Когда не остаётся ничего другого, приходится выбрать маршрут и отправляться в путь. Вот только верная ли это дорога?
Впервые увидела я “Чейзер” в десять.
Это была одна из тех деловых поездок, в какие отец брал меня до отрочества. Тогда сомнения ещё не успели захватить ум, а ненависть не вскипала в голове от малейшего неудобства. Как сейчас помню — пока была маленькой грифиной, отца я принимала легко и почти как родного. Конечно, его черная рогатость порой смущала, и я получала немало косых взглядов одноклассников от своей излишней “понячности”. Но всё же…
Мы как раз ехали по G-55 — в один из таких же ранних дней весны, как этот. Трасса змеилась между скалами и соснами, янтарное солнце озорно блестело среди суровых стволов. Я не помню, к чему была поездка, но помню, как сидела на заднем сидении мотоповозки и во все глаза смотрела в окно. В отличие от матери, отца никогда не беспокоило, что я простыну — он только усмехался под нос, да просил шапку не снимать.
Холодное лазурное небо нарядилось в редкие облачные кружева, а верхушки гор красовались острой позолотой. Глубокие синие ущелья дышали паром прозрачных ручьёв — снег уже почти сошел, лишь грязноватые сугробы ещё жались к деревьям. Грифина с шерсткой серой, словно моя, порхала среди пушистых хвойных лап. Её несло к самой синеве, и распростертые крылья будто зазывали весну в Грифонстоун. Не хуже любого пегаса.
Трасса под нами повернулась раз, другой, третий. Прошипела черная резина по студеному асфальту — и мы вынырнули из подлеска прямо к петляющему спуску на Мокрый Клюв. Дома Хуфдэйла уже виднелись впереди: нарядный понивилльский фахверк, разительно непохожий на угрюмые грифоньи гнезда.
Здесь-то я и заметила его: ломаный силуэт на травянисто-желтой седловине.
— Пап, что это? — я бесцеремонно высунулась наперёд, чтобы удержать диковинку на глазах. Ткнула было когтем, но аура рога мягко обвила лапу, отодвигая от жесткой щеки.
— О чем ты, пёрышко? Скажи словами. — он отвечал по-учительски терпеливо, уверенно правя машиной. Его ноги легко бежали на рулевой дорожке, зубы держали узду — он до последнего предпочитал транспорт, сделанный “пони для пони”. Повозка не только по имени, но и по духу.
— Как я скажу словами, если не знаю? — удивилась я. Подбирать слова было порой так сложно! Особенно для того, чего ты раньше и не видела. — Это, эм, машина на холме! Нет, не холме, подожди… между двух холмов!
— Как наша машина? — ещё один поворот. Мы стремительно уходили с места, откуда можно было смотреть! Я едва углядела ещё деталь-другую — и мы уже снова свернули. Единорог рысил беззаботно, четверка его шагов на дорожке превращалась в пятьдесят километров-час на ленте спуска.
— Нет! — от протестующего восклика его ухо дернулось. — Ты можешь чуть-чуть притормозить, чтобы я могла посмотреть?!
— Попробуй по памяти. — невозмутимо предложил он. — Ты же понимаешь, мы на дороге.
— Но рядом никого нет!
— Правила есть правила. Здесь запрещены остановки. — его поучительный тон поставил точку в вопросе без всякого простора для маневра. После очередного поворота отец всё же смягчился. — Только чуть-чуть приторможу, а ты рассказывай, что там увидела.
Я вздохнула, не зная, как это принять — за победу или проигрыш. Могло быть только что-то одно из двух, а здесь ни туда, ни сюда. Но мысль вылетела из головы так же быстро, как прилетела — я наконец-то могла урвать несколько секунд ясного вида! И эти секунды того стоили: увидела и странный клюв как у стального тукана, и зубья пыльного стекла, и грузно склонившиеся стрелки крыльев, и пчелино-желтые жала винтов по обе стороны. И когда я пересказала всё это, отец, уже не отрывая взгляда от убегающих под машину полос разметки, вздохнул.
— Прости, я не так рассказала? Я старалась уловить все детали, как следует! — заверила я. — И слова подбирала! Может, неправильные, но ведь я старалась! — отец промолчал, и я было насупилась, обиделась. Тут-то он и заговорил, проронил всего пару фраз.
— Старый вертолет эквестрийской модели, один из тех, что помогали поддержать порядок здесь десять лет назад. — солнце отблесками пробегало по его глазам, пока мы не нырнули в тенистую прохладу Хуфдэйла. — Это я тогда познакомился с твоей мамой. Неспокойное было время, вот пони и помогали друзьям, как могли.
— Ух ты! Это же ведь… — я попыталась представить, но не смогла выдумать ничего конкретного. А так хотелось! — Это же ведь когда я родилась? Да?
— Да. — и единорог сдержанно улыбнулся, руля тише. Пони-поселенцы махали копытами вслед нашей повозке весело, не таясь. Немногие грифоны, жившие на этих же улицах, были не столь приветливы. Я давно заметила эту странность: цветастые пони всегда веселы, а серые и бурые грифоны всегда угрюмы.
— А что тогда случилось? — я опиралась на спинку одного из передних сидений, с любопытством изучая отцовскую щетину, похожую на черную наждачку. Отец глядел куда-то вперед, на дорогу и собственное отражение в лобовом стекле.
— Злые грифоны не хотели дружить с Эквестрией и попытались сорвать очень большую сделку между пони и добрыми грифонами, от которой обе стороны имели бы много-много битс. — его голос прозвучал отчужденно и грустно. — И они…
— Злые грифоны? А почему злые? Что они сделали? — на все эти вопросы отец толком не ответил, лишь замедлил шаг. Мы почти уже были у дома.
— Чуть не взорвали весь Грифонстоун, но пони прилетели и всех спасли.
— И ты с ними?
Единорог молчал, выруливая к придомовому гаражу. Скрипнула гаражная дверь, объятая белой магией. Он смотрел куда-то вперёд, сквозь гараж и горы, и в тот момент по моим перьям пробежали мурашки, вздыбив шерстку: показалось, что сейчас он, высеченный из базальта, разозлится на такие вопросы, как он иногда злился за закрытыми дверями на маму.
— И я с ними. И так мы познакомились с твоей мамой. — проговорил он почти себе под нос. Я всё равно услышала — но ощутила, что не стоит расспрашивать дальше. А тут и он сам встрепенулся, скинул с себя какое-то наваждение. Заглушил мотор, вынул ключ, и обернулся на меня с ласковой улыбкой.
— Иди, Марта, мама нас заждалась. Скажешь ей, чтоб чайник поставила. — сияющая аура потрепала мою гриву, и я выпрыгнула из машины с послушным кивком. А на уме теперь крутилось впустую два вопроса: что же это за место между победой и проигрышем, да зачем мне просить маму ставить чайник, если она всегда делала это загодя, зная до секунды время нашего приезда.
Так оно и в тот раз было, кстати.
///
— Отыскала для тебя я плащ походный. — голос Флафф донесся до меня сбоку, выбивая из воспоминаний. Она весело улыбалась, не тронутая последними событиями. Я протянула одубевшую лапу, сжала непослушные когти на куртке “Éclat-Mérens”. Эта была чуть светлее моей прошлой и фасоном постарее, но выбирать не приходится.
— Она для пони. — пусто отметила я, кое-как натягивая куртку. Хорошо хоть, что для пегасов, и крылья удалось пропихнуть. Флафф беспечно пожала плечами.
— Чем богаты, тем и рады. — пегаска легла в траву рядом, перебирая свою сумку. Явно отяжелевшую. Я покосилась на её копошение.
Грифонстоун не обращал на нас внимания — во всяком случае, пока. Серели крыши многоэтажек, тускло мерцали окна апартаментов; в ответ им подмигивали габаритники грузовых дронов. По эстакадам плелись реки белого и рубинового пламени. Даже отсюда они пахли выхлопами и гудели отборным матом. Пробка опять тянулась на километры, начиная со злосчастного съезда на G-55, где машины не встревали только по выходным. Казалось, что здесь не изменилось ничего: разве что бетон, окутавший Древо, стал чуть светлее, да из Не-Бездонной Бездны снова повалила пыль шахтерских экскаваторов. Смена уже началась.
— Ты не взяла ничего себе?
— Ох, не нужны мне одеяния, ведь пони суждено ходить без них! А что до прочей мелочевки, то здесь лишь пара лишних крон, да две воды бутылки.
— Где ты умудрилась всё это своровать? — устало спросила я, хотя уже догадывалась. Флафф на вопрос лишь показала язык, да затянула ремень сумки на себе.
“Фэзер-Чейзер” принимал своих гостей безмолвно, и лишь холодный ветер пронизывал его измятый корпус. Песня ветра, насвисты и вой, пронзала до дрожи. Даже куртка не помогала — Борей находил свой путь к свежим синякам и ушибам, придавая сил тупой боли. Я даже ровно сесть не могла, да и к боку привалиться не вышло — сразу уперлась какая-то дурацкая кость. Пришлось скособочится во что-то зебринское.
Пегаска подсела поближе, приоткрыв мягкое крыло. Окутала меня им, как одеялом. Оперлась на неё. Сборище ушибов и синяков не протестовало. Сердце пегаски билось с точностью часового механизма, дыхание — как невозмутимые кузнечные меха.
Флафф смотрела в горы на западе — туда, где Мокрый Клюв переходил в десяток безымянных речушек, убегал от когтей Грифонстоуна тайными тропами, сливался на предгорных долинах и впадал в Небесное Море. Там, на реке, стоял Стоунриг — крупнейший морской порт, тихо гниющий и зарастающий тиной…
Кейс стоял рядом, и я невольно перевела взгляд на него. Черная поверхность уже посерела от пыли вокруг. Свежие вмятины, совсем неглубокие, портили выхолаженную гладь. Неизменно красным горел дисплей кодового замка. Оставались непостижимыми шесть портов на боковине. Тайны, сокрытые за его стенками, оставались неизведанными. Что столь важного может быть в этом ящике, что за ним послали целого киборга-дракона? Я вообще думала, что драконы давно улетели в края получше, если не вымерли.
А теперь один из них убил моего отца.
Я зажмурилась, сжала клюв, но сдавленный всхлип предательски вырвался из груди, оторвался от сердца — и с этого момента остановится уже не выходило.
Вот он едва-едва улыбается в парке развлечений, отдаленный незримой стеной тихих ссор. Его умудренное лицо скрывает истинные чувства, но я вижу радостный блеск в глазах. Надежду.
Вот мы вдвоем, мчимся домой — и печаль окутывает его вместе с воспоминаниями. Но проходит минута, и он возвращается в дом, где ароматный пар поднимался над чашками чая. Мы проводим целый час в разговорах о том, что ещё я повидала в дороге.
Вот мы на веранде. Я считаю секунды до того, как отцу надоест читать нравоучения. А он смотрит куда-то в прошлое, вспоминает солнечную Эквестрию, и в его уроке слышна вера в меня. “Не хочу, чтобы ты тратила понапрасну свою жизнь и талант”.
Последний разговор. Он пытался уговорить меня поступить. Первый разговор…
— Привет, пёрышко! — большущий черный единорог с теплой улыбкой посмотрел в палатку, помахал копытом. Я глядела во все глаза, неотрывно. Единорог казался каким-то мифическим зверем из сказок, который сейчас меня съест. Молчала. Он стоял надо мной нерешительно, затем опустился на ковер.
— В-вы кто? — проговорила я, стараясь вложить всю серьёзность и суровость в этот писк. И, поразительно, но это сработало. Единорог сразу посерьёзнел и сам, опустился до моего уровня зрения. Он как-то робко улыбнулся и ответил.
— Я друг твоей мамы. Хочешь чего-нибудь вкусного? — белая аура зажглась тысячью маленьких искр, и из сумки единорога показался батончик “Сенкирса”. Он протянул его ко мне, я посмотрела на него в ответ. Память дрожала и расплывалась.
— Мама сказала, у незнакомых пони не блать. — я отодвинула батончик, и единорог рассмеялся. Но смех в секунду сошел на нет, и он серьёзно кивнул.
— Тогда нам надо познакомится. Меня зовут Эквинокс, а тебя? — и он протянул копыто, ещё сохранившее молодость, мягкошерстное. Полог палатки взмахнул, и мама показалась в проеме. Она ободряюще мне улыбнулась, делая шаг к нам.
— Малта. — ответила я, приложив все усилия к невыговариваемой “р”, и выставила вперед лапу. Пожала его копыто, ощущая теплое притяжение, исходившее от него.
Крыло Флафф осторожно поглаживало меня. Слезы сходили на нет, и только пустота саднила в сердце, полная и тоски, и старых обид, и несказанных слов, и мелочной лжи, и искренней радости, и тепла семейного очага. Всё это болталось там, в космосе, звенело в голове бесконечным приливом, вымывая последние силы.
Это было поражением. Моя маленькая, глупая авантюра погубила всё, чем я вообще дорожила. Захотела поиграть в детектива, узнать правду — и правда в отместку убила твою прошлую жизнь. Убила — и махнула хвостом, скрылась в чаще. Ничего о себе не рассказала. Запертый кейс всё так же горел красным, неведомый Сапсан остался в голове мертвого Блица. Это был гибельный путь. Кого ещё на нем я потеряю? Маму? Флафф? Саму себя? Может, поступить так, как поступил бы отец? Закон ведь справедлив, да?
Я представила, как просто возвращаюсь домой. Мама входит в комнату, опустошенная. Серость сочится сквозь окна, касаясь опустевшего места во главе стола. Лежит газета, оставленная ещё с ночи. Чайник не свистит. Она молча обнимает меня, понимающе кивает — траур выпил жизнь из её глаз, оставил только сухой ветер в перьях. Я скорчилась на стуле, уже не слушая монотонного голоса матери. Трубка замолкает, и вскоре шелест шин снаружи приводит к нам тройку грифонов в черном.
Затем зеленый выстрел полыхнул в моих глазах, и всё кончилось.
— Что бы ты не решила, я с тобой, подруга. — тихо, без тени шутки проговорила Флафф мне на ухо.
— Мы доставим этот кейс. — глухо отозвалась я. Пегаска не отстранилась, и тогда я продолжила, унимая дрожь в голосе. — Теперь мы за него в ответе. Слишком много пони погибло, чтобы просто сдаваться сейчас.
— Но изволь, кто станет получателем сего? Кто адресат тот, достойный овладеть к старине ключом — если он воистину таков?
Я замолчала, перебирая варианты. Их было ускользающе мало. В дневнике не было ни одной наводки на Сапсана, ни одной лишней записи. А другая упомянутая пони, по-видимому, была скована. В плену Заговора. Мои глаза буравили черную поверхность кейса, и подо льдом его сиял ответ. Прислушалась к шепоту родного ветра.
— Принцесса Твайлайт Спаркл. — решительно сказала я, и Флафф ахнула.
— Ужель не известно нынче, что она в сама в лжи паутине?
— Известно. И ей нужна помощь. Если в этом кейсе находится ключ к правде, способный раскрыть миру глаза, то она заслуживает его получить. У Блица, видимо, были совсем другие планы, но мы их уже не узнаем, так что… — я постучала по кейсу, вздохнув. — Мы отправляемся в Эквестрию, Флафф.
Пегаска молчала, переводя взгляд с ящика на меня и обратно. Встряхнула крыльями, беспечно ухмыльнулась.
— Эквестрия так Эквестрия, подруга. Когда мы выступаем в наш поход крестовый?
— Прямо сейчас.
Сборы были короткими. Вскоре два силуэта поправили сумки, глянули в последний раз на Древо Грифонстоуна — и побрели вниз по склону, оставляя седую громаду “Чейзера” позади.
///
Я всегда мечтала о славе. О том, чтобы творить миры, сплетать воедино нити историй. Всё тянулась к этому кое-как, неровными мелкими шажками, и говорила себе — главное, что я вообще куда-то иду. На самом деле наворачивала круги на одном месте.
Но сейчас, с ношей смертоносных тайн на боку, я хотела только убежать домой и спрятаться.
///
Солнце поднялось уже высоко — облака недовольно расступились, обнажив клочья холодного неба. Порывистый ветер блуждал по ущельям и пустым дворам, раскачивая скрипучие качели, играясь с цветной шелухой мусора. Лужи дрожали мелкой рябью, искривляя отражения редких прохожих. В спальном районе днем никого не было, кроме шаркающих старушек и птенцов-школьников, улизнувших пораньше.
Мы с Флафф шагали быстро, хоть и не слишком — боль не позволяла спешить. Камер на улицах было немного. Пегаска вела меня, следуя простому правилу: розовый корпус “Пинки-Глаза™” — повод свернуть.
Мы почти не таились, изображали обычных прохожих. Так легче избежать подозрений. Автобусные и фуникулерные остановки обходили стороной: там слишком опасно. Эйр отлично ориентировалась в городе — она знала, как двигаться незамеченной, а мне оставалось только не отставать.
— Возьми, подруга, уж сгодится — клюв ты скроешь, и тотчас станешь всяко незаметней. — она протянула мне медицинскую маску, реликт чумы лет пять тому назад. Видимо, одна из её мелких находок. Удобно. Сама Флафф, порывшись, выудила шапку с помпоном: теперь она выглядела чуть более глупо, ребячески. Для неё эти прятки были игрой, и подходила она к ним не слишком серьёзно… на первый взгляд.
Городу было плевать на то, что с нами случилось, или на кейс у моего бока. Монстр бюрократии и бумаг ещё не очнулся, не поднял массивной драконьей башки: с перестрелки прошло от силы три часа, и распоряжения с ордерами только начали своё шествие по системе. Спасибо отцу, передавшему мне это смутное знание вместе с поучениями: бумажная волокита в Грифонстоуне была по-прежнему медлительна, в отличие от Эквестрии. У нас был где-то день до того, как за нас возьмутся вплотную. Камеры и дроны от того не становились безобиднее: я знала, что всё ещё числюсь в розыске по старому обвинению.
“Филомен” в небе не виднелось, но то и дело мимо пролетали “Бризи” — малышки из разноцветной стали, парившие на единственном пропеллере: размером чуть больше копыта, они всегда вертелись где-то рядом, рыская по кварталам. Я не раз видела, как “Бризи” подлетали к похмельным, пахшим боярышником бомжам, чтобы кратко сфотографировать и упорхнуть. А потом — полицейский патруль, арест, десять суток за нарушение порядка, общественные работы по “восстановлению пострадавшей гармонии”…
Хорошо, что на нас они почти не обращали внимания: хватало того, как молча, издалека они окидывали нас взглядом единственного окуляра, будто смеряли с существующими фотографиями и чудом не находили сходства. Может, мне повезло выглядеть особенно помятой, а может, чужая одёжка и маска пока выручали.
Вырулили на тропку, что вилась вверх по холму к суровой стене двадцатиэтажки. Вошли во дворы, закованные в бетон. Мы не приближались к Древу, всё двигались соседними скалами-районами: скалы, правда, сравняли давным-давно, оставив от них лишь название. Интересно, когда очередь дойдет и до перевала с “Чейзером”? Отвлек от мысли нежно-сиреневый свет сбоку, и я невольно обернулась на него.
Принцесса Спаркл. Массивный видеобаннер в четыре этажа: зачарованное зеркало, закованное в ребра металла, будто держалось на паутине кабелей от соседних столбов. Её лицо действительно несло на себе едва заметную печать усталости, горя — как и заметил Блиц в своём дневнике. Морщины давно исчертили жесткую шерстку, грустно сложились брови, и почти неприметно таились под глазами мешки. Но всё же она держалась царственно, раскрыв свои сияющие крылья над счастливой стайкой жеребят всех видов — и её рог излучал свет дружбы, ярко, как ничто в мире. Я смотрела, завороженная, на пылающие слова:
ДРУЖБА — ЭТО ЗНАНИЕ
Двери Школ Дружбы открыты для всех!
Там было что-то ещё, но я наконец-то смогла отлепить от сияния взгляд. Обычно непропускаемая реклама, не дающая оторваться от неё до полного осознания, жутко меня бесила, но в этот раз она лишь принесла очередной укол вины.
“Иногда важно донести до несознательных пони сообщение”, так Отец говорил. Надо было не побояться и спросить, как относится к сознательности реклама.
Поняла, что больше не услышу поучений или объяснений, простых и однозначных. Поняла, что больше вообще его не услышу и не поговорю. Пустота в сердце сдавливала физически, и невольный всхлип не вырвался лишь из-за вопроса Флафф.
— Неужель воистину всех принимают? — она тоже зависла, разглядывая лик Принцессы.
— На основной курс — да. — пробормотала я, возвращая подобие самоконтроля. — Принцесса открыла их повсюду. Уже давно известно, что если хочешь куда-то устроится, то в половине вакансий образование от ШкД обязательно. — пока говорила, вспомнила собственные деньки там. Казалось, что половина предметов посвящена либо истории Эквестрии, либо урокам дружбы и социальной повестке. Ещё мне сделали выговор за то, что я разрисовала весь учебник Рокхуфа собственными “легендами”. — Отец говорил, что там “раскрывают таланты”, которые нужны Эквестрии и миру, но я успела только узнать кучу всего об Эквестрии, и почти ничего — о Грифонии.
— Велика ли печаль? — хмыкнула Флафф, окинув взглядом бетон. Я пожала крыльями, что не захотели приподняться и на сантиметр.
— Пока не знаю.
///
Сырые сосновые доски холодили спину. Дворовая скамейка, кособокая и угрюмая, сейчас казалась роскошью: ноги слишком болели, чтобы идти дальше. Ничего, время для короткой передышки ещё есть.
Во дворе на Сильверстрим 23 было пусто. Жались к бордюрам прошлогодние листья чахлого вяза, мокли в лужах драные объявления. Неприступные стальные двери заграждали путь в пропахшие табаком подъезды. Мусорные урны подставляли разноцветные бока тусклому солнцу. Пыльная краска из последних сил сражалась с ржавью, но явно терпела одно поражение за другим.
Флафф улеглась рядом в своей привычной манере, нисколько не беспокоясь за чистоту шерсти. Её взгляд устремился вперед — туда, где меж двух высоток открывался вид на Грифонстоун. Улица Сильверстрим бетонной змеей извивалась вокруг одной из скал, а мы очутились на самой вершине. Десяток шагов — и окажешься на обрыве, с которого окна домов поглядывали на Древо.
— Мне кажется, нам нужно на север. — я рассеянно глядела вдаль.
Наше маленькое путешествие через город шло два часа с лишним. Полдень ярко блестел сквозь редкие уже облака. Город, раскинувшийся вокруг, казался удивительно нарядным — от того становилось ещё грустнее. Он выглядел так знакомо и так мирно в свете солнца: умирающим, но дышащим ещё полной грудью, с гордой печалью принимающим судьбу. Белым светился бетон и кирпич. Густая синева теней жалась к домам, прячась от слепящего солнца. Высокие, холодные небеса соприкасались с небоскребами на Древе, и полумесяц на самом пике Дворца Гровера рассекал острой медью лучи Селестии. Ветер раскачивал серые сосновые боры, проросшие среди белокаменных высоток. Крохотные, игрушечные машинки мельтешили на бетонных кольцах меж скальных районов. Я опустила маску, глубоко вдохнула: здесь даже весной пахло по-осеннему прело, ржаво, но сейчас Борей принес с гор немного кристально-свежего воздуха. Выдохнула пар.
Эйрфлафф отозвалась далеко не сразу, а когда она всё-таки ответила, голос полнился ехидным скепсисом.
— Неужель ты захотела яков повидать и им сундук отдать заместо Твайлайт лучезарной? Такого не ждала я, поясни.
Как можно было объяснить что-то такое? Чувство, будто именно путь в те дали приведет нас к успеху? Щемящее чувство трепыхалось где-то в сердце, воспоминания о пустынной, родной невидали: о мятом полотне серых гор и забытых равнин, скованных льдом. Мы с отцом часто проделывали путь туда, и я испуганным взглядом провожала терриконы, давно уж поросшие сухостоем, или застывшие навечно скелеты машин. Мне вспоминалась Счастливая Долина, не раз пронзавшая меня своей тишиной: городок навроде Эпплузы, съежившееся пятнышко всех цветов радуги посреди степного предгорья. У отца всегда были там дела, и он иногда брал меня с собой — если я была готова выдержать тягучую двухдневную поездку.
— Там Счастливая Долина. И там есть друзья. — нашлась я, схватилась за мысль, раскручивая её. — Акц, например. Оттуда наверняка получится перебраться в Эквестрию. Как-то же Блиц нашел извозчика для кейса. Да и он сам нашел сухопутный путь через Троттингем… а ты что предлагаешь? — только сейчас я заметила, что в пегаске что-то изменилось. Перья чуть встопорщились, тонко сжались губы. Она как-то вся подобралась, и ответ не заставил себя ждать.
— Друзья — уж не те ли, что так предательски с тобою обошлись, интересы жизни не ставя ни во что? — кобылка негодующе фыркнула. — Ты уж поостерегись, подруга, конь вроде этого не будет нам подмогой, а больше камнем на ногах. Что до другого, то подумай: с чего запискам Файла доверять? Его нашли уж по итогу, и может, всех, кто помогал. Не можем мы довериться кому попало…
— Так скажи, что ты думаешь. — я приподняла бровь, всматриваясь в пегаску. Она ответила без раздумий.
— Наш путь лежит на запад, Марта. В Стоунриг, иль как тот город звать на море… пойми, что лучше нам с тобою не полагаться на других и милость пони иль грифона: до Гавани Портовой ближе путь, а дальше вспрыгнем мы на самоходные понтоны, что в путь идут без путеводного копыта, и вскоре уже выйдем… где-то там.
На первый миг идея показалась мне занимательной. Мысленные виды Стоунрига застилали город вокруг: представила я и серо-свинцовую пену, бьющую о замшелый бетон, и бесконечные пирсы, усеянные контейнерами, как подарками на День Согревающего Очага. Но я почти ничего не знала о городе. В памяти только проскользнули обрывки безрадостных новостей о падающих прибылях и растущей преступности.
Где-то над нашими головами гудела магнитная баржа. Я задрала голову, разглядывая её: “Алькор-Т” расталкивал бледные небеса, и те обрушивались на нас тяжелым басом. Будто гигантский шар катился по чаше Грифонстоуна, переваливался через горы, раздавался стотонным эхо туда и обратно…
Эти исполины, порой сотни метров в длину, правили небом уже давным-давно. Они походили на пятиэтажки из проржавевшего металла, усеянные понизу гондолами, потрохами мостиков и трапов, проводами и решетками. Концентрированные грозовые облака таились в чашах антенн-излучателей, что грибными шляпками теснились на бортах: венец творения пегасов и единорогов, молнии беспокойно метались в магнитных репульсорах, подпитывая сильнейшие заклинания телекинеза. Чудовищный вой, порождаемый ими при работе, обязывал весь экипаж носить наушники — поэтому до пассажирских перевозок “Алькоры” так и не добрались, на радость старым дирижаблям и пегасьим лайнерам.
— Если ты хочешь попасть на один из кораблей, зачем нам морской? — повышенный тон едва перебил шум “Алькора”. — Можем сесть на этот! Грифонстоунский Аэропорт куда ближе!
Флафф лишь рассмеялась в ответ — звонко, весело, и с электронным скрипом излишней громкости синтезатора.
— О, Марта, право слово, шутка хороша. Ужель не знаешь, что Алькоры морей просторы бороздить не могут? — она улыбнулась мне поучительно, но смягчилась при виде угрюмых красок на лице. — Алькоры созданы чтоб там лететь, где небо под надзором, и где пегасы чистят облака. Подумай хорошенько, хорошо ли лететь на ржавом звере в бури пасть?
— Некоторые Алькоры космические. — возразила я. — Акц рассказывал, что есть трансорбитальные модели…
— Как будто на такую уж тебя пропустят, дорогая. — Флафф вздохнула, покачав головой. — Охрана очень хороша, да даже на простецких. Но на понтонах самоходных, что возят грузы чрез моря? О, поверь на слово: там стража не столь уж и умна. Сплошные механизмы-самоходы. Сама таким я приплыла, — дополнила она, — и жалоб нету у меня.
Я задумалась на миг. Слова Отца пришли на ум, вызвав укол сжимающей сердце тоски. “Морские грузоперевозки в грифоньих широтах куда безопаснее, чем в зебринских. Море неспокойно, но контейнеровозы легко его преодолевают, в отличие от пиратских шхун, и при этом они в разы дешевле магнитных кораблей. Последние то мы используем лишь по одной причине…”
— …риск нападения чудовищ. — я вздохнула. Да, это было правдой. Алькор — совершенно гиблая идея. Магнитные корабли приспосабливали, чтобы пересекать небеса Грифонии, где даже поныне оставались твари вроде багбиров или птиц Рух. А двух крылатых дур в розыске поймают вообще за пяти километров от Аэропорта. — Хорошо. По морю.
Как ни крути, нам предстоял тяжелый путь. Я проводила взглядом магнитный корабль: “Алькор” уже скрылся за домом, улетая себе на запад всей своей тяжестью. Мы кидались в неизвестность, с какой стороны не взглянуть: по воздуху, наверное, добраться не выйдет уж точно, а путь на север будет тяжел, далёк, и Флафф была права насчет остального. Сама пегаска, заметив печать раздумий на лице, легонько тронула меня крылом и улыбнулась бодро — как старшая сестра.
— Нас проведу в Эквестрию, подруга, раз это выбор твой. На запад нужно нам, и выйти в море. Оттуда лишь недели три пути, да качку потерпеть.
— Поверю тебе. — как-то уныло закончила я, принимая поражение. Эйрфлафф довольно кивнула — она действительно знала лучше. Видимо, визит в места далёкого детства состоится когда-нибудь в другой раз.
Пегаска перекатилась с лавки, отряхнулась — и улыбка снова заиграла на её губах, озорная и полная веселья. Она протянула мне копыто, словно приглашая станцевать.
— Идём же! Время не ждёт!
Я взялась за копыто вялыми когтями, поднялась на подгибающиеся лапы — и мы поспешили прочь.
///
Рекламный лайтбокс объяло мятным огнем. Массивная вышка из угольно-матового металла демонстрировала лепестки антенн и солнечных батарей, пульсируя зеленым неоном. Взмах света — и Эквус теперь виднелся с орбиты, объятый короной рассветного терминатора. Раскинув золотые крылья, ловя солнце в паруса, недвижимо взирал на земли спутник связи. Куда ни глянь, от Грифонстоуна до Сталлионграда мерцала сеть мятных точек.
ГЕШТАЛЬТ: Объединяя пони. Переопределяя дружбу.
При поддержке Эквестрийского Комитета Гармонии. UNIDYNE Inc. Использована технология “STARE™”.
— Почему ты вечно так взираешь на проспекты эти?.. — раздраженно протянула Эйр, оттаскивая меня от мятного света.
— Не знаю, меня саму это бесит. — призналась я. — Иногда взгляд цепляет, как ни крути.
Вокруг нас, полностью игнорируя наше существование, спешили по делам грифоны и пони. Молл “Эппл Фреш”, один из множества пришедших в Грифонстоун по эквестрийской франшизе, принимал с распростертыми объятиями всех, заманивая в по-настоящему минотаврский лабиринт светящейся рекламы и предложений. Едва я переступила порог, на мой “Шард” прилетело с десяток уведомлений о скидках в каких-то парикмахерских, салонах красоты и бутиках. Затем, по-видимому, прогрузило мой профиль из Галлопа, и реклама начала предлагать энергетики по скидке на пару с периферией вроде наушников. Впрочем, мы здесь были с совсем другой целью.
Пройдя мимо дребезжащих эскалаторов и бурных фонтанов центрального зала, мы свернули в скромную галерею, к гипермаркету. Наши отражения мелькали в стекле соседних торговых залов и скользили смутными тенями по полированному полу, приближаясь к красно-зеленой вывеске с тремя яблочками. Камеры провожали нас немигающим взглядом, но они не были частью общегородской системы, так что ими вполне можно было пренебречь.
— Ты уверена в том, что сие есть идея хорошая? — в последний раз уточнила Флафф, приближаясь ко входу.
— Да. — если, конечно, она сработает как надо.
"Фреш" поприветствовал нас полными снеди и зелени полками, что чуть ли не гнулись под весом всего добра. Широкий лабиринт стеллажей и холодильников вел покупателей единственной тропой — тропой максимизации прибыли. Сменяли друг друга свежие яблочки из Эпплузы и груши из Тэл-Тэйла; густыми, сочными листьями красовался салат под холодным паром освежающих талисманов. Хозяйственный отдел радовал глаз сотней брендов чистящих средств, тряпиц и полотенец. В мясном отделе на поблескивающем морозном хроме ждали своего часа синт-стейки и веганская колбаса. Энергетики и лимонады всех цветов радуги занимали "геймерские" полки ближе к концу гипермаркета — броская расцветка кричала о промокодах и баттл-пассах на "Fortneigh", идущих в подарок к спонсорскому, эксклюзивному вкусу "Апогея" с лунной вишней.
— У тебя слюна пошла. — мимолетом бросила Эйр, вынудив меня захлопнуть клюв и пойти дальше.
В тележку, что я толкала вперёд, летело всё подряд. Мы взяли два картриджа для водопроводных фильтров (марки "Сиквестрия", они были не слишком большими), жестяные кружки, пару тупоносых керамических ножей, несколько пачек туристических спичек, три мотка бельевой верёвки и два спальных мешка по дешевке; помимо этого в корзину полетел пяток банок консервированного сена, гречки и сои, не считая бутылки воды на первое время. Флафф упиралась до последнего моей идее взять ещё несколько энергосов, но всё же сдалась. Этого минимума над должно было хватить на весь наш поход — хотя запасы точно придется пополнять, если нам не повезет добраться автостопом.
Когда очередь на кассе дошла до нас, и кобылка-кассир озвучила четырехзначную сумму, я гордо достала из сумки все битсы и кроны, какие были… и с ужасом обнаружила, что прихваченной налички нам не хватает.
— Недостаёт. — я смотрела на бумажки и монетки в смутной надежде, что сейчас они магически размножаться. Похлопала себя по карманам, выискивая мелочь — безрезультатно. Флафф передала того, что сама позаимствовала, но погоды это не сделало. Кассирша немигающе уставилась на меня, только бровь приподняла. Похоже, сотрудникам магазинов дружелюбную поняшность быстро стачивает до общегрифоньего уровня. Её лицо было настолько ожесточенным, что я едва выдерживала взгляд.
— Разбейте чек и оплатите картой. Или уберите лишнее. Вы задерживаете очередь. — она отчеканила это, выразительно указав копытом на пару грифин позади. Домохозяйки того возраста, в котором мечты о леопардовых леггинсах и рыжих перьях перевешивают голос разума. Не стой Флафф рядом, я бы начала пропускать их вперёд себя.
— А если… так? — я сдвинула лапой в сторону всё, что содержало в себе больше пяти процентов сахара. То есть, все вкусняшки. Кассирша раздраженно закатила глаза, набивая отмену, и её вердикт был суров:
— Восемь тысяч восемьсот сорок два.
— Вы задерживаете очередь, сколько можно?! Шевелись уже! — гаркнула тяжелым клювом грифониха позади.
Мысленно матерясь, я начала торговаться со здравым смыслом. Убирать еду было нельзя — где ещё мы её возьмем в походе, если денег и так не было? Один из фильтров, стоящий бешеных денег, ушел под кассу; эта же участь постигла оба ножа, за которые предполагалось отдать много больше их реальной цены. Спасибо нелепой пошлине на “инструменты с режущей кромкой”. От сердца была оторвана половина банок сои, как слишком великая роскошь.
— У вас что, нет карты? Да хоть так переведите. — посоветовала кассирша, утомленная этим бартером. Я застыла ненадолго, взвешивая все за и против… но взгляды, что буравили мою спину, становились всё озлобленнее. Шепоток недовольства пронесся позади неразборчивым дуновением: несдержанный, презрительный смешок перескочил от тетке к тетке как шарик пинг-понга.
— Есть. — сдалась я, выуживая карту вспотевшей лапой. — Давайте тогда так…
Через пять минут мы вырвались из душных объятий “Фреша”. За наличку были взяты наиболее необычные товары, вроде кружек и спичек; часть еды, которую не вышло впихнуть в бюджет, была оплачена с карточки. Я с третьего раза запихнула кусок синего пластика от “Тиара-Банка” в карман и зашагала так скоро, как могла; Эйрфлафф не отставала.
— Я ступила. Я жутко ступила. — прошипела я, не в силах унять дрожь.
— Ничего не разумею я в лавках товарных. — растерянно ответила пегаска. — Если за глупость сочла ты язык непослушный, так то не проблема, они о тебе позабудут тотчас…
— Нет! — проклекотала я. — Она… задавила меня, и мне пришлось пробивать с карты, а сейчас я подумала о том, что вдруг за картой тоже следят, и… мы поторопились, Флафф, надо было сначала как-то снять с пластика всю наличку, и уже потом идти сюда! — дура. Я хотела хлопнуть себя по лбу, да покрепче, но на ходу это было неудобно. Пегаска рядом со мной нахмурилась и кивнула.
— Не стоит себя винить, подруга. Это я поспешила. Не разумею в финансах…
— Я тоже умная дохрена. Надо было не поддаваться на эту… провокацию.
— На просьбу поторопиться, ты хотела сказать? — Эйр иронично ухмыльнулась, заслужив от меня толчок в бок.
— Эти куры старые меня бы сожрали с потрохами, если бы я провела ещё минуту за подсчетами. Бля. — на одном выдохе закончила.
Мы шли через коридоры Молла к выходу, мимо галерей и цветастых вывесок. Горделиво вышагивали, груженные сумками, посетители; щебетали голоса, порхали в воздухе последние сплетни. В спину прилетело чьё-то хихикание. Я накинула капюшон, глаза пробежались по всему вокруг. Зыркали черными глазками камеры. Редкие пони оборачивались на меня, смотрели вслед грифы. Или всё-таки мимо меня? Ватная лапа подогнулась, едва не обрушив меня на пол. Эйр не дала упасть, поддержала. Когда-нибудь я научусь не спотыкаться на ровном месте.
Выход уже виднелся впереди. Холодное солнце разгоралось с каждым шагом навстречу. Охранник, смахивающий на лохматую ворону, немигающе уставился на меня. Протиснулась через рамку металлодетектора, подняв раздраженный писк, сердце ёкнуло — но он даже не поднялся со своего стула, уже пялясь в кого-то другого. Качнулись двери, махнули на прощание как крылом — и порыв ветра обдал меня, напоил свежим воздухом сквозь пропитанную дыханием маску.
Флафф неожиданно впечаталась в мой бок, уводя левее, к фуникулерной остановке. Мы влились в редкий поток грифов, груженных пакетами. Без единого звука, она чуть кивнула куда-то выше, и я скосила взгляд, как могла. Всего на миг, прежде чем скрыться за капюшоном, по небу мелькнул черный “Бризи”.
Я выровняла шаг, стараясь не выбиваться из скорости потока. Упрятанные в капюшон коса и грива меня выдать не могли, лицо скрыто, куртка та, да не совсем, походка — переменилась от веса сумок. Эйр скрылась — я успела лишь заметить, как её рассветный хвост мелькнул впереди, среди светлых пуховиков пары кобыл-модниц. Сглотнула — вверху послышалось высокое жужжание, повертелось, пролетело подальше. “Бризи” теперь был впереди, окинул оком безразличную толпу. Смотри в пол. Нет, вокруг никто не смотрит в пол, все смотрят вперед! Нет, по глазам распознает. Сейчас заглянет и мигом увидит всё, посмотрит в самую душу, а потом меня схватят, сцапают. Чуть тряхнула головой, дав капюшону скрыть глаза хоть сверху, сама уставилась на хвост грифа впереди. Надо мной жужжит. Порыв ветра пробрался к лицу, сдул непослушный волосок к глазу, приподнял капюшон, как парусом. Вроде держится. Не поправляй, не привлекай внимания.
Близится остановка — тугие канаты, натянутые на высокие стальные треноги. Над кручей застывают старые, лязгающие люльки-вагоны, пускаются в долгий путь до следующей площадки. Паутина стальных тросов перекидывается со скалы на скалу, протянувшись над унылыми пустырями, спальными кварталами, закрученным водоворотом дорог. Вот одна такая, как раз прибыла, доползла до решетчатого трапа. Дребезжание окон и электрический гул мотора слышался даже отсюда. Из-под изрисованного граффити навеса засеменили, заспешили старые грифы — крылья ни к дискорду, а кому и просто лень летать. Покатили свою поклажу, авоськи да торбы. “Бризи” пронесся над ними назойливой мухой, снял фото-другое к всеобщему гундосому недовольству. Городская камера провожала их всех невидящим взглядом.
Кто-то из мелюзги залил объектив баллончиком.
Идея пронеслась в голове, расталкивая локтями прочие мысли. Ухнула колкая, крутящая боль в животе, и всё разом завопило “НЕТ”. Но если у нас и был шанс — то вот он, здесь и сейчас. Колени предательски подгибались, ноги казались мне желейными — но я шагала так твердо, как могла. Не спеши. Не ускоряйся. Нет, не переступай трещину в плитке, не делай резких движений. Иди со всеми. Иди со всеми…
Я одной из последних подошла ко входу в фуникулер, как бы мимоходом. Посмотрела вверх — “Бризи” отцепился от остановки, разглядывал табун пони-туристов у смотровой площадки. Они всё толпились у избитого, исчерченного краской поминутного бинокля, а дрон кружил над ними, задерживая взгляд на каждой светлой гриве. Сейчас.
Лапа исчезла в кармане, неловко уцепилась когтями за пластик, потянула. Угол застрял. “Бризи” навернул ещё круг. Рванула, вытащила, не удержала — когти соскользнули, и синяя кредитка плюхнулась в лужу. Последний грифон втиснулся в забитый фуникулёр, вагончик бездумно качался на тросе, напоминая почему-то жующую корову. Наклонилась, схватила карту, решительно шагнула по трапу вперёд. Услышала трескучее “двери закрываются”. Голубой экран валидатора светился на поручне. Рванулась вперед, потянула лапу с картой — давай же, только оплати, только оплати…
— Да куда ты прёшь, перьев мешок, занято! — гневно выпалил гриф, которому я уперлась в зад, и пихнул меня прочь. Я смолчала, разжала когти, шагнула назад. Только уже без карты в лапе — она затерялась в ногах десятка пассажиров. Зеленая галочка зажглась на валидаторе и погасла. Проезд оплачен.
Дверь закрылась, и фуникулер пополз к Хуфдэйлу — а я ухмыльнулась под маской. “Бризи” было завис — и тут его как током ужалило. Машинка оторвалась от туристов и поплыла за вагоном, напевая пропеллером что-то своё.
Не сдерживая улыбки, я посмотрела по сторонам. Других дронов пока не видно — а вот и Флафф, до последнего бродившая одной ей известным путем. От неё смутно пахло банановой кожурой и вышедшим из срока кефиром.
— Ты в мусорке пряталась? — я сморщила клюв, недоверчиво глядя на пегаску. Она ухмыльнулась, ехидно отзываясь.
— Уж я-то не чистюля и брезгунья, каких не видывал весь свет. А как ты скрылась? — её любопытство явно таило ещё один подкол, но это сейчас меня не волновало.
— Выглядела нормальной. Этот навык мне впервые всерьёз пригодился. — я снова посмотрела вокруг, и не заметив больше ничего подозрительного, пошла ко дворам. — Уходим уже. Я ненадолго оттянула их внимание отсюда, но нам пора бежать.
— Воистину, пора, пока выдержка не предала. — согласно кивнула пегаска, усмехнувшись себе в крыло.
Спустя пять минут ещё тройка “Бризи” прилетели к Моллу в сопровождении крылатой “Филомены” — и, покрутившись, опять ничего не нашли. Мы к этому времени уже ушли далеко — дворы, пустыри и переулки вели нас на запад, всё дальше от Древа, где изредка срывались в визг сирены полицейских карет.
///
Я снова шагала вверх по склону, как какие-то четыре дня назад. Снова горели ноги, сражаясь с притяжением. Колесница Селестии уже пересекла небосвод от горизонта до горизонта — снежные пики впитали в себя мёд и золото, бросая вызов густой небесной синеве. Взлохмаченными перьями тянулись облака, невесомо поблескивая в царстве ветров. Стрела лайнера “Лавендер Эйрлайнс” неслась к сумрачному зачину на востоке: там среди гор прятались тучи, предназначенные Кобблроку и его пыльным полям.
Позади нас осталась зубастая, изломанная чаша Грифонстоунских Гор. Корона скал, холмов, низин и круч, окружавшая когда-то Бездонную Бездну и расколотую надвое вершину, где издревле стояло Древо. Моя родина, о которой я ничего толком и не знала — только так, обрывками, случайно услышанными здесь и там. Смотрю вниз, и всё такое знакомое, но такое… безымянное.
Вот наползают друг на друга холмы, занятые спичками и столбиками домов. Вон там, далеко-далеко на восточном краю, грязным мшистым ковром стелится Шестипёрая Чаща: точки крыш, точно редкие конфетти, золотом поблескивают на солнце. Прячутся в седловинах ключи и речушки — те, что ещё не закованы в коллекторы и трубопроводы. У корней Древа, среди бетона, завитками поднимается пыль: она вырывается из Бездны, где денно и нощно копают медь и железо, молотят и плавят руду, грузят слитки на “Алькоры”. Городской парк на Ольховой Ветви — единственное пятно ясной зелени во всей грифоньей стране — будто прятался от пыли на противоположной стороне Древа.
— Поверить не могу, что мы уходим. — прошептала я себе самой. Лапы холодило тонким, мокрым снегом высотного перевала — мы добирались сюда почти весь день с того мига, как сбежали из Молла. Пегаска вела меня запутанным путем, мимо дач и сквозь плешивые боры, по чернеющим мокрым корягам и мшистым валунам. Теперь мы были совсем высоко — тут вдохи жгли морозом и кружили голову, почти как на Великой Ветви у Площади Борея. Я достала “Шард”, заблаговременно выставленный в “режим полета” — насколько знала, это сделает отслеживание невозможным. Совсем избавляться от единственного пока что средства связи было всё же неразумно, хотя паранойя Файл Блица невольно нашептывала: если захотят, то найдут и так, будь уверена.
Пара фотографий на память не повредит. Раз, два — и снова в путь, не отставать от неутомимой пегаски.
Как она это делала? Как справлялась со всем, что на нас обрушилось? Не тронутая никоим образом, неустрашимая, её уже ранили не раз — и куда тяжелее, чем меня. Но, казалось, ни ещё темные ожоги на крыльях, ни удары молний, ни попадание пули не причинили ей боль, не дали ей свернуть с намеченной пути. И сейчас она помогала мне. Была готова положить на это свою жизнь. Что делало её… такой? Почему её шаги столь легки даже со всей поклажей на спине, в то время как я едва ковыляю?
Я невольно улыбнулась, смотря на её спину, на краткие взмахи крыльев и упорство, с которым она проторивала тропу. Как мы вообще смогли подружится — грифина, чуждая всему городу, и пегаска, оторванная от каждого правила, ценимого Отцом?
С её силой и волей она могла оказаться кем угодно. Если она ставила себе цель, она не останавливалась, не отступала — но из всех целей, казалось, она избрала самые простые и непритязательные. Она возлежала на облаках вместо того, чтобы работать с погодными командами, и приворовывала кошельки там, где могла бы честно получать втрое больше. Флафф была… дикой, наверное.
— Почему ты ведешь себя так по-детски? — умудрилась я однажды полюбопытствовать. А Флафф посмотрела мне в глаза совершенно наивно, удивленно — и ответила вопросом на вопрос.
— А что значит “по-детски”? — и в тот момент я не поняла, шутит она или взаправду не знает. — Может, я просто слишком крута, чтобы притворяться взрослой.
Пегаска показала мне язык. Насколько серьезным был этот ответ? Где-то там, за иронией, я ощутила толику вранья и опаски. В её ответном прищуре, с которым она взглянула на дерево за моей спиной, и том, как она показала мне язык, прежде чем обозвать занудой.
Наверное, она была единственной пони, что не оставила меня за все эти годы. В школе грифы и пони не желали со мной болтать лишний раз, побаиваясь, тыкая когтями на причуду в виде гривы. Ведь где это слыхано — чтобы у грифона была грива? Пони всё ждали, когда на моих боках сверкнет кьютимарка, а я злилась тому, что они вообще ждали такой глупости. Кому нужны картинки на крупе?
— Пустобокая! — услышала я как-то в коридоре в свой адрес. Зарделась, выпалила:
— Я грифон, ты, дура!
— Понячья башка! — донеслось с другой стороны, и чей-то ластик проделал путь через полкласса, чтобы дать мне по уху.
Чем старше я становилась, тем больше времени пролетало в Гештальте. Я сдавала домашку, кидая её на стол мисс Лэкчур — она уже оставила попытки научить меня “дружбе”, поэтому с легким сердцем отпускала с “необязательных” занятий. Дом встречал меня пустыми комнатами — возвращалась до прихода родителей. Шлем Гештальта на голове уносил меня волной цифровых радуг туда, где были мои настоящие друзья. “Элитарное Ведро”, с которым я познакомилась в шестнадцать из-за ВР-игр.
Гештальт действительно объединял нас — сеть, связавшая мир узами дружбы. Виртуальные царства, полные солнца, затмили тусклую реальность, подарив мне мечты, о которых я раньше не могла и помыслить.
Почему же мы перестали общаться? Почему все ушли, один за другим? Даже Акцепт, с которым мы столько времени проводили вместе, и тому надоел всегда сияющий мир, где все разумы были едины. А может, он просто нашел другие места? Сеть, в конце-концов, бесконечна. Она всегда связывает нас друг с другом. Просто он вырос из игр, а я нет?
Даже странно, что мне повезло познакомится с Флафф. Это просто произошло как-то само собой, в один день: я поднималась к Убежищу так же, как сейчас взбиралась в гору, а она была тут как тут.
— Ты кто? — недоверчиво уставилась я на пегаску, слишком яркую в сравнении с пасмурным днём. А она посмотрела на меня удивленными, насмешливыми глазами — с чьим-то бутербродом за обе щеки. Кобыла неспешно дожевала, проглотила — и ткнула в меня копытом. Молча.
— Чего ты тыкаешь? — я опасливо подошла ближе. Враждебно она не выглядела: только пожала крыльями, прильнула спиной к боку “Фэзера”. Увидев, что я ещё стою над ней, похлопала копытом по земле рядом с собой.
Я присела, недовольная такой странной компанией — но пегаска молча улыбнулась, прикрыла глаза без всякого беспокойства. Подумав, я вытащила из сумки шоколадный батончик и мобильник — гарнитуры тогда не было. Кобылка рядом со мной даже не отодвинулась, только неотрывно смотрела то на экран, то на батончик. Я скосила на неё взгляд — очень уж напрягала меня эта компания. Уже хотела было встать, но тут она протянула копыто. Настойчиво ткнула в телефон. Излучая безобидную глупость, причудливость.
— Тебе нужно это? — спросила я, получив непонимающий взгляд в ответ. Указала когтем на мобильник — ещё один подтверждающий кивок. Протянула… и рассветная незнакомка хватанула его, закинула под крыло — и припустила бегом прочь. Я проревела что-то, наиболее близкое к грифоньему рыку за всю жизнь, и рванула в погоню — но она была быстрее, смекалистее. Скрылась где-то среди тогда ещё работавшей мотобазы до того, как я вообще сбежала вниз.
Я постояла на пустыре, ошеломленная, с кипевшей в сердце обидой. Сама не заметила, как от слез расплылось всё вокруг. Накатившее бессилие пригвоздило меня к земле. В голове лишь мутно вращалось две мысли: как я буду объяснять случившееся родителям, и как глупа я оказалась, что позволила себя так развести.
А потом едва слышно раздался шорох — и мягкое копыто тронуло плечо. Пегаска стояла надо мной с виноватой мордой, вытащила телефон из-под крыла. На экране с открытыми заметками читалось:
— Извини. дУМАЛА ТЫ.тоже будешь смешно махать лапами не обижатся.
— Это шутка такая? — шмыгнула я, выхватывая телефон. Она повернула голову без следа понимания моих слов, ухмыльнулась — и поскакала прочь быстрее, чем я крикнула вслед.
На следующий день я встретила её снова — или это она нашла меня. Подбежала, как ни в чем не бывало, помахала крылом — и протянула копыто. И удивилась, когда я дала телефон во второй раз, только с ответным текстом. “Это шутка?”.
— дА. РАЗВЕ НЕ СМЕШНО?
— Никто не смеется от воровства личных вещей. — напечатала я и показала экран. Добавила, быстро набив когтями. — Это же понятно. Кто ты? Я никогда не замечала тебя до этого.
— эЙРФЛАФФ. — она писала так специально, а не от неловкости: нос и копыто точно нажимали по экрану. — ТЫ?
— Марта. — я выжидающе глядела на пегаску, когда она печатала ответ. Высунув язык, выводя буквы. Было так странно — вести переписку, просто сидя на лавке друг рядом с другом. Незнакомка, казалось, вообще ничего не понимала о пони вокруг. Наконец, она закончила, но ответ был совсем не таким длинным, как я ожидала.
—— ЕСТЬ ЧТОТО ВКУСНОЕ? ХОЧУ ЕСТЬ ОЧЕНЬ. — она довольно показала мне плоды своих трудов, но тут же прибрала экран к себе и написала ещё несколько слов. — ОСТАЛЬНЫЕ ЗЛЫЕ И НИЧЕГО НЕ ДАЮТ.
— Интересно, почему так. — пробурчала я про себя. Пегаске, похоже, движения клюва мало что говорили. Прикинув за и против, я спрыгнула с лавки и убрала телефон. — Пойдем.
Может, она и не слышала, но это поняла без всяких лишних жестов и пояснений. Мы шли до дома вместе — через весь Хуфдэйл. Я гадала, откуда же она такая взялась, а Флафф, наверное, мечтала о нормальном обеде. Она и вправду смотрелась исхудавшей. Сама за собой не заметив, я пустилась в рассказ об очередном пустом дне школы, а пегаска, может и не слышала, но точно слушала — просто как-то по-своему, как не могли слушать другие…
— Совсем притихла ты, подруга. — певучий электронный голос настоящей Флафф выбил меня из прошлого. Кобыла стояла по плюсну в снегу, обернувшись на меня. Вечерняя стужа её не беспокоила.
— Задумалась. — коротко ответила я, добираясь до неё вразвалку. — Мы дошли?
— Грифонье пограничье здесь. Сама уж памятую, как перебралась этой тропкой я лет пять тому назад… — она взирала вниз, на дикие и пустынные земли. Западные предгорья отсюда были видны так далеко, что мне привиделась золотая полоска моря, растянутая вдоль горизонта. Закат пылал нестерпимо-ярким костром, и черным дымом поднимались от него тучи — а за их полосой простиралась меркнующая, звездная синева. По спине скользил холодными когтями ветер, вприпрыжку слетая с гор: туда, в неведомый край, где поблескивали редкие алмазы карет на трассах, белыми сетями раскинулись улицы забытых городков, а омертвелые леса стелились в бассейнах печальных рек. Водоразделы и холмы убегали волна за волной к прибрежным долинам — на сотни километров отсюда.
— Далеко. — прошептала я. — Почему-то так хочется домой.
— Не так уж страшно-далеко здесь, как казаться может, Марта. — Эйр присела у валуна, доставая свой спальный мешок. — Поймаем мы попутку иль пешком пройдем немного, но за неделю или две уж доберемся до Стоунрига, а там сквозь воды Моря прямиком…
Она продолжила устраиваться. Было холодно, но не настолько, чтобы умудриться здесь замерзнуть ночью: снег лежал, но этот перевал был куда ниже пиков, и я точно знала, что по весне отсюда всё сходило. Тело ныло о пощаде — больше ходьбы сегодня я всё равно не вынесу, да и Флафф, наверное, знала, что делает. Если только она не измеряет всё по себе.
Я обернулась, глядя на Грифонстоун. Ночь опускалась стремительно: глазом не успела моргнуть, как раскаленно-красные пики потухли совсем. Теперь там, внизу, горели тысячи огней, скрывая холод и серость первого города грифонов: охровые и белые, светодиодные и натриевые. Змеились серебром полосы дорог, золотом тлели тысячи домов; Древо, как на День Согревающего Очага, окрасилось в красно-синие гирлянды рекламы. Дрогнули прожекторы Аэропорта, ударяя в небо пыльными лучами, ртутной зеленью подернуло корни Древа и Бездну. Крупнейшие рекламные баннеры маячили в общей темноте ослепительными звездами, встречая странников с G-55 и западной StR-75: на стены Дворца Гровера проецировало радужный логотип “ПЕГАПРАКСИС”, которые могли “защитить от любых напастей — от чудовищ до пиратов”, а чуть поодаль светилась тройка красных кружков “ЭППЛ-АГРО”, обещавших “сладчайшие яблочки в каждом доме”. Где-то в Хуфдэйле, в уютной темноте у Мокрого Клюва, горело единственное окно, и мне стало невыносимо больно — за маму, которая сидела там совсем одна.
Но я не могла вернуться. Так хотела, была так близка — и не могла. Дрогнувшей лапой я достала “Шард”, сняла режим полета, и отправила единственную смс-ку на родной номер.
— Мам, у меня всё хорошо. Я постараюсь вернуться как можно скорее. Нужно кое-что отвезти другу, и я снова буду дома. Жди меня. — дура никчемная, ты ведь знаешь, что можешь и не вернуться. Не вернуться, не исполнить обещаний. А вернёшься сейчас — останешься никем, сдашься на милость всему…
Отец кричал, чтобы я бежала, и я буду бежать, пока ещё могу. К единственной пони, которая, должно быть, может открыть правду и спасти меня. Мир.
Я вернула режим полета и отвернулась от пропасти. Флафф уже развернула мой спальный мешок: она выставила между нами свою Лампу, подключив к грозовой батарейке. Внутри крепкого пластикового пенала металась туда-сюда крохотная гроза, а теплый свет действительно походил на домашний очаг.
— Пора нам и на боковую, милая. Весь день мы шли, дай ногам и крыльям отдохнуть: завтра подъём ни свет, ни заря, чтобы к тракту большому спустится.
— StR-75, угу. — хмуро согласилась я, забираясь в тепло спального мешка. Флафф глядела куда-то в небо, долго-долго.
— Спокойной ночи. — молвила она, и тут же уснула.
Я лежала, свернувшись, ощущая каждый камень под собой. Тихий всхлип вырвался сам собой и унесся прочь вместе с порывом ветра. За ним последовал ещё один, и ещё, и слезы, такие горячие, капля за каплей падали на ткань спальника. Пустота в груди лишь росла, становясь всё больше и больше, а с ней — каждая секунда боли, которую я только сейчас начала осознавать по-настоящему.
Мне некуда было бежать от неё. Я отрывалась от Древа, что взрастило меня такой, какая я есть, ради того, что я сама до конца не понимаю. Вырвала себя с корнями, и теперь могла лишь содрогаться, отдавшись печали.
— …простите меня. — прошептала я темноте, звездам, и далекой Луне. — П-пожалуйста…
Ночь выла, безразличная, и только отстраненный серебряный свет ласкал меня с вышины.