтянув ремень. Мой взгляд скользнул по телу пегаски, едва тронутому пылью. Подпалины недавних ожогов ещё чернели на крыльях полосками, будто у пережаренного в тостере хлеба. Из её трижды латанной седельной “планшетки” торчала… лампа? — Подожди, зачем ты взяла с собой это?

Пегаска чуть округлила глаза, но хихикнула, едва поняв предмет разговора.

— То ведь Лампа, очаг домашний! Где бы Лампа не горела, там горит очаг и дома — и жизнь кипит, и счастье есть рекой, уют, и радость, и тепло. Ты не замечала её раньше?

— Нет. — призналась я. — И от чего ты…

— Со мной карманная гроза!

— Аккумулятор. Предусмотрительно. — кивнула я, внутренне хлопая себя по лбу: пауэрбанк я не захватила. Дура. Как обычно. — Это нам пригодится.

— Всё, что есть в сём узелке, сгодится нам на тракте межгороднем, Марта. — Флафф широко улыбнулась, оборачиваясь на свой дом. Возможно, в последний раз. Кабинет заброшенной полгода назад текстильной фабрики — настоящий лофт на Кедровой Ветви, самой близкой к корням Грифонстоуна. Красный кирпич до сих пор нёс в себе колючую вонь аммиачной воды и свежестиранного белья. Матрас у опустевшего стола. Окно, прикрытое запылившимся брезентом — он надувался как парус от малейшего порыва ветра. Скоро рассвет — а пока грязный пластик блестел натриевыми зигзагами уличного света…

Я стянула записную книжку с туалетного столика, глянув на своё отражение в едва протертом зеркале. Крохотная, она отправилась в сумку резким движением. Застегнула молнию — она застряла, от чего мне пришлось рвануть замок туда-сюда несколько раз. Флафф созерцала это с игривой улыбкой на морде.

— Сердце твоё тревогой полнится. Ты ведь не передумаешь посреди дела, подруга моя? — синтезатор тонко мелькал огоньком в оранжевой темноте кабинета, глаза пегаски холодно сияли субтитрами.

— Пере… не передумаю. — запнулась я, сжав клюв. — Пошли уже, пока есть время.

Вскоре две фигурки мелькнуло в предрассветной серости, выдыхая завитки пара, уходя к фуникулеру на Великую Ветвь.

///

“Тринадцатое марта. Раньше я по субботам отдыхал, а теперь я работаю. Впереди большое дело, слишком большое, чтобы кого-то подвести. Я смог уйти от слежки — выбрался из Детрота через Клён и Рэйнбоу-Фоллс, взял попутку до Троттингема. Ха, шучу, какой к дискорду Троттингем?! Это же закрытая зона! Якобы закрытая. Теперь я знаю, что тут есть дорога. Прямо сейчас смотрю на неё.

Кейс слишком опасно потерять на этом этапе. Но его перевезут. Через океан. Мне же дорога через океан закрыта: слишком ядовиты, слишком нереальны воды Небесного Моря, чтобы пони перенес путешествие. Я верю суждению Сапсана. Пока что.

Поверить не могу, что я это делаю, вовсе не хочу лишаться такой драгоценности, чудом добытой… но пути назад нет. Здесь Клаудсдэйл ничего не жалел — а может, уже и не они, это слишком северные широты. Я гляжу вдаль, через мшистые мысы и моря ковыля: в туманах и льдах скрывается Троттингемская Зона Отчуждения. Такая мирная. Такая смертоносная. Нога пони не ступала туда уже больше столетия. Я буду первым. Первым!”

Я устала бежать. Всё бежала, и бежала, и бежала. Таскала посылки, выслушивала нотации, терпела нервотрепки. Снова бежала. Бежала в игре, бежала в реальности.

У Эйрфлафф есть полное право во мне сомневаться. Я уже подводила её ожидания. Очень законопослушная грифина. Не наступай на трещины в тротуаре, не наступай на травинки… и не ругайся. Но в этот раз я не подведу тебя. Обещаю.

Мне страшно даже мечтать о том, что я собираюсь сделать. Но жить, только мечтая, мне теперь ещё страшнее.

///

Пепельно-серое небо вновь затянуло тучами. Капли дождя застучали по не обсохшему бульвару, покатились по козырькам кофеен и баров. Мутные лужицы дрожали под ударами ветра, уличные огни танцевали в ряби. Мой “Юнидайн” показывал почти пять утра, моя куртка липла к шерсти, и моя сумка привычно отягощала бок. Центр города пустовал: только размякали газеты в лужах, да брели с ночных смен работяги.

Великая Ветвь пугала меня своей высотой. Мало того, что город раскинулся на скале, так он ещё и вполз на это невероятное дерево. А грифоны Великой Ветви в своей жадности и тщеславии забрались ещё выше. Раньше здесь были чудесные гнезда и дворцы: грифонье деревянное зодчество во всей его красе. Сейчас? Бетон, стекло и плановая застройка “Вайтвуд Девелопмент”. Будто название компании могло хоть на каплю заменить утраченные шедевры из ясеня и бука.

Столетия назад здесь жили короли и их потомки, а сейчас здесь живут политики, выгодно торгующие с Эквестрией камнем и рудой. Когда я была маленькой, это место ещё напоминало Восточный Кантерлот своей уникальностью — а сейчас всё стало какой-то пародией на Мэйнхеттен с этими нескончаемыми мостовыми, лайтбоксами афиш и четырехполосными трассами. Трассы меня особенно злили: ради них треть Древа подпирало наростами из стали и бетона.

Но здесь было одно место, сохранившее дух прошлого. Обычно, последнее, в котором мне хотелось бы оказаться.

Я опустила взгляд вниз, через сколотый парапет крыши, и Площадь Борея раскинулась передо мной, как на подкове. Современность здесь расступилась, стыдливо пряча красный кирпич и серый камень за голографическим брезентом строительных лесов. Вместо неё к небу уходило последнее здание, сотворенное грифонами для грифонов. Дворец Короля Гровера.

Дворец был разом музеем, мэрией и залом суда. Грифонстоунский Полицейский Департамент тоже работал отсюда: свозил важнейшие улики, держал до суда арестантов, вел бюрократию. Блистательное сердце Грифонстоуна: возвышенный белый мрамор, изящно отполированные ветви ясеня, резные барельефы и бьющие к вершине прожекторы. Фасад здания пылал белым маяком и днем, и ночью, в любую погоду. Шпиль Дворца порос за прошедшие годы холодным стеклом и сталью эквестрийского дизайна, ощетинился экранами наружной рекламы — но в нем, как и раньше, дышала старина.

Флафф задрала голову к вершинам, поежившись. Пух её перьев топорщился во все стороны, скрывая чернеющие полосы ожогов.

— И как найдем мы чемодан твой, подруга? Уж приворовывать люблю я, но это место — крепость без сомненья, и храбрость безрассудная его не покорит… — её голос чуть хрипел от перебоя “Словоплёта”, но громкость оставалась всё такой же излишней. Я чуть поморщилась.

— Не знаю. — мой взгляд блуждал по гладким стенам высотки, отмечая закрытые окна и камеры на редких посадочных балконах. Взлет на крыльях отпадает: даже если нас не собьёт здешними потоками воздуха, мы не приземлимся туда тихо. “Юнидайн” жаловался на двадцать процентов заряда, но исправно показывал всё, что я смогла найти о Дворце и современных средствах безопасности. — Галлоп говорит, что такие места хорошо защищены не только кучей камер, но и противополетными чарами.

— Сие совсем уже бесчестно. — проворчала пегаска, припав к крыше. Я опиралась на парапет, разглядывая голографическое мерцание экранов вокруг. В свете социальной рекламы стояло несколько машин и моноциклов, на отдельной парковке сгрудилась четверка бело-синих карет полиции и черный лимузин.

— У нас получится спланировать вниз. — я прикинула расстояние с этой крыши до территории. Сразу за чугунными жердями забора пролегал сад — промокший газон, над которым нависли перголы. Мертвые виноградные лозы на них никак не мешали камерам следить за боковыми входами и курилками, коих виднелось в избытке. — Но и там мы засветимся.

— Быть может, провернешь ты фокус чудный? — пегаска глянула на мою гарнитуру с любопытством. — Магия компьютеров и чудеса проводов…

— Я дизайнер, а не пентестер. — раздраженно буркнула я. — Не всё то с кодом, что о компах.

— Какие мы важные. — пропела она, улыбнувшись на мой скорченный клюв, и вздохнула. — Выходит, не пролететь нам к цели, не разбившись, и не мелькнуть по глади ветра без следа. А через главный вход войдем — и что тогда?

И что тогда? Я смотрела на мерцающие голопанели и экраны Площади. Проекция Гуто Четырнадцатого светилась холодной бирюзой в лучах десятка проекторов перед главным входом. Некоторые проекторы мерцали, изредка выкидывая неудачные лучи куда-то вдаль площади. Часть из них даже доставала до заборов…

— У меня идея. — я ухмыльнулась, шерудя лапой в сумке. — Надеюсь, за камерами нет оператора, или он следит только за живыми целями…

— Слишком много уж надежд, моя подруга. — скептически отозвалась пегаска, но вновь заулыбалась. — И в чем задумка?

— Да так, детская шалость. — я вышла в настройки “Юнидайна”. На голубом куске стекла, скрывающем мой глаз, выскочил список доступных устройств.

Детские воспоминания вернулись к “Космо-Закусону Густава ле Гранда”. У меня тогда как раз появилась первая гарнитура. Мы с мамой зашли после долгой прогулки в магазин, купить домой всякой всячины. Проблема в том, что мама всегда выбирала слишком долго, блуждая от полке к полке, примериваясь к ценникам и зорко щурясь на грифоньи сконы. Прошло полтора века с тех пор, как в них начали добавлять разрыхлитель, а она до сих пор верила бабушкиному рецепту. А я стояла рядом, мялась с лапы на лапу, и “Маффин Крэш” больше меня не развлекал…

> Список устройств:

Ага, вот оно. Я ткнула на последний пункт и застыла в немой молитве, когда побежала по кругу иконка загрузки. Третий круг, четвертый, пятый…

“Устройство сопряжено”. Я подавила писк радости, доставая “Ниппон Кюриету” и подключая её к гарнитуре. Включаем…

— Признаться, подруга, я хотела бы услышать объясненья. — Эйрфлафф с любопытством наблюдала за моей возней. Я торжествующе улыбнулась в ответ.

— Сейчас увидишь.

Иногда это срабатывало. Среди кучки несопряженных устройств, нащупанных программой гарнитуры, попадались ещё и такие, что были никак не против команд извне. Нам, определенно, повезло: кто бы не проектировал систему, он не догадался поставить пароль или запретить сторонние подключения. Или был слишком ленив для этого, понадеявшись на авось?

Спасибо, анонимный эникейщик, ты меня выручил.

Дальнейшее было делом техники, и это дело я знала хорошо. Несколько тычков по программам, подгрузка нейрокисти — устаревшая, но плевать, её хватит. Кто бы мог подумать, что мне пригодится вся та фигня, увиденная в туториалах, или нарисованные от скуки модели? Осталось лишь отправить файл, и…

…и ничего. Я отупело глядела на голограмму Гуто, что так и не сдвинулась с места.

— Всё в порядке, подруга? — пегаска обеспокоенно спросила сбоку. Я шикнула на неё, сверяясь с настройками. Всё же должно работать, в чем дело? Давай, “отправить”. Ноль реакции. Ещё разок. Не выходит? Отключится, подключится, ещё разок… всё ведь так хорошо начиналось!

Проектор мигнул, и я осознала, что сейчас произойдет, за секунду до катастрофы. А затем десяток копий совершенно одинакового самшита возникли на месте Гуто Четырнадцатого, горящим кустом уползая куда попало по брусчатке. Флафф сдержанно захихикала у меня под ухом, хрипя “Словоплетом”. Я ощутила, как мои уши разгораются.

— Не смешно!

— А по-моему, весьма.

Как же. Оно. Лагало.

Я, определенно, могла контролировать эту дрянь. Но это было тяжело. Тратило все мои усилия. Время, что важнее. Время, которого у нас было слишком мало. Сосредоточившись, я удалила кусты один за другим: на это ушло пять минут страданий кряду. В итоге остался лишь один — к тому времени я уже смогла перенацелить проекторы, сформировав самшитовый шар прямо под навесом одной из курилок. Камеры не шевелились и не мигали, молча глядя на то, как голокуст прикрывает часть их поля зрения. Если они не видели сквозь него. Надо было интересоваться не только дронами, дура.

— А теперь мы планируем к нему. — я указала на итог своей работы, самую малость порезанный там, где лучам света препятствовали чугунные прутья забора. — И заходим внутрь.

— Уверена, что мы не упадем? — с тенью сомнения спросила Флафф, отрываясь от мокрого рубероида.

— Уверена. Оно забирает магию из крыльев, а не из законов физики. Подъемная сила, и всё такое… — я и сама сейчас очень хотела верить в свои слова. Интересно, мы всё-таки летаем и благодаря площади крыльев, или они — просто два отростка на спине с ролью той же, что и у рога? А понячий копытокинез тогда к чему относится? Ладно, брать чашки без когтей — это точно магия.

Флафф шаркнула копытом по крыше, рванула вперёд, и в один хлопок крыльев подкинула себя ввысь. Я нервно защелкала когтями. Ещё взмах по тусклым утренним сумеркам. Щелк. Пегаска вытянулась струной, на миг покачнулась и раскрыла крылья парашютом. Так широко, как могла. Щелк. Давай же!

Её движение напоминало мне о том, как неудачно сложенный бумажный самолетик внезапно задирает вверх нос, а затем валится спиной назад. Отличие было лишь в том, что Эйр была вовсе не из бумаги. Я прикусила когти, когда она с барахтанием скрылась в кусте. Камера никак не отреагировала. Тишина разлилась над Площадью Борея.

Секунда. Другая. Третья.

Копыто Флафф поманило меня сквозь полигоны куста, и я тяжело выдохнула. Моя очередь. Всё лишнее улетело в сумку, прошуршала молния. Разбег, прыжок, миг полета — я взмахиваю крыльями, стараясь набрать скорость. Приближается забор, виднеется впереди газон. Богини, до земли не меньше шести метров.

Воздушная яма. Удушающее чувство падения. Вестибулярный аппарат, теряющий ориентацию в пространстве. Кровь, отливающая от лап к голове. Опорная сила моих крыльев упала в стократ, маховые перья изогнулись от давления наползающего на меня воздуха, что расступался под моим телом, злорадно приближая землю. Я машинально хлопнула крыльями в попытке набрать высоту, но их силы совсем не хватило: то, что раньше пихнуло бы меня вверх от воздуха, сейчас лишь подарило миг невесомости — и снова отправило в полет. Раскрой крылья, раскрой крылья! Земля слишком быстрая!

Все четыре лапы свело болезненной судорогой, суставы заломило вспышкой боли. Её молния отдалась куда-то в самую спину, ударила по легким. Кажется, я выдохнула чуть больше, чем физически могла. Куст светился рядом.

— Как по-кошачьи грациозно. — съехидничала Флафф из самшита.

— Кажется, я что-то сломала. — проныла я, на пробу двигая лапами. Левая задняя хрустнула, но без особой боли. — Все колени ноют.

— Всё с тобой весьма уж славно, ты поверь, я вижу. — поучительно отозвалась она. — Давай поторопимся: я вижу, дверь-то здесь не закрывают.

— Чего?..

— Они подставили кирпич.

Мы выползли из-под куста. Обошли забитую окурками мусорку. Последней командой я вернула на место Гуто Четырнадцатого и разорвала соединение. Смутно помнила, что нужно “чистить логи” после такого, но где именно их искать и как, я не имела ни малейшего понятия. Мне хватило того, что “Голопроектор Дружбокарта-06” послушался моей просьбы создать куст. Камера не обратила внимания и на пропажу такового — просто скучающе взирала вниз. Либо мы прошли совершенно незамеченными, либо… я не хотела думать о второй вероятности.

Флафф открыла дверь, и мы шмыгнули в Дворец Гровера.

///

Мы шли по темным коридорам Дворца. Кажется, это был офис: десятки одинаковых столов из IKONI, серые моноблоки и скупленные по тендеру клавиатуры “Грифон-Вэр”. Двойные двери расступались перед нами, охрана осталась безразлична, и синий ковролин глушил шаги. Пахло перьями и дешевым кофе. Мои ноги что-то жалобно гундели, не желая передвигаться с привычной ловкостью: колени замыкало с неудачными шагами, как плохо смазанные.

На светящейся фосфором пожарной карте не было ничего, что указывало бы на хранилище вещдоков, так что я решила ориентироваться на здравый смысл. Здравый смысл подсказывал, что хранилищем должна была быть одна из этих квадратных комнат глубоко в крыле полиции — то есть, на противоположной стороне отсюда. Наш путь шел туда: из коридора в коридор, из зала в зал. Мимо скучных опенспейсов, забитых пушистыми креслами-гнездами, и зарослей ниппонского бамбука в кадках.

Как-то неожиданно для самих себя, мы вынырнули в просторную тишь тронного зала. Флафф ступила на пол из морщинистого, векового древа легче падающего пера. Я следом, стараясь хотя бы не споткнутся — мой шаг звучал куда отчетливее, но всё равно не слишком громко.

Ныне тронный зал был музеем. Вырезанные из самого Древа, старинные участки Дворца были плодом неустанного труда сотен плотников. Гибкие прутья ясеня и бука лишь подчеркивали горделивую суровость грифоньего народа, вытесавшего свой дом топорами и когтями на вершине одной из Гиперборейских Гор…

Я застыла, глядя вдаль. Высокие окна источали серость, тяжкую и горькую. Столетия, выструганные в рунах и рельефах, вились в стенах вокруг меня: вены и артерии давно замершего сердца прошлого. Аримаспи, возвышающийся над грифоньей стражей, мрачными линиями нависал над постаментом, что некогда занимал Идол Борея. Золотая пыль закатов, принесенная северными ветрами на здешние горы. Чуть подальше — нить событий, корнями уходившая в забытые времена, в Бездонную Бездну. Графья и князья, правившие разоренными землями. Алчность и гордость. Первый король, объединивший их. Дальше, в центре зала пророс Пень Решительности — круглый стол рыцарей Гровера. Дуги лестниц бежали ввысь, к тронному гнездовью.

Королева Гильда восседала там, вытесанная из темного мрамора в знак почтения и траура. Золотая табличка всё так же блестела там — я помнила её до сих пор. “Мы потеряли Идол, но нашли дружбу”. Мне всегда казалось, что эта история звучит неполной. Гильда была первой и последней королевой новой эпохи — затем она отдала все полномочия Грифоньему Сейму Графов, а тот правил дальше. Скука.

Молчаливый тычок от Флафф. Я могла понять её слова по одному её взгляду — недовольному и насмешливому. “Опять витаешь в облаках?”.

— Извини. Идём. — я шепнула на неозвученный вопрос, и наш путь продолжился. Мы покинули зал, уходя всё глубже во Дворец.

///

Я услышала их голоса за углом. Обрывки слов. Отдельные слоги, искаженные геометрией коридоров и одобренной фурнитурой. Услышала — и мои лапы, переступавшие стыки ковролиновых полос, запутались одна в другой. Я чуть не упала, но вовремя вцепилась в стол рядом.

— Как же так, как же так, что значит ищут, она ведь ничего плохого бы никогда не сделала, зачем же так… — бормотала про себя мать. Кому бы не предназначались её мольбы, они не поправили положение. Второй голос скрипел как кресло-качалка, монотонно сплевывая череду обвинений.

— Факты говорят об обратном. Проникновение на оцепленную территорию во время критически важного расследования, злостное неповиновение законным приказам полиции, уничтожение дорогостоящего имущества, нападение на роботов полиции при исполнении. — закончив зачитывать это по памяти, офицер добавил. — Штраф в сто тысяч крон или аналогичная сумма в битсах и заключение до тридцати суток, минимум. Ей повезло, что…

— Это разумно. — третий голос вступил в игру. И без того навостренные, мои уши теперь не пропускали мимо даже малейшего вздоха. — Марта действительно оступилась, и мы это понимаем.

— Понимаем?! — взвилась мать, хлопнув крылом. — Экви, это никуда не годится! Чтобы мою дочь записывали в… в какие-то варвары?! Преступники?! Как этих бизонов с помойки?! — её голос перешел на клекот разъяренной ястребицы. Она сражалась с судьбой отчаянно, выдирая своими когтями будущее единственного птенца. Моё сердце почему-то ёкнуло. Аура магии силой разжимает когти…

— Её чуть не застрелили на ровном месте! Чушь! Ты же какой-то конгресспони, вот и сделай что-нибудь! Запрети им!

— Нет. — в ответе заиграла холодная, жестокая улыбка. — Это называется “почетное графство”, милая. И я не стану злоупотреблять служебным положением.

— Дурак! — заикнулась она так, будто на голову вывернули ведро воды. — Речь идёт о будущем твоей дочери, и что-то ты был совсем не так принципиален, когда…

Речь оборвалась. По тьме коридора, в котором мы с Флафф скрывались, скользнуло свечение белой ауры. Моё ухо напряженно дернулось, пытаясь поймать хоть один разборчивый звук, но уловило только невнятное бормотание дежурного, вестника дурных вестей.

— Не надо говорить лишнего. — мягко сказал отец, когда всё смолкло. — На этот раз она уже перешла границы. Она должна понимать, что у всего есть предел. Я могу направлять её к свету, но если она сама не осознает, зачем это делается, то так и будет тратить свои таланты впустую. Ты понимаешь меня, любимая?

Ответа не последовало. Флафф пихнула меня крылом — на её лице туманными мазками нарисовалась озабоченность. Я кивнула, выглядывая из-за стола…

…и спешный, сбивчивый топот копыт застучал по приглушенной шершавости ковролина позади нас.

Пегаска вышла всего одним мягким шагом вперёд, когда я дернула её за заднее копыто. Ей потребовалось всего мгновение, чтобы тут же скрыться назад. Я юркнула под стол, Флафф мелькнула следом. Резкое движение лапы прикрыло нас креслом на колесиках, мои перья встали торчком, и нытьё колена умолкло под волнами страха.

Все мои чувства, разом обострившиеся и смазанные пеленой опасности, обратились к источнику шума. Кто-то бежал сюда со всех ног, приближаясь. Голоса снова неразборчиво потекли со стороны приёмного покоя участка. Мать, отец и неведомый дежурный обсуждали мою судьбу, пока я пряталась под столом в десятке метров за углом.

Мелькнул свет фонарика, направленного под ноги. Взъерошенный грифон с заспанными красными глазами, мятая форма, блеск ламинированного удостоверения на груди. Радио поблескивало на его груди, маяча в офисных сумерках ярко-оранжевой свечой. Я ощутила, как каменеет пегаска, тесно прижавшаяся ко мне: вовсе не страх заставил её копыта приготовится к броску. Богомолья расчетливость её движений оставляла всего миг до прыжка. Сбить с ног, оглушить, спрятать под столом…

Я вцепилась лапой в плечо пегаски — и ощутила, как волна расслабления отпускает её мускулы. Она поняла. Передумала. Слишком много риска.

Бег прерывался, и тяжелое дыхание сорвало разговор в приёмке.

— Проникновение! — закашлялся гриф. — На камерах… было. Десять минут тому назад.

— Почему ты не предупредил сразу, мешок перьев?! — гаркнул дежурный. — Кто, откуда, когда?!

— Я думал, что автоматика предупредит…

— На рабочем месте решил спать, идиот?!

— Они прикрывались кустом, эта хуйня ничего не распознала!

Холод в животе превратился во что-то склизкое, тягучее, расходившееся по телу и стекавшее в лапы. Ноги стало похожи на желе, и даже Флафф, потянувшая меня из укрытия с оглядками, больше волочила меня, чем помогала идти.

— Каким, блядь, кустом?..

— Я не знаю, каким, это возле курилки, возле неё шли эти лучи, которых там не было, я решил перемотать, и…

Надо бежать. Надо бежать! Подгибающиеся ходули, стоило перейти на бег, тут же наполнились легкостью — меня как понесло на воздушной подушке. Я летела, сердце колотилось быстрее мотора повозки. В ту сторону, следующий поворот, больше ни секунды промедления; виды вокруг превратились в мутный водоворот утреннего сумрака, пахший бумагой и столярным клеем. Сбоку рысило что-то теплое, ясное, как безоблачный рассвет.

///

Дверь.

Стальная, вороненая. Кодовый замок, модель со стеклянной сенсорной клавиатурой. Белые буквы на зернистом черном металле, EXLER™. На камеру, висевшую над дверью, я практически не обратила внимания, и лишь дернувшая за хвост Флафф помогла мне не вылететь в её поле зрения.

Наш план рассыпался на куски быстрее, чем я могла собирать его обратно.

— Уж зуб даю, все грифы рыщут, нас чтоб изловить. — электронная напряженность её голоса пронеслась по пока ещё пустым коридорам. Я не ответила, метаясь взглядом по всему вокруг. Волнистая ольха сайдинга. Люминесцентные квадраты ламп. Десяток портретов. “Лучшие работники месяца”. Любитель пончиков, грифон-гриль, улыбчивая пташка — едва оперившаяся. Наверное, младше меня, ей фуражка велика.

А сейчас она меня поймает. Ткнет под ребра шокером, получит ещё одну звездочку в личное дело. Ну уж нет!

— Не можем отступать. — рыкнула я, но голосок во мне зашептал совсем другое. Это уже бессмысленно, говорил он. Ты не уйдешь, говорил он. Просто сдайся, говорил он. Зачем разочаровывать отца ещё больше? Зачем рвать сердце матери? Так будет проще…

Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли, скрипнула клювом. Дрожь металась во мне сумрачным, загнанным зверем. Лапа пыталась щелкать, нетвердо стоя на полу — я заткнула её, перенеся вес тела.

Лампы. Портреты. Кресла, марка “ИЗО” хром/серый. Ещё одна пожарная карта. Пожарная карта. Пожарная карта.

Блестевший красным квадратный баллон огнетушителя надежно размещался под ней в нише сайдинга, прикрытый кадкой с фикусом. Вдали гаркали голоса, ищейки гнались по нашим следам. Лист, взметнувшийся со стола, будто от Осеннего Забега. Упавший степлер, перевернутый органайзер… не думай об этом.

— Флафф, хватай баллон. — я ткнула за фикус и осторожно выглянула из-за угла. Камера бесстрастно смотрела в конец коридора, не заливаясь тревогой. Пегаска подхватила баллон, повертела в копытах, взялась за зубохват. Она приподняла бровь вопросительно, но я уже видела ухмылку, плясавшую в её глазах.

— И что желаешь сделать ты, подруга? — произнесла она с четкостью, недоступной обычному пони.

— Сможешь залить им камеру? — она решительно кивнула, ухмыльнувшись. — Если она не начнет орать на всё помещение об обнаружении, у нас будет чуть больше времени до того, как они поймут, где мы в здании.

Секунд десять, наверное. Пока туман не рассеется. Если не ещё меньше. Я всё ещё не знала, что буду делать с замком. Думай, дура, нельзя сейчас тупить и рассиживаться!

Мои слова носились в моей голове шариками пинбола. Дзынь, дзынь — ракетка-флиппер отталкивает шарик, и он пролетает через невообразимо-цветастую мишуру ассоциаций, врезается в другие слова, несется куда-то вдаль с синтетическим треском электричества. Взгляд бегает туда-сюда, секунды тягуче исчезают. Время растянулось и ужалось разом.

— Стоять! — каркнул голос позади, и все мысли оборвались в черноту. Полоборота, и я вижу молодого грифона — ворон, серо-белые перья переходят в темную, запылившуюся шерсть. Темно-синяя форма, оранжевый блеск рации. Я его уже видела. Это он донес о нас, это он — красноглазый, вечный недосып. Я открыла и закрыла клюв. Он ещё не выхватил пушку. Дурак.

Затем Флафф швырнула в него баллон, и гриф, потянувший было когти к рации, раскрыл крыло одновременно с клекотом. Удар, гулкое “бух” упавшего баллона, стон, лапа теперь шарит по наплечной кобуре с тазером. Не-совсем-я прыгаю вперёд, охваченная пульсирующим ужасом, нежные домашние когти взметнулись чуть впереди восприятия, быстрее способности осознавать происходящее. Заткнуть его. Заткнуть его!

Пегаска пронеслась сбоку смазанной рассветной вспышкой, её копыта бодро лягнули полицейского, отправляя в стену. Мой клюв сомкнулся на чем-то мягком и солоноватом на вкус, и я закусила со всей силы, рванувшись вбок. Что-то расцарапало куртку, что-то впилось в форму. Рывок в одну сторону, в другую, и меня ударяет всей стеной разом. Оглушительный, пронзительный ужас в чужих глазах, и медный вкус в моем клюве. Сбоку мелькнуло копыто, впечаталось в морду — и я увидела, как она смялась, содрогнулась, всего на какое-то мгновение принимая форму сдувшегося хуфбольного мяча. Затем назад, дрожащим желе. Назад и вниз.

Он упал, хрипя что-то неразличимое. Рация на его плече изрыгала проклятия, вопрошая о статусе, требуя доклада. Флафф вновь схватила баллон, я припала к телу — не без сознания, сейчас снова встанет, только дай ему пару секунд передохнуть, ответить, доложится. Сколько шума. Моя поролоновая лапа со следами чего-то красного припала к плечу грифа, в несколько неловких и чудовищно долгих рывков расстегнула кобуру.

“Грозу”, легкий парализующий пистолет, было удивительно легко держать. Он был таким же, как в Гештальте. Знакомым. Стремление к реализму сыграло злую шутку. Затвор, предохранитель, и синяя вспышка полыхнула в сжавшихся до иголок зрачках патрульного.

Свистящий треск, конвульсии. Перья дыбом. Он лежал, не поднимаясь, лишь ловя воздух клювом. Флафф смотрела на меня в немом шоке, улыбка на её лице напоминала инсультную.

— Чего ты натворила, подруга?.. — прошептала она на нормальной громкости, так что от шепота осталось только шипение.

— Я знаю, как мы пройдем. Давай. — держать пистолет одной лапой и стоять на трех было крайне неудобно, поэтому я перекинула пушку в клюв — сдвоенный спусковой механизм и эргономика всё ещё позволяли вести огонь, хотя теперь он будет едва ли прицельным. В голове завихрялась странная, взбудораженная пустота — невероятная легкость, болезненным пламенем обжигавшая мозг и уходившая. Мне хотелось рассмеяться, но в глазах только стояли слезы.

Флафф сорвала кольцо, вжала рычаг, и вынырнула из-за угла, объятая облачным шипением огнетушителя. Порошок и ледяные стратосферные облака ударили из баллона густыми клубами, заволакивая коридор. Мороз пронзил меня, от случайного вдоха порошка нос зачесался изнутри, но эти чувства были какими-то не моими — так же, как и ноющие колени, и онемевший бок, и медь в клюве, и слюна, капнувшая на ковролин. Всё впереди исчезало в тумане, что становился всё гуще, когда зачарованные облака вырывались из сопла огнетушителя. Эйрфлафф утопала в облаках, её грива и пух объяло белизной горных вершин. Она походила на богиню.

Я смотрела на неё — на отчетливые движения, на невероятную решительность, и неожиданно поняла: она отдаст за меня жизнь так же, как я сделаю это для неё. Её взгляд блеснул среди мглы.

Последний свист иссяк, туман быстро оседал вокруг. Флафф припала к двери, объектив камеры загорелся где-то над ней золотым нимбом. Я сжала пистолет и прикусила спуск, ощущая легкий удар отдачи. Молния полыхнула, разя возле нимба. Промах. Ещё. Ещё. Ещё!

С четвертого раза нимб полыхнул и угас. Я рванулась к двери, молясь, чтобы это сработало. Пистолет нацелился на цифровую панель. Выстрел. Искра. Глитчи пробежались по сенсорной панели, что загорелась одновременно красным и зеленым, лапа протянулась к дверной копытояти. Рывок, другой — и тяжелая сталь подалась на меня. Сработало!

Мы ворвались внутрь, в царство полок и металлических шкафов. Сплошные замки на каждой ячейке хранения. Сердце ёкнуло, но мысль, соответствующая этому содроганию, не нашлась.

— Ищи слева, я справа, кейс слишком большой для ячейки! — гаркнула я, ощущая себя участницей игры. Только затылок не грелся, да воздух не сушил. Не считая першения в горле от порошка. Завернула мимо полок, поскакала вперёд, кидая взгляд на всё подряд. Ячейки, ячейки, ячейки. Картотека, другая. Шкаф с десятком кассет и бобин — кто вообще хранит информацию на этом?! Где же ты, твою мать?! Неужели мы просчитались?!

— Разыскала! — выкрикнул голос слева, и я тут же нырнула в проход, зигзагом проносясь через стеллажи. Флафф уже брала кейс в зубы, снимая его со стойки в дальнем углу помещения. — Я понесу сию ношу, а ты меня прикроешь.

Я кивнула, разворачиваясь прочь. Мир вокруг меня становился всё острее и яснее — и даже понимание того, что это не игра, не отгоняло обреченной радости.

///

Никогда не ощущала себя так счастливо, как сейчас. Так пьяно. Этот полёт, скорость, когда каждое движение даётся проще простого. Мои раскрытые крылья изредка ударяли воздух, поддерживая баланс моего бега. Оружие — продолжение тела. Сумка подхлестывала бок. Боль исчезла.

Коридоры остались позади вместе со всеми мыслями. На холст, полный сложной перспективы, пролили банку скипидара. Я хотела жить. Впервые вдыхала её, эту жизнь: вдыхала морозный утренний воздух, безграничную свободу. Мне уже приходилось убегать, но я никогда не бежала так.

Мы пронеслись через участок штормом, ориентируясь только на пожарные указатели. Флафф могучим ударом плеча вышибла дверь, распахнула её в слепящую утреннюю нирвану. Я выбежала следом за ней, вдоль дорожек и газонов, под увитыми плющом перголами и фонарями. Камеры смотрели нам вслед, золотая радужка “ПинкиГлаз” сменялась розовой. Трехметровый забор вырос перед нами, но пегаска впереди не притормозила и на секунду. Подпрыгнула, пробежала копытами, раскрыла крылья, последним усилием зашвырнула себя вверх. Я — следом, не столь ловко, но её копыто ухватило мою лапу и рвануло.

Удар оземь даже не ощущался. Мы убегали. Позади доносились голоса, и я расслышала даже голос отца — где-то там, вдалеке, стершийся и незначительный. Нырнули в переулки, промчались до тупика, прыжок на мусорку, через кривенькую стенку — и ещё ниже, ещё быстрее. К парапету, что отрезал, ограничивал Великую Ветвь.

Взмахнула крыльями. Взмыла навстречу робким лучам солнца, выбивавшимся из-под цинковых туч. Морось бриллиантовыми каплями поблескивала на грязной куртке, бледная радуга задрожала на ресницах.

Снежные пики Гиперборейских Гор вскинули свои головы в гордом приветствии — грифоньи графы и короли чествовали мою храбрость. Мы с Эйр летели вниз — одним крылом, ловя порывистый ветер, хапая разреженный воздух, ощущая тонкий иней на кончиках маховых перьев. А где-то внизу — первые редкие машины, уныло блуждавшие по эстакадам и трассам, что опутали Древо бетонной паутиной. Бледно-желтоватые, больные огоньки в бетонных понихранилищах. Потерявшиеся тучи, лившие дождь на головы отдельных прохожих, и трубы давно павших фабрик. Доки магнитных кораблей, спрятавшиеся от города за зубьями выжженных скал.

Я впервые не желала, не хотела представить, каково всё внизу. Я хотела парить вечно. Я даже не сразу заметила, что одна из машин была знакомой — черный люкс, вдаривший по ручнику в контролируемом заносе. Черная фигура выскочила из машины.

— Флафф! — заорала я, выпуская пистолет из клюва. “Гроза” мелькнула — и исчезла тремя десятками метров ниже, больно стукнувшись о тротуар, среди трещин и сметенных дворником веточек.

А затем грянул гром, пегаску подкинуло вверх — и кейс исчез из её копыт. Крылья трепыхнулись, неверящая улыбка растворилась на лице — и она понеслась вниз, к наклонным крышам незнакомых мне гнездовий. Черный ящик летел где-то рядом, не желая расстаться с нашей траекторией, Эйр кружилась подбитым истребителем; я сложила крылья, кидаясь за ней, хватая под передние копыта, внезапно обмякшие. Замолотила по воздуху, но силы покидали меня быстрее, чем снижалась скорость.

Кейс грохнулся о черепицу секундой раньше нас, скатился вниз — и канул в пропасть двора-колодца.

Следующими были мы — и всё почернело прежде, чем я сделала ещё один взмах.

///

— Эй, ты живая? Ау? — кто-то настойчиво тряс моё плечо. Всё казалось кашей без разборчивого смысла и вида. Цветочный горшок с петуньями, ножка кресла, бахрома. Я дернула лапой, та отозвалась тупой, желтоватой болью.

— Бля-а… — вырвался из меня стон, и адреналиновый укол тут же заставил глаза разлепиться. Ругаться при незнакомцах? Дура-дура-дура!

Подорвалась было, но всё ощущалось непослушным, дряблым. Лапы — поролон, всё тело — болящее желе. Когти кое-как сжались на том, что я опознала как перила балкона. Грифина в розовом халате под киринский манер склонилась надо мной, приподняв бровь с десятком морщин над ней.

— Вот молодежь наглая пошла! Ты летать не умеешь, гиппогриф? — каркнула она на меня. Я уперлась в неё отупелым взглядом, пытаясь подобрать какие-то подходящие слова. Таким же я смотрела в окно ввода промпта, подбирая подходящие слова для особенно глючной модели.

— Я грифон. — вот и всё, что в итоге нашлось. — Где Флафф? — и заозиралась.

— Какой ты грифон, вон волосня понячья торчит. — буркнула она, запахнув халат. Видать, утро морозило старые кости. — Если ты про пегаса, я её кое-как в дом втащила, а на тебя сил не хватило, ешь много. — её неодобрительный взор пронзил меня, но сил на испуг не хватало. Цепляясь за перила, я заставила себя подняться. Задняя лапа подогнулась, отдавшись резкой болью, и тут же выпрямилась в норму. Грифина-хозяйка зашла с балкона, не заметив моего стона.

— Разлетались тут, придурки приезжие. Весь Грифонстоун нам перелопатили куда попало своей дружбой-херужбой. — она тряхнула крылом, скидывая тапочки с лап у ковра. — Понастроили тут своего этого всякого, пораспродали всё наше добро, а теперь ещё и наглеют, на балконы падают, шмыгают, черти-что делают. Вот на кой ты мне сюда прилетела, а?! — в это время я смотрела за борт, где четырьмя этажами ниже лежал кейс — в луже у мусорки, расколов крепким углом асфальт.

— Я не приезжая. — машинально ответила я, входя в комнату. — “Гэби Пост” приносит свои извинения за неудобства. — и тут же сама себя одернула. Какая Гэби Пост? Ты там уже не работаешь.

Уютное однокомнатное гнездо. Абиссинский ковер копытной работы шел красно-зелеными узорами, телевизор в полстены бесшумно показывал последние новости — я даже не уделила внимания бормотанию о поставках сырья в Эквестрию и сделке с Соляр Энерджи. Книжные шкафы пропахли валерьяной и корвалолом, на письменном столе умостился старинный кассетный терминал. Мозг некстати вспомнил, что это “Эпплстрад СМС464”.

Эйрфлафф лежала на кровати ближе к углу. Я подбежала к ней, перевернула как смогла — пегаска выглядела совершенно обмякше, пусто. Лапа нащупала копыто, ухо склонилось к груди. Пульс есть. Сердце бьёься. Дышит. Дышит!

Я выдохнула, осев рядом с ней, держа копыто в лапе.

— …а теперь летают здесь и влетают куда попало, ещё и ящики свои роняют, и нанимают идиётов. — бурчала грифина, устроившись рядом. — Жива твоя подружайка, трясешься зазря. Почтальонки? Что вам за форму такую выдают, всё помята да обсмоктана, сидит как на вшивой псине. — заметила она, тыкнув в меня когтем.

— Вы вызывали скорую? — спросила я, заглядывая в глаза старухе. Хотя нет, не старухе: хабалистой базарной тетке. Откуда у неё такая квартира в новогнёздье? Родня прикупила? Получила в компенсацию за снос “исторического” жилья? Догадки роились в голове заодно с сотней вопросов поважнее, и от всего этого шума лишь острее становилась пустота.

Ответом мне было пожатие крыльев.

— Ну хошь вызову, только вроде она никак не поломалась. — безразлично ответила она. — Только тогда не сюда, уберись сначала, а уж потом там во дворе где-то. Ещё не хватало, чтоб мне натаптывали больше…

— Нашатырь есть? — наконец мысли оформились во что-то полезное. Тётка кивнула, отвернувшись к одному из своих шкафов, и вскоре на свет родился темный пузырек нашатыря.

Открыла. Поднесла к носу. Пегаска потянула едкую, щипучую вонь, вздрогнула — и открыла глаза.

— Больно. — нейтральным тоном отозвалась она на мои объятия. Я тут же отстранилась, внимательно глядя на Флафф, не решаясь что-то добавить. Пегаска смотрела куда-то в пустоту, её глаза светились бирюзой субтитров. Затем тонкая сетка настройки расчертила зрачок, помелькала вместе с движениями глаза. Пропала. — Уж я боялась, что на том мне и конец. — теперь её тон был куда живее, полный пурпура и усталой, но веселой иронии. Я широко ухмыльнулась, когда она наконец-то приподнялась.

— Нам нужно бежать. Тебя подбил этот урод, тот же, что и… — осеклась, заметив расширившийся взгляд старухи.

— Вы чего там наделали, почтальоны? — она недоверчиво переводила взгляд с одной из нас на другую. Эйр утомленно улыбнулась, оседая на краю кровати.

— Летели со всей мочи мы, чтоб весточку доставить другу. — её речь быстро окрасилась в обычное ехидство. — Но видят Сестры, нашелся тот, кто не желал добра двум глашатаям… и убираться нам пора, пока рассвет совсем не занялся.

Она поднялась на все четыре копыта, в очередной раз поражая своей стойкостью. Качнулась, конечно, но я её поддержала.

— Где у вас выход? Спасибо за гостеприимство. — невпопад добавила я.

— Не нравитесь вы мне… — протянула тётка, отводя нас к двери в подъезд.

Среди выкрашенного в пастельные пейзажи подъезда голова думала чуть яснее, чем в спертом воздухе квартиры. Флафф приложила голову к студеному чугуну перил. Открытые форточки пропускали морозное утро, выхолаживая лестничную клетку. Батареи отопления отключили ещё месяц тому назад. Слишком рано, как по мне.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросила я, положив лапу на плечо пегаски. Она обернулась на меня с разбитым выражением лица, но ещё улыбаясь взглядом.

— Ушиб меня сундук из черноты куда-то в центр рёбер, дыханье сбило подчистую. Но повезло, что рядом ты парила, и в миг беды меня схватить успела. — она чуть изменила тон. — Признаться, если б сразу ты сказала, что там стрелок, а не имя моё вновь кричала, не так бы повернулось всё.

Эта мысль пронзила меня самым холодным, тупым образом на свете. Что-то угасло на миг.

— Прости, я-я не подумала… — Эйр оборвала моё блеяние, аккуратно приобняв крылом. Её синтетический смешок треснул у моего уха.

— Всё славно, уж не бойся. Я жива, всё обошлось. Лучше поспешим, дел у нас превелико. — я кивнула, всё ещё ощущая себя совершенно непонятным мне образом. Дурацки.

Подъездная дверь распахнулась — нам пришлось навалится на неё вдвоем, таким тугим казался её привод. Серые тени скрывали двор: цеплялись за небо продрогшие деревья в садике, ощерилась тонкими ветвями сирень. Несколько мотокарет и повозок жалось к стенам, жилы водосточных труб вползали на скаты крыш. Кейс лежал всё там же — в луже у помойки. Я подхватила ящик, крепя у ремня сумки — он сразу же оттянул мой бок.

— Каков наш план, подруга? Надеюсь, не “бежать что есть мочи куда-то в никуда”? — Эйр заторможенно переставляла ноги, глубоко вдыхая и выдыхая.

— Доберемся до убежища, дальше решим. — это единственное место, о котором я сейчас могла подумать, как о безопасном. Ни мой адрес, ни бывшее укрытие Флафф на фабрике не станут нам хорошим приютом — а “Фэзер”, забытый на одном из перевалов среди пустырей и заброшек, не каждая местная собака нюхала. Тем не менее, думать дальше этого о будущем мне не хотелось.

Мы пересекли двор быстрым шагом, входя в чернеющую арку. Вдоль шершавой стены свалили черные мусорные мешки, лужица под ними нестерпимо воняла. Иногда мне казалось, что половина Грифонстоуна на нижних ветвях так пахла. Свет в конце прохода приглашал к свободе, и я ускорила шаг. Флафф, к счастью, за мной поспевала — так как я всё равно почти ковыляла, это было не сложно.

Улица встретила нас жестоким порывом ветра, взметнувшим полу моей куртки, и моросью. Мы обжигали легкие корявой трусцой, уходя прочь. Лучи солнца, заблестевшие было на горизонте, снова исчезли в оковах облаков, горизонт сломался под квадратными фигурами новостроек. Всё больше огней зажигалось в окнах — свет далекого быта, заспанных пони и размеренной жизни. Где-то там свистели чайники, шумела горячая вода из бойлера, заваривался чай и шипел на сковороде синт-бекон. Шесть утра. Первые фуникулеры уже ползли по канатам от ветви к ветви, и грифоны, потирая глаза, бездумно смотрели в окна на Грифонстоун, скрытый в бетоне и пепле.

Свист шин и запах жженой резины выбили меня из краткого мига равновесия. Мы не прошли и половины квартала. Он был здесь.

Черный люкс затормозил, преграждая нам путь вниз по ветви. Сил лететь не было. Я быстро рассудила, что мишенью в полете мы были отличной. Если честно, мы были отличной мишенью при любом раскладе.

Дверь открылась. Я ясно поняла, что сейчас умру. Мы обе.

Куда бежать? Вышибить собой стекло аптеки слева, чей красный крест осенял нас резким, диодным пламенем? Укрыться за очередной рекламой афишей, умереть под слоганом Фотофиниш? “Ze Magick”. Много же в этом было магии.

Он вышел из-за двери. Пегаска закрыла меня — это единственное, что она придумала.

Капли поблескивали на углеродной ткани плаща тысячей рубинов. Длинные полы скрывали лапы и хвост существа. Оно стояло на своих двоих, капюшон укрывал голову — и в его тени ясно горели изумрудные, искусственные радужки. Наверное, от Фотофиниш. Я успела оценить иронию.

Мускулистая фигура, косая сажень в плечах. Одна лапа скрылась в плаще. Нижняя челюсть, черный протезный титан, шевельнулась вместе с темными канатами миоволокна на шее.

— Довольно беготни. — тяжелый, вибрирующий электронный бас вырвался из него. Лапа явила на свет меч палача, оружие неведомого правосудия. Крупнокалиберный “Даймонд Дог”. Я оцепенела, и мозг не мог докричаться до ног, чтобы побежать. Мысли почему-то исчезли вовсе.

Глаза сверххищника. Чего-то, созданного, чтобы убивать пони и грифонов. Вершина пищевой цепи, достойная страха на самом инстинктивном уровне. Флафф, стоявшая впереди меня, тоже застыла — но то был совсем не страх. Лишь готовность сражаться в последний раз.

Раскат грома пронесся по небу, мелькнула белизна молнии, и им тут же вторил чудовищный лай “Даймонд Дога”. Револьвер в лапе даже не дрогнул от отдачи. Всё.

Я поняла, что ещё жива, секунду спустя. Зеленоглазая фигура скосила взор на свою лапу, сжатую пульсирующим сиянием белой ауры. Револьвер склонился в сторону, выстрел оставил кратер в тротуаре и вышиб одним только звуком стекло аптеки. Как-то чуждо завыла сигнализация. В унисон с десятком припаркованных тут и там машин.

— Зря, Эквинокс. — пророкотал Плащ, кидая взгляд за наши спины — туда, где стоял в выжженном магией кругу единорог. Отец.

— Марта, уходи. Мы ещё поговорим. — его голос, сквозивший напряжением, прозвучал ровно вопреки всему. Его рог горел, искры магии рвались во все стороны от перенапряжения. Пот блестел на темной шерстке, и решительный, хмурый взгляд буравил агента. — А ты не тронешь мою дочь, дракон.

Я ошалело моргнула, пытаясь осознать произошедшее, и тогда отец заорал.

— Я СКАЗАЛ: БЕГИ. — его рог полыхнул от срыва, голос сорвался на хрип. Дракон, чья лапа подрагивала в ослепительно-белом огне, сделал тяжелый шаг вперёд, его хвост металлически проскрипел по асфальту. Его лапа двинулась с силой гидравлического пресса, неуклонно возвращая револьвер на линию огня.

Флафф рванула меня вбок, лапы запнулись одна о другую, и я побежала — в тот же миг, как второй выстрел заставил единорога упасть, вышибив куски асфальта под его копытами. Хрипящий вскрик, скрежет хвоста — теперь он был свободен, шел прямо за нами. Я была не в силах обернуться — но я слышала, ощущала бой, развернувшийся за нашими спинами. Завывание магии, похожее разом на вой пилы и треск сварки. Белые вспышки, гнавшие прочь последние тени, и зеленое пламя новых выстрелов. Крик боли, когда магия издала втягивающий, сосущий звук — и хлопок, эхо которого отдалось в моей голове. И ещё. И ещё.

Кейс холодил мой бок, притупляя колющую боль. От каждого вдоха вкус крови становился всё шипучее. Ноги пылали.

Но эхо крика, не затихавшее с каждым километром, было хуже всего.

///

“Двадцать девятое апреля.

Твари. Твари. ТВАРИ.

Я ДОЛЖЕН БЫЛ ДОГАДАТЬСЯ РАНЬШЕ. УЁБКИ. ВЫ ОТОБРАЛИ МОЕ БУДУЩЕЕ. ВЫ ОТОБРАЛИ МОЮ ПОБЕДУ. НЕНАВИЖУ.

Время пустить в ход запасной план. Я верну тебя. Я верну тебя, и я открою истину на своих условиях.

Жди меня.”