# Спутанные

Shai-hulud_16

Земля, недалёкое будущее. Жизнь идет своим чередом, хотя уже полвека, как многие разумные жители Земли — больше не люди. Есть уже и те, кто никогда людьми и не были.

Роуэн Эшворт из последних: пони, рожденная от пони. О событиях, которые для неё уже учебник истории — о Волне 86 года — она знает не так уж много.

Её жизнь — в основном — хороша, и её мир надёжен. Люди переживали и не такое, пережили и Волну.

История начинается с небольшой семейной проблемы, небольшой трещинки в устаканившейся, спокойной жизни Роуэн. Этим она не ограничится.

В оригинале 27 глав и 2 эпилога.

## Глава 1: В тени отчаяния

Школа — это скучно. Ещё хуже, когда она начинается в августе и называется «мы просто освежаем знания»... и всё равно это школа. Такой налог на моё позднее развитие: я легко всё схватываю, но в голове оно надолго не задерживается. Знания просто утекают, и в итоге я летаю по этим кругам — занимаюсь короткими рывками, чтобы залатать дыры, пока история или математика наконец не решат закрепиться в памяти. Государство это учитывает — я далеко не единственная в мире с такой особенностью.

Одно радует — отменили домашние задания: население Земли больше не может придумать домашнюю работу, которую новые ИИ не способны решить, и учителя уже, кажется, готовы признать это вслух.

Честно, я бы осталась дома, училась бы так, как мне удобно, а ещё лучше — нафиг учёбу, погуляла бы, полетала — погода самое то. Определенно лучше, чем июльское пекло или ужасная четырёхмесячная тепловая волна 28-го года. Две тысячи двадцать восьмого, как учат нас писать на уроках истории, а то мало ли, вдруг кто-то будет читать мою тетрадку в 2128 — и не поймёт! До сих пор иногда кашляю — хватанула дыма тем беспощадным летом, когда горели торфяные болота. Персидская кошка Пола вовсе померла. Я же — почти. Это был ад для небольших существ с плотной шубкой. Таких, как я.

Тогда меня в первый и последний раз подстригли под ноль на лето. Ножницами орудовал папа. Мама держала за плечи и бормотала что-то, по её мнению, успокаивающее. Я помню холодные прикосновения маленьких лезвий к коже, постыдное зрелище голого розово-серого живота в зеркале, из пегаски я превратилась в большую печальную крысу. Столько бежевой шерсти на полу... И столько слёз! Это казалось надругательством. Мама смела шерсть в бумажный пакет и несколько месяцев её не выбрасывала.

В то лето я почти не летала. В воздухе стоял такой густой дым, что попытка лететь ощущалась, будто барахтаешься в густом тёплом сиропе. Да и в принципе тогда летать не очень умела — уверенно встала на крыло только в 32-м. Задержка развития, такое бывает. Некоторые пегасы вылетают из колыбелей в шесть месяцев. Мне было четыре года, когда я впервые смогла держаться в воздухе дольше, чем на счёт «три»,  и не сбить при этом потолочную лампочку или чашку со стола. А отсюда до хорошего подъёма на крыло — ещё очень, очень долгий путь.

Но в норме он не должен занимать дюжину с лишним лет.

Тогда я была упёртой. Теперь меня называют упрямой. Это вроде бы лучше, правда? Восемь лет назад, после той стрижки, я говорила «нет» раз в двадцать чаще, чем «да». А ещё чаще вообще ничего не говорила. Так что тогда «упёртая» подходило точно.

Впрочем, с некоторой гордостью добавлю — много месяцев спустя после стрижки, в новогоднюю ночь на тридцатый, под наряженной ёлкой, когда хочется встретить год без старых склок, я извинилась перед мамой за дурость. Мама удивилась. Вот прям реально, не наигранно удивилась. До меня дошло только тогда, что она вообще раньше не видела связи между периодом моей вреднючести и стрижкой.

Мама рассказала мне, что в северной Англии бывают волны смога. Что для меня всегда будут опасны жара и дым. Физика с биологией, такие вот они беспощадные. Мама обняла меня и обещала, что в следующий раз мы уедем в горы Куиллин на Скае. Там живут её двоюродные сестры с семьями. Мама произносит слово «семья» как будто это большое крыло, под которым можно укрыть целый табун от непогоды.

Тогда я только слышала, что есть какое-то глобальное потепление. С тех пор узнала о нём намного больше.

Волн жары с тех пор пока не случалось, но когда следующая волна придёт, я поймаю маму на слове. Если только Дилан или Хэйз не пригласят меня пожить у них. Я не бросаю друзей в нужде, люди они или пони.

Что те, что те — мой народ. Я верчу слово в голове, слушая как тикают классные часы — это тихий, но бесячий звук. Народ. Марк Руж с Ханивуд-стрит настаивает, что мы человечество, но это одновременно  и устаревшее, и грубое слово. Так говорят только расисты, или те, кто цепляется за прошлое. И их, как мне кажется, слишком уж много, особенно среди пожилых — как тот же Марк, которому за семьдесят. Почему мы не говорим «понячество», или просто пони? Нас меньше, чем людей? Ну, не настолько меньше, и это не значит, что нас можно не учитывать!

В нашем классе учится внук Марка. Хороший парень — он знает, что «народ» это правильное слово, слегка морщится, когда приходит дед, приносит бисквиты в класс. Если дед придурок, внук всё ещё может быть нормальным. Это должно быть очевидно, но мне было почти двадцать, когда я перестала держаться от него подальше в коридорах и классах и вздрагивать, когда он подходит слишком близко. Люди бывают грубыми, это может наработать некоторые… рефлексы.

Это неприятно, что ни говори. Я ерзаю на стуле и пытаюсь успокоить крылья — они никогда не складываются нормально, когда я на эмоциях. В прошлом году на уроке дробей я случайно порвала ими ленточку на платье миссис Смит — Смит тогда была нашей учительницей по математике, временной заменой Эдвардс. Так сложилось, что я чихнула ровно тогда, когда она ко мне наклонилась, чтобы послушать ответ, и крылья распахнулись сами. Она ничего не сказала, и от этого было только хуже. Я потратила карманные сбережения за две недели на такую же ленту и положила ей на стол без записки. На следующей неделе она надела её и улыбнулась мне. Я до сих пор сомневаюсь, что прощена.

Приближается учительница, миссис Эдвардс. Она возвышается надо мной — не сердитая, но внушительная со своим ростом в шесть футов и дюйм. Она очень высока для женщины своего — точнее, нашего, формально — поколения, но будь она даже и пять футов ростом, она всё равно была бы куда крупнее меня.  Я хочу спрятаться на стуле, хотя понимаю что она не злится на меня. Просто... это глубокий инстинктивный страх. У меня было... несколько эпизодов со злыми людьми. Не всегда они только кричали. Некоторые просто стояли слишком близко, воняя адреналином и глядя мне в переносицу, как будто решая, не зажать ли мне нос пальцами и посмотреть, что из этого выйдет. Некоторые так и делали. Некоторые заходили и дальше. Не хочу вспоминать.

Я поднимаюсь и в несколько взмахов взлетаю на уровень её головы. Одновременно она приседает, и мы снова оказываемся на разной высоте — что противоречит этикету. Так, пытаясь угадать движения друг друга и промахиваясь, секунд через десять мы всё-таки оказываемся напротив.

С задней парты хихикает Джамаль. Не могу по звуку понять, добродушно или нет.

— Роуэн, — говорит миссис Эдвардс и это точно произнесено с добром. Мои ноздри окутывает запах её духов — горьких, сосновых, землистых. Розмарин с можжевельником. Нет, это не только духи; она плакала о ком-то, понимаю я. Её бледно-голубые глаза опухли от недавних слёз. — Погоди, на всякий случай: ты ещё Роуэн или взяла себе пони-имя?

— Всё ещё Роуэн, — киваю я. Мои дедушка и бабушка не забыли, что когда-то были людьми. Через имена они хотели сохранить связь с человечеством. Наша семья уважает их решение, так что только у двоих среди нас не-человеческое имя — например, у тёти Сирин Спарк. Но она очень талантливая единорожка, ей подходит. В две тысячи десятом или около того мама несколько месяцев была Синдер Хармони, потом поняла что это звучит как имя солиста несуществующей группы. Причём такой, музыка которой ей бы не понравилась, тем более участвовать в ней. Папа таким не заморачивался. Дядя Джордж пытался стать Лонг Хаулом и сдался, когда ему сказали, что это звучит как название фургончика.

Дело это довольно неопредёленное: чаще всего имя со временем само всплывает в голове, и оказывается, что оно подходит, а бывает, ты просто придумываешь его сам в надежде, что оно приживётся. Некоторые пони смотрят на соседей и выбирают имя больше для того, чтобы от них не отрываться, а многие другие так никогда его и не находят или вовсе решают, что оно им не нужно, — и это тоже нормально. Такие имена очень вежливы: они не задерживаются там, где им не рады.

Из всех этих вариантов мой — последний, правда, причина здесь немного иная. «Роуэн» само по себе подходит к обоим мирам — достаточно английское и достаточно понячье. Это название дерева — тех красных ягод, от которых птицы пьянеют в сентябре. Мне нравится иметь общее имя с чем-то живым.

— Всё витаешь в облаках, я гляжу, — говорит она, отметая рукой возражения. — Так у тебя сегодня математика не пойдёт.

Я снова возражаю: формулу Виета для квадратного уравнения я прекрасно помню и могу повторить! Сумма корней минус “б” на “а”, произведение “цэ” на “а”. Я это во сне могу повторить. Наверное, проблема в том, что числам ничего от меня не надо, а мне ничего не надо от них.

Она отмахивается от меня, беззлобно, как смахивают жука с листа бумаги: — Ничего. Ещё только август, нагонишь. Я хочу дать тебе персональное задание. Не могла бы ты после уроков подойти ко мне в кабинет, пожалуйста?

— С родителями, да? — вздыхаю я. — Слушайте, я знаю что я рассеянная. Вы уж простите.

Она наклоняет голову ко мне и говорит полушепотом — но всё ещё слишком громко для моих ушей:

— Нет. По личному делу. Не по учебе.

Я совершенно точно уверена, что все пони в классе это слышат, как минимум половина. Пегасьи уши что твой параболический микрофон — они нужны, чтобы слышать хлопание крыльев сквозь бурю. Люси, коричневая земнопони за соседней партой, точно не глухая. Я отсюда слышу её любопытно-удивлённый вздох и представляю себе ехидную улыбку.

Мои крылья снова дёргает; уши опускаются. Завтра меня начнут дразнить человеколюбкой? Пинаю эту мысль из головы. Люси не настолько вредная. И никто из нашего класса, на самом деле. Но могут насплетничать и не из вредности, а просто потому что скучно и август всех достал.

— Конечно, я приду, — говорю я. — Я могу лететь? Вы меня в журнале отметите?

Она улыбается и делает лёгкий жест рукой. В этом жесте сквозит усталость. Улыбка предназначена не мне, не только мне. Я чувствую маленькое, постыдное облегчение: она слишком погружена в свою беду, чтобы обращать внимание. Не стоит ли обнаглеть и попытаться выпросить записку? Нет. Я обещаю себе, вот прямо сейчас, что честно вернусь после уроков с пропуском в сумке и со всем достоинством, сколько смогу его в себе найти перед разговором со взрослым человеком.

Я улетаю из класса через фрамугу. Рама держится на старом медном крючке, который кто-то прибил ещё в девяностые, — вот именно для этого, когда целые разделы школьных правил пришлось переписать, чтобы учесть, что не все ученики — люди. Чувствую, как мне смотрят вслед, завидуют (и не только моей свободе), и широко улыбаюсь. Ну а что? Хвост у меня шикарный — пышный, волнистый, очень выгодно смотрится на фоне неба. Яркий, смелый цвет — мне нравится он сам, а ещё — его точное название: кадмиевый красный. Звучит как редкий химический элемент, им же и является. И очень приятно произносить вслух: кад-мий.

За окном воздушные слои, которые только пегас и может понять. Тёплое одеяло августовского воздуха под холодным клином чего-то ещё — морского воздуха, наползающего на долину с побережья под давлением атмосферного фронта, который прошёл над Абердином час назад. Я чувствую: приближается дождь. Конечно, по телевизору его с утра и так обещали. В этой стране в любой день скажи «возможен дождь» — и угадаешь. Но я чувствую дождь — и не только. Это как если бы «Прогноз погоды для судов» транслировали прямо мне в кости: Доггер, Фишер, Немецкая бухта… старые названия морских районов гудят у меня в подсознании, пока меняется давление. Через полчаса резко похолодает. С семнадцати до десяти Цельсия, как сказали бы бабушка с дедушкой. В стране пробовали перейти на Цельсий, но по Фаренгейту градусы мельче и точнее. Для пегасов это важно, поэтому вернулись обратно на °F. Приходится идти на компромиссы, когда страна и так расползается по частям, а тут ещё треть населения ходит на четырёх ногах. Британия сравнительно легко меняет стандарты на новые, или даже на смесь старых и новых, но рецепт этой смеси должен быть известен всем и одобрен всеми. Одна из причин, почему дороги у нас по-прежнему в милях.

Побоку историю, я чувствую, как ветер с моря крепчает, гоня стадо тёмных грозовых туч. Я почти вижу будущие молнии, колонны яростного света, пробитые атмосферным электричеством. Стоячие волны статики уже собираются вдоль гребня школьной крыши, поднимая пылинки, которые никто больше не способен увидеть.

Скоро, обязательно, я стану одной из тех, кто может управлять молниями.

Я чувствую это в костях. Чувствую, как дрожат мои подкрылья, как во мне пробуждается новая сила от этой мысли, лёгкое покалывание, которое начинается от плеча и распространяется до оснований маховых перьев. Это недавнее чувство, оно появилось не больше двух недель назад. Раньше я только чувствовала погоду. Теперь я чувствую, что могу подтолкнуть её. Подсказать ей, предложить. Положить дружеское копыто на разгорячённое плечо.

Скоро, но не сегодня. И надо бы что-то делать с тем, что мама этого всего боится… и надо что-то делать и с собой тоже. Когда молния бьёт рядом, мой хвост поджимается, а сердце начинает колотиться. Это как пытаться дружить с огромной собакой, которая однажды тебя укусила.

Да, вот так: и хочется, и колется. Пока, честно, больше колется. Но ключевое слово здесь «пока».

Стоит, пожалуй, вернуться домой до начала грозы.

Я закладываю вираж на восток, пролетая над сухими безлюдными улицами и домами с пустыми глазницами окон. Совет так и не устранил большую часть разрушений после Потопа шестнадцатого года — оконные проёмы забиты серой от дождей фанерой и исписаны чужими граффити. Старики до сих пор тычут в них пальцами и твердят: «Такое случается раз в столетие».

Если бы. Скерн выходил из берегов всего двадцать лет назад, и мы, пегасы, по тяжести в воздухе чувствуем: город уже давно задолжал стихии новое наводнение.

Снижаюсь к четвёртому дому по Мидоу-Стрит, где окно всегда открыто — специально для меня, на маленьком бронзовом крючке… и под специально скошенный подоконник подставлена бочка. Мама романтик в душе, но не дура. Чтобы никто не сомневался, что она романтик, бочка красиво разрисована зелёными листьями.

Но мне сейчас — выше, к чердачному окну.

Под низким потолком дома я моментально ловлюсь в руки Дилана — даю себя поймать! Его руки, вне сомнения, достаточно сильны, чтобы раздавить мои трубчатые кости, стоит ему приложить усилие, но я знаю его с младенчества. Он не из тех, кто дергал кошек за хвост. Или пони. Шестнадцать стоунов мускулов — сто килограммов в метрической системе — бережно держат пегаску — то есть, меня. Я точно знаю, что он меня никогда не обидит.

Пахнет от него… Диланом. Чистым потом, резким смолистым духом канифоли и тонким, пыльным ароматом старых книг. Сегодня в смеси новая нотка — горячий клей и едкий запах свежего ожога, так что я понимаю: он засел за работу ещё до завтрака Дилан осторожно ставит меня на исцарапанный стол, посреди гор паяных плат и бухт медных проводов. Конденсатор медленно откатывается из-под копыта и останавливатся, уткнувшись в кружку с принтом замка Барнард.

— Прогуливаешь, Ро? — басит он. Толстым пальцем смахивает в сторону заблудившийся резистор, чтобы мне было удобней сесть.

Прежде чем ответить, я тщательно складываю крылья, проверяя каждое маховое перо осторожным подёргиванием. Одно из них смято — когда пролетаешь сквозь классное окно на скорости двадцать миль в час, всегда есть такая опасность. Я поправляю его зубами. Выпрямить перо — это тоже маленькая победа, и сейчас она мне очень нужна. Чердачное окно ловит стеклянисто-бирюзовый отблеск снаружи; в отражении я вижу своё лицо — полувидимое, бледное и искажённое.

— Миссис Эдвардс меня отпустила, — говорю я наконец, непроизвольно всплеснув крыльями. — Сказала, что сегодня у меня голова не хочет думать про математику. Так оно и есть. Но потом попросила меня прийти к ней в кабинет после уроков. По личному делу.

Стоп, я что, уже всё успела разболтать? Может, это секрет? Нет, она говорила перед всем классом. Я облегчённо отряхиваюсь.

Дилан фыркает и хмурит брови, как делает всегда, когда хочет сказать что-то, что мне не понравится:

— Личному? Не про оценки?

— Она сказала, нет. И, Дилан, она выглядела… очень-очень расстроенной. Очень. Она как будто даже плакала.

Он кладёт паяльник на подставку, да не просто так, а со щелчком. Это значит — полное внимание.

— Ох, подруга… — выдыхает он, проводя рукой по моей спине. Добирается до узла мышц за левым крылом — если я встревожена, его часто сводит. Я выгибаюсь навстречу. Ему — можно. Кому попало — нет. — Ты же не знаешь, да? Пьеру пришёл диагноз в прошлый вторник. Рак.

Слово падает как камень в тихий пруд, по краю которого я мирно шла. Я фыркаю:

— Ну да, но… Люди с этим живут. По много лет. Мы же не в двадцатом веке? — но мой голос срывается.

— Не тогда, когда это поджелудочная, — Дилан вздыхает. — И его проворонили, диагностировали слишком поздно. НСЗ никак не оправится от завалов после Великого гриппа. Ро, сейчас в приоритете жеребята и старики. Пьер просто… затерялся в бумагах. Несколько недель ему — самое большее.

Я наклоняю голову.

— И чем я могу… Ох.

Я делаю фейсхуф. Это настолько глупо, но я всё равно должна была сразу догадаться. Её духи. Её заплаканные глаза. То, что в таком городке, как наш, через несколько дней новости знают все. Люси наверняка знает. Мама точно знает.

Дилан продолжает гладить меня. Это приятно. Не могу отрицать. Он надёжен как бетонная глыба: такой же непритязательный с виду, большой и устойчивый.

— Единороги — не волшебники, — тихо говорю я, почти шепчу. — Они не могут лечить смертельные болезни.

— Знаю, — говорит он сочувственно. — Но мои предки жили здесь, у подножия Шотландских гор, не менее пяти веков. Задолго до того, как пони… случились. Я не эмигрант. Я помню легенды этой земли. И ты, Ро, помнишь их тоже.

— Что ты хочешь сказать, Дилан,  — произношу я тихо, потому что это очень глупо и очень важно, — что миссис Эдвардс верит в легенды о сидах, и что мне придётся… что, тоже в это поверить? Сказать ей, что есть надежда для её мужа? Пообещать ей чудо?

Он слегка кивает.

— Хотя бы выслушай её. Она хороший человек. И у нас в семье есть единороги. Мы же можем попросить твою тётю? И, пожалуйста, не называй духов по имени. Даже здесь, даже не по настоящему имени. Не стоит.

Я хочу ответить, но получается только некрасиво хлюпнуть носом. Рыдание просто вырывается из меня, как будто давно ждало подходящего случая. Дилан не говорит мне не плакать — это папа всегда так делал, и от этого всегда было только хуже, и только через много лет я поняла, что проблема только в его словах, не в его неумело любящем сердце. Дилан же просто обнимает меня и даёт выплакаться.

Первый гром, пока несильный, слышится с севера, ворчание сотрясает воздух в лёгких. Гроза в двадцати минутах отсюда. Она летит с той же скоростью, что я сама из классного окна.

Дилан мне не мама, он просто близкий друг. Так он и сидит со мной на полу своего чердака, а за окном — первые порывы ветра.

## Глава 2: Груз наследия

Мы остаёмся вместе, Дилан и я, пока небо снаружи становится похожим на мокрый шифер. Он не оставляет меня одну — полчаса, наверное? Каждые несколько минут цвет за окном меняется — ослепительный белый огонь, долгая тень, снова огонь — и далёкое ворчание подползает ближе. Вскоре чувствую удары грома сквозь деревянный пол, сквозь тело, и до самых зубов.

— Когда им стало известно? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается голос.

— Окончательно? Во вторник, — говорит Дилан. — Признаки были уже несколько недель. Хелен таскала Пьера к терапевту три раза, пока ему не назначили исследование. Ты знаешь, как это бывает. Они сначала говорили «стресс», потом «воспаление слизистых», затем «невралгия». Пьер же такой, придёт в скорую помощь с гвоздём, забитым в ладонь, и извинится, что отнял их время, так что когда компьютер сказал «ничего», он тоже пришел домой и сказал «ничего».

— Я Пьера каждый раз вспоминаю на огороде, — говорю я. — Помнишь? Его огурцы?

— Огурцы были преступлением, — говорит Дилан, и я позволяю себе хихикнуть. Так себе смех получается, но всё же. Огурцы Эдвардсов два лета назад захватили всю свою грядку, затем предприняли вторжение в соседский сарай. Пьер всю субботу на трёх языках извинялся перед стариком, чью редиску их усы задушили в процессе.

Целую минуту я представляю себе — Пьер, в его огромной с широкими полями шляпе, смеющийся над катастрофой, — и этот образ уходит. Потому что тот Пьер прошлых лет и тот, о котором мы сейчас говорим с Диланом, тот, что сейчас умирает, никак не могут быть одним человеком, мой ум это не воспринимает.

— А что ты… знаешь о сидах? — спрашиваю я, тихо, как будто гроза может подслушать.

— Немного, — говорит он, не поправляя меня в этот второй раз, чтобы не называла их по имени. Это правило он соблюдает сам, но мне навязывать не станет. Как и с любыми другими правилами — может попросить меня следовать им, но не будет настаивать, если я нарушу. — Дед учил меня, как насыпать солью круг у двери трейлера, когда мы ездили на Гебридские острова летом. Говорил, что это от мышей. Я был намного, намного старше, когда до меня дошло, что круг он насыпал внутри.

— Соль это чтобы они не зашли или не вышли?

— Не зашли, — он фыркает. Самый распространенный вариант — соль. Или железо. Или ряби… извини.

— Ничего, — говорю я и улыбаюсь, потому что мне улыбка не стоит ничего, а для него она значит много. — Дерево с моим именем отпугивает Добрых Соседей. Логично.

— Они не добрые.

— В этом и весь смысл, — отвечаю я,. — Называй их «Волшебный народец», «Добрые люди», «Народ Холмов», как угодно, лишь бы не по-настоящему, тогда они тебя не заметят. У мамы книжка есть. Заставила меня прочитать когда мне было восемь. Чтобы я знала, как делать не надо.

Он снова легко касается меня, гладит, медленно и задумчиво, и продолжает низким, «секретным» тоном.

— Они древнее, чем христианство. Древнее, как говорится в некоторых историях, чем вообще что угодно. Были места, где в холмах жили существа, которые были выше нас ростом и красивее, и никогда не нарушали уговора, и ничего не прощали.

— И их загнал назад в холмы приход нового. Святые. Железо. Церкви. Викторианская эпоха с ирригационными системами. Что угодно. — Я серьёзно киваю, как будто на самом деле верю в духов.

— В чём проблема с этими легендами, — продолжает Дилан,  — герои эпоса могут меняться, смотря кто его рассказывает, а Волшебный Народец — нет. Они просто уходят глубже. Люди перестали оставлять молоко на камнях. Потом разбили камни, чтобы выплавить железо для своих дорог. А потом — раз! И в твоем огороде вырастают шестифутовые грибы, и ты не знаешь, что с ними делать.

— Значит, миссис Эдвардс полагает, что я знаю, на каком камне оставить молоко.

— Миссис Эдвардс думает, — осторожно говорит Дилан, — что ты происходишь из семьи, которая может знать, где оставлять на камнях молоко, если вас вежливо попросить. И она полагает, что всё, что ей осталось, — это вежливо просить о помощи хоть кого-нибудь.

— Я не из такой семьи. Я из семьи, где мама работает на почте, папа читает детективы, а тётя выращивает розы.

Молния ударяет достаточно близко, чтобы гром пришёл буквально через пару секунд после вспышки. Я подрываюсь, мои крылья трепещут в инстинктивной реакции маленького зверька. Рука Дилана на моей спине не двигается, и этого достаточно, чтобы мое тело поняло, что я в доме, в укрытии, и небо не испепелит меня.

— Пойдём вниз, — говорю я дрожащим голосом. — На кухню. Мама наверняка чаю сделала.

— Мама наверняка сделала чаю на сотню человек. — говорит Дилан, он говорит это всегда и в любой нашей общей беде, с тех пор как мне было десять. Он встает с пола, аккуратно поднимаясь и разгибаясь, едва ли не раскладываясь,  — колени, локти, поясница… —, потому что он высокий парень в тесной комнате. У двери он задерживается. — Ро.

— Ась?

—Ты не обязана сотворить ей чудо. Но выслушать должна.

Он говорит так, как будто я сама не знаю. Он говорит так, будто я в это верю.

Я киваю, но он ещё не закончил.

— И если ты решишь делать… что угодно, дай мне знать. Прежде чем ты сорвешься в Нагорья с контейнером сэндвичей и головой, полной глупых идей. Я серьёзно. — Это звучит почти зло.

— Я не сорвусь в Нагорья, — отвечаю я, зная, что это ложь.

.

— Загляни ко мне. Ты не должна затевать подобное одна.

— Хорошо, — говорю я, и целых четыре секунды и правда так думаю, пока не вспоминаю, что я именно та пони, которая всегда затевает подобное одна, потому что считает, что так лучше, чем если заставлять всех за неё волноваться.

Лестница привычно скрипит. Мама жаловалась на скрип до самой тепловой волны 28-го. С тех пор эти жалобы прекратились. Оно и понятно — маленькие недостатки в доме как-то не замечаешь, когда тебя коснулись большие беды. Внизу в кухне горит свет, рассеивая серо-зелёную мглу грозы. Мама у плиты, как и ожидалось, чайник тихо свистит, на плече её накинуто чайное полотенце. Радио тихо бормочет метеопрогноз для судов. Прогноз расплывчат и туманен по сравнению с тем, что я чувствую в костях и крыльях. Нет, он в целом верный, но, как по мне, ему не хватает деталей.

Мама поднимает глаза, и по их выражению я вижу, что она уже знает всё, что мне нужно, чтоб она знала. Хоть я ей и не рассказывала. Мамы из таких городков, как наш, всегда немного провидицы, а наша семья — тем более. Она даже не спрашивает, почему я дома.

— Чай готов, — говорит она.

— Чай — это хорошо, — говорит Дилан сзади.

— Бисквиты на противне.

Я пристраиваюсь к ней сбоку и ныряю ей под крыло. Перья там немного грубее, чем на верхней поверхности крыльев, более старые, изношенные, рабочие. Её шерсть пахнет кофе, теплым хлопком и старым офисным принтером. Глубоко вдыхаю, не тая это, — сейчас мне нужна близость. Гром бухает в окно. Где-то наверху дребезжат ставни, как не могли бы, будь окно закрыто.

— Миссис Эдвардс… —  тихо говорю я.

— Да, милая, — говорит мама. Конечно, она знает. Наверное, ещё со среды.

— Она просит помочь, — говорю я ещё тише.

— Я и думала, что к чему-то такому она придёт, — говорит она со странной призрачной надеждой.

Дилан тяжело опускается на кухонный стул, который под ним кажется детским. Бессмысленно поднимает крышку чайника и заглядывает внутрь. Я беру мамин бисквит с противня — зубами, так как сейчас не доверяю своим копытам, и она делает вид, что не замечает.

— Тётя Сирин сможет помочь? Если мы попросим? — даже не знаю, на какой ответ я больше надеюсь. Но должна спросить.

Мама молчит достаточно долго, чтобы я поняла, что спросила больше, чем это прозвучало. Чайник затихает. Гроза прямо над нами. Свет в кухне мерцает, загорается снова, и просыпается компрессор холодильника. Мама переминается на копытах, гладит меня крылом по спине и склоняет голову к моей, её нос оказывается чуть выше линии моей гривы.

— Твоя тётя, — говорит она, — прекрасно умеет делать маленькие чудеса. Она может поддерживать жизнь в больной розе целое лето. Найти траву от желудочных колик, когда медицина отказывает. Если у кобылки трудные роды, лучше будет, если она рядом, хотя она будет жаловаться и не понимать, зачем её позвали. Но, Роуэн, милая, рак поджелудочной — это не роза.

— Я знаю, — шепчу я.

— Но ты всё равно хочешь, чтобы я ей позвонила, — говорит мама.

— Я хочу… я не могу прийти в её кабинет и сказать «Извините». Я хочу сказать «Может быть». И это «Может быть» мне сейчас очень нужно, чтобы сходить к ней.

— «Может быть» стоят дороже, чем кажется, — говорит мама тем тоном, которым она обычно говорит, когда ты поймёшь её слова только лет через десять. — Но хорошо. Я позвоню ей сегодня. Посмотрим, что она скажет.

Телефонная связь в Шотландии теперь так себе. С тех пор как стало очевидно, что Шотландия де-факто отдельная страна — край, который подходит единорогам куда больше, чем всем прочим, а магии больше, чем технике, — множество северных деревень полагаются только на проводные линии и на станцию, которую мама посещала во время рабочего обучения. Дозвониться можно. С пары-тройки попыток, и придётся поорать.

— Спасибо, — говорю я, и мой голос звучит фальшиво.

— Не за что, — отвечает она, потому что когда её благодарят за работу матери, она обижается. Она утыкается в меня носом снова, а затем делает то, что всегда, всегда меня успокаивало: тихо-тихо, почти не дыша, напевает мне колыбельную, так что Дилан не слышит.

Снаружи раскалывается небо. Дождь налетает, как будто в окно бросили серую простыню, затем другую, грохот разносится над шиферными крышами Мидоу-Стрит. Я вздрагиваю — один раз — и перестаю. Дождь уже здесь.  Из предчувствия он стал реальным, а значит, совсем не так страшен.

Когда я допиваю свой чай, а Дилан — свой, я минуту просто сижу на стуле у окна и смотрю, как переполняются стоки. Чей-то кроссовок плывёт вдоль дренажной канавки и застревает в водостоке. Он решил поплыть по течению, и теперь его не найдут.

Дилан выходит, натянув куртку на голову как бесполезное подобие зонтика, обернувшись, чтобы улыбнуться мне, и добегает до своего минивэна. Он садится внутрь и не торопится завести мотор, — потому что он умён и ждёт, когда худшая часть дождя закончится и можно будет хоть немного видеть дорогу. Индикаторы горят жёлтым сквозь лобовое стекло. На секунду мне кажется, что он смотрит на меня. Нет. Он медленно выезжает, избегая глубоких луж, большой человек в маленькой машине, с головой, полной всего, что он мне так и не сказал.

Я клянусь себе, так тихо, чтобы гроза не услышала.

Я помогу мистеру Эдвардсу. Понятия не имею, как. Но я это сделаю.

Не знаю, кому я клянусь. В этой кухне нет богов, если не считать чайника. Но я слышу сама себя, и я запомню свои слова и не откажусь от них.

Мама напевает очередной куплет старой песни, за две комнаты от меня. Молнии сверкают над Феррихиллом, и лампочка над мойкой моргает — как будто электричество в доме заметило, что во мне что-то сейчас изменилось. Я не знаю, во что это в итоге выльется.

Я сижу за столом ещё. Чай остыл, как раз как я люблю: когда можно пить, не боясь за язык. Я медленно пью его. Я слушаю, потому что снаружи шторм говорит то, что говорят все шторма — долго и непереводимо. Но я пытаюсь. Я слышу — или убеждаю себя, что слышу, а это не одно и то же, — так вот, я слышу, как погода ворчит на море, а море ворчит на солнце, а солнце ворчит на время. Никто не обвиняет нас вслух. Никто и никогда, кроме стариков с Ханивуд-Стрит и тех, кто их слушает.

Спустя какое-то время я понимаю, что мама вернулась и сидит на соседнем стуле, вытирая лицо краем кухонного полотенца, как будто тоже была снаружи, а не наверху со своими мыслями. Она видит, что я вижу, и улыбается мне, пойманная на этом, и не пытается делать вид, что ничего не было.

— Ты на минуту показалась мне такой… как будто снова жеребёнком.

— Мне двадцать два. — отвечаю я на автомате.

— Да, милая, — произносит она и оставляет после своих слов и перед коротким вздохом крошечную, добрую паузу, в которой прячется «но» — то самое «но» про третью стадию развития и про удостоверение в моей сумке. А ещё про то, что двадцать два человеческих года — это совсем не то же самое, что двадцать два года пони, и что, если быть честной, я всё ещё та, кому иногда необходимо слышать: побыть минутку маленьким жеребёнком — это абсолютно нормально. Она не произносит «но» вслух, потому что она не жестока.

— Мама, — говорю я, — ты сходишь со мной? К ней в кабинет?

— Миссис Эдвардс попросила о приватной личной встрече, —  мама слегка наклоняет голову. — Если бы она хотела позвать тебя с родителями, позвала бы с родителями.

— Знаю, — вздыхаю я, — просто… надеялась.

— Я провожу тебя до ворот, — отвечает она. — Если хочешь. Посижу с книгой на скамейке у знака «Стоп». Ты увидишь меня через кусты, когда выйдешь.

Я киваю ей сквозь пар от чашки. Это больше, чем я надеялась, и меньше, чем я боялась, так моя мама решает всё.

Гроза даёт последний усталый залп над Кокертоном, и дождь, который был простынёй, превращается в занавесь, затем в кружево, затем только в слышимое мокрое шуршание. Канавы больше не бурлят. Где-то дрозд осторожно пробует первую ноту, извещая, что мир всё ещё жив и всё ещё желает быть воспетым.

Я ставлю чашку и вытягиваю крылья до хруста в суставах. Готова или нет, думаю я, но гроза закончилась. Облака подсвечены снизу бронзовым. С грозой истёк и день, приближается вечер, и этим вечером меня ждут..

## Глава 3: Прокрастинация

Перед выходом я забегаю в свою комнату забрать сумку с удостоверением и немного мелочи. Проклятый деревянный ящик снова застревает. Этот комод достался от дедушки, но в семье так и не могут понять, от какого точно, — и как только влажность достигает определённой точки, дерево разбухает на несколько дней. Я опять забуду попросить Дилана починить — а впрочем, гори оно огнём. Трясу ящик, пока с негромким деревянным щелчком он не поддается.

В школе удостоверения не потребуют — школа маленькая, всех знают в лицо. Технически это нарушение, но всем плевать. Вахтёр, Мистер Хогарт, узнаёт меня по звуку копыт лет с девяти и спрашивает карточку, только когда обучает стажера или когда мимо проезжают инспектора в своих светоотражающих жилетах. Но в этот раз мне придётся быть настолько официальной, насколько возможно. Хелен Эдвардс не сказала «Возьми удостоверение» именно такими словами, но только потому, что после окончания занятий попасть к ней можно только через другую дверь, и эту другую дверь не разжалобить.

Я сознательно не заглядываю в него. Кусочек пластика лежит в сумке, молча угрожая мне. Я и так прекрасно помню, что в нем написано. В общем... Задержка в развитии ужасно бесит. Просто примите это. Плюс, фотографию делала очень терпеливая женщина в ослепительно яркой будке в Бишоп-Оуклэнд, которая дважды пыталась заставить меня улыбнуться и, когда не получилось, пробормотала «пони всё равно никогда хорошо не выходят» и щёлкнула как получилось. Так что на фотографии вид у меня одновременно виноватый и вспугнутый.

Мой комп тихо гудит на столе, умоляя уделить ему внимание… ладно, быстренько проверю. К счастью, сегодня электричество не пропадало, так что загружаться с нуля не придется. Компьютер включён — собранный Диланом из двух б/у и доброго слова, он запускает любую игру до 2032 года и ругается на более новые. Если бы пришлось включать, я бы прошла мимо — потому что кулер при запуске страшно воет, и мама через три двери точно услышит. На мониторе все та же картинка, что я оставила, — фото Адрианова Вала на закате, снятое Полом, когда ему было тринадцать, а я притворялась, что сойду за взрослую сопровождающую. Я проверяю пару форумов и одну новостную ленту.

О, кажется, новости для Пола: Half-Life 3 снова отложили, на этот раз до марта. Создатели выложили длинное покаянное письмо, в котором валили всё на трудности синхронизации губ на мордочке пони. Наверное, правда. Всего шесть крупнейших в мире студий могут анимировать пони так, чтобы мы не выглядели деревянными лошадками с карнавальной карусели. Пол вздохнёт, выругается и немедленно пойдёт на форум разводить флуд — с превеликим удовольствием, в этом весь Пол.

Я открываю поисковую строку — чисто машинально — и спрашиваю у «Верити» подробности о прогнозе при раке поджелудочной железы на поздней стадии, упущенной врачами. Ответ точный, совершенно лишённый участия и надежды. Я закрываю вкладку.

То, что не сделано прямо сейчас, часто и забываешь. Говорят, это свойство возраста. Мне правда стоило бы завести блокнот, чтобы всё записывать. У меня он даже есть, лежит полузабытый в нижнем ящике с незаточенным карандашом. Очень славный блокнот: шершавая переработанная бумага, зелёная матерчатая обложка, подарено на день рождения кузиной, которую я вижу раз в год. Карандаш — дешёвый НВ, обгрызенный с конца, почётный ветеран списков, которые я должна была составить и так и не начала. Между блокнотом и мной невидимая стена: её чистые страницы напоминают мне о выборе между лёгкой жизнью безответственной пони, которая всё забывает, и тяжкой ношей дисциплины.

Я вытаскиваю блокнот и карандаш, открываю ящик с точилкой — к счастью, с первой попытки — и тщательно острю карандаш. На первой странице я пишу Тётя, Дилан, Пол, Эдвардс, затем зачёркиваю Эдвардс, потому что в ней весь смысл списка. Я добавляю Сэндвичи — потому что они понадобятся. Открытка? Может быть, потому что, когда я приеду, мама будет рада её получить. Я сую блокнот в сумку вместе с удостоверением и монетами.

Я помню, что написано у меня прямо посередине лицевой стороны удостоверения. Не хочу вспоминать об этом сейчас.

Прежде чем выйти, оглядываюсь на комнату и возвращаюсь. Не то чтобы бардак — но в такое тётю лучше не приглашать. Влажной тряпкой вытираю несколько мушиных точек с окна, немного прибираюсь. Сметаю пыль с полок, составляю на них книги со стола. Энциклопедия «Птицы Северной Англии», выигранная в 33-м на школьном конкурсе, дорогая мне как может быть дорог только неожиданный приз. Сборник рассказов Урсулы Ле Гуин, закладка на рассказе про людей, которые могли летать. «Пегасья погода» — тонкая брошюра в потрёпанной мягкой обложке, на которой бирюзовая кобылка толкает облако своими копытами, — подарок от мамы на одиннадцатилетие. «Лев, колдунья и платяной шкаф», починенная Диланом с помощью скотча и всё равно заново растрепавшаяся. «Обитатели холмов», зачитанная до состояния, когда библиотека отказалась её принимать, потому что её героев я ощущаю как близких родичей. Это слишком долго и сложно объяснять.

Да, я тяну время.

Даже тем, как именно я расставляю книги. Обложкой наружу. Серии — по порядку. Те, что выше, — слева. Я выстраиваю их так, чтобы свет от окна равномерно освещал обложки — как курсантов на построении. Я знаю, чем я занимаюсь. Мне даже нравится знать, чем я занимаюсь. Есть большая разница, когда отвлекается взрослый и ребенок: понимание, что ты делаешь, даёт ложное чувство контроля.

Вернувшись к окну, сажусь на подоконник, распахиваю крылья и прижимаю копыто к стеклу, затем сосредотачиваюсь, чувствуя стену дождя. Он почти кончился, осталась наполовину морось, наполовину туман. Пегаска на моей стадии развития не может управлять осадками как настоящая погодная команда, но может притянуть их к себе, когда облако близко, а ветер сам готов помочь. На секунду мы с дождём сливаемся вместе, и я немного притягиваю его к себе, чтобы он мне помог. Капли дождя на стекле сливаются в полоски, смывая серую пыль. Это очень маленькое чудо. Совсем не способное помочь умирающему человеку. Но оно моё. Помыть окно дождём — то, что могу сделать.

Теперь окно вымыто изнутри и снаружи — и моя маленькая сила меня не покинула. Могу идти.

Снаружи мягкий свет, как молоко с каплей мёда. Просветы между облаками такого чистого лазурного цвета, какой и бывает только после грозы.Влажный шифер отражает их как второе небо, разбитое на квадраты. Где-то над Хогтоном гремит последнее прощание грозы. Дорога пахнет мокрым асфальтом, смытой пылью и тем особым металлическим запахом, который оставляют молнии.

Перед выходом захожу к Полу. Надеюсь, что миссис Эдвардс не ждёт, что я пойду к ней сквозь ливень. Остатков дождя хватит, чтобы протянуть ещё час, и это ровно столько, сколько мне нужно. Я постучу в её дверь хотя бы немного спокойнее, чем сейчас. Но, зная, что сама непременно забуду, прошу Пола вытолкать меня, как только небо очистится. Мне всё ещё стыдно вот так всех просить мне что-то напомнить. Очень стыдно, даже друзей. Пол кивает, так что я медлю ещё немного, развалившись на его столе.

Комната Пола за месяц не изменилась. Те же постеры — «Бегущий по лезвию» в оригинальных цветах, карта лондонской подземки, уже устаревшая на две станции, чёрно-белая фотография велосипедиста на подвесном мосту, которого Пол заснял во время школьной поездки, и так гордился этой фотографией, что увеличил её и сделал постер. Те же полки. Кошачье дерево-лежанка в углу, пустая и чистая. Она стоит пустой уже восемь лет, и никто из нас не касается этой темы.

У него дома ИБП, и компьютер, адаптированный для работы копытами, как мой, хотя в его семье только люди. Трекбол для копыта, педаль, работающая как клавиша «шифт», второй монитор, примонтированный чуть ниже первого. Я спросила у него однажды, почему, но он не смог ответить, только недовольно посмотрел, и больше я эту тему не поднимаю. Или он предполагал, что им будет пользоваться пони, о которой я не знаю, или хотел привлечь к себе внимание. В любом случае, друзья о таком не спрашивают.

Мама Пола смотрит «Корри» в соседней комнате. Я слышу знакомую музыку с заставки и часть спора про цены на сено в магазине. Ремейк «Корри», снятый после Волны, как-то незаметно стал величайшей из пони-и-человеческих мыльных опер; треть состава были четвероногими, и в настоящий момент сюжет вертелся вокруг того, когда же новый викарий, пегас, изгонит интриганку из городского совета, вопреки мнению трех её бывших мужей, из которых один теперь тоже пегас. Звучит бредово, и так и есть, и моя мама и мама Пола только об этом и говорят целый месяц.

— Твоя мама как, за викария?

— Она считает, что тот слишком молод, чтобы управлять советом, — говорит Пол, не отвлекаясь от чтения форума.

— Ему осталось примерно шесть месяцев, в крайнем случае, полтора года, до четвёртой стадии развития. Если они не сильно отклоняются от среднего.

— Она говорит, четвёртая стадия ничего не значит, никто не может считаться взрослым до хотя бы тридцати-пяти.

— Это включает её саму?

— Ей сорок восемь — и, конечно, не включает. Я бы даже спросить о таком побоялся.

Я улыбаюсь. Всё тот же Пол — слишком высокий для своего возраста, не знающий, куда деть свои локти, вечно лохматый, с морщиной на лбу — она видна, когда он задумывается, — точная копия отца. Его отец работает в Ньюкасле, на установке, которую я не понимаю, что-то с сонарами и трубами, и бывает дома каждые вторые выходные. Его мама — дошкольный воспитатель, и у неё самый непреклонный голос из всех, кого я знаю.

— Half-Life 3, — говорю я, внутренне улыбаясь.

Голова Пола медленно поднимается, как корабль, отворачивающий от рифа.

— Нет!

— Март.

— Март.

— Проблемы с анимацией пони, — продолжаю я ровным голосом.

— Они в прошлый раз то же самое говорили, — говорит он с отчаянной надеждой.

—  Может, в этот раз правда? —  предполагаю я.

—  Не может быть. В августе они скажут, что им пришлось переделать второй акт, потому что диалог нового персонажа-пегаса не работал в тесном коридоре. Смотри. Я напишу это за них. Прямо сейчас.

И он пишет, в самом деле, его пальцы летают над клавишами. Я заглядываю через плечо, чтобы прочитать.

Наше дорогое, бесконечно терпеливое сообщество: Мы приняли непростое решение сдвинуть окно запуска на март. В ходе расширения возможностей движка Source 3 наша бескомпромиссная приверженность точной физике привела к специфической топологической проблеме в Акте 2. Дабы внести полную ясность: введённый нами пегасий протагонист второго акта на данный момент не может перемещаться в узких коридорах подземного комплекса таким образом, чтобы её маховые перья не пересекались с несущими стенами.

Затем я моргаю, и комната уходит в тень. И на меня обрушивается вес абсолютной уверенности.

Пол не станет писателем. Он будет инженером-строителем, потому что родители общими усилиями направили его по этому пути, сами того до конца не осознавая. Он будет совершенно счастливым инженером, а по вечерам до конца своих дней будет строчить гневные посты на форумах. Он поработает с несколькими геймдев-компаниями, создавая для них скрипты, сценарии и PR-материалы. Ни тексты, которые он напишет, ни мосты, которые он построит, не принесут ему славы, однако и то, и другое сделает его счастливым — счастливее, чем если бы он посвятил себя чему-то одному целиком. И ни одна из этих двух его ипостасей никогда не смешается с другой.

Он будет счастлив. Даже потеряв кусок левой ноги из-за происшествия на стройке.

Я вздрагиваю. Видение рассеивается так же быстро, как появилось. Крылья, плотно прижатые к бокам, дёргает. Что это было? И я говорю себе: лучше не задумываться.

Но глубоко внутри я точно знаю, что это.

Я ничего не говорю об этом.

Пол так и не завёл другую кошку, а значит, утолять его социальный голод — мне. Он показывает свежие фотографии с винтажной плёночной камеры — «Минолты», принадлежавшей ещё его деду. Расходники для неё он закупает по почте внутри маленького сообщества фотолюбителей, умеющих проявлять плёнку. Последняя уличная фотолаборатория Дарлингтона закрылась ещё в 31-м. Фотография совы на столбе, глаза как две монетки. Фотография мамы Пола, склонившей голову над кроссвордом, — ни дать, ни взять, святой покровитель воскресных вечеров. Фотография его ботинка в луже, снятая случайно — и случайно же отлично получившаяся. Я должным образом восхищаюсь ими.

Я помогаю ему заучивать билеты по истории — на следующей неделе у него экзамен, и его мама внушает ему, что зубрежка — мать учения. Но читать их — как жевать золу. Бумага кажется странно пустой, а события — как полузабытый сон.

— Ты только послушай эту фразу, — говорю я, ткнув копытом в открытую, мятую страницу: «Опишите основные изменения в демографических тенденциях в период После-Волновой интеграции».

Ворча под нос, Пол делает полный оборот на стуле.

— Ответить по учебнику или как есть?

— Так, чтобы это устроило мистера Харрисона.

— Ладно. В учебнике говорится о сорока миллионах погибших в Англии и Европе между 86-м и 92-м по причине «дефицита ресурсов и общественной нестабильности», — он делает пальцами воздушные кавычки, — Они не употребляют слово «войны», Ро. Только небольшие проблемки с интеграцией. Не упоминают инцидент в Скопье. Город буквально исчез с карты. Нет упоминаний о поджогах в Ланкастере, — он фыркает, потирает переносицу.. — Странно. Когда я пытаюсь сосредоточиться на истории в Скопье… детали просто уплывают. У тебя тоже, Ро?

— Всё подчищено, — соглашаюсь я, глядя на карту миграции беженцев, расчерченную аккуратными стрелками, — как и сама Волна. Они до сих пор называют апрель 86-го «необъяснимым квантово-биологическим резонансом».

— Потому что физикам до сих пор гордость не позволяет признать, что они не знают, как взрыв четвёртого блока в Чернобыле мог превратить миллиард с лишним человек в разноцветных лошадок за двое суток. — говорит Пол. — Проще обвинить лей-линии, чем радиацию. Наверное, Тэтчер там повертелась, объясняя это кабинету министров во время Холодной войны.

— Ну, они всё же заключили Брикстонское соглашение, — замечаю я, разглядывая глянцевое фото со Второго Хельсинского комитета. Даже на фото человеческие дипломаты смотрят на пони с невольным умилением. Этот взгляд «Оно слишком милое, чтобы быть врагом».

Какое-то время мы молчим. Мы оба знаем, почему в книге написано так. Пони очень милые на взгляд людей. Это одна из причин, почему нас не истребили пятьдесят лет назад. Но читая вычищенную историю того, как мы тогда выжили, не могу отделаться от горького вкуса во рту. Как будто весь мир коллективно решил отвернуться от крови, оставив только приятную звонкую тишину на её месте.

— Они всё ещё используют слово «подвид», —  он уставился на меня, наклонившись вперёд, и теперь хорошо видна морщина между бровей. — Они убрали «Вид» из переписи 24-го, чтобы выглядело прогрессивнее, но оставили категорию в документах и учётных книгах, потому что им нужно знать, кто может телекинезом схватить гаечный ключ, а кто — перелететь через забор.

Я смотрю на него. Это именно то тихое, подспудное оскорбление, которое я чувствую, глядя на свое удостоверение каждый раз.

— Это предполагает, что люди — основной вариант, — отвечаю я мягко, — а мы — просто подвиды.

— Именно. Трусливые бюрократы. Я сегодня, моясь в душе, вспоминал речь короля Карла III при отречении…

— Моясь в душе?

— Я сделал всё, что мог, чтобы остаться последним королём, что правит исключительно людьми. — невозмутимо цитирует Пол, игнорируя мой ужаснувшийся тон и взгляд. — И задумался, сколько ещё таких дыр в законе осталось.

Тебе делать нечего? Я трясу головой, но не могу не улыбаться сквозь всю мрачность новейшей истории.

— Пол, ну ты… душнила!

— А ты… душнилка с крылышками. Это ещё хуже, заметь!

Я моргаю. С одной стороны, бред. А с другой, в чём-то он прав.

Нам просто нравится быть вместе, хотя ему не разрешено меня гладить. Это очень, очень особая привилегия, и Пол понимает, почему. Я объяснила ему, когда нам было семь, и с тех пор он не переспрашивал. Это одна из причин, за что я его люблю.

Пол выигрывает, правильно ответив семь раз против моих… ни одного раза. Я не умею запоминать и близко так же хорошо, как он. Победа не была целью задания, но мы и не пытаемся делать вид.

Он откидывается назад на кресле, барабаня пальцами по подлокотникам. В соседней комнате «Корри» прерывается на оглушительную рекламу овсяного молока.

— Куда пойдешь? — спрашивает Пол другим тоном. Он знает, что я зашла к нему именно что по дороге.

— В школу, — говорю я, — к Миссис Эдвардс. Личное дело.

— Из-за Пьера? — спрашивает он.

— Ты знаешь про Пьера, — мои уши падают.

— Все знают про Пьера. Мама вчера два раза плакала.

— И то верно.

— Ты намерена что-то сделать, так? — это звучит почти как давление.

— Я намерена выслушать, — отвечаю я чуть более высоким тоном чем хотелось бы. Не совсем плачущим, но всё же.

— А затем ты правда хочешь что-то сделать. — он улыбается. На самом деле улыбается.

— Пол.

— Извини. — Он поднимает руки, ладонями ко мне. — Извини. Я тебя знаю. Я просто говорю. Если нужна будет помощь, скажи. Если нужна будет человеческая машина, Дилан, конечно, может водить, но у него своя жизнь, так?

Я отворачиваюсь.

— Дилан сказал то же самое час назад.

— И мы оба серьёзно, — говорит он непринужденным тоном, но он не шутит. Я благодарно прислоняюсь головой к его плечу на секунду — особая привилегия, да, но это не то же, что гладить, — и отступаю.

Дождь заканчивается по-настоящему, с последними ударами капель по водостоку и той оглушающей тишиной, в которой понимаешь, насколько же дождь на самом деле шумный. Пол делает вид, что выпихивает меня в окно, и я поддаюсь — несколько лет назад, когда я всё ещё обучалась летать в полную силу, без страховки и заботы, он и в самом деле выталкивал меня из окна второго этажа. Очень может быть, что мы увидимся не скоро, так что… Я вспоминаю свой тогдашний страх и проживаю его снова — всерьёз, но только для Пола, выпадая в воздух из его рук. Это совсем маленький страх, мне он ничего не стоит. А ему очень приятно, почему я и соглашаюсь.

Оглядываюсь назад и вижу его счастливую улыбку. Оно того стоило.

Меж уходящих облаков пробивается Солнце, и Мидоу-Стрит подо мной начинает парить. Дети уже высыпали на улицы, пускают бумажные кораблики по водостокам, бумага размякает в воде и кораблики тонут. Полосатая кошка, — я моргаю, но, конечно же, не та — наблюдает за всем этим с низкой стены. Школьный колокол ещё не пробил конец дня; у меня остается двенадцать минут. Мне хватит. Миссис Эдвардс ещё никогда в жизни не начинала личную встречу вовремя.

Я делаю разворот к северу и набираю высоту. Воздух омыт дождём; каждый запах в нём чувствуется острее, чем час назад, гроза смыла летнюю пыль и щедро, хоть и ненадолго, добавила своих запахов. Я чувствую отсюда школьные липы. Из пекарни на Вест-Стрит пахнет хлебом.

И — почти совсем неощутимо, железом воротного крюка, который старик Хогарт полирует тряпкой, потому что он обрабатывает всё железо одним и тем же неспешным манером. Но тяжёлые петли неизменно несут на себе наползающую корку яри-медянки там, где металл встречается с погодой и нехотя уступает ей. Хогарт, наверное, даже не знает о том, что целый класс юных существ втайне наблюдает за ним и находит в этом покой привычности.

Не стоит ли мне сначала узнать, чем кончился мамин звонок тёте?

Нет, решаю я. Я лечу к миссис Эдвардс со своим «может быть». Чем уж смогу помочь сама, лично, тем и буду.

Но сначала я встречаюсь с мамой. Она уже здесь, сидит на скамейке у дорожного знака с книжкой. Делаю крен и пикирую на асфальт, чуть не налетев на неё в хаосе бьющих крыльев. Утыкаюсь носом в её шею, вдыхая её запах, и мама обёртывает меня крылом, подержав так целый удар сердца, прежде чем заговорить.

— Теперь иди,  милая, — говорит она, мягко подталкивая меня в сторону кирпичной дорожки. — Я подожду тебя здесь.

Я отлепляюсь от неё и иду к двери.

Я чувствую запах розмариновых духов миссис Эдвардс ещё до того, как вхожу. Или, может быть, мне это только кажется.

## Глава 4: О магии и надежде

Мистер Хогарт кивает мне, щелкая замком калитки.

— Сегодня остаёшься после уроков, пушистик.

— Миссис Эдвардс попросила.

— Знаю, милая. Проходи. Шерсть ещё мокрая. У доски есть полотенце, если нужно.

— Пасиб.

Я не беру полотенце. Ранний вечер в начале августа достаточно тёплый, чтобы я досохла по пути, и я хочу сохранить на себе остатки запаха дождя, когда войду в её кабинет. Потому что запах дождя — это запах смелости.

Терминал на входе принимает удостоверение и с негромким щелчком отмечает время. Стараюсь не смотреть на карточку, она и так выжжена в моей памяти.

Имя: Роуэн Эшворт

Пони-имя: нет

Метка на бедре: нет

Подвид: пегас

Дата рождения: 16 / 10 / 2013

Полных лет (на фото): 21

Стадия развития: 3, подросток

Оценка развития от: 14 / 03 / 2035

Те, что родились на несколько лет позже меня, уже выглядят старше. Пони начинают ходить сразу, а говорить и понимать речь — в несколько месяцев. Эти стадиия тоже прошла вовремя. Помню, как я казалась себе настолько старше, чем маленький Дилан… пока не замерла в развитии. Он обогнал меня по всем параметрам — рост, взросление, гражданские права, — а я застряла в теле жеребёнка. Фотографии в мои семь лет почти никак не отличались от моих семнадцати. Только потом я начала медленно вытягиваться и расти, менять пропорции. Тогда мы начали проходить осмотры, как обязаны по закону. Прошло четыре года, прежде чем инспектор согласился, что я перешла со второй стадии на третью. Четыре года «посмотрим на следующем осмотре». И не меньше десятка лет взглядов в зеркало и раздумий о том, не решила ли моя собственная магия, какую бы форму она в итоге ни приняла, что я пока просто не стою её внимания.

И никакой метки на бедре — ни намёка на моё предназначение, на то, что я умею делать лучше других пони, никакого признания от магии. Да, метки редко появляются раньше, чем в ближайшем предвестии четвёртой стадии, так что теоретически не стоит волноваться, но оставаться «пустобокой» в двадцать два биологических года — это, по сути, ещё одно оскорбление, которое мне наносит моё тело. На школьной ярмарке в 33-м году у Люси уже была метка — сноп пшеницы, перевязанный маленькой красной ленточкой; с тех пор она пытается понять, что это для неё значит, и в общей комнате ходит теория, что в итоге она окажется в одной из крупных пекарен Лидса или, возможно, займётся зерновой политикой, хотя последнее, наверное, шутка. С Люси я ни в чём не уверена до конца.

По крайней мере, теперь я на третьей стадии. В прошлом удостоверении была вторая, а на фотографии в нём у меня всё ещё были молочные зубы. Я храню его в ящике стола, потому что мысль о том, чтобы эту фотографию выбросить, кажется неправильной, а мысль о том, чтобы держать её на виду, — ещё более неправильной.

Административное крыло школы — невысокое, викторианской кирпичной кладки, прилепленное к более новому учебному корпусу под странным углом, словно архитектор подумал о нём в последний момент. В коридоре пахнет мастикой для пола и едва уловимым эхом пара от школьных обедов, приготовленных несколько часов назад. Летние тихие коридоры кажутся одинокими, но я бы сказала, что они ждут: каждая доска объявлений — словно маленькое собрание приколотых бумажек, ожидающих сентября. Я прохожу мимо двери директрисы, мимо кабинета секретарши с наполовину опущенными жалюзи и останавливаюсь у третьей двери справа.

Я стучу передним копытом. Как полагается.

— Войдите, — говорит она. Её голос звучит очень ровно, настоящий учительский голос, именно тот тон, который она использует, чтобы поддерживать порядок в классе. Повышать его не приходится.

Её кабинет — тускло освещённая комната, обшитая деревянными панелями, с одним узким окном, выходящим на стену спортзала. На столе горит лампа, потому что небо отсюда выглядит так, будто шторм вот-вот начнётся снова. На столе, прислонённая к ярко-бирюзовому, как крыло зимородка, корешку словаря, фотография в рамке. На ней Пьер в огромной обвислой шляпе стоит рядом с чудовищно разросшимися огурцами и держит огурец настолько большой, что он привлекает внимание больше, чем сам Пьер. Вторая фотография в рамке, постарше: Хелен и Пьер, кажется, в Бретани, за их спинами море, и тот особенный свет, который бывает лишь пять минут в году. На картотечном шкафу электрический чайник, его латунное основание опоясано бледным, отдающим синью пятном окисла. На подоконнике, рядом с гладким кусочком морского стекла, маленький горшок с розмарином, его иголочки глянцевые и густые; а второй, куда больший горшок с розмарином — размером разве что не с небольшую корзину воздушного шара — на полу у её стула. На нём бумажная бирка с надписью «Для тебя», выведенной её аккуратным учительским почерком.

Я смотрю на большой горшок. Моё сердце падает куда-то к фундаменту школы. О нет, думаю я.

Она указывает на второй стул — мягкий, низкий, без подлокотников; она держит его для индивидуальных занятий с жеребятами. Высота идеальна, чтобы пони моего размера мог правильно на нём сидеть: круп откинут назад, передние ноги упираются в край. Я сажусь. Плотно прижимаю крылья, чтобы кончики не задели бумаги на её столе. Я жду, потому что ясно — вести разговор должна она, даже если сама о том не догадывается.

Она предлагает мне чаю. Я отказываюсь, потому что ещё одна чашка — это последнее, что мне сейчас нужно. Она предлагает мне воды. Я соглашаюсь — просто чтобы было что прижимать передним копытом к подлокотнику. Она наливает воду, и её рука немного дрожит. Заметив это, она издает короткий, извиняющийся смешок над собственной рукой, и от этого у меня к горлу подступает ком.

— Спасибо, что пришла, Роуэн.

— Конечно, миссис Эдвардс.

— Хелен, — говорит она. — Сегодня, пожалуйста, Хелен.

— Хелен, — повторяю я.

Она садится и кладет руки на стол ладонями вниз, словно пытаясь удержать равновесие — и стола, и своё собственное.

— Я знаю, ты догадываешься, о чем я собираюсь тебя попросить, — говорит она.

— Я думаю, у вас больше прав просить меня об этом, чем у многих других, — осторожно отвечаю я.

Она долго смотрит на меня.

— Дело в том, — произносит она наконец, — что мы не можем отрицать существование магии. В конце концов, список способностей Короля… известен. Какими бы незначительными и, мм, ситуативными ни были эти силы, это всё равно магия.

— Да, — говорю я. И смутно ощущаю, как легко сейчас было бы увести разговор в сторону обсуждения гражданского права.

Естественно, без упоминания Вильгельма V обойтись просто не может.

— Если единорог может даровать умирающим спокойный уход, то наверняка ведь существуют и целители? — Её тон полон надежды, но голос дрожит, я слышу её отчаяние. Почти осязаю его — тепло вокруг неё, не имеющее ничего общего со светом лампы.

— Да, — говорю я. — Но моя тётя — простая садовница. Или садовод-декоратор, как она сама настаивает, чтобы её называли. Она может вернуть к жизни розу, на которой садовники, даже земнопони, уже поставили крест. Она может подобрать сбор от мигрени, который действительно работает. Но она не может распутать рак, который уже обвил... В общем, мне очень жаль, Хелен.

Хелен кивает. Она работает учителем очень давно. Она умеет кивать в ответ на болезненные слова так же естественно, как другие умеют плавать. Затем, тихо, с достоинством человека, который уже распрощался с большой надеждой и теперь цепляется за те, что поменьше, она произносит:

— А как насчет зелий?

Ну конечно. Она читала всякое. Разумеется. Сейчас август; её муж умирает; она читала всё, что только могла найти. В основном это мусор — то, чем забита добрая половина журнальных полок в газетных киосках на главных улицах, — но где-то среди этого мусора поблескивает нить истины.

Сама я этого из первых копыт не видела, но своему источнику доверяю.

— Зелья реальны, — осторожно отвечаю я, наблюдая, как выражение её лица чуть-чуть расслабляется: ей нужно было это подтверждение, и я должна была его дать. — Они...

Я закрываю глаза, чтобы лучше вспомнить, как Сирин Спарк говорила мне об этом почти два года назад, когда приезжала к нам в последний раз. Мне кажется важным процитировать её дословно:

— ...не являются решениемв большинстве случаев, а в тех случаях, когда они в чём-то приближены к решению, всегда возникают дополнительные условия, которые... не всегда оказываются тем, чего хотелось. — На этом я заканчиваю цитату. Пытаюсь расслабиться, но безуспешно. — Но. Да. Зельеварение — это реальная отрасль магии. И если вообще существует какой-то путь, то да, это именно он.

— У меня есть сбережения, — говорит она. Слова звучат очень чётко. Она их репетировала.

— Хелен.

— Правда, есть. Я преподаю уже пять лет без нормального отпуска — так, пара недель то тут, то там, когда школа закрыта. У нас никогда не было детей, Роуэн. Мы всё откладывали на творческий отпуск. Полгода, чтобы пройти Камино, а потом провести лето на Гебридах. Деньги есть. Они предназначались для этого.

— Хелен.

— Если я не потрачу их на это, Роуэн, то ради чего я их копила?

На это нет хорошего ответа. Она знает, что его нет, и я знаю, что она это знает; она смотрит, как я безуспешно пытаюсь его найти, и позволяет мне потерпеть неудачу — мягко. Это одна из самых жестоких и одновременно добрых вещей, которые со мной когда-либо проделывали в тесных кабинетах.

— Я отправлюсь на северо-запад, — слышу я собственный голос. — Я поеду к тёте. Я спрошу. Спрошу как следует — не как подросток, пишущий письмо, а как пони из этого города, давшая обещание. Если она может что-то сделать или знает, к кому меня направить, она направит. И если в Шотландии вообще что-то есть, то Сирин будет знать, где искать.

— Ты сделаешь это?

— Я уже наполовину решила, — говорю я, и, произнося это, понимаю, что вторая половина — это даже не решение, а скорее формальность. — Мне нужно письменное освобождение от занятий. На три недели. До самого начала сентября. Это даст мне время долететь и вернуться, не притворяясь, что я освежаю знания.

Она не спорит. И достает из верхнего ящика лист фирменного бланка.

— И я не могу ей ничего обещать, — добавляю я. — Я не могу ничего обещать вам. Я могу лишь пообещать, что спрошу. Могу пообещать, что не вернусь с ложью.

— Это больше, чем кто-либо другой дал мне на этой неделе, — говорит она. А затем, без всякого предупреждения, начинает плакать, и я тоже начинаю плакать. Какое-то время в кабинете очень тихо, если не считать двух женщин — одного человека и одной пони, и да, это две женщины, большое спасибо, отстраненно думаю я, — плачущих без всякой драмы, как плачут в кабинетах от смертной усталости, когда в коридоре никого нет.

Перед самым моим уходом, потому что она все-таки учительница, она добавляет:

— Смотри не пропусти сентябрь.

— Не пропущу.

Затем я стою у двери, тяжело дыша и откашливаясь от её парфюма и от приторной боли её души. Запихиваю подписанную бумагу в сумку.

Кроме того, теперь я обладательница огромного горшка с розмарином у закрытой двери, фунтов на тридцать, не меньше; насильно вручённого в качестве прщального подарка Миссис Эдвардс славная, но иногда, к большому сожалению, совершенно не понимает, как устроены пони. Во-первых, летать с этим совершенно невозможно. В лучшем случае — до невозможности неудобно, если даже я это подниму. Один только горшок выше меня. Может, оставить его где-нибудь неподалеку? Я слегка приподнимаюсь в воздухе и отщипываю кусочек. Острое, смолистое ощущение наполняет мои чувства — одновременно вкус сосны и прогретой солнцем земли. Как молния чистой зелени, которая прорубается сквозь духоту, вычищает кабинетную атмосферу из моего носа. Я передумываю. Если не я, то мама с папой оценят его в мое отсутствие. Мама будет добавлять листья в воду для ванны и жаловаться на ветки.

К тому же этот горшок — в некотором смысле обязательство. Хелен отдала мне живое существо; я должна сохранить ему жизнь. Я принимаю этот договор.

Коридор выглядит в точности так, как я его оставила. Свет, льющийся через длинное окно в конце коридора, приобрёл имбирный оттенок, свойственный лучшей части английского предвечерья. Я останавливаюсь на почтительном расстоянии от её двери, чтобы с полминуты подышать нормально, а затем направляюсь к главному выходу, где терминал с тихим звоном считывает мое удостоверение и фиксирует время.

Я выхожу, прохожу мимо скамейки у школьного пешеходного перехода и ищу глазами маму; она здесь, читает книгу, как и обещала, и поднимает взгляд. Она ни о чем не спрашивает, а мне и не нужно, чтобы она спрашивала.

Горшок я, очевидно, по воздуху никуда не отнесу.

— Мне понадобится Люси, — говорю я, и мама тоже не спрашивает, зачем. Хотя я задумываюсь: стала бы я просить маму о помощи? Вдвоем, соорудив импровизированную упряжь для горшка, мы бы справились. На самом деле, она, скорее всего, справилась бы и одна. Посылки ведь часто бывают громоздкими. Но это... было бы неловко.

Когда мы поворачиваем к телефонной будке на углу, мама наклоняется ко мне поближе, понижая голос до доверительного шёпота.

— Я дозвонилась до твоей тёти. На этот раз связь была на удивление чистой.

Я поднимаю на неё взгляд, мои уши подаются вперед.

— И? Что она сказала?

Мама выглядит встревоженной, её голос слегка подрагивает.

— Она уходила от ответа, как и всегда, когда речь заходит о серьезных вещах. Намекнула, что у неё могут быть... идеи, но отказалась обсуждать их по линии, которая проходит через три разных коммутатора. Предложила нам подумать о том, чтобы подать прошение Королю или найти кого-нибудь, кто помог бы нам проникнуть в Королевскую библиотеку в Лондоне и поискать там упоминания о Великих Целителях. Она настаивала, чтобы мы изучили старые записи.

Я представляю себе эту картину, но мысль о том, что я окажусь в Лондоне, кажется слишком грандиозной для вечера среды в Дарлингтоне.

— Магия Короля служит государству, мам, а Королевская библиотека предназначена для учёных, у которых есть время годами просиживать в подвалах. Я полечу к Сирин. Это быстрее и как-то приземлённее. Она наша семья, и если реальный путь к целителю существует, она расскажет мне всё, когда я буду стоять в её саду, и не заставит дожидаться королевской аудиенции.

Подумав ещё, добавляю:

— Этот вариант мы тоже проверим, просто... давай сначала сорвём то, что висит ниже, ладно?

Мама вздыхает, но я вижу, что она согласна.

— Я так и думала, что ты это скажешь. Только будь осторожна, милая. Непохоже, что Сирин собиралась просто поболтать об обрезке роз.

Мы расстаёмся у телефонной будки — самой настоящей красной телефонной будки, которую городской совет поддерживает в рабочем состоянии лишь потому, что во время любых отключений электричества это единственное место, откуда ещё можно хоть кому-то позвонить.

Я жду, провожая взглядом улетающую маму. Без особых причин; просто я предпочитаю разговаривать с Люси или Хэйзом наедине. Бывают разговоры, которые ты просто не хочешь, чтобы подслушала твоя мама. И часто это чувство связано не столько с темой разговора, сколько с собеседником.

Люси берёт трубку после третьего гудка, и за эту короткую паузу я успеваю расслышать на заднем фоне телевизор её мамы — всё ту же «Корри», что в доме Пола; сплетни мистическим образом синхронизируются по городу, словно у Дарлингтона есть одна общая тётушка.

— Люси, мне нужно одолжение.

— Тебе нужно одолжение, и ты звонишь мне из будки на Кинг-стрит, а значит, не доверяешь маминому домашнему. Что ты натворила, Эшворт? — Напряжение и страх в её голосе кажутся почти настоящими. Но я знаю её слишком хорошо.

— Перетащи для меня тридцатифунтовый горшок. — Я откашливаюсь. — Пожалуйста.

— О. А я уж готовилась к худшему, — хихикает она.

— Это розмарин от миссис Эдвардс, — признаюсь я, чувствуя себя глупо и одновременно как в оцепенении.

— Иду.

Она на месте через восемь минут. Люси — земная пони коричневого цвета, обладающая той основательной, тихой компактностью, которая свойственна всем взрослым земным пони. Сегодня её грива собрана, на спине — практичный шарф. Она без церемоний взваливает горшок себе на спину.

Подколки Люси — не то чтобы обвинения, просто поддразнивания на тему того, что я, наверное, целовалась с миссис Эдвардс, — вполне терпимы. Я понимаю, к чему она клонит. В конце концов, хронологически наша учительница тоже родилась в тринадцатом году. Я знаю, что она говорит это не всерьез — ей просто доставляет удовольствие меня бесить. Но я всё равно клянусь ей, что всё было абсолютно невинно.

— Да знаю я, глупенькая! — лучезарно отвечает она.

Непостижимым образом у неё ничуть не сбивается дыхание, даже несмотря на то, что издалека кажется, будто горшок едет сам по себе, а Люси под ним почти не видно. На тротуаре нас обгоняет ребенок на велосипеде и откровенно пялится. Люси подмигивает ему, и он едва не падает.

— И все же, почему розмарин? — говорит Люси, слегка попыхивая на подъеме по Мидоу-Стрит. — Из всех трав. Базилик я бы ещё поняла. Мяту бы точно поняла. Розмарин — для ведьм.

— Это для памяти, — отвечаю я. — Шекспир. «Вот розмарин, для памяти».

— Очень учительский подарок, — замечает Люси. — Ладно. Ясно.

Дома я предлагаю ей деньги, но она отмахивается копытом.

— Не-а, будешь должна.

Я с улыбкой киваю: разумеется, я отвечу услугой на услугу. Когда-нибудь я починю неисправную проводку на её кухне. Меня ударит током, и я потеряю дар речи на полдня. Я едва не делаю эту мысленную пометку в реальном блокноте из сумки, вынимаю его, но потом неловко прячу обратно. Нет смысла записывать видения. Они сбываются в любом случае. Люси просит его посмотреть. Я показываю ей список. Она читает открытка? и ухмыляется. Не успеваю я её остановить, как она вписывает снизу слово «Люси».

— Из Шотландии, учти. А не из-за угла от твоей тётки, — говорит она.

— Она и есть в Шотландии, — недоуменно отвечаю я. Люси подводит к какой-то шутке?

— Значит, будет из Шотландии. Проще простого. — Она в последний раз смотрит на горшок, который теперь благородно возвышается у кухонной двери, и машет ему копытом. — Хорошее растение. Не дай ему засохнуть.

— Не дам.

— Я серьезно, Эшворт. Не умори розмарин Пьера, — говорит она с внезапной суровостью в голосе.

Я моргаю. Что? Вздрагиваю от скрытого смысла — я верю, что Люси не стала бы бросаться такими словами ради шутки, а значит... затем я обещаю ей во второй раз.

А теперь — предстоящий путь. Путешествие, в которое я каким-то образом уговорила себя отправиться, постоянно повторяя, что, конечно же, никуда не поеду.

У моей тёти Сирин Спарк, как и в независимой  Шотландии в целом, с телефонной связью, интернетом, компьютерами да и электричеством вообще, дела обстоят крайне скудно . Мама ей позвонит, но мне определённо придётся лететь туда самой и показаться тёте в реальном мире. Письмо, конечно, дошло бы, если бы я тщательно написала адрес; но ему потребовалось бы три дня, чтобы добраться до неё, а на ответ — если она вообще удосужилась бы написать, а не приехала бы сама, как иногда делает, — ушло бы ещё три, и мы бы потеряли неделю до момента, как мы с Сирин хотя бы поздоровались. Я могу долететь до неё за день. Ну, за два. Максимум за три.

Магия единорогов не слишком хорошо уживается с электричеством, а кризис после Волны не пошёл на пользу стране. Но, думаю, самое главное — это население. Шотландия известна как негласное убежище для талантливых единорогов. Не единственное на земном шаре, конечно, но, возможно, самое важное. Может быть, наравне с Ирландией, но уж точно значимее, чем Шварцвальд в Германии. В граните, дождях и маленьких деревушках в конце длинных дорог есть что-то такое, что подходит единорогам; или дело в долгих столетиях народных сказок, сохранивших в культуре место, которое они могли бы занять. И то, и другое объяснение отчасти верно.

Мама пытается предложить составить мне компанию в полёте.

— Серьезно? — спрашиваю я, и она всё понимает.

Ей сорок один. Последние пять лет она не летала дальше, чем на тридцать миль, а перелёты в триста миль не совершала со своих двадцати. Она знает это. И всё равно предложила.

Она вздыхает.

— Обе твои бабушки тоже очень долго взрослели, знаешь?

Я прекрасно это знаю. И это только начало — она пускается в пространные рассуждения. Она рассказывает мне об этом где-то раз в месяц. Бабушке Эш — её матери — было двадцать пять, когда она перешла со второй стадии на третью. Бабушке Роуз — маме папы — было двадцать, когда с ней произошло то же самое. Обе они в конце концов достигли четвёртой стадии, говорит мама, уже на пятом десятке — состарились раньше времени, но в итоге стали полностью взрослыми. Обе они, по её словам, переехали в Штаты на рубеже тысячелетий, к кузенам, которые там обосновались, и обе прожили долгую, безбедную жизнь, пока она не перестала получать от них весточки лет через пять после этого. Сначала это звучало как утешение, теперь же меня это немного раздражает, но я пропускаю это мимо ушей, улыбаюсь и обнимаю ее.

Что-то не даёт мне покоя во всем этом... тот факт, что у моих бабушек тоже была задержка роста. То, что мама всегда рассказывает эту историю одинаково, используя одни и те же выражения — «твои бабушки тоже очень долго взрослели» — и так же полупожимает плечами в конце, как будто декламирует выученный давным-давно школьный стишок, который не удосужилась заменить на новый. Тот факт, что я могу видеть их ровно на одной фотографии каждую. Между снимками — годы разницы во времени, но на обоих они на фоне совершенно одинакового американского крыльца, как будто в Америке было только одно крыльцо и обеих бабушек заставили позировать на его фоне.

Само беспокойство — тоже всегда, каждый раз. Каждый раз я никогда не могу по-настоящему на этом сосредоточиться. Мысль ускользает прежде, чем я успеваю понять, что она означает. Ускользает она и сейчас, когда мама обнимает меня, потому что запах её перьев громче любой мысли, а дочь не задает неудобных вопросов плечу, которое служит ей опорой.

— Сходи к Дилану. Он, по крайней мере, подготовит тебя к поездке. Не волнуйся, дорогая, у нас ещё есть деньги. Я много работаю как раз для таких случаев. — Она трётся об меня носом и обнимает крепче.

— Спасибо, мам. Схожу. Не волнуйся, я скоро вернусь. В конце концов, это не так уж далеко! И пришлю тебе открытку от тётушки!

— Ещё одна бумажка в ту стопку, которую я приношу домой каждый день. И всё же самая дорогая, — шутит она. Её ярко-зелёные глаза, точно такого же цвета, как мои, ярко сияют.

Я понимаю, что мне страшно. Я держусь. Всё будет в порядке.

— Но ты ведь любишь свою работу, правда? — я смотрю на неё; ещё не совсем старая, но уже появились несколько морщинок и слегка ослабли контуры век; её серые перья всё ещё блестят, но с чуть меньшей искрой, чем в настоящей молодости. Это те мелкие признаки, которые человеческий глаз попросту не заметит, пока мама не перейдёт на последнюю, пятую стадию.

А это произойдёт ещё не скоро. Пони стареют гораздо, гораздо изящнее людей, да и живут дольше. По любым здравым подсчётам, у мамы в запасе как минимум ещё лет сорок. Достаточно, чтобы поддержать меня во всём, что бы я ни затеяла. Достаточно, чтобы увидеть внучат, если они у меня когда-нибудь появятся. Вполне достаточно для того, чтобы тот острый, зубастый ужас, который я сейчас испытываю при мысли о прощании, был, по всем законам статистики, совершенно абсурдным.

В ноздрях стоит её тонкий, но отчётливый кофейный запах. Всё такая же красивая в моих глазах; вечно любимая. Я сдерживаю слёзы. Но ужас продолжает цепляться за меня — я иррационально убеждена, что больше её не увижу. Что это может быть прощание навсегда. Ничто в моём предвидении — каким бы оно ни было — никогда не снабжается готовыми ярлыками. Просто взявшееся из ниоткуда всепоглощающее чувство, что земля подо мной незаметно накренилась, и теперь я шагаю прямиком в пустоту, которая проглотит меня целиком.

Я знаю, что пустота внутри меня, а не снаружи. От этого не легче.

— Мам.

— Да, милая. Конечно, я люблю свою работу. — Но она уже знает, что у меня на уме что-то другое.

— Если я... если я задержусь на день дольше, чем сказала, не паникуй. Телефоны там…

— Я знаю, — с мягкой улыбкой отвечает она.

— И если звонок оборвётся, тоже не паникуй.

— Роуэн. — Она склоняет голову. — Ты едешь к тёте Сирин. У тёти Сирин с тобой не случится ничего такого, чего нельзя было бы исправить одним звонком.

— Верно, — говорю я. — Верно. Конечно.

Она удерживает мой взгляд на секунду дольше, и выражение её лица становится твёрдым — вид и тон не терпят возражений.

— Подожди с отъездом до завтрашнего утра, Роуэн. Пожалуйста, — говорит она. — Погода только-только наладилась, а ты вымотана. Выспись хорошенько. И на рассвете отправишься в путь со свежими силами.

Я киваю и говорю:

— Хорошо, мам.

## Глава 5: По нехоженой тропе

Я обещала, что подожду до утра. Но сразу же понимаю, что лгу. Я не смогу ждать. Не могу откладывать. Срок близко, и в этот раз я не могу тянуть до последнего. Пустота в моей груди — растревоженная разговором в кабинете миссис Эдвардс и усиленная тихими страхами мамы — растёт с каждым часом. Её неумолкающий шёпот говорит мне, что я никогда не вернусь. Я не уверена, что к утру у меня останется решимость, а значит, мне нужно опередить собственный страх.

Папа возвращается домой, когда я делаю вид, что устраиваюсь на вечер. Он был в библиотеке — там он обычно проводит вторую половину дня — и принёс мне потрёпанный подержанный экземпляр книжки в мягкой обложке под названием «Шотландия для слегка подготовленных», от которого я смеюсь вслух. Он кладёт её на кровать, а затем, нарочито громко, вынимает из сумки и по одной бросает на одеяло три пачки «Топлива для пегасов „Киншип“» — суббренда сухого корма «Педигри», высококалорийной разрекламированной гадости, которую я стараюсь в рот не брать.

— Тебе понадобятся силы, — говорит он. Его голос ровный, он старается не смотреть на мою дорожную сумку, уже наполовину собранную.

— Пап, я лечу налегке, —  говорю я, отпихивая две пачки обратно в его сторону. — И я ненавижу эту дрянь. Одной хватит. Точно хватит.

Он смотрит на единственную пачку, оставшуюся на кровати, затем на меня. Мы не говорим вслух то, что оба знаем. Если мы скажем это вслух, ему, как отцу, ему придётся остановить меня. Если же мы промолчим, он останется моим другом. Он идёт на компромисс, сунув две пачки обратно себе в сумку.

Он зарывается носом в мою гриву между ушами и глубоко вдыхает.

— Завтра большое путешествие, да? — говорит он мягко и не задаёт мне никаких вопросов, потому что давно приучен, что мама задает вопросы за них обоих — и потому что прекрасно знает что такое Эшворт, которая уже всё решила.

Я жду, пока в доме не стихнет и они не усядутся внизу смотреть телевизор. Трясущимися копытами я укладываю, что осталось. Блокнот. Карандаш. Удостоверение. Монеты, на этот раз тщательно пересчитанные — пять фунтов тридцать пенсов. Разрешение на отлучку от миссис Эдвардс… нет, это можно пока оставить дома. Два маминых пирога, завёрнутых в вощёную бумагу, — овёс, морковь, банан, патока, корица и щепотка имбиря, рецепт, которым наш дом кормил гостей последние двадцать лет. Литровый пакет с водой. И, в боковом сетчатом кармане, одна, только одна пачка чёртовых пеллетов.

Прежде чем вылететь, должна отдать один последний долг. Я прокрадываюсь из своей комнаты налево и вверх по узкой лестнице, на чердак.

Мастерская Дилана пахнет сгоревшей пылью и горячим пластиком. Сам он склонился над платой, голубоватый свет его настольной лампы отбрасывает длинные резкие тени на россыпи деталей. Дилан не оборачивается, но я вижу, как напрягаются его плечи.

— Ты рано для утреннего рейса, Ро. — басит он.

— Я обещала, что сообщу тебе, — шепчу я, приближаясь к краю его стола, — если решу сорваться до срока. Вот, я сообщаю.

Он опускает плоскогубцы, наконец обернувшись ко мне. Его взгляд скользит по сумке на боку, затем встречает мой. В его выражении целая вселенная возражений, дюжина причин, почему это плохая идея, но он проглатывает их. Он тянется — не чтобы ухватить меня за упряжь, но чтобы поправить лямку на плече, затянув опытным, бережным движением.

— Нагорья большие, Ро. — говорит он мягко. — А легенды… они не всегда были добры к тем, кто их искал.

— Я ищу не легенды, — отвечаю я, склоняя голову к его руке не более чем на секунду. — я только навещаю тётю, не больше того.

Дилан тяжело вздыхает. Он лезет в ящик и достает маленький, видавший виды светодиодный фонарик.

— Стальной корпус. Любой удар выдержит.

Он щелкает выключателем, и ослепительный луч белого света пронзает воздух над заваленным деталями столом. Мгновение, и возвращается чердачный полумрак. Он заталкивает фонарик в мою сумку.

— Я знаю, что ты видишь в темноте лучше меня, но если вдруг окажешься на земле… тебе понадобится хороший, яркий свет и что-то, чем от них отбиваться. Пообещай мне одно.

— Что именно? — спрашиваю я, засовывая фонарик поглубже и побезопаснее.

— Если найдёшь тот камень — тот, который надо напоить молоком, — не задерживайся там слишком долго, — говорит он. — Миру нужны те, кто способен держать обещания, а мне… нужна подруга.

— Я вернусь, Дилан. Я обещаю.

Он прощально хлопает меня по крылу.

— Иди тогда. Пока мама не услышала, как скрипит пол.

Я спускаюсь на площадку и далее вниз по лестнице. Горшок с розмарином смотрит на меня от кухонной двери. Мама с папой сидят у телевизора. Никто не поворачивает голову ко мне. Я останавливаюсь и вдыхаю его аромат издалека. Сосна. Солнце. Земля. Обещание тому, кто смог вырастить огурцы настолько большими, чтобы напугать соседа.

Я возвращаюсь в комнату с колотящимся сердцем. Привычно перепроверяю сумку — обязательный ритуал для кого-то, кто привык всё забывать. Моё сердце пропускает удар. Нет билета. Я живу со своей памятью достаточно долго и всё же...

Я бужу компьютер нажатием копыта, синее свечение экрана в темноте болезненно резкое. Я прокликиваю подтверждение — пятнадцать фунтов, неожиданно дорого, на ближайший рейс на север, и морщусь когда принтер начинает отбивать приглушённый ритм. Моим ушам кажется, что этот звук сейчас перебудит всю улицу, но телевизор всё равно громче. Я цепляю зубами холодный и мокрый лист из лотка и сую в боковой карман сумки. Он пахнет непросохшими акриловыми чернилами.

Стоя на подоконнике, оглядываюсь на свою комнату один раз — только один раз — и говорю себе, довольно строго, потому что вечер требует от меня смелости и я согласилась: ничто не является прощанием, пока это не то самое прощание, и что хорошая пони с хорошим поручением, в хороший вечер, с хотя бы кусочком пирога в сумке и обещанием за спиной, вернётся домой скорее раньше, чем позже.

Я бесшумно спрыгиваю на бочку с нарисованными зелёными листьями, а затем на мокрую мостовую Мэдоу-стрит. Фонари только что проснулись, превратив лужи в жидкое золото, и первые летучие мыши начинают слетать с церковных карнизов.

Я поворачиваюсь к стерильным оранжевым огням Дарлингтонского автовокзала. Мне нужно успеть на автобус в 21:45, а опускающаяся ночь меня не ждёт.

Среда, шестое августа. Впереди триста миль — или четыреста восемьдесят километров, как могли бы сказать до Волны, когда у нас пытались ввести метрическую систему. Без гроз, просто облачно на большей части маршрута над Англией, и значительно яснее над Шотландией.

Первая часть маршрута — автобус Cross-Kingdom Coaches, рейс CK-900 «Ночной гонщик», который довезёт меня до Ньюкасла. Прибытие в 22:50 — будем надеяться. Автобусы по-прежнему иногда опаздывают, хотя это случается реже, чем, скажем, пять лет назад.

Он прибывает, парой ярких белых фар скользя по мокрой плитке вокзала и гулко ворча дизелем. Огромный двухэтажный автобус, вообще-то ярко-красный, но в ночи кажущийся почти чёрным. На тонированных стёклах автобуса оранжевые огни станции отражаются длинными размытыми полосами. Он останавливается, протяжно свистнув тормозами, но вибрация двигателя доходит до меня через плитку, я ощущаю её костями.

Я подхожу к водительской двери, осторожно держа во рту билет. Легонько стучу в окно краешком копыта. Водитель, мужчина средних лет с уставшими глазами, глядит вниз, на меня, и открывает дверь с пневматическим вздохом.

— Ньюкасл? — глухо спрашивает он.

Я киваю, протягивая в зубах билет. Он берёт его, коротко смотрит и суёт назад.

— Ладно, жеребёнок. Давай, в среднюю дверь. — он тычет назад большим пальцем, и нажимает кнопку.

— Я не жеребёнок! — взрываюсь я. Он медленно моргает и не отвечает.

Приходится поднимать уроненный билет. Я захожу, всё ещё кипя. Даже для человека, я не жеребёнок! Жеребята — это вторая стадия!

Раздается низкий вой электродвигателя, и часть автобусного борта складывается в короткий трап, слегка лязгнув при соприкосновении с землей. Это обычная посадка, но всегда выглядит так, будто тебе оказывают особую любезность. Не удержавшись, демонстративно пролетаю над трапом, не касаясь его. Пусть это мелочно, но я должна отомстить за неуважение.

Внутри тепло и душно, пахнет дезинфекцией и пыльным душком старой кожаной обивки. Из освещения тут светодиодные полоски на полу, окутывающие редких пассажиров тусклым синим свечением — студента-человека, прислонившегося к окну, и пожилую женщину, дремлющую сзади. Звук двигателя тут громче, он ощущается всем телом.

Салон для пони сразу спереди от трапа, это просто часть автобуса, где свинчены сиденья. Там уже стоит коренастый земнопони, пристегнувшись широкой грудной перевязью и глядя в окошко;  когда я вхожу, он окидывает меня коротким безразличным взглядом. На полу нескользящий резиновый коврик. Я встаю в свободном месте, вытягиваю из ниши в стене такую же упряжь и защелкиваю тяжелую магнитную пряжку в напольном замке. На твёрдую стенку автобуса можно опереться бедром, и тут специальное низкое окно.

— Следующая остановка —  Биртли. — громко и чисто раздаётся из динамика в почти пустом автобусе. Наверное, водитель уже привык сообщать станции за годы работы, и делает это несмотря на количество пассажиров.

И только тут до меня доходит. Я даже копытом к морде приложиться не могу, пристёгнутая: библиотечная книга отца осталась лежать дома на кровати. Ну что ж, видимо, отправлюсь в Шотландию без лишних советов. Злюсь; ненавижу злиться, а хуже всего, когда я же и виновата.

Снова воет мотор, трап втягивается, дверь задвигается и запечатывает меня внутри. Автобус накреняется, разворачиваясь, и знакомый силуэт Дарлингтонского вокзала уплывает мимо и пропадает. Скорость растёт, оранжевые и белые уличные огни сливаются в линию.

На тёмных полях вокруг смотреть не на что, но вскоре странный свет появляется над горизонтом. Это не город; неестественно ровное, оранжево-розовое зарево, подсвечивающее низкие облака.

Затем я вижу башни. Близнецы-гиганты в ночи, их широкие бетонные плечи указывают в сторону моря. Огромные молчаливые колонны увенчаны белыми султанами пара, отражающими свет от зданий внизу. Это просто водяной пар, как нас учат. Чистый и безопасный. Это новый тип реактора, не тот, графитовый, что рванул в апреле 1986 года и привел к последствиям вроде… меня.

Никто так и не объяснил — и уж тем более не смог повторить, — как именно это произошло. Если не считать самого первого взрыва и одного прискорбного случая применения тактического заряда под Свердловском, больше крупных ядерных инцидентов во время Волны или после неё не было. И второй из них… ну, он уж точно не привёл к появлению новых пони.

Это Феррихилльская АЭС, одна из новых. Абсолютно надёжная, как сказали. С кучей систем безопасности, которые не могут так подвести. И всё равно — это связанный демон, в котором гудит такая мощь, с которой мне не сравниться никогда.

Автобус проезжает мимо, и градирни скрываются за холмом. Снова темнота, но искусственные облака врезаются в память.

Как бы ни впечатляла эта технология, мне она не поможет.

Через час и несколько остановок автобус, прошипев пневматикой, оставляет меня одну в безжизненном оранжевом свете вокзала Ньюкасла. Воздух уже холодный, c реки Тайн тянет сыростью. Пахнет соляркой и мокрым бетоном. Мгновение я просто стою здесь, посреди чужого городе. Больше не дома. Я всё ещё могу вернуться.

У дальней стены стоит телефонная будка — одна из тех старых, красных, в которых страна едва поддерживает жизнь на случай перебоев со светом или чрезвычайных ситуаций. Я подхожу к ней рысцой и толкаю дверь плечом. Подступаю к нижнему аппарату. Он на месте — вот только сама трубка аккуратно срезана, осталась лишь одиноко болтающаяся спираль провода.

Я хмурюсь. Очаровательно. Казалось бы, муниципалитет мог бы и раскошелиться на антивандальные шнуры, особенно на крупной автостанции. Вздохнув, я зависаю в воздухе, чтобы дотянуться до человеческого аппарата. Снимаю трубку и тут же отстраняюсь: гудок не то чтобы громкий, но пробирает до костей, от него ноют зубы. Держа трубку на почтительном расстоянии, я набираю домашний номер.

Раздается два гудка — резких и пронзительных; они бьют по ушам, хотя я инстинктивно их прижимаю. Затем слышится мамин голос в записи: «Вы позвонили Эшвортам. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала». Ну конечно. Почти одиннадцать, она уже спит.

Раздается сигнал, и на мгновение у меня в голове — абсолютный вакуум. Нужные слова только что были здесь и через пару секунд всплывут снова, но прямо сейчас — ничего, лишь гудящая пустота, напоминающий мне о том, что я не вернусь.

— Это я, — произношу я, когда оцепенение проходит, с невольным дрожащим вздохом. — Я в Ньюкасле. Со мной всё в полном порядке. Просто хотела...

Треск помех. Короткий щелчок — и связь обрывается. По привычке проверяю окошко возврата монет. Пусто. Впрочем, логично, доходит до меня секунду спустя, и я со смешком краснею: этот экстренный телефон работает бесплатно. Пробую позвонить ещё раз — бесполезно, в трубке мертвая тишина, пропал даже жуткий гудок.

Я выбираюсь из будки и на мгновение замираю в оранжевом свете.

Что ж. Я хотя бы попыталась.

Неглубокая лужа у бордюра подёргивается рябью с неожиданным сине-зелёным отливом под резким светом натриевых фонарей. На долю секунды отражение пегаски в маслянистой воде словно становится выше, шкура её — иного оттенка, но вода успокаивается, и это снова я.

Я смотрю через пустынный вокзал на деревянную стену навеса для техники, серую от грязи и грибка. Там, над металлической скамьёй, виднеется когда-то яркое, но сейчас выцветшее пятно листовки. Она полуободрана, бумага разложилась от сырости, но символ узнаваем: угловатая, чёрно-красная эмблема Истинных Людей, и силуэт человека с винтовкой.

Я оглядываюсь. Вокзал пуст, только уборщик толкает перед собой широченную щётку вдоль платформы. Никто не смотрит. Я подхожу, тихо постукивая копытами. Листовка старая, слова ненависти смыты дождём и солнцем, но она есть. Как сорняк в трещине асфальта.

Я не прикоснусь к ней.

Вместо этого я сажусь, разворачиваю крылья и сосредотачиваюсь. Я собираю влагу из воздуха, из плотного городского тумана. Капля конденсируется на полуотодранном листке, за ней другая, ещё и ещё. Я даю воде впитаться, превращая хрупкую сухую бумагу в мокрую податливую кашу.

Затем толчок. Небольшой вихрь, не больше копыта, возникает из ничего. Он срывает промокшую бумагу, рвет её на серые нечитаемые клочки. Это не полное удаление. Грязная слякоть остается, мелкие следы чернил и клея, но эмблемы больше нет.

Ветерок затихает. Я выдыхаю, сама не заметила, как перестала дышать. И ощущение накатывает на меня. Липкое, мерзкое чувство, как будто грязь, которую я стёрла, оказалась размазанной по моей шерсти. Я отряхиваюсь всем телом, мои крылья непроизвольно трепещут, пытаясь стряхнуть это с меня.

Но мне нельзя задерживаться; впереди долгий полёт. Он мог бы быть и короче, если бы следующему автобусу из Ньюкасла не было суждено заглохнуть в паре миль от Оттерберна.

Я знаю, что он всё равно сломается, что ни делай, но всегда надеюсь: если я избегу катастрофы, не видя её своими глазами, то она и не случится.

А следующий автобус будет уже слишком поздно — на собственных крыльях доберусь гораздо быстрее.

Определённо, — думаю я, пытаясь придать себе уверенности. — Летать я умею вполне неплохо.

Я отворачиваюсь от навеса, выкинув из памяти листовку. Ньюкасл возвышается надо мной, кирпич и стекло, накрытые ночным небом.

Нужно выбрать некое символическое место для начала путешествия. Чтобы изгнать чувство вязкого страха. Что-то приметное. Высокое. Автовокзал — не то, я не хочу с него взлетать. Я оглядываюсь вокруг, игнорирую его приземистое здание и присматриваюсь к высоткам городского центра. Может, многоярусная парковка? Ещё лучше: высокая арка моста.

На самом деле в городе есть идеальный мост.

Немного отлетев на восток от автовокзала, я вижу его. Мост через Тайн. Гигант из выкрашенной зелёным стали, памятник старому миру, сияющий огнями, которые отражаются в чёрной, маслянистой воде внизу.

К вершине моста ведёт пешеходная дорожка, тонкая бетонная полоска, прилеплённая сбоку к гигантской стальной дуге. Мои копыта тихо цокают по бетону, их звук теряется за воем ветра и гулом города. Внизу тёмные воды Тайна отражают огни натриевых ламп как золотые осколки.

С каждым шагом наверх ветер крепчает. Он дёргает меня за крылья, хлещет моей гривой мне же по лицу. Он пахнет грязной речной водой и машинным маслом.

Встаю на маленькой смотровой платформе на самой вершине моста, стук сердца отдаётся в полых костях.

Ровно за час до полуночи моё путешествие по-настоящему начинается.

Я группируюсь, низко приседаю, чувствуя напряжение в задних ногах. Затем сильным толчком бросаю себя в пустоту. Мои крылья распахиваются, поймав ветер и встряхнув всё тело. Первые неловкие взмахи сливаются в ровный ритм, вознося меня над зелёными балками. Мост уменьшается внизу, становится похожим на игрушечную модель, обмотанную гирляндой.

Я лечу вдоль берега на северо-запад, затем нахожу огни Сенд-Джеймссского парка и к западу вижу огни трассы A696, которая уведет меня прочь из Тайнсайда.

Увидев Ньюкаслский аэропорт, я облетаю его вокруг. С башни сигналят, чтобы я убралась. Я знаю, что нахожусь в разрешённом коридоре, но не хочу им мешать.

Я лечу почти час, весь мой мир — это линия огней, без конца протянувшихся вперёд и назад вдоль чёрной асфальтовой реки. Не по прямой, а по тепловым потокам: так пытаюсь сохранить силы для предстоящего самого тяжёлого участка пути. Я никогда не пролетала больше сорока километров. Сейчас нужно пролететь семьдесят.

Иногда течения сносят меня с дороги, но возвращаюсь на курс. Высматриваю города. Огни Понтеланда проплывают справа, я продолжаю лететь вдоль реки.

Затем  сияющий в ночи голубой купол Нова Кориа — прощальной причуды эксцентричного миллиардера. Говорят, на ней занято множество пегасов. Говорят, в её подземных этажах размещены криогенные компьютеры по слухам, практически разумные, которые могут работать только в безупречных условиях температуры и влажности.

Чем бы ни были эти системы, полагаю, что если бы я пришла к ним с вопросом, они ответили бы мне точно и ясно. Как и «Верити» — и вряд ли намного лучше, чем «Верити».

Полночь проходит сквозь меня, начинается седьмое августа, мистеру Эдвардсу остаётся на один день жизни меньше. Мне тоже.

Где-то в это время, не долетая Оттерберна, я чувствую растущую усталость в костях. Моя сумка тяжелеет, ремни врезаются в бок. Поэтому в деревне я приземляюсь, решаю попытать удачу автостопом и минут через сорок или около того меня подбирает жёлтый кабриолет. На этой попутке и проеду до конца А68. Всё это время, особенно пока я стою на грязной обочине с крыльями слишком уставшими, чтобы даже парить, светло-синяя физиономия Хэйза — со слегка высунутым языком — стоит у меня перед глазами, и я отчётливо слышу: Я же говорил. Вздыхаю и оправдываю себя: я бы всё равно так и сделала.

Хорошо, что на самом деле сегодня мы не виделись. Иначе дразнилка была бы реальной, и прямо сейчас было бы намного хуже. Он милый, я вообще неравнодушна к земным пони, но иногда бесит до безумия. Не знаю, впрочем, воспоминание это или наоборот. Но дух противоречия реален, и только на нём я ещё держусь.

Ночь идёт своим чередом, и сам мир выглядит иначе, таинственнее. Облака расходятся, над горизонтом повисает огромная полная луна. Яркий свет льётся в окно машины. Водителю интересно, куда кобылка собралась одна ночью, он расспрашивает, кто я и откуда. Понимать его сложно из-за акцента — я честно пытаюсь привыкнуть, но уши просто вянут.

Дорога кончается за россыпью огней другого городка, Стейн-йетта. Шотландия отвергает большинство современных технологий, и этот запрет проникает даже сюда, на всё ещё английскую, южную сторону границы; отсюда человеческие машины дальше не едут. Я прощаюсь со своим милым попутчиком, который тоже навещает семью, и выхожу из машины. Он упорно отказывается брать деньги. Мне неловко, но он пожимает плечами:

— Ну, чуть крюк дал. Ну, б’нзин, но т ж лёгкая, кобылк-то. Х’рошего те полёта!

Он запомнил, что я не жеребёнок!

Это так приятно.

Он-то приехал. В отличие от него, мне ещё лететь дальше на отваливающихся крыльях. У меня сомнения что сил хватит хотя бы взлететь, но я должна. Я не могу останавливаться. Просто не могу. Ещё шесть километров до границы. Это пятнадцать минут, не больше.

Плоские равнины сменяются грядами холмов, которые вскоре вырастут в горы Шевиот. Ветер завывает в кустах боярышника — одинокий голос пустошей, который заставляет меня вспомнить о Кэти и Хитклиффе. Мой учитель английского, наверное, сказал бы, что я излишне драматизирую, но здесь, в темноте и холоде, кажется, будто ожил роман сестёр Бронте.

Воздух становится холоднее и острее. Он несёт запах мокрого вереска и сосен. Впереди, там, где узенькая дорога переваливает через холмы, видна маленькая кучка огней: Картер-Бар, пропускной пункт.

Я лечу вперёд, и вижу что сверху от луны откушен кусок. Четкая граница чёрной пустоты пожирает сияющее серебро. Точно: сегодня же затмение. Ждала его всю неделю, почему-то это было очень важно, и забыла. Слишком устала, чтобы думать об этом. Время растягивается, по краям глаз темнеет. Не менее получаса отчаянного, измождённого лета, возможно больше и…

…и, наконец, я вижу знаменитый каменный знак, чётко различимый на фоне облачного неба. Рядом с ним крепко сколоченный указатель «Fàilte gu Alba — Добро пожаловать в Шотландию». Я наклоняю крылья и снижаюсь, чтобы сесть перед ним. Незачем бесить охрану.

Приземистое, утилитарное здание стоит у дороги, его окна проливают резкий флуоресцентный свет на мокрый асфальт. Я приземляюсь, жёстче чем обычно, ноги не выдерживают посадки и мелко дрожат, и складываю измождённые крылья. Охранник, человек в толстой, тёмно-синей форме, выходит. Он, кажется, не удивлен, только устал. Я протягиваю удостоверение. Он разглядывает его при свете фонарика, его глаза задерживаются на момент — видимо, на той самой строчке. Он смотрит мне за спину, как будто ища сопровождающего. Кивает, протягивая карточку назад.

— Бизнес, туризм, мисс Эшворт? — спрашивает он безразлично.

— К родственникам, — хриплю я

Он кивает в сторону шотландской границы.

— Ладно. Идите, раз так. Учтите, над холмами гуляет ветер.

И я прохожу мимо каменного знака.

Воздух здесь другой — старше и спокойнее. Ветер, который только что был простым движением воздуха, доносит шепотки с тёмных гряд холмов. Охранник окидывает меня безразличным взглядом и возвращается в тепло своей будки, оставив меня в одиночестве.

И всё же, за ветром я ощущаю мирную тишину. Как будто из одного дома прибыла в другой, тихий, с приглушённым светом, в первых тенях ещё-не-совсем-утра, покинутый, но готовый принять меня. Как будто я путешественница, которая вернулась.

Мои крылья ноют от глубокой усталости. Мышцы вопят об отдыхе. Я замечаю маленькую лощину, укрытую от основных сил ветра рощей среди зарослей приземистого, скрюченного боярышника. Так себе убежище, но для меня сойдет. Я пикирую с наклоном, ноги мелко дрожат, и с благодарным вздохом сажусь отдохнуть.

Выуживаю из сумки один из маминых пирогов. Вдыхаю знакомый запах печеёной моркови и корицы. Откусываю, ощущая сладкий, насыщенный вкус домашнего овса, и запиваю глотком холодной воды. Тишина абсолютная, нарушаемая только ветром в ветвях боярышника и моим жеванием. Время уплывает незаметно, и вскоре меня от усталости начинает клонить в сон и с каждой минутой сильнее.

Тут я ощущаю это.

Поначалу ничего такого вижу и не слышу, но именно ощущаю — так же, как чувствую приближение грозы. Тонкое изменение в воздухе. Потепление. Не сырое тепло летнего дня, а сухой чистый жар, который исходит ниоткуда, разгоняя колючий холод ночи. Мои подкрылья ноют, и всё же не кажется, что это атмосферное явление.

Я перестаю жевать и поворачиваю ушами, сканируя темноту. Над вершиной ближайшего холма пульсирует мягкий свет. Цвета угасающих углей, насыщенный, мягкий оранжевый. Сначала думаю — в деревне пожар. Но свет не разгорается в дикое пламя. Он пульсирует, медленно и ритмично, как сердце. И вместе со светом доносится запах — озона и древних благовоний, прокалённого солнцем камня и чужеземных растений.

Любопытство борется с инстинктом, который кричит, что пора отсюда бежать. Но я слишком устала для бега, и тайна эта слишкам соблазнительна, чтобы проигнорировать. Я выползаю из укрытия, копыта бесшумно ступают по мокрому торфу. Выглядываю из-за сучьев.

Оно сидит на обветренном обломке гранита, существо из мифа, о котором… я не знала, что оно реально существует. Ничто не готовило меня к этому. Ни научные статьи, ни блоги пост-Волновой Земли.

Это птица, но назвать её птицей звучит как назвать сверхновую костром. Гигантская, больше любого орла, с перьями, сияющими чистым золотом, и хвостом как комета алого и фиолетового огня. Тело, сотканное из живых углей, пылающих без дыма. Ритм, который я видела, это биение гигантского сердца, посылающего волны сухого тепла сквозь заросли боярышника. Глаза — как расплавленная поверхность Солнца.

Феникс.

Я понимаю: он тоже меня видит.

Я оглядываюсь назад на границу — будка охраны всё ещё видна отсюда, там всё тихо, свет никого не потревожил. Желаю ему выпить чашку вкусного чая или чего покрепче, и хорошо поспать после его смены, убаюканным спокойным дыханием земли, которую он хранит.

Вереск тёмен, он не загорается от чудесного живого огня.

Я моргаю несколько раз. Всё ещё вижу феникса, ясно как днём, и лик луны, на который наползает тьма, слегка красный сбоку.

Видит ли его Земля?

Я выхожу и делаю первые несколько робких шагов к огню.

Ты не вернёшься, шепчет пустота в моей груди.

Значит, так надо, отвечаю я своей душе.

## Глава 6: Перед заходом луны

Феникс возвышается надо мной, более реальный, чем холодная ночь вокруг. Теперь, вблизи, сидя на камне, на который я взираю снизу, он не пытается казаться материальным, делать вид, что состоит из перьев и пламени. Я вижу мазки чистых цветов, бесчисленные оттенки оранжевого и фиолетового. От него исходит тепло, но я фокусирую магию и понимаю, что камень под ним, расцвеченный оранжевыми отблесками, не нагрелся ни на градус. Феникс где-то сбоку от реальности, в той стороне, в которую, кажется, только я могу смотреть. Как будто его нет для людей, и может даже для самой Земли.

Феникс говорит. Не произносит слов, они сами рождаются в той части моего разума, которая чувствует приближающийся дождь, которая чувствует перемену давления перед грозой. В моей внутренней метеорологической обсерватории, способной видеть будущее, — правда расцветает там, полностью сформированная, невозможная, но неотрицаемая.

Всё это — ужасная ошибка, Дочь Пепла.

Эти слова просто капля в океане смысла, стоящего за ними: всё это на самом деле значит всё — вся моя жизнь, мои друзья, Волна и войны, которые за ней последовали, тихая грусть Пола, рак, пожирающий изнутри мистера Эдвардса, все болезни, все раны, весь этот мир в его печальном состоянии, и та прекрасная ложь, которая делает его хоть немного переносимым.

Я не могу понять, в чём именно ложь, это ускользает от меня, сразу же забывается.

Ужасная ошибка — тоже нечто бесконечно большее, чем просто слова. Невероятное, невыносимое чувство вины и сожаления о полной боли и страданий Земле переполняет меня и уходит, потому что я не могу вместить его. Я понимаю, что плачу — слезами которые кажутся чужими, и которые на самом деле не принадлежат мне.

— Дочь Пепла? — спрашиваю я. — Я Эшворт. Роуэн Эшворт.

В Эквестрии тебя звали бы Эш Холд.

И снова, это не слова, это поток воспоминаний о непрожитом, о месяцах и годах под голубым небом, где нет голода, жестокости и болезней. Где каждая травинка вкусна и клещ не вцепится мне в кожу. Где каждая пони под присмотром любящих Принцесс.

Я вижу их несокрушимое великолепие как контрастные цвета — белый и радужный днём, синий в звёздной ночи. Их лица — нет, их лики — величественны и в то же время так близки. При всей их божественности... Я могла бы с ними выпить чаю, и это не было бы нарушением этикета.

Чужая память заглатывает меня, в отчаянной борьбе я вспоминаю про маму и Дилана — и вырываюсь. Со спутанными и оборванными мыслями, я цепляюсь за землю. За мою Землю. Автобус CK-900, где смогла отдохнуть. Свою битву с ночным шоссе, тянущую боль в мышцах крыла. За водителя, который подвёз меня до самой границы и не взял денег. Его имя Грэхам — фамилию я так и не запомнила.

Я знаю эти сказки. Прекрасное существо с холмов, которое зазывает тебя послушать; ты делаешь один неверный шаг и исчезаешь навсегда, или — если повезёт — вернёшься к старым могилам своих родных.

Меня ждут дома. Мне нужно домой. Как только выполню свою безнадёжную миссию — достану лекарство, чтобы чтобы Пьер Эдвардс мог продолжить жить.

Хочешь вернуться домой прямо сейчас? Врата Красной Луны открыты для тебя, Эш.

Видение снова раскрывается — белый замок на далёкой горе над зелёными холмами, крыши небольшого городка неподалёку, одного из многих, и в одном обязательно есть место для меня. Пони утончённы, прекрасны и ухожены. Пегасы с таким размахом крыльев, о каком мне только мечтать. Единороги, с рогами острыми как иглы, с глазами, сияющими неземным светом. Земнопони — рослые, могучие, великолепные.

Я не могу даже заткнуть уши. Феникс вещает через мою собственную магию. Через моё предвидение — но раньше оно говорило мне в основном погоду, а феникс вторгся в этот канал, чтобы донести своё послание.

Я не чувствую зла за его предложением. Он полностью искренен, приглашая меня домой, и так сложно отказать, потому что затмение скоро кончится и врата закроются...

Непокорность — это всё, что мне остается. Нужно разорвать связь. Я не сдамся так просто — ни за что и никогда. Если тебя подгоняют, значит, тебя хотят обмануть. Передо мной, несомненно, сид. Я не стану очередным наивным странником, павшим жертвой чарующего голоса с холмов.

Я хлопаю крыльями перед собой, в сторону феникса, и скатываюсь назад по холму, вниз и вниз — обдирая спину, бока и крылья. Песок и грязь набиваются мне в шерсть и гриву, я ударяюсь боком о выход гранита. От места удара начинает расползаться острая боль. Я разворачиваюсь и со страхом гляжу на тёмный камень. Нет, меня не проткнуло; только ободрало шкуру. Струйки крови стекают по бежевой шерсти. Боль — якорь, за который я цепляюсь, чтобы удержаться в своём мире.

И всё же любопытно, и я спрашиваю, тяжело дыша:

— Почему я? В мире же столько пони, которые заслуживают спасения.

Я знаю, что он меня услышит, невзирая на расстояние, но я надеюсь, что я сама услышу его не так хорошо.

Я готовлюсь выстоять перед новой волной чужих откровений, но в ответ приходит лишь простое, прямое понимание. Он так и сидит на высоком камне сполохом красок, но теперь видит мой отчаянный страх и почти шепчет по сравнению с тем что было.

Ты из рода Эш. В тебе подлинная кровь Эквестрии. Вернись в дом истинных предков, где тебе надлежит быть. К твоему народу: они ждали тебя всё это время.

— Я не могу бросить маму. — отвечаю я, моё горло болит от слёз.

Ей тоже место там. И твоему отцу. Их родители пропали в этой гибельной реальности из-за своего фатального высокомерия. Поспеши и прими правильное решение для твоей семьи. Врата Красной Луны не будут открыты вечно.

— Но не Дилану, я полагаю? Он мог бы быть моим братом, если бы не был человеком, знаешь ли. И не другим пони? — спрашиваю я, вставая на дрожащие копыта.

Нет, говорит он непреклонным тоном. Это звучит... почти как другое «нет», сказанное чиновником, который зафиксировал, что я всё ещё даже не подросток. Я встречаю семейство Эш, и потомков других несчастных исследователей, но не остальные миллиарды этого мира смерти. Впервые в мыслях феникса мелькает тень сомнения и удивления: Или ты хочешь сказать, что явилась сюда в час затмения не для того, чтобы отправиться домой, следуя фамильным указаниям? Если так, проси о другом, наследница крови Эшей.

Мои губы спеклись, будто я и не пила воду несколько минут назад, но феникс помогает мне собраться. Я отвечаю, кашляя, короткими торопливыми предложениями:

— Нет. Я даже не знала о тебе. Честно. И я не иду. Не сейчас. Будут ещё затмения. Это подождёт. Я ищу лекарство для умирающего человека, если оно есть в твоём идеальном мире, или покажи, где найти его здесь, на этой Земле, и срочно.

Я представляю высокую фигуру Пьера, его руки — небольшие, но такие ловкие с клавишами пианино, его веснушчатые щёки, робкую улыбку, раннюю седину, хотя ему всего тридцать один. Я посылаю эту мысль фениксу. Просто чтобы знал.

— Вот за это я была бы очень благодарна. Если нет, тогда можешь возвращаться в свою утопию. И оставь меня с проблемами моей планеты.

Феникс склоняет голову и посылает мне последнюю мысль и эхо неодобрения.

Глупость. Но пусть будет так.

Я собираю всё непокорство и гнев, встаю на копыта и широко распахиваю крылья, глядя прямо в глаза.

— Глупо или нет —это мой выбор. Поговорим через год. А теперь — покажи мне.

Феникс без разбега срывается в полёт, невесомый и быстрый, и без его света я понимаю, как вокруг темно. Яркая точка летит над полем, освещая землю внизу, между холмами, на север к приземистым ночным домам. Сюда, доносится мысль, и феникс исчезает.

На мгновение я остаюсь наедине с ветром, пульсирующей болью в боку и ощущением холодной грязи на шерстке. Фантомная память о волшебной стране — Эквестрии, как феникс назвал её — остаётся, тоска о потерянном доме, которого я никогда не знала.

Я заставляю себя встать, ноги трясутся. Рана в бедре отзывается резкой болью и возвращает меня к реальности. Я измазана в собственной крови, тёмной в тусклом свете лунного затмения, бежевый мех испачкан. Феникс указал на север, в сторону далёкой горсти жёлтых огней, которые выглядят как звёзды, что рассыпались меж двух холмов. У меня есть цель.

Бег превращается в неуклюжую, мучительную борьбу с жёстким вереском. Красный лунный свет, проходя сквозь тень затмения, начинает играть со мной в прятки. Туман, поднимающийся над торфяными топями, кажется пыльно-фиолетовым. Краем глаза я замечаю другие огни. Из глубокого мха поднимаются маленькие бледно-бирюзовые всполохи — блуждающие огоньки. Они холодно гудят, и от этого звука ноют края моих крыльев. Огоньки танцуют, маня меня к тёмным болотам, прочь от искр, оставленных фениксом.

Мне нужно выбрать. Я закрываю глаза и пытаюсь нащупать цвет грядущего времени. Бирюзовый ведёт к будущему из ледяной воды и тишины, которой нет конца. Там я не совсем умираю, но мой путь истончается, а затем и вовсе растворяется в плоской, недвижной, неглубокой воде; я превращаюсь в недописанную песню, чей последний, незавершённый аккорд звучит мирно, но тает в затхлом воздухе. Оранжевый ведёт к тропе — крутой и неровной, но пахнущей древесным дымом и растёртым розмарином. Она куда реальнее, хоть и полна боли и лишений; и на этом пути я вижу единственный шанс исполнить обещание, хотя вскоре дорога начинает петлять и погружается в беспросветную, голодную тьму.

Я выжидаю удар сердца, чтобы сделать выбор, и иду на оранжевый.

Когда я выбираюсь на гребень последнего холма, огни обретают очертания настоящей деревушки — скопления камня и сланца, примостившегося в укрытом от ветра углублении под склоном. Но на самой её окраине я замедляю шаг. Четыре маленьких каменных домика с соломенными крышами стоят здесь, в авангарде, поодаль от главной улицы — словно порог между дикой пустошью и живым селением за ними. Они похожи на древние валуны, решившие отрастить себе печные трубы. Я направляюсь к ним рысцой, жадно и хрипло хватая ртом воздух

Я смотрю на первые три двери. Моё предвидение отшатывается от них: одна отдаёт железом и старыми тайнами, другая — домом, опустевшим сотню лет назад, а третья — тоскливой тишиной, лекарствами и лихорадкой, что хоть и прервалась в своё время, но совсем не так, как хотелось бы. Я не трачу силы на стук. Я поворачиваюсь к четвёртому коттеджу — здесь воздух кажется плотным, надёжным, привязанным к самой земле. К камню жмётся заросший клочок сада, и от прильнувших к земле растений в остывающем ночном воздухе разливается смесь запахов — резких, пряных, горьких.

Мне даже не приходится стучать. Прежде чем моё копыто касается рассохшегося дерева, дверь со скрипом отворяется.

Ко мне выходит кобылка-земнопони. Совсем не как те пони из видения. Она кажется вытесанной из того же гранита, что окрестные холмы, крепкая и сильная, со шкурой цвета мокрого сланца. Её тёмные прямые волосы переплетены чем-то, отчётливо напоминающим мох с мелкими сучьями. Её глаза, бледно-жёлтые, выглядят старыми и мудрыми. От неё пахнет мокрой землёй, толчёными растениями и дровяным дымом.

Она глядит на меня, задержавшись взглядом на ободранном боку и измазанной в грязи шкуре

— Стр’нных г’стей Огнептица приводит, — говорит она низким голосом. — Захди, п’куда н’смрть не задубела.

Не дожидаясь ответа, она разворачивается и уходит в дом. Я, помедлив, хромаю за ней, в тёплый, полный запахов воздух. Единственная комната завалена вещами, но чиста, связки трав свисают со стропил, теснятся в горшках и банках по полкам. Большой чёрный котёл бурлит на трескучем огне из вереска, наполняя комнату остро и сладко пахнущим паром.

Кобылка кивает на низкий стул.

— Сядь. Я Элспет Моссмэйн.

Она достает деревянную миску с горячей водой и чистую ткань. Когда она осторожно трогает мою рану, я поначалу дёргаюсь, но её касания аккуратны.

— Я... Я Роуэн Эшворт, — запинаюсь я. — Пытаюсь добраться до гор Куиллин на острове Скай, найти мою тётю, Сирин Спарк. Мне нужно зелье, чтобы побороть смертельный рак. Пожалуйста. Он хороший человек. Его жену это просто убьёт.

Элспет медлит, смотрит куда-то вдаль.

— Сирин Спарк? Да, я ведаю это имя. Высокого рода особа, это уж точно. Истинный чародей звёзд и роз. У т’кой найдутся и книги в серебре, и идеи, о к’ких мне и не мечталось. Коль ищешь путь п’лучше, магию п’чище — тогда тебе к ней.

Она вздыхает — звук точно ветер в старых соснах — и указывает узловатым копытом на окно, где висит тяжёлая багровая луна.

— Да только до Ская две сотни миль холодных пустошей да солёных вод, милая. У тебя сил не осталось и на милю полёта, а ветры над Кайлом тебя просто в клочья порвут. Может, у Сирин и есть ответ п’лучше, да только в этой комнате её ответа нет. Можешь гнаться за призраком чародейки до сам’го побережья, но пр’будешь слишком поздно. Ты хочешь п’вернуть вспять реку у сам’го моря. Нет т’кой власти ни у кого из земнорождённых, будь то пони или человек.

Моё сердце сжимается:

— Значит, всё? Всё это было зря?

— Я эт’го не г‘врю, — поправляет она, глядя в бурлящий котёл. — Красная луна откр’вает пути, юная кобылка. Ут’нчает завесу. Лек’рство от окончательного распада тела… в эт’м мире ты его не найдешь. Но для облегчения души? Бальзам для духа? Эт’ я могу. Он сгладит боль, приглушит страх. Подарит сколько-то восходов в мире и покое.

Это не лекарство, но хоть что-то.

— Что для этого нужно? — спрашиваю я с искрой робкой надежды.

— Лунный лепесток, что цв’тёт только в эт’ ночь, и сердце вереска, — говорит она, кивая на сад. — Каплю твоей крови, данную по своей воле, от одной жизни — другой. Ты сёдня удачно. Судьба ведёт тебя.

Вместе мы идём в её странный сад. Я собираю бледные, блестящие цветы, пока она обрывает самые фиолетовые побеги вереска. В доме она толчёт растения в кашицу в каменной ступе, двигая пестом в медленном упорном ритме. Протягивает мне прозрачный фиал. Я ковыряю в ране иглой с её стола, и капля моей алой крови падает в фиал. Она клубится в прозрачной жидкости, нацеженной из котла, как маленькая туманность. Элспет добавляет растительную кашицу, и содержимое фиала начинает сиять мягким, тёплым светом, затем тускнеет до мерцающего уголька.

Снадобье готово. Я смотрю на маленький фиал, осязаемый кусочек магии, но на сердце у меня тяжело. Это ещё немного времени. Лёгкий уход. Это облегчение, но не то чудо, которое я искала.

— Спасибо, — говорю я. — Я... Я не могу задерживаться. Может... Вы можете отправить зелье почтой?

— Ага, — кивает Элспет. — Почтальон прилетит в пятницу. Давай мне имя и адрес. Я отправлю.

Я гляжу на неё. Ей, кажется, можно доверять, но…

— Нет, не дам, ни имя, ни адрес. Напишу их сама. Я отдаю тебе бумагу, но не чернила, и не то, что написано этими чернилами.

Это же достаточно безопасно. Так ведь? Она смеётся и кивает.

Я стараюсь не сломать карандаш, держа его в зубах. Он громко царапает бумагу.

Мистеру П. Эдвардсу

14 Синдер

Дарлингтон

Графство Дэрхем

DL1 3PT

Отдав это ей, я спрашиваю:

— Но этого мало. Есть ли что-то получше? Феникс... говорил о другом мире. Там есть магия сильнее этой?

Я знаю что шансов никаких. Но обязана спросить.

Взгляд Элспет мрачнеет. Она глядит в маленькое окошко, на красную луну над холмами.

— Есть, — отвечает она медленно. — Но магию в бутылку не нальёшь. Единороги старых мест. Некоторые были там до того, как появились пони этих, не прошлых дней.

— Где они? — решительно напираю я. Дыхание перехватывает.

Она указывает копытом на север, между тёмных гряд холмов.

— Там, за тремя холмами, долина, где камни шепчут и ручьи текут назад. Ты найдешь её только когда завеса тонка. Когда луна кровоточит. — Она глядит на меня, её светло-жёлтые глаза слегка светятся, в её тоне мрачное предупреждение. — Но луна садится — и врата закрываются. Если идёшь, иди сейчас. А деньги давай мне, — низким ровным голосом. — Честная плата за мою работу. И... те места не любят холодного железа. С этими монетами не пройдёшь.

Я перевожу взгляд с фиала успокоения в её копытах на тёмные холмы снаружи. Луна всё ещё отчётливо красная, но неуклонно движется к горизонту. Пора выбирать.

Эхо обещания, данного себе в тишине моей комнаты, отзывается в моём разуме. Я помогу мистеру Эдвардсу.

Нет у меня никакого выбора. Малое зелье обещано, но теперь я должна целиться выше.

Я выворачиваю сумку, вытряхивая монеты на стол.

Я вспоминаю о фонаре Дилана. Он, без сомнения, тоже сойдёт за холодное железо. Может, не буквально, но не думаю, что сталь понравится духам. Лезу в сумку, чтобы расстаться с ним, и в тот же миг понимаю: если я оставлю его здесь прямо сейчас, меня застрелят, и я останусь истекать кровью на ледяном бетоне.

— Я не могу уйти без него, — я протягиваю ей маленький, но тяжёлый цилиндр. — Но это железо. Ты не могла бы?..

Элспет прицокивает языком и быстро выхватывает его зубами прямо с моего копыта. Она плотно заворачивает его в лоскут толстой вощёной кожи, накрепко обматывая грубой бечёвкой.

— Спрячь поглубже, — ворчит она. — И чтоб ни единый его отблеск не коснулся их воздуха.

Я заталкиваю его обратно, так глубоко, как могу.

— Спасибо тебе, Элспет. Пожалуйста, черкни ещё на Мидоу-Стрит, 4, в том же Дарлингтоне, что я была у тебя этой ночью. Что у меня всё в порядке. — говорю я и поворачиваюсь к двери. Боль в моём боку, утихнув, теперь всего лишь тупо ноет.

В любом случае, нужно бежать в лунный закат.

## Глава 7: Платой станет реальность

Я замечаю это издалека — земля впереди слегка подсвечена красным. Между трёх холмов лежит небольшая продолговатая каменистая лощина. Воздух внутри неё мерцает. Подходя, я вижу ручеёк, что втекает в неё вверх по склону. Подхожу ближе, ложусь и окунаю в воду кончик крыла. Да, он определённо течёт вверх.

Лунный свет искажается над лощиной, как будто проходя сквозь стекло.

Врата открыты. Теперь, когда я видела Эквестрию, мне, наверное, уже не стоит удивляться порталу в неземное. Но он всё ещё восхищает. То, что показал мне феникс, тем более. Хотя прямо сейчас, настолько усталой, наверное, не стоило бы слишком сосредотачиваться, заглядывать слишком глубоко в эти видения. Но изнеможение разливается по моим мышцам, сон обволакивает, и мой разум переключается на видения сам.

Они были такие прекрасные! До боли. То немногое, что я увидела, — лишь кусочек их мира, но он был прекрасней, чем всё, что я видела на Земле. Может быть, прекрасней, чем всё, что Земля когда-либо сможет мне предложить. Прежние поколения землян успели угробить климат, прежде чем наш голос был услышан. Они умерли и оставили гибнущий мир нам в наследство — у них хватило совести умирать, оставив после себя такое. Теперь мы медленно, но верно перегреваемся, дышать с каждым годом становится всё тяжелее, океаны поглощают побережья по мере таяния ледников. Земнопони могут сделать лишь очень, очень немногое, чтобы заставить хоть как-то родить прогоревший песок и сухую, отравленную кислотами и солью почву. Особенно когда столько пони занято на военной службе, и именно земнопони чаще всех забирают в армию. Даже в эти десятилетия относительного мира.

Я читала «Дверь в стене» Уэллса. Пару раз пробовала галлюциногены с Полом. И всё же…

Я буду свободна и от страданий, и от долга. Эти пони… такие прекрасные, их жизнь наполнена смыслом, они счастливы. Феникс сказал, что в волшебном мире меня ждёт любящая семья. Сердце шепчет, что жить в одном мире с Принцессами — само по себе благословение. Разве не так говорят сказки? Разве не должна я следовать своей судьбе? Стать кем-то, будучи здесь никем?

Там меня ждёт дом. Самое худшее в разговоре с фениксом было то, что всё это — правда. Видения не пытались меня обмануть — ни в малейшей детали.

Я ведь никогда этого не забуду?

Подумаю об этом снова, обещаю я себе, когда-нибудь потом. Сейчас — у меня моя миссия.

Зачем ты страдаешь, ради какой цели? тихо спрашивает Эквестрия у моего измученного разума, и я должна быть не менее честной, чем мир зелёных холмов и чистых небес.

Я слишком устала чтобы обманывать себя — или отрицать, что, кажется, эта мысль пришла снаружи. Отшелушиваются слои того, что мне хотелось бы о себе думать.

Дело не в клятве; я никогда не держалась за свои обещания так крепко, как хотела бы, чтобы об этом думали другие,

И даже не в том, что я должна спасти Пьера. Конечно, я знаю его, мы виделись меньше недели назад, пони легко привязываются к людям, но даже это не настоящая причина…

И остается голая правда:

Я чувствую себя бесполезной. Я для людей что-то вроде котёнка, или живого домашнего климат-контроля.

Так думаю я — и, как я чувствую, ответ принят с добром и пониманием на той стороне. Медленно думаю снова. Так ли должна я идти через портал? Я всё ещё могу отправиться к тёте, как планировала. Я пролетела треть пути, хотя немного отклонилась в сторону.

Я знаю, что тётя мне не поможет, но не потому, что не попытается. Никто на Земле не поможет. Элспет это ясно сказала. Искать помощи у Сирин Спарк бесполезно, и я это знаю. И всё же совсем другое дело — не попытаться вовсе.

Мышцы сдаются, сон наползает, я встряхиваю головой, поднимаюсь и вглядываюсь в мерцающий воздух.

Что если я пройду и окажусь в Эквестрии? Хватит ли у меня решимости там?

Я делаю глубокий вдох и прохожу сквозь непрозрачный красный вихрь.

Как будто пройти сквозь водопад. Я хватаю ртом холодный воздух, чувствую давление в ушах, и секунду спустя — я на иной стороне. Сонливость отступает, отогнанная прилипчивым острым запахом, вроде амииака, что просачивается сквозь ноздри в мой ум. Я встряхиваюсь и чувствую себя куда бодрее.

Мир на той стороне всё ещё напоминает Шотландию. Те же гряды холмов, заросшие низкорослым вереском, огромное, усыпанное звёздами небо. Но всё чуть более отчетливое, цвета глубже, запах сосен и мокрой земли сильнее. На небе нет облаков, и моё погодное чувство в замешательстве — как будто здесь и вовсе нет погоды. Лунный свет словно притягивается к древним стоячим камням, рассыпанным по лощине, те отвечают мягким красноватым сиянием.

Я бегу галопом, и за очередным холмом нахожу кое-что, или, точнее, кое-кого.

Там — пони. Маленький табун в центре лощины. Единороги, чьи рога отражают красный свет, но не те единороги, что в видениях Эквестрии. Приземистые и крепкие, цветов гранита, мха и торфа. Их гривы прямые и нечёсаные. Через мгновение они замечают меня.

Глядят неприветливо и подозрительно. Крупный седой жеребец с рогом, похожим на кручёную дубовую ветвь, выходит вперед, наклонив голову.

— Соседи осмелели, ходят средь нас в столь неубедительном обличье, — говорит он, его голос как низкий рокот перекатывающихся камней. — Какое коварство ты затеваешь, творение недоброй магии?

Моё сердце сбивается с ритма. Ну конечно. В месте настолько скрытом одинокая пони в глухой ночи это явный шпион.

— Я не одна из них, — нервно прочищаю горло. — Я Роуэн Эшворт. Я прибыла из… снаружи. Из Дарлингтона. Из Англии.

Жеребец фыркает, выпустив в холодный воздух султан пара.

— Слова лишь ветер. Соседи — мастера обмана и фальшивых обличий. Покажи нам правду, которую нельзя подделать.

Какую? Мое удостоверение в сумке, но кусочек пластика здесь ничего не значит. И тут боль в боку напоминает мне о недавнем падении. Боль, за которую я, как за якорь, удержалась в этом мире. Это подойдёт. Морщась, я поворачиваюсь к ним разодранным боком.

— Разве у народа холмов идёт кровь? — мой голос дрожит. — Разве волшебную плоть может ранить обычный камень? Вот моя кровь. Я такая же настоящая, как и вы.

Пони перешептываются. Седой жеребец осторожно подходит и нюхает рану. Слегка расслабляется. Кровь — это железо; и пахнет железом.

— Нет, — заключает он, его взгляд мягчеет, в нем мелькает сочувствие. — Поистине, нет. Прости нашу осторожность. Мы живём в мире с духами этой лощины, но это мир высоких заборов и глубокого недоверия. Их немного, но они древние, и их причуды опасны. — Он оглядывает меня. — Ты ранена и ты в отчаянии. Зачем ты искала это место в эту ночь, когда завеса тонка?

Надежда, светлая и хрупкая, просыпается огоньком в моей груди.

— Я ищу лекарство. Настоящее. Для человека, умирающего от болезни. Ваша магия… в ней должно что-то быть.

Он глядит мне в глаза, и несколько секунд я кажусь себе прозрачной, неспособной спрятать от него секреты. Я открываюсь ему, в отчаянии, как он и сказал, и надежде. Открываю мои страхи, мою жизнь, саму себя.

Всплывает яркое воспоминание — Пьер, каким я видела его неделю назад, в первый день школы. Он стоит перед глазами, как живой, поверх настоящих шотландских холмов в этой ночи: улыбаясь, идёт рука об руку с миссис Эдвардс. Он уже знает про диагноз, но не показывает этого.

Воспоминание исчезает, и единорог медленно качает головой.

— Ты борешься не с болезнью. Мы тебе не поможем. Твоими глазами я видел —  его жизнь подошла к концу. Его нить оборвалась. Мы — хранители жизни, дитя, но не хозяева её. Мы были здесь до Волны. Мы лелеяли землю. Мы можем срастить сломанную кость или успокоить воспалённый ум. Но то, о чём ты просишь… обратить вспять, когда тело поглощает себя… такая сила у тех, кто творит миры, не у нас. Мы не можем ни снадобьем, ни заклинанием дать твоему другу новую жизнь, он прожил отведённый срок. Мне жаль.

Это бьёт больнее, чем когда-либо били люди. Конец. Всё было зря. Слёзы наполняют мои глаза, горячие и колющие.

— Понимаю, — шепчу я, чувствуя, как слабеет воля. — Спасибо за честный ответ. Но погоди… отведённый срок? Нить? Ему всего тридцать!

Единорог кивает:

— Я вижу это ясно. Дело не в длине нити, но в качестве. И в лезвиях, что могут её рассечь.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти; мои ноги кажутся свинцовыми, тяжелее, чем когда-либо в жизни. Слова единорога мало меня утешают, а для миссис Эдвардс в них будет и того меньше проку. Но пока я иду, во мне вспыхивает последняя искра моего внутреннего огня. Элспет сказала, что Сирин — чародей. Здешние пони могут называть себя «хранителями жизни», но в них нет моей крови. Они меня не знают. Я покину эту лощину, говорю я себе. Я найду путь на Скай. Я доберусь до тёти Сирин, даже если мне придётся измерить шагами каждый дюйм Нагорья.

Я ускоряю ход, направляясь к мерцающей алой завесе, отмечающей выход. Я уже почти там, почти в мире, где смогу хотя бы двигаться вперёд — и воздух, сам воздух передо мною, перестаёт быть живым.

Это не просто холод. Крыльями я чую невозможное: воздух вокруг мгновенно теряет лётность, он плотен и неподвижен. Давление падает так резко, что в ушах звенит, а в костях, привыкших читать малейшие капризы неба, разливается стужа. Как будто бы нет больше жизни в самой атмосфере.

Из тени стоячего камня раздаётся голос — шуршащий, точно шелест сухого терновника на костях земли.

— Маленькая кобылка желает поторговаться с бренностью.

Я замираю. Выход прямо передо мной, но чтобы дойти до него, надо пересечь дыхание... не зимы даже, но самой смерти.

Это не может быть так плохо, как кажется, но все мои инстинкты кричат, что шаг вперёд — и я погибну, стану ледяной статуей на самом краю лощины.

Я застываю. И вижу, как из теней складывается фигура. Её почти нет — только марево, дымка, напоминающая по форме непропорционально искаженную пони. Конечности длинные и тонкие, рог — как искорежённый обломок дымчатого кварца, глаза — колодцы бездонной тьмы.

— У тебя нет того, что мне нужно, — говорю я безразлично. Холод пьёт саму мою надежду, к которой мне больше нет пути. — Мне нужно спасти мистера Эдвардса.

— Нужно? Нужда — это то, чем связывают себя смертные. Мы не предлагаем то, в чём ты нуждаешься, — шепчет сид ровным гипнотическим голосом. — Мы предлагаем то, что ты хочешь. Мы не сращиваем сломанное. Мы предлагаем иной путь. — тень наклоняет голову неестественным птичьим движением. — Ты слышала зов иных мест, не так ли? Эквестрии?

Моё тело застывает.

— Феникс говорил мне о ней.

Смех сида звучит как сухие листья, шуршащие по камню.

— Ах-х, огнептица. Посланник, оставленный, чтобы доставить тебя в страну миленького блеска и фальшивого порядка. Золотую клетку, называемую домом, — холодное презрение сида физически ощутимо, — Но в птичьих сказках есть частица правды. Говорят, что в Эквестрии тело — лишь сосуд, его можно размягчить и вылепить заново.

— Что ты хочешь сказать? — говорю я, стараясь не дрожать.

— Твоего человека невозможно исцелить, — шипит сид, — не рак, так что-то другое покончит с ним. Но стал бы он пони, он начал бы жить сначала. Заново, лучше, чем в ветшающей тюрьме двуногой плоти.

Намёк повисает в воздухе, мерцающий и прекрасный. Если бы Пьер Эдвардс превратился…

— Ты можешь отправить меня туда? — Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться.

— Дорогу в то место не так-то легко отыскать на Земле. Ты уже упустила свой шанс, — в голосе существа звучит нотка разочарования. — Но можно направить тебя к тем, кто знает иные двери, в срок достаточный, чтобы взваленный тобою на себя долг мог быть исполнен.

Мои мысли несутся вскачь.

— Чего ты хочешь за это? — спрашиваю я. Я читала достаточно сказок, эти существа не помогают бесплатно.

Сид улыбается, хотя у него нет различимого рта — тени неуловимо искривляются.

— Платой станет реальность. — тень наклоняется ко мне, интимно шепчет в ухо. — Три дня твоей жизни. Начиная с этого момента; твоя радость, твои слёзы, твоя усталость, любовь и надежда, твоя магия — всё, что составляет твою жизнь на этот срок.

Я осторожно обдумываю. Мой ум снова затуманен после той ясности, которая наступила, когда я вошла в это место. Я пытаюсь думать. Я помню сказки. Я должна бороться.

— Нет, — говорю я. Непрерывно меняющаяся фигура существа застывает. — Это написано дымом. Если мы хотим договориться, будем писать чёрным по белому. Вот мои условия.

Я глубоко вдыхаю.

— Первое: чего я хочу от вас. Вы дадите мне нечто осязаемое — зелье, артефакт или заклинание, — что будет иметь ровно один эффект: даст человеку Пьеру Эдвардсу возможность, с его согласия, попасть в Эквестрию и превратиться в пони. Трансформация должна превратить его в здорового пони, сохранив его воспоминания и личность, насколько возможно. Те же условия для его жены. — выдыхаю. Вижу лазейку и спешу закрыть её, борясь с усталостью. — Магии должно хватить на обоих людей, но не чрезмерно. У них должен быть выбор, принять трансформацию или нет.

Переливающаяся тень сида неподвижна, теперь его шелестящий голос шипит, как сыплющийся песок.

— Какая милая точность. Какая дерзость для столь жалкого существа — требовать чуда в упаковочке. — В его шёпоте слышится веселье. — Но твои слова показывают непонимание нашей природы. Мы не возимся с материальным, кобылка. Мы не куём ключи; мы лишь указываем на замок. Я не могу дать тебе вещь, мы не создаём их в нашем мире. И врата тоже не в нашей власти.

— Однако, — продолжает шептать тень, отчего у меня возникает отчётливый образ балансирующих весов, — твои условия выражают слабую тень искусности договора, и, поскольку это очаровательно, я подправлю своё предложение. Я не отведу тебя к тем, кто может знать дорогу. Я направлю твои копыта на единственный верный путь к тому, кто держит ключи от того, что ты ищешь. Никакой двусмысленности, если только у тебя хватит сил не сойти с пути.

Мгновение я обдумываю.

— И ещё. О моей плате. По истечении срока направь меня в Англию. В Дарлингтон.И оставь меня там. И пока ты... катаешься, не навреди ни одному земному существу, ни пони, ни человеку. Ни лично, ни через меня. Хорошо? Тогда я вручу тебе моё тело на семьдесят два часа, по английским солнечным часам. Но я должна оставаться в нём же. Я должна видеть то, что ты видишь, и слышать то, что ты слышишь, как пассажир.

— Это неприемлемо, в той части, где ты остаёшься. — говорит тень.

— Почему?! — выпаливаю я гневным тоном. Я чувствую как в мой голос снова вползает страх.

— Носитель с тобой внутри — несовершенный инструмент, — поясняет сид тоном учителя, наставляющего нерадивого студента. — Твоё сознание, ты сама, привязана к этому миру. Оно будет сопротивляться, пусть и пассивно. Чтобы ходить моими тайными путями, чтобы быть незримым, носитель должен быть свободен. Как ветер, не знающий, откуда и куда он дует. Чтобы мне полностью обжиться в твоем теле, тебя в нём быть не должно.

Существо чувствует мои сомнения. Оно говорит не спеша, с необычным сочувствием

— Такова сделка, юная кобылка. Единственный настоящий путь к твоему чуду. В обмен на три дня, когда я буду в полном праве обитать в твоей оболочке. Безопасность всех, кого ты требуешь защитить, твоё безопасное возвращение в тело, обещание не причинять вреда земным созданиям в точности так как ты это сформулировала, твоё возвращение в Дарлингтон, будут исполнены честно и без обмана.

Я гляжу в бездонную тьму на месте её глаз. Водоворот бесчисленных оттенков белого, серого и абсолютно чёрного, кажется, поглощает и впитывает свет.

Страх ощущается физически, как ледяной осколок в груди. Но мысль о том, чтобы вернуться домой с пустыми копытами, предстать перед миссис Эдвардс ни с чем, кроме оправданий, — такого я вынести не могу.

Мой голос — шёпот, который я с трудом выдавливаю из глотки, но я выговариваю себе ещё немного страховки:

— Если через семьдесят два часа я вернусь в своё тело, в безопасности, за это время не пострадают ни мои связи с друзьями, ни тело, ни разум, и ты, вернув мне всё, что взяла на время, вернёшься сюда, быстро, и здесь останешься…’

Я чувствую, что совершаю ужасную ошибку. Но я не могу принять поражения. Дойду до конца, каким бы он ни был.

Я делаю ещё несколько выдохов и вдохов перед терпеливо ждущей тенью. И когда я снова заставляю глаза сфокусироваться, мои слова звучат ясно —  по крайней мере, на это надеюсь:

— Тогда я согласна.

Сотканная из теней конечность существа тянется ко мне.

— Твои условия приняты. Сделка заключена.

Прости, Люси, отстранённо думаю я. Кажется, ты всё же не получишь открытку из Шотландии.

Она касается моего лба. Ощущение не холода, но внезапной необратимой потери. Моё сознание, моё бытие гаснет как свеча в буре. Я чувствую, как меня опустошают и стирают.

Моя последняя мысль не страх, но мольба без слов.

Мама—

Затем — ничего.

## Глава 8: Три дня спустя

Вода. Противная морось, от которой шерсть промокает насквозь. Дождь прибивает гриву к голове, бежит вниз по спине холодными каплями.

Я измучена. Не устала, а именно измучена, как будто пробежала много часов без отдыха.

В каком-то смысле именно это я и делала, так?

Я пытаюсь поднять голову, и мир наклоняется в ответ. Я лежу на боку в мелкой луже. Сумка прямо подо мной, она промокла бы, если бы не вощёная ткань. В мою щёку впивается асфальт,  холодный, потрескавшийся и острый. Вода в луже блестит от радужной бензиновой пленки.

В луже, кроме бензина, отражается ещё одна радуга, но я поначалу не воспринимаю её. Она похожа на разбегающиеся жилки в витражном стекле.

Я встаю. Неловко пошатываюсь, обнаружив, что мой центр тяжести поменялся, — и это очень нехорошо. Через мгновение меня охватывает страх.

Потому что с моими крыльями что-то очень сильно не так. Я пытаюсь вытянуть крыло и согнуть его. Слышу чужеродный, тихий хруст, как будто сухие листья скребут по стеклу.

Я медленно оглядываюсь через плечо. Движение это даётся мне нелегко, и кольцо ужаса вокруг моего сердца сначала расширяется, а потом сжимается в точку, вцепившись острыми зубами, как только я вижу это.

У меня четыре прозрачных стрекозиных крыла. Они гигантские — не менее сорока четырёх дюймов в длину. Из стеклянистого кружева, которое улавливает этот скудный свет и разбивает на дюжины маленьких радуг. Абсолютно чуждые — очевидно, прощальный подарок к сделке. Я чувствую, как набухают горячие слезы, и плачу — третий раз за свою жизнь я чувствую себя осквернённой. Третий и худший.

В этот момент я осознаю нечто ещё более ужасное: я больше не чувствую погоду: ни сейчас, ни будущую. Ничего. Я не знаю, когда кончится этот дождь. Не могу ощутить атмосферное давление. Пытаюсь сосредоточиться и не чувствую ничего.

Я пытаюсь сильнее. Ещё. И ещё. Плачу в отчаянии, нащупываю что-нибудь, хоть что-нибудь…

…и нахожу что-то на самом дне. Слабую искру, такую тусклую, что я даже не пытаюсь ею воспользоваться. Значит я не лишилась магии, я только высосана досуха. Опустошена. Чем бы ни занималось чудовище, оно израсходовало мою магию до последней капли.

Я пытаюсь взлететь. Как ни странно, крылья меня слушаются. Они раскрываются с тем же треском, превращаясь в четыре узкие плоскости, раскидывая каскады радуг на непрекращающийся дождь, всё так же моросящий с низкого серого утреннего неба.

Я делаю взмах… и не взлетаю. Только чувствую, как меня болезненно дёргает за плечи. Той магии, что во мне осталась, недостаточно для полёта.

Оглядываюсь вокруг, сложив крылья.Их кончики заходят далеко за основание хвоста.

Я иногда помогала маме с сортировкой почты, так что знаю город хорошо, но где точно я сейчас — не пойму. Какие-то склады или гаражи. Одинаковые стены ржавой жести и грязного бетона. Полустёртые лого транспортных компаний: красный GXO, синий Northern Network Logistics. Сетчатый забор со спиралью колючки поверху между дорогой и безлюдными погрузочными терминалами. Если бы только я могла взлететь, то сориентировалась бы быстро. Несколько белых стрелок на полу предлагают путь: они ярко выделяются, указывая на высокую, тяжёлую дверь. Она закрыта.

Мне нужно выбраться отсюда. Я знаю примерное направление — мой дом к юго-востоку от Дарлингтонской промки. Гляжу наверх, и отмечаю, с какой стороны облака лёгким блеском указывают мне рассвет.

Тень обещала мне «верный путь, если только у меня хватит сил не сойти с него». Значит, здесь — первое испытание моих сил.

Я вернусь домой.

Ходьба — это пытка, к которой я не готова. Четыре чужих крыла постоянно напоминают о себе. Они шевелятся с каждым шагом, их сухой шелест контрапунктом сопровождает цоканье моих копыт по асфальту. Они издают звук осенней листвы, умершей и хрупкой, не пегасий, не небесный звук.

Промышленный парк — настоящий лабиринт. Нахожу полустёртую дорожную разметку, иду по ней. По ней я понимаю, что рядом с кольцевой развязкой. Я пытаюсь держаться прямой линии, но все эти склады и сараи совершенно одинаковые. Грузовик проносится мимо, обдав меня стеной воды и промочив до самых костей. Водитель, человек с усталым лицом, притормаживает, проезжая мимо, его глаза в зеркале заднего вида расширяются. Я ему не интересна — скорее, он испуган. Он вновь давит на газ, и я остаюсь позади в облаке дизельного дыма.

Его взгляд пробивает первую трещину в моей решимости. Я крепче поджимаю эти хитиновые крылья, стараюсь сделаться как можно более маленькой и как можно менее подозрительной. Но их не спрячешь.

Технически, сделка выполнена. Моя рана зажила, от пореза камнем осталась только розовая полоска голой кожи на боку. Моя шёрстка достаточно чистая, не считая грязи этого места. Но вот это… это шрам на душе. Они забрали мои крылья; часть моего естества, и заменили их этой уродливой, блестящей, бесполезной чертовщиной. Они забрали погоду из моих костей. Оставили пустоту там, где жила моя магия.

Каким образом хоть что-то из этого поможет найти обещанный мне путь? Что это, если не нарушение сделки?

Мне требуется полчаса, чтобы выбраться из промки и выйти на западную Оклендскую дорогу. Иду медленно — я не то, чтобы смертельно устала, но держусь ближе к стенам — прислониться и отдохнуть, набраться сил и идти дальше. Я привыкла смотреть на улицы, бурлящие жизнью, сверху, но когда иду по ним сама, они такие пустые. Иногда кажется, словно за мной следят, тогда я нахожу укрытие и жду, пока это чувство пропадет.

Мне придётся объяснять это маме и папе. Нужно придумать легенду. Я представляю, как рассказываю им, что ночевала в палатке в Шотландии и со мной случилась странная аллергическая реакция, причудливая мутация от редкого растения. Но ложь ощущается так, будто я глотаю песок, оставляет горький вкус на языке.

Я скажу им правду, может, слегка подправленную. От этой мысли почему-то становится легче.

На выходе из парка ко мне приближается пара пегасов. Оценив мое состояние, предлагают отвести меня домой или хотя бы указать направление. От них я узнаю дату и время; что ж, эта часть сделки исполнена точно. Низко летя и болтая между собой, они не обращаются ко мне, но присутствуют рядом как что-то настоящее, что-то нормальное, за что можно уцепиться после всех этих ужасов, и это чувство я никогда не забуду. Они, кажется, не обращают внимания на мои бесполезные крылья, и осторожная надежда снова пробуждается в моем сердце.

Мы поворачиваем по Бринкберн-Роуд, пересекаем зелёный язык Северного парка. По дороге я начинаю подмечать закономерность, и на сердце вновь холодеет.

Пони, кажется, воспринимают меня нейтрально или дружественно. Они машут мне или зажигают маленькую радугу у меня над головой — и это нормально. В это раннее серое воскресное утро я чувствую себя особенно заметной. Несмотря на то, что кажусь себе чудищем, с этими жуткими, бесполезными крыльями, я чувствую себя неожиданно комфортно. Мне почти нравятся радужные отблески, которые они отбрасывают. Почти.

Люди — не то чтобы их было много в это время — иногда делают вид, что не замечают, или бросают быстрый взгляд и ускоряются, или тычут в меня пальцами. Нет, несколько людей приветственно машут мне, но половина из машущих — это дети, и как минимум две мамаши шипят на них и уводят от меня подальше.

Наверное, условие про «связи с друзьями не пострадают» не распространяется на просто знакомых.

Вскоре я вижу шиферные крыши и маленькие сады знакомых с детства домов.

Я возвращаюсь домой. Теперь, успокоившись, хотя бы уверена, что возвращаюсь именно я.

Вокруг воскресная тишина. Мне приходится лавировать между машинами, припаркованными наполовину на тротуаре — из-за этой упрямой местной привычки  пройдёт между ними разве что детская коляска. Для меня это превращается в досадный расчёт до дюйма: протискиваюсь сквозь узкие зазоры, стараясь не задеть жёсткими крыльями пыльные бамперы или низкие садовые ограды. Воздух пропитан запахами холодного дизеля и мокрой резины, и я вздрагиваю, когда задеваю боком сырую кирпичную стену. Моя короткая шерсть от этой мерзости почти не защищает.

И все же, какой бы тесной ни была эта улица, на душе становится легче. Пегасы желают мне удачи, затем прощаются со мной и исчезают в небе, которое теперь так недосягаемо. Медленно выдыхаю — теперь я в безопасности, и чувствую это шкурой. Почти дома.

Я стучу, и скоро дверь отворяется, я оказываюсь в маминых объятиях. Крылья болезненно сгибаются об её шерстку, с ясно различимым хрустом. Мама не напугана — скорее, очень рада, что я жива. Она ослабляет объятия, зубами отстегивает мою сумку, отставляет её в сторону и заглядывает мне в глаза.

Позади неё я замечаю горшок с розмарином миссис Эдвардс... Пьера, как сказала Люси. Свежий хвойный аромат пробивается сквозь облепившую меня уличную пыль, пытается успокоить сердце, но запах слабее, чем я помню: яркие сосновые нотки затенены привкусом пыльной земли. Несколько нижних иголок сломаны и пожелтели, а прежде прямые стебли слегка согнуты, склонены к полу. Мои чуждые крылья снова шуршат, я вздрагиваю, но не могу отвести взгляд от растения. Контракт всё ещё в силе.

— Вчера получили письмо от мисс Моссмэйн, милая. Я его уже отнесла, и зелье для мистера Эдвардса тоже, — говорит она, и в её голосе всё ещё дрожит пережитый ужас. — Как только прочли, сразу бросились звонить Сирин — дозвонились с четвёртого раза, надеялись, ты уже у неё. А она тебя и в глаза не видела. Единственная причина, Роуэн, по которой мы не подняли на ноги всю полицию в ту же минуту, — это что Сирин нас предостерегла. Сказала, что если тебя прибрали холмы, констебли не помогут. И что она сама тут же отправляется к нам.

Я благодарно киваю. От двери меня практически несут в ванную. Там, пока мама меня отмывает, я обнаруживаю, что могу отдельно управлять каждым из своих крыльев и двигать ими с большой точностью — и с тем же противным звуком. Я обещаю рассказать маме всё. Однако сразу же, там и тогда я этого не делаю, потому что, по-видимому, там и засыпаю, В тепле и медленных потоках маминой заботы в ванне с пеной.

Во всяком случае, совсем не помню, как добираюсь до постели после ванны.

Вечером этого же воскресенья, после бесконечных, изматывающих снов, как я брожу по Эквестрии и лечу за заходящим солнцем, до которого раз за разом опаздываю долететь, я просыпаюсь. Испуганная, промокшая от пота. Необходимость попасть туда, пока не стало слишком поздно, набатом звенит в ушах. Сосновый запах подушки чуть-чуть успокаивает.

Сон не уходит и не забывается, но я отталкиваю золотисто-голубые видения и снова пытаюсь сориентироваться.

Крылья всё ещё тут, я лежу на животе, чтобы их не тревожить. Всё ещё неестественно длинные, их концы заходят за основание хвоста, что редко бывает даже у самых необычных пегасов. Только недавно в полицейских базах данных стало можно вводить отрицательное значение для этого параметра — я узнала об этом, когда с помощью Дилана вытаскивала одноклассника из одной… небольшой проблемы. Если бы меня арестовали – в этой ячейке появились бы отвратительные минус десять дюймов, а то и ещё больше. Не то чтобы я собиралась нарушать закон, но это, наверное, ещё одна  причина никогда не попадаться.

Вспоминаю о существовании стульев. На большинстве из них есть вырезы на спинке, так что я смогу просунуть крылья туда. Это… успокаивает.

Сосредотачиваюсь на своей магии. Её по-прежнему нет… но её чуть менее нет, чем раньше, пустота уже не такая бездонная.

Хорошо. Есть надежда, что я не искалечена навсегда.

Оглядываюсь в поисках книги о Шотландии — это библиотечная собственность, с ней надо аккуратнее! — но ничего не нахожу. Наверное, отец её прибрал.

Моя сумка на столе. Открыв её я обнаруживаю внутри пироги — числом полтора; нетронутую пачку «Педигри» и почти полную флягу.

«Оно что, совсем не ело?» — гадаю я. Что же я ела всё это время? Могло ли оно отравить меня по ошибке? Вряд ли, думаю я, стараясь успокоиться прежде, чем в голову полезут ещё более жуткие вопросы.

Я проверяю боковые карманы, и сердце тревожно ёкает. Светодиодный фонарик, который дал мне Дилан, — тот самый, чтобы светить с земли, если не смогу летать, — лежит не там, где я его оставила, а обёртки, в которую его завернула Элспет, вообще нет. Я припрятала его глубоко в основное отделение, но теперь он небрежно болтается во внешнем сетчатом кармане. Я достаю его; холодный металл кажется тяжёлым, каким-то неправильным, вызывающим тошноту. Пользовалась ли им тень? Подавала ли она кому-то знаки в темноте, пока ходила на моих копытах? Нет. Для сидов холодное железо омерзительно. И сталь, теперь я знаю это точно. Я содрогаюсь, и мои крылья шуршат.

Блокнот и карандаш покоятся на самом дне сумки. Я лениво пролистываю блокнот, страницу за страницей; податливая бумага легко переворачивается кончиком языка. В голове крутится какая-то смутная мысль, но она не обретает чёткости, пока я не вижу это своими глазами.

Меж страниц выпадает нечто невозможно тонкое, слетает на кровать, затем на пол от моего удивленного вздоха.

Я падаю за ним и не сразу замечаю его — лист бумаги, настолько белой, чистой и гладкой, что сквозь него видно ковер. Лист слегка блестит в тусклом освещении. На нём какая-то схема. Отражённая и странно искривлённая, словно не просто в зеркале, но ещё и в неровном. Мне требуется минута, чтобы глаза привыкли, и это оказывается схема той промки, где я очнулась утром. Бумага пахнет чем-то одновременно гниющим и неуловимо приятным. Я вдыхаю — и на минуту моя голова наполняется образами осеннего леса, полного таких ярких, огненных листьев, что смертные не в состоянии оторвать от них глаз.

Я чихаю, встряхиваю головой, и видение уходит.

Карта нарисована фиолетовыми чернилами, тончайшими, изящными штрихами, Каждая линия — элегантна  и точна. От всех входов вдоль дорог идут стрелки, чтобы слиться в одну, показывающую на дверь внутри комплекса.

Строчка текста — мне приходится прищурить глаза, пытаясь разобрать мельчайший почерк, только чтобы разочарованно понять, что я не могу его прочитать. Я раздобываю в ванной маленькое зеркало и прислоняю к странице.

Я могла бы перевернуть страницу, но не хочу рисковать повредить её.

В отражении прочитать сообщение оказывается проще. Твой истинный путь ведёт сюда, повторено дважды, с обеих сторон от сливающихся стрелок, ближе к концу.

Я вздыхаю.

Ну ладно.

Я оставляю карту на месте и спускаюсь вниз к маме и папе. Она обнимает меня и не отпускает дольше обычного.

— До меня дошёл твой звонок, — говорит она, уткнувшись мне в гриву. — Только первые несколько секунд. А потом связь оборвалась.

— Я знаю, — отвечаю я. — У меня не получилось дозвониться снова.

Она отстраняется и внимательно смотрит на меня.

— Теперь ты здесь. Это самое главное.

Я рассказываю… практически про всё, кроме феникса и Эквестрии. Я также намеренно избегаю упоминания той части, в которой исцеление — это путешествие в Эквестрию. В общем, стараюсь придерживаться правды, только избегаю тем, к которым не готова.

Хотя бы пока они не примут всё остальное. Как бы мне начать? — «Мам, ты случайно, на самом деле, не мигрант из идеального мира великолепных пони? Почему ты покинула его? Ничего, если я собираюсь превратить человека в пони, знаете, как во время Волны?»

Просто… нет. Не сейчас.

Переживая за меня и гневаясь на монстра, они сочувственно слушают, подкладывая мне сырник за сырником — просто проверить, есть ли у меня аппетит, и да, он очень даже есть. Густой запах творога, вместе с маминым кофейным и папиным лимонным запахами, наполняют мой нос, окончательно изгоняя образы осеннего леса.

Мама отвечает только, что она сожалеет, что переехала сюда с юга. Знать бы раньше, но родители отца настаивали. Отец качает головой:

— Сирин, рогатая голова, переехала бы в Шотландию в любом случае.

Он слегка вздыхает:

— И, Роуэн, не в обиду тебе будь сказано, но не думай, будто я не заметил, что ты умудрилась потерять путеводитель, который мне теперь нужно как-то найти и вернуть в библиотеку. В твоей сумке его нет, и в комнате ты его совершенно точно не оставляла.

Я моргаю, переставая жевать. Открываю рот, чтобы возразить — ведь я оставила его прямо на кровати перед тем, как улизнуть, — но слова застревают в горле. Я отчётливо помню, как он там лежал. Может, он завалился за изголовье? Или тень заглядывала в мою комнату, пока носила мою шкуру? Решаю, что лучше не спорить. Пусть думает, что я выронила его в какое-нибудь шотландское болото; это куда предпочтительнее, чем гадать, зачем древнему духу сдался подержанный туристический путеводитель.

— Прости, пап, — говорю неслышно, не поднимая голову от чая.

Дилан присоединяется к нам за столом, вскоре после того, как я всё объяснила и наелась, отполировав чаем с повидлом. Я гляжу на него и боюсь, что он испугается, но он только улыбается, гладит мою гриву и поздравляет, что я вернулась. Он изучает мои крылья, заметив, какие они гибкие и одновременно жёсткие, почти как слюда, пока не приложишь усилие. Я не чувствую ими почти ничего, только давление. Они лежат на спине мёртвым грузом. Неужели я лишилась своих мягких, живых крыльев навсегда?

Это ужасно. Эта мысль должна быть ужасной, но вместо этого я чувствую как будто онемение, я словн гляжу на себя со стороны и... надеюсь.

Сид связан обещанием. Он сказал, что я бнзорпмно вернусь в своё тело. Значит, это изменение не должно меня искалечить, я просто не понимаю... сути подарка. Он обязано быть... благоприятным, хотя бы в каком-то смысле.

Если же это и правда настоящий, постоянный вред, то... в общем-то, совершенно незачем и нет смысла дальше жить. А это, в свою очередь, меня совсем не устраивает. Значит, такой вариант мы не рассматриваем.

Эта наскоро склеенная логическая конструкция, абстрактная надежда с тонкой ноткой Эквестрии, поднимает мне дух. Хотя бы на какое-то время.

Дилан подтверждает, что крылья не иллюзия — их видят приборы и они рассеивают свет, пусть и красиво, но вполне по законам оптики. По его просьбе я пытаюсь ими пожужжать и, хотя по-настоящему не взлетаю, в этот раз отчётливо чувствую подъёмную силу.

У меня просто нет магии.

Он проверяет — на всякий случай — нет ли  у меня переломов костей. Мне кажется, что это напрасная трата времени, раз сид обещал не вредить моему телу. Дилан поднимает бровь и легко постукивает пальцами по крыльям. По всем четырём.

Я понимаю. Всё ещё пытаюсь возражать, но он настаивает на осмотре. Который, как я и думала, ничего не показывает.

С ним, у него на руках, мы идём навестить Пьера Эдвардса. Даже так мне передвигаться тяжело — я просто не могу уложить эти длинные жёсткие крылья, чтобы они не мешали.

Да, Пьер получил зелье, и это заметно — он не то чтобы счастлив, но … расслаблен. Он выслушивает историю моего путешествия, из которой я вновь удаляю феникса, и я вижу, как он благодарен. Мой новый вид его не беспокоит, так что отвращение — это, видимо, не то проклятие, которое действует на всех людей одинаково.

Пьер первым замечает, что мои глаза тоже изменились: их радужная оболочка всё ещё зелёная, но поверх неё легкая радуга. Дилан заглядывает мне в глаза и подтверждает.

Мы назначаем разговор на потом: на завтра. Мне нужно рассказать о предложении, просто — не раньше чем мы поговорим наедине, желательно в присутствии его жены, в их комнате.

Через несколько часов в комнате Дилана — технически эта комната не его, но он живёт у нас, можно сказать, всегда, с тех пор как Потоп шестнадцатого года унёс жизни всей его семьи — я гляжу на отсканированную, увеличенную и отражённую схему и на то, как Дилан накладывает её на скачанные топографические карты.

— Частный подземный промышленный комплекс, — говорит он. — Закрытая территория с вооружённой охраной. Военный подрядчик.

Сразу же, прежде чем я успеваю что-то спросить или Дилан продолжить, мама влетает в открытую дверь и зовет меня: «Роуэн, там к телефону, срочно! Спрашивают тебя, они ужасно грубы и говорят, что я не та пони, которая им нужна.»

Я бегу за ней, новые крылья хрустят чуть менее противно, теперь, когда я к ним слегка привыкла, и через пару поворотов запрыгиваю на кресло у телефона со снятой трубкой. Кресло делает полный оборот от моего приземления.

— Роуэн Эшворт у телефона, — выдыхаю я. Голова слегка кружится.

Голос с той стороны — низкий и грубый, постоянно прерываемый влажной, хриплой одышкой, как будто в лёгких у человека застыл вековой слой никотина. Из него сочится усталая злоба.

— Так, жеребёнок, — хрипит он. — Слушай внимательно. И даже не думай повесить трубку. Мой умник сделал нам десять минут приватного разговора. Разговор с тобой обойдётся нам нам в три тысячи. Не заставляй меня об этом жалеть.

Я киваю, дрожа, горло сжимается, не способное произнести ни звука. Я оглядываюсь на мамины испуганные зелёные глаза, так близко. Мама слышит каждое слово.

— Д-да, — выдавливаю я наконец. — Я слушаю.

— Ты послужила лошадкой для наездника. — продолжает голос, прерываясь на мучительные  попытки дышать.— Скажу прямо и в лоб: я говорю от имени Истинных Людей. Твой наездник пришёл к нам. Сделал нам предложение. Мы заключили с ним взаимовыгодную сделку. Мы тебе не друзья, в этом можешь не сомневаться. Но сейчас, Роуэн Эшворт, ты единственное разумное существо на Земле, с кем мы можем поговорить об этом. Нам нужно поговорить, понятно? Нет, ясно, что нихрена ты не понимаешь. Если ты откажешься, мы сделаем так, что всех, кого ты любишь, не станет. И это не будет быстро. Поняла?

Я всхлипываю. Голос, сам по себе, такой… такой, что я просто знаю: это не пустая угроза. Я лихорадочно машу на маму, чтобы уходила; она шипит на меня — звук, которого я раньше от неё не слышала — и отказывается уходить.

Человек на телефоне, видимо, это слышит:

— Скажи серой кобыле расслабиться. Мы знаем всё про дом номер четыре. Про парня, который живет с вами. Пожары в наши дни — это просто ужас. Несчастные случаи с высокими карнизами. Неосторожное обращение с оружием. Мы в отчаянном положении, милая. Не принуждай нас прибегать к таким же отчаянным мерам.

— Чего вам надо? — я пытаюсь вывести себя из состояния чистейшей паники. Пытаюсь дышать. Это чуть-чуть помогает.

— Встретиться. Вот и всё. Ты будешь жить. От мёртвой тебя нам пользы нет. Ты единственный вариант. Я знаю, что пожалею об этой сделке. Уже жалею. — Он испускает вздох, переходящий в приступ мучительного сухого кашля. — Просто приходи. Завтра, на нашу базу. Ровно в полдень. Промзона «Аргент», за кольцевой развязкой. Не беспокой полицию. У нас там друзья. Мы будем наблюдать. Куда бы ты не улетела, мы тебя найдём.

— Могу ли я взять с собой друзей? — cпрашиваю я. Нет, я не настолько глупа, чтобы давать им заложников. У меня на уме совсем другое, кое-что, в чем я однажды участвовала. Мне нужна соседская поддержка. Надеюсь, он согласится.

Сухой звук, трескучий, как змеиный хвост — его смех.

— Друзей? — говорит он с издевкой, — Да пожалуйста. Приводи группу поддержки. Для нас разницы никакой. Если это значит, что ты не подохнешь от сердечного приступа, пока мы говорим. И скажи спасибо своему наезднику — он настоял, что ты должна прийти сюда по доброй воле и тебе не должны причинить вреда, даже притом, что ты уже была в наших руках.

Звонок прерывается, я поворачиваюсь к маме, крепко обнимаю её и, наконец, позволяю себе заплакать.

Как только слёзы прорываются, я всхлипываю и говорю ей:

— Сказать, что я навлекла неприятности, значит немного преуменьшить, да? — я слабо улыбаюсь, и она снова меня обнимает; крылья слушаются, и теперь это объятие не так больно.

## Глава 9: В логове дракона

Ночью мне не спится — неудивительно, ведь я проспала почти всё воскресенье. Мне нужно чудо, но чудеса не случаются сами по себе. Мне придётся это чудо сотворить. Как-то.

Голос из телефона сказал мне, что я могу приводить друзей, но не должна привлекать полицию.

Что ж, это мы легко.

Я оглядываюсь на крылья. Они слегка раскрываются — нервное напряжение щекочет меня изнутри.

Ночью, под мерцающей вуалью лунного света, я делаю ровно три телефонных звонка и обхожу несколько соседей. Рассказываю, повторяя почти заученно, почти без изменений, одну и ту же историю вокруг одних и тех же ключевых слов: «Истинные Люди; Завтра утром; Переговоры; Они угрожали; Не привлекать полицию». Принимаю предложенную чашку чая и двигаюсь дальше, пока не выполняю квоту, которую сама себе назначила.

Семью Люси я оставляю напоследок. Миссис Чокли, тёмно-бордовая кобылка с огромным бантом в гриве, впускает меня с тревожным кивком. Люси на кухне; её глаза немного расширяются при виде меня, но голос остаётся будничным.

— Я уже два дня проверяю коврик у двери, Эшворт. Где моя открытка? Как ты посмела явиться без обещанного подарка, кобыла? — фыркает она.

Разумеется, я знаю, что гнев её — напускной. Я выдавливаю усталую улыбку:

— Я верну этот долг, Люси. Обещаю. С процентами.

Она толкает меня плечом в плечо, осторожно извернувшись, чтобы не коснуться хрупкой радуги у меня за спиной.

Им я, конечно, тоже всё рассказываю. Вижу, как обе они впадают в тихую ярость — на этот раз не шуточную.

Важно оставаться в рамках соглашения. Соседи оповестят остальных, хотя сама я всего лишь пригласила несколько друзей, как и договаривались.

Вернувшись, я обмениваюсь взглядом и улыбкой с родителями. Мои крылья дёргает — от неловкости или от предвкушения? Я чувствую мятный запах их страха, но также — явственный, вкусный, тёплый запах их гордости. Они тоже участвуют. Немного подтолкнули. Надеюсь, сообщество откликнется.

Надежда хрупка. Чудо, которое я призываю, это не заклинание из настольной игры. Это дух места — и надежда, что народ Дарлингтона испытывает не меньшее отвращение к Истинным Людям, чем я.

Даже если меня поддержат, единство ещё не началось. Я участвовала в единстве несколько лет назад, но несколько других раз, когда его пытались призвать, оно просто не срабатывало.

Наверху, в моей комнате, я беру с полки “Стража! Стража!” и начинаю её перечитывать с самого начала.

Впереди дракон — и мне очень нужно, чтобы один-шанс-из-миллиона сработал. И тот факт, что автор — один из первых пони, посвящённых в рыцари, — всё ещё жив и пишет на восемьдесят девятом году жизни, пережив войны, кризис и попытки покушения, — и сами нестареющие книги этого жеребца всегда будут меня радовать.

В три часа ночи я закрываю книгу и спокойно засыпаю. Что бы ни случилось завтра утром, я сделала всё, что могла. Я чувствую себя довольной. Нервной, но довольной.

Во сне я лечу над городом на своих новых крыльях из осенней паутины. Я вижу, как тёмный дым струится из драконьего логова к северу. Я вижу оранжевые огни внизу. Они перескакивают, как медленные молнии, от Кокертон-Грин до Вудленд-Роуд, с каждым всполохом всё дальше. Я делаю глубокий вдох, затем ещё один. Моя решимость на вкус как сосновые иголки в разгар зимы.

Утром я чувствую себя бодро. Я вновь пробую крылья и нахожу, что могу летать — и что теперь умею парить невероятно плавно. Но вместо того, чтобы унестись, иду в ванну, затем завтракаю с семьей. После чего звоню мистеру Эдвардсу и назначаю встречу сегодня, на 20-00, чтобы миссис Эдвардс была дома.

Разговор вряд ли будет долгим. К тому моменту я буду либо мертва, либо свободна. Пьер знает, куда я иду, и желает мне удачи. Его голос звучит более живым, почти как в тот день, когда я впервые его увидела, задолго до диагноза.

В 11:20 я выхожу. Папа идет со мной. По дороге к нам начинают присоединяться другие пони.

Мы не нарушаем правил, идём не по проезжей части, не вторгаемся в запретные для полёта зоны. Никто даже особо не смотрит на меня — они болтают между собой, обсуждают будущий дождь, которого я не чувствую, деляться местными сплетнями: намечается пара свадеб, послезавтра в город приезжают «Блестящие» в рамках британского тура.

С нами идут и несколько людей. Поскольку я не лечу, непривычная к наземной перспективе, я вижу их похожими на башни среди цветастого моря пони. Странные длинноногие фигуры — но они тоже участвуют. Они тоже единство.

Пол тоже с нами. От одного этого мне становится легче дышать.

Я чувствую, что многих пугают мои крылья, — но также я чувствую и поддержку, и то, как меня ценят тоже. Полу они безумно интересны. Не знаю, как именно я об этом узнаю, — просто чувствую.

Песня начинает звучать минут через двадцать после того, как мы вышли. Невозможно понять, кто запевает её первым. У песни нет ведущего голоса. Она плывёт сквозь серый понедельник. В этот раз я не пою.

Поколенья назад

«Человечество» значило — «все мы»

Общий дом люди строили вместе,

были формы примерно одной.

Но придумали нас разделить,

даже тех, что ещё и не жили,

по цветам, расам, видам, приметам…

Чтобы каждый из нас

для других навсегда стал чужой.

Песня, печальная и тихая, струится вокруг. И это даже ещё не все пони поют. Ровно столько, чтобы она окружала меня со всех сторон, обволакивая, защищия.

Не мешает ничто быть нам всем меж собою друзьями,

Посмотри внутрь себя — ты от нас внутри неотличим!

Лучше времени нет, чтоб прощенья просить и прощать, и

Чем бы ты теперь не был,

Оставайся лишь другом моим.

Я не присоединяюсь, я не слышу музыки, но это оно. Посмотрим как они теперь сохранят секретность. Я улыбаюсь внутри и продолжаю идти.

Подхожу к тому самому технопарку, окружённая как минимум сотней пони и множеством людей, треть пони висит в воздухе над нами.

С серого неба падает темный гексакоптер. Зависает на высоте нескольких метров, роторы разрезают воздух с сердитым жужжанием. Пегасы вокруг меня разом отлетают на тридцать метров; ближе того канал управления не просто ощутим как тошнотворный зуд, но начал бы разрушать тонкие потоки магии в крыльях и вокруг. Думаю «Истинные люди» потому и подняли дрон в воздух — напомнить, что им есть что предъявить толпе в ответ. Мегафон с треском оживает.

— Остановитесь! — раздаётся новый голос — не старика в телефоне, а кого-то помоложе, более профессионального, но не менее жёсткого. — Сегодня это запретная зона. Пони Роуэн Эшворт должна прийти одна. Это первое и последнее предупреждение.

Песня умолкает, но никто не останавливается. Низкий ропот расходится по толпе. Пони сжимаются плотнее.

Моё сердце бьется о рёбра. Шанс-на-миллион сработал, но я не ожидала, что они так быстро вскроют мой блеф.

Дрон следует за нами, линза его камеры как немигающий глаз. Голос раздается снова, ещё более трескучий. Никакой вежливости, только решительные требования.

— Вы нарушаете режим безопасности. Я не стану повторять. Разойдитесь! Немедленно!

Мы продолжаем идти. Дорога кончается в пятидесяти метрах. Папа становится плечом к плечу со мной.

Мегафон трещит снова:

— Хорошо. В таком случае, извещаю: на вас нацелены два лёгких танка FV107 «Скимитар» с боевыми снарядами. Против птичек у нас в боевой готовности «Рапиры». Нам разрешено применять летальное оружие для обеспечения безопасности периметра. Расходитесь, иначе мы откроем огонь.

Угроза повисает в воздухе, тяжёлая и окончательная. Топот копыт останавливается. Наступает плотная тишина, нарушаемая лишь роторами дрона.

Затем тишину прорезает новый голос. Он исходит с земли. Глубокий, рокочущий баритон, от которого, кажется, вибрирует асфальт. Я поворачиваюсь и вижу крепкого земнопони цвета сланца, с плечами как гранит. Он выходит вперед из толпы.

— «Скимитары», — говорит он, в его голосе расслабленная, уверенная сила, ему не нужно кричать, — с тридцатимиллиметровой пушкой и алюминиевой броней.

Пони поднимает голову, фиксируя взгляд на дроне, как если бы это был сам говорящий.

— Ну давайте, — говорит жеребец. — Вы когда-нибудь пытались стрелять в подготовленного земнопони? В этой стране мы военнообязанные — нам дают права, мы исполняем свой долг. Вы можете подстрелить десяток нас. Двадцать, если повезёт. Пегасов, конечно, погибнет больше. Мы не хотим этого. Но мы пройдём через огонь. И когда остальные доберутся до этих стен, мы превратим ваш комплекс в гору щебня — и похороним вас под ним.

Он топает, и земля содрогается.

— Значит, так, если твой босс хочет поговорить с Роуэн — пожалуйста. Или вы можете открыть огонь и забрать с собой нескольких из нас. Мы готовы. Выбирайте.

— Роуэн, — дрон обращается ко мне. — Мы делаем исключение, учитывая… аргументы твоего друга. Считай, что тебе повезло. — без паузы, голос всё ещё холодный и профессиональный. Но едва заметная смена тона показывает, что Дарлингтон выиграл раунд.

— Мы подождем, пока он не вернётся. — говорит жеребец. Я вижу, как его Метка слегка светится: голубой рыцарский щит, расколотый надвое вертикальной трещиной. Теперь я вспоминаю его — Дуглас Мэйсон, или просто Даг, или Гранит Шилд, если использовать пони-имя. — Не думаю, что это займёт больше часа. В противном случае, мы потребуем подтверждения, что с ней всё в порядке. При этом условии мы не двинемся с места.

Дрон не отвечает. Он поднимается вертикально, поворачивается и разгоняется назад в сторону промзоны. На какое-то время понимание достигнуто. Надеюсь, оно продлится достаточно долго, чтобы разобраться со всем.

Я поворачиваюсь к отцу. Он утыкается носом мне в щёку, знакомый лимонный запах успокаивает, что мне болезненно необходимо.

— Будь храброй, Роуэн. Будь умной.

— Буду, — шепчу я.

Я следую по схеме из сумки. В конце, за лужей, в которой я очнулась вчера, тяжёлая стальная дверь отодвигается вбок с низким ворчанием, за ней — человек в чёрном костюме армейского образца, с автоматом на груди. Он моложе, чем хриплый старик в телефоне, его лицо чисто выбрито и безэмоционально. Он не носит нашивок. Военные очки полностью закрывают его глаза, делая невозможным понять, куда он смотрит, — но я чувствую, что его глаза на мгновение впиваются в мои крылья.

— Заходите, — коротко произносит этот внушительный страж, голос тот же самый, что из дрона. Он указывает внутрь стволом автомата.

Ещё несколько шагов, и дверь задвигается за мной с оглушительным лязгом и отсекающим надежду металлическим щелчком магнитного замка. Внешний мир с тем же успехом мог бы исчезнуть вместе с его дождём и ветром. Я запечатана внутри.

Мои друзья, однако, всё ещё снаружи.

С ещё одним охранником без нашивок мы едем вниз на лифте. Замкнутое пространство лифта вызывает тошноту, а крылья ноют от чувства скованности и тревоги. Затем долго идём по каменному коридору. Остро пахнет дезинфекцией и машинным маслом. Пол из шлифованного бетона, стены с ровными рядами полок с оборудованием и ящиками, подписанными по трафарету армейскими кодами. Холодные флуоресцентные лампы жужжат наверху, не давая теней. В глубокой нише справа ещё один человек в бетонированном пулемётном гнезде, тяжёлый ствол оружия нацелен к двери. То, что, как я ожидала, должно было быть схроном, больше походит на крепость; открытие, от которого холодок пробегает по спине.

В этот момент мои крылья сами по себе издают отчётливое жужжание, и я чувствую что-то новое. Каждый человек вдруг становится пятном ощущений — соединённого чувства осязания, вкуса и запаха.

Профессиональный охранник, тот, что ведёт меня, — как высокочастотный провод, вибрирующий от напряжения и пахнущий пряностями и морской солью. Он опасен. Но человек за пулемётом… его частота — низкое, усталое треньканье, на вкус как неспелый грейпфрут. Я чувствую запах пыли и слабый, горький запах лекарств в воздухе вокруг. Проходя мимо, я вижу его руки, лежащие на оружии. Они скрючены артритом, суставы воспалены и распухли.

Охранник ведет меня в глубину. Мы проходим маленькую кухоньку, где пожилая женщина с редеющими белыми волосами аккуратно переписывает продукты и пайки. У неё медленные, расчётливые жесты кого-то, чьи суставы болят при каждом движении. Она ощущается как запах старой бумаги и выцветших фотографий. Она не глядит на меня, но её страх — низкая, горькая нота, которая повисает в воздухе.

Мы проходим импровизированную мастерскую, где другой старик, согнувшись в три погибели, тщательно чистит винтовку. Его руки трясутся. Он окружён оружием, созданным для войны, но воздух вокруг него пропитан усталостью и сожалением. В этом подземелье, наверное, всего дюжина или около того, людей. Более чем у половины из них та же ветхая, гаснущая энергия.

Отвращение скручивается узлом в моём желудке. Эти усталые развалины — те, кто убили бы моих друзей, те, кто считает само моё существование скверной. Вот этих вот мы боимся. Не будь у них оружия, они бы были ненамного опаснее школьных хулиганов.

Но они забетонировали себя в гробнице собственного производства, вооружились против будущего, которое не смогут остановить, готовясь и желая умереть за прошлое, которое никогда не вернется.

Мой проводник останавливается у закрытой офисной двери в дальнем конце склада. Нажимает квадратную кнопку и говорит по интеркому:

— Она здесь.

— Пускай заходит, — хрипит голос, тот же, что в телефоне.

Охранник открывает дверь и жестикулирует мне войти. Проходя мимо него, я вдыхаю и захлёбываюсь запахом того, что внутри. Ржавчина, стылый сигаретный дым и последние, хриплые вздохи отказывающих легких.

— Входи. — Голос — низкое угрюмое ворчание, прерываемое влажным хрипом, который эхом отзывается в задымлённом офисе. — И закрой дверь.

Он сидит за большим металлическим столом, его тощая как скелет фигура теряется в кресле. Кислородная трубка уходит от отверстия на шее — стомы — к шипящему баллону сзади.

— Не обращай внимания, — хрипит он, жестикулируя трясущейся рукой вооружённым людям рядом. — Просто... нужно было быть уверенным, что наш разговорчик состоится.

Мои новые крылья хрустят — сухой хитиновый звук, единственный знак моего страха.

— Ты же угрожал моей семье, какой у меня был выбор?

Звук, как будто сухие листья метёт по асфальту, мог бы быть смехом, но теряется в приступе кашля, который сотрясает его ветхую фигуру. Он вытирает рот носовым платком.

— Такая у меня работа: делать всё, что можно, чтобы склонить шансы на нашу сторону, — признаёт он. — То, о чем мы будем говорить, важнее, чем твои чувства. Или твоя семья. Прежде чем мы продолжим, позволь мне повторить то, что я сказал тебе по телефону, жеребенок. Я тебе не друг. После Волны, когда мы ещё сражались... я убил множество таких как ты. Застрелил. Сначала я не считал. Затем я и мои товарищи устроили из этого игру. У меня дома лежит «Ли-Энфилд», и на её прикладе далеко за тридцать зарубок. Первая уже почти затёрлась.

Пока он говорит, его большой палец медленно скользит по подлокотнику кресла, очерчивая контур, которого там нет.

Он делает неглубокий, пузырящийся вдох.

— Ничё не чувствовал тогда. Ничё не чувствую сейчас. Я бы сделал это снова, чтобы дать моему виду шанс. Я знаю, что ты чувствуешь ложь.

Признание повисает в застоявшемся воздухе, страшнее чем любой крик. Передо мной чудовище. Но он ещё не закончил.

— Мы прекратили, — продолжает он, очередной приступ одышки делит его предложение пополам. — Не из-за властей. Не потому что мы размякли. — Он наклоняется вперёд, от усилия ему приходится хватать воздух. — Из-за этой... этой проклятой Песни.

Я гляжу на него, не понимая.

— Ты не слышишь её, не так ли? Она звучит чертовски похоже на тот цирк, который вы, клоуны, устроили когда маршировали сюда, — говорит он, его усталые глаза замирают точно на мне. — Видимо, нет. Та штука, что каталась на тебе... Должно быть отсекла тебя от неё. Видимо, посланник не солгал, когда сказал, что теперь для Песни ты не пони.

Он с трудом делает глубокий вдох.

— В тот самый момент, когда человечество почти организовалось, чтобы уничтожить вас раз и навсегда, вы, уродцы... устроили подлый трюк. Не с пушками. Шёпотом. Каким-то парапсихическим вещанием. Оно было тихим, если не считать первые несколько недель, когда оно орало во весь голос, и даже потом — не то чтобы подчиняло себе. Оно просто... подталкивало. Делало народ… сочувственным. Заставляло верить, что вы очаровательны и безобидны. Безопасны. Подталкивало к доброте. Оно сработало так хорошо, что большая часть мира знала, что против нас идет война, но им было наплевать.

Я гляжу на него широко раскрытыми глазами, в ужасе. Я не чувствую лжи.

— И вы, пони, даже не знали, что делаете это. Песнь действует и на вас самих тоже. Вы слушаете её и сами же её вещаете. Сложно поймать себя на лжи, когда веришь в собственное дерьмо, да? — Он почти выплевывает обвинения, и я не знаю, что ответить.

Следующая минута полна долгого, сухого нескончаемого кашля. Он выплёвывает кровь и снова вытирает её платком.

— А самое интересное… — теперь с острой горечью в словах. — У Песни главное правило: не говорить о Песне. Любого, кто докапывается до истины, её шепот просто... мягко уводит куда-нить ещё. Идеальная тюрьма, когда узники думают, что свободны.

— Но… ты-то знаешь, — шепчу я, моё пересохшее горло едва пропускает слова.

— Потому что мы — те, на ком она не работает, — говорит он, и впервые усталая злоба в его голосе уступает место боли. — Она действует не на всех. Только на большинство, и этого достаточно. Она не может подчинить всех по всей Земле.

— Но есть совсем малая часть людей, меньше, чем один на миллион... на которых она не просто не действует. Мы её слышим. Вслух. Как постоянный звон в ушах, хуже чем мой тинитус. — Он снова наклоняется вперёд, его голос падает до прерывистого шипения. — Каждый раз, когда пони рядом, а вы всегда рядом, она тут как тут. «Они друзья. Они милые. Они часть вас. Будьте добрыми». — Он падает назад в кресло в очередном приступе кашля. Когда он снова может говорить, на его глазах слёзы ярости и усталости.

— У меня была жена, малая. Клэр. Волна забрала её — что-то очнулось, натянув её кожу, улыбнулось мне её глазами и сказало, что мы всё ещё можем быть счастливы. Меня на этот фарс не хватило. И тогда оно ушло. Ускакало рысцой, чтобы прибиться к стадам — как и все они в конце концов.

Он произносит это сухо и ровно, каждое слово ложится в привычную колею — история, рассказанная так много раз, что обтесалась и стала гладкой, как речной камень.

— И с тех пор эта Песня так и звучит. «Будь добр». К вот этому.

Я не чувствую лжи. Под всей этой ржавчиной кроется нота, которую я не могу распознать — слишком низкая и слишком старая, — и я просто отпускаю её. Всё в этом человеке кажется на вкус неправильным; одной неправильностью больше, одной меньше — какая разница?

Я неловко молчу, пока он восстанавливает дыхание. Я почти сочувствую ему, но мой желудок только скручивает ещё сильнее при мысли об этом. Один из вооруженных людей рядом пытается хлопнуть его по спине, но старик отмахивается морщинистой, истощённой рукой.

— Мы в курсе, что проиграли, жеребёнок. Всё давно кончено. Но... освободи нас от мучений. Останови Песнь. Или мы остановим её сами, любыми средствами, какими сможем.

Я холодею, представляя себе эти средства. Сижу на ледяном полу, открыв рот, но всё же спрашиваю:

— Откуда вы знаете, что это реально? А не просто голоса у вас в голове?

— Потому что мы пытались достучаться, — шепчет он в ответ, его лицо непроницаемо. — Мы пробовали всё. Новостные истории не печатались, потому что никому было не интересно. О взрывах забывали через неделю. Мы говорили с пони, они слушали, пугались — и забывали через несколько минут. Память о нас ускользает как с гуся вода, мир не хочет нас помнить. Песнь говорит, что мы не существуем. Какую последнюю акцию Истинных Людей ты помнишь, жеребёнок?

Я тщательно пролистываю память, только одно событие приходит на ум.

— Угон самолёта... В августе 24-го? И погодите, разве вы сами мне не сказали не вовлекать полицию?

Трескучий звук вырывается у него из груди.

— Позволь старику немного развлечься, жеребёнок. Если худшее, что я могу тебе сделать, это напугать, ты куда везучее, чем большинство пони, кого я встречал. Да, рейс B6 284 из Бостона. Другие пони могли бы назвать ещё пару. Скорее всего, ранних. Мы не занимаемся этим больше. Бесполезно. Нас не замечают. Мы тень на стене. Никто нас не слышит. А если мы пытаемся просто убивать вас в открытую, потому что вы не замечаете, вселенная играет с нами жестокие шутки. Эндрю был способным парнем, но горшок с подоконника расколол его череп, как арбуз кувалдой.

Он замолкает — ему снова нужно отдохнуть. Я жду, и не могу сообразить, была ли хоть одна моя дружба настоящей.

Я пытаюсь прогнать от себя эту мысль, у меня есть на чём сосредоточиться прямо сейчас. Не время сомневаться в моих друзьях.

— Тогда почему меня били и надо мной издевались люди, если им приказано… приказано любить меня? — спрашиваю я тихо.

Старик ворчит, машет рукой в мою сторону, вдыхает и отвечает:

— Не все одинаково размякают, но никто не слышал нас, пока не явился твой наездник. Эта тварь… Оно не стало марать об нас твои копытца. Прошло мимо Миллера у ворот и дальше почти до этой самой комнаты с болотно-зелёным лучом фонарика в зубах, как ни в чём не бывало. Тот потом сказал, что принял его за кого-то из наших на обходе. Остальные тоже даже не сомневались, кроме четырёх моих личных охранников. Их оно назвало по именам на нашивках, спросило, чего они желают на самом деле, и моих людей не стало. Один ушёл сквозь бетонную стену. Мы пытались найти его с другой стороны, но он просто исчез. Другая бросила винтовку и пошла прочь — мне пришлось приказать её застрелить. Третий попытался убить меня. Его пуля задела мою больную руку, но у меня ещё осталась здоровая рука с револьвером. Последний с тех пор так и спит в своей койке, и ничто не может его разбудить. Выглядит довольным, даже с улыбкой, но врач говорит, что он умирает. Потом оно пришло сюда, заглянуло мне в глаза и сказало, что Песнь существует. И мы заключили сделку.

— Которая гласит? — спрашиваю я тихо, борясь с тошнотой. Это была не я. Это была не я.

— Мы поговорим с тобой. Мирно. Не причинив вреда ни одной из сторон. Мы дадим тебе ключ от Эквестрии. Ты отправишься туда и поговоришь с ними чтобы Песнь прекратилась. Оплата… не твоё дело, жеребенок. Мы всё равно призраки. Этой ячейке Истинных всё равно конец, неважно. Мы не навредим тебе, пока ты нас не вынудишь. Я заплатил бы больше, чтобы люди стали свободными. Попытаешься валять дурака — и, будь уверена, вернёшься на пустое место, туда, где был твой город с его жителями. Мы поняли друг друга?

— У вас правда есть этот ключ? — я поднимаю к нему взгляд.

— Нет, у нас его нет, — говорит он, закуривая сигарету. Огонёк подсвечивает его лицо, полностью изборождённое морщинами. — Но… слушай, пони. Я буду краток. Потому что ты поставила таймер и он тикает.

И я слушаю.

## Глава 10: Предварительное согласие

Выходя из крепости в толпу друзей, я чувствую себя Орфеем, который явился из преисподней, разве что без Эвридики. Через миг, погребённая под кучей пони, радующихся моему возвращению, я пищу:

— Пожалуйста, мне бы хотелось ещё немного подышать, спасибо большое! — смесь их радостного облегчения и триумфа на вкус как сладкий, тёплый кленовый сироп.

Контракт, который мне пришлось подписать, контракт, отныне связывающий меня, тихо лежит в сумке. Я чувствую его, потому что — болезненно очевидно по разным знакам и симптомам —  я сохранила некоторые свойства сида. Такие, каких не предвидела. Истинные Люди тоже знают об этом — очевидно, часть плана коварной твари.

Они дали контракт на вычитку человеческому юристу, и им кажется, что этого достаточно, чтобы я подчинилась.

Это мы посмотрим. Если сид сумел найти лазейку в нашем с ним уговоре, я точно найду в своём.

Я приветственно тыкаюсь носом в папу. Что бы ни изменилось, это всё ещё я. Невесомо взлетаю на своих паутинных крыльях и греюсь в радости моих друзей, счастливая, что снова могу летать

Зная, на что обращать внимание, я замечаю эффект Песни. Никто в толпе, насколько я вижу, уже не беспокоится по поводу недавних вооружённых угроз и вообще существования этих опасных людей. У всех есть более важные дела; они расходятся по своим домам, машут мне, желают удачи и возвращаются к собственным жизням.

Теперь, когда я вне Песни, меня забудут так же, как этих террористов?

Надеюсь, что нет. Люди не построили бы то подземелье сами. Они заключали договоры, платили, общались с подрядчиками. Сама моя путеводная нить — не доказательство ли того, что у них могут быть связи в большом мире? Может, Песнь избирательна в том, что она скрывает и стирает? Может, она укрывает только от ненависти и насилия? Если так, с этим я смогу жить.

Это объясняет, почему она не спасала от хулиганов в прошлой школе и вокруг неё; бросать оскорбления — не то же, что бросать камни, а испорченные люди всё же почти всегда ограничивались только словами. Те трое, кто не ограничивались… всё ещё не хочу о них думать.

Я глубоко вдыхаю, настраивая новое чувство. Я чувствую, кто напуган, кто взбешён, а кто — всё ещё готов дружить со мною. Они... пахнут иначе; и запах гнили в меньшинстве. Примерно один к шести.

В северном парке, перед тем как вернуться домой, я отделяюсь от папы и остальной группы. Говорю им, что мне просто нужно побыть одной и что скоро буду дома.

Сажусь возле утиного пруда, стрекозьи крылья складываются, шурша как искусственный пергамент. Морось прекратилась, в стоячей воде отражается серое небо. Время проходит, я отдыхаю. Смотрю, как утка чистит радужные перья, и сквозь влажный воздух пробивается новый запах.

Он сильно отличается от всего, что я обоняла ранее. Мокрый войлок, грозовая свежесть — и стерильный запах антисептика.

Я поворачиваюсь и вижу на дорожке, в дюжине шагов, человека. Того, что впустил меня в крепость. С очками, сдвинутыми на лоб, и без автомата. У него симпатичное юное лицо и усталые голубые глаза..

Мой первый инстинкт — прыжком унестись в небо. Но его ощущение — не как у других, я не чувствую никакой опасности.

— Не улетай, — произносит он тихо, в голосе нет суровой властности дрона. — Пожалуйста. Я здесь не для того, чтобы навредить тебе. Нам просто нужно поговорить.

Я настороже, мои мускулы как пружина.

— Ты не мог поговорить со мной там?

Его передёргивает.

— Там было… неподходящее время. — он делает медленный шаг вперёд, держа руки в умиротворяющем жесте. — Моё настоящее имя — Дэвид. Да, верно, я доверяю тебе своё имя. Человек, с кем ты говорила… это мой дед.

Я гляжу на него, замечая лёгкое сходство в линии подбородка, разрезе глаз.

— Кто бы он ни был, он убийца.

Дэвид кивает, его взгляд опускается к гравийной дорожке.

— Да. Он… человек из другого времени. Он фанатик, понимаешь? Он всё ещё на войне, сражается, чтобы мы могли жить. Чтобы я мог жить.

Дэвид устало глядит на меня и медленно выдыхает.

— Не все мы такие, как он. Некоторые просто устали от шума и хотели бы, чтобы он прекратился. Мы не ненавидим вас. Это усталость, не больше

— Усталость от чего? — я спрашиваю, невольно смягчая голос.

— От Песни. — говорит он просто, его плечи опускаются — я чувствую, как он позволяет себе расслабиться. — Она ужасна. Именно настолько ужасна, как дед тебе сказал. Она звенит в ушах. Был бы рад поддаться ей, если бы знал, как. Только чтобы шум прекратился.

— Зачем ты это говоришь? — пытаюсь быть строгой, но не получается..

— Ты ушла от него с контрактом, который, как он считает, тебе придётся выполнить, с приказом и с угрозами, чтобы принудить тебя, — произносит Дэвид тихо, но напряжённо. — Я же хочу дать тебе причину. Он думает, если убедить эквестрийцев прекратить Песнь, это всё исправит. Он неправ. Я думаю, вместо того наружу вырвется копившаяся десятилетиями ненависть, которую Песнь сдерживала. Взаимная ненависть, Роуэн. Войны начнутся заново, но будут намного, намного хуже. Я не идиот — я точно знаю, как безнадёжно проиграет человечество.

Я не отвечаю, но приподнимаю копыто и киваю, приглашая его продолжать.

— Или, возможно, человечество не проиграет, и это будет ещё хуже. — он сорванно вздыхает, его взгляд мечется по пустому парку, как будто деревья могут подслушать. — Дед одержим чем-то, что называет «Проект Нагльфар». Я не знаю деталей, только слухи. Это его последний козырь. Он говорит об этом так, словно это гнев Господень. Он правда верит, что это единственный шанс для человечества выжить, даже если это означает погибнуть самим, но утащить за собой всех вас.

Он глядит мне прямо в глаза со смесью страха, отчаяния и надежды, непроизвольно моргая.

— Я был не на смене когда… не-совсем-ты пришла к нам. Мне повезло. Я выжил, и провёл пару дней, копаясь в интернете и библиотеке. Хочешь знать экспертное мнение о существе вроде тебя? То, что ты подписала с дедом… может быть, клетка из трёхслойной туалетной бумаги была бы даже прочнее, чем этот контракт. По контракту ты должна прекратить Песнь. Пожалуйста, найди лучшее решение. Такое, при котором Нагльфар не отправится в плавание

Я всё равно не собиралась позволять вам убить миллиарды только ради того, чтобы спасти мой город.

Я не говорю это вслух — он вызывает доверие, но, может быть, старик просто проверяет меня.

— Буду иметь это в виду, Дэвид. — и поднимаюсь в воздух. Прежде чем отправиться домой, подчиняюсь внезапному хулиганскому импульсу. Подлетаю близко к нему, подношу рот к уху и тихо спрашиваю:

— Интересно, ты бы мне сказал полное имя твое деда, Дэвид? Включая фамилию?

Я не жду ответа и с невольной улыбкой уношусь домой.

Делаю мысленную пометку получить назад свои крылья. Эти новые слишком опасны.

Дома я устраиваюсь на постели, вдыхаю запах чистых простыней, сосновый аромат подушки, закрываю глаза и позволяю разуму блуждать, просто лёжа пластом. Меж фантазий и снов, предвидений и реальности, есть спокойное озеро бархатного ничто. Сейчас можно отложить всё. Я слышу мамино пение снизу, ощущаю её покой. Не уверена, что по-настоящему засыпаю — если и да, то без снов.

В 15:20, судя по часам на стене, в вязкой послеобеденной тишине, я достаю лист бумаги из сумки и звоню по номеру на нём. Ключ Истинных Людей, который не совсем их.

0-1-7-3-6 и ещё шесть цифр. Где-то в Корнуолле звучат четыре звонка, прежде чем меня соединяют.

— Эрроу Пойнт? — спрашиваю я сразу, как телефон щёлкает.

— Да, прелесть? Чем могу помочь? — отвечает она. Магическое чувство не достает через кабель, но я слышу, как она расслаблена.

— Я хочу заказать билет. Серый скворец готов лететь к солнцу. — эта кодовая фраза передаёт примерный смысл портала в невозможное. — Смогу быть у вас завтра в полдень. На самом деле могу и раньше, но, может быть, вы не хотите встречаться слишком рано утром?

Единорожка на другом конце линии смеётся, мягко и мелодично.

— В таком случае, на станции Пензенс. Около полудня, дай только запишу. — её голос напевный и неторопливый. — И ещё: как я узнаю, что это ты, прелесть?

Я медлю, не зная как сформулировать.

— Меня сложно не заметить, — говорю я тихо. — Пегас. Бежевая шерсть, красная грива. И, мои крылья… они особенные. Вы их ни с чем не спутаете, правда.

Я чуть ли не слышу, как она закатывает глаза на дальнем юго-западе острова.

— Я пожила достаточно, прелесть. Я видела много чудных крыльев. Если ты имеешь в виду, что они слишком короткие, просто так и скажи, я не осуждаю. Может быть, наденешь цилиндр, просто чтобы наверняка? — Она веселится, поддразнивая меня, я не могу не улыбаться в ответ, просто от самой нежности её голоса.

— Я подумаю. — нервно хихикаю, затем спрашиваю. — А как я найду вас?

— О, это легко, прелесть, — говорит она. — Высматривай тёмно-синего единорога. Я буду лежать на скамье сразу за главным выходом, тем, что смотрит на гавань. У меня в гриве будет веточка жёлтого дрока. Не пропустишь. Скорее всего, буду единственным ярким пятном, если придёт туман. — Она делает паузу, с той стороны кто-то дважды лает высоким голосом. — Не обращай внимания, это маленькая Белла. Стоит оставить её на минуту, и она тут же вспоминает, что давно меня не видела. Так что иди через главный выход. Бегать по платформам не нужно. Станция небольшая, мы друг друга найдём.

— Вам поможет, если я скажу вам своё имя? Я Роуэн Эшворт, —  и собственное имя кажется таким… обычным.

— Р-о-у-э-н, — мягко повторяет она, как будто пробуя слово на вкус. — Хорошее, сильное имя. Подходит тем, кто отправляется в путь. Итак, Роуэн. Завтра в полдень, станция Пензанс. Мне ждать жеребца, кобылку или кого-то более особенного? Я буду там. Безопасного путешествия, прелесть. Море будет ждать, чтобы поприветствовать тебя.

Я медлю.

— Высматривайте молодую кобылку. Но честно, крыльев для опознания достаточно.

— Конечно, прелесть.

Телефон щёлкает, и она пропадает.

15:25, у меня ещё куча времени, прежде чем идти к Эдвардсам.

Я иду в свою комнату и с компьютера заказываю билет на ночной поезд до Корнуолла. Интернет тупит, но я справляюсь: Дилан пополнил мой счёт, и сто пятьдесят фунтов сразу улетают, взамен оставив распечатанный билет. Я чувствую себя немного виновато, но мы с самого начала договорились, что дело общее.

Одна фраза из разговора не даёт мне покоя: казалось бы, совершенно идиотское предложение, но…

Я и правда надену цилиндр.

Выпархиваю из окна, всё ещё слегка удивляясь, как легко и точно умею летать, и направляюсь в благотворительный магазин в Кокертон-ареа. Быть дочерью почтальонши имеет свои преимущества — я знаю, где можно найти всё, что угодно

Благотворительный магазин «Добро» — это кладезь забытого всеми хлама, пахнущий пылью, лавандовым полиролем и старой бумагой. Пожилая волонтёрша-человек с добрым морщинистым лицом отвлекается от разбора коробки с фарфоровыми фигурками. Её глаза на секунду расширяются — увидела мои крылья, — но в них только вежливое любопытство. В её запахе нет гнильцы, только лёгкий привкус какао-бобов.

— Привет, дорогая. Ты прямо яркое пятно в этом сером дне, — говорит она. — Могу ли я что-нибудь подсказать?

— Цилиндр, если у вас он есть, — отвечаю я рассеянно.

— Цилиндр! — улыбается она. — Это к нам. В том месяце мы получили пожертвование от молодёжного драмкружка. Целая коробка чудес.

Она проводит меня в угол, доверху заваленный костюмами. Несколько минут поиска, и на свет выходит шляпа. Это классический чёрный шёлковый цилиндр, слегка обтрёпанный по краям, но сохранивший свою гордую форму, и по размеру как раз подходит для небольшой пони. Я примеряю его. Он удобно сидит между ушами.

— Он тебе идет, знаешь ли, —  говорит женщина, беря старинное ручное зеркало с ближней стойки и показывая мне. — Прям маленькая волшебница

Я плачу за него два фунта. Монеты на моём копыте весомые и настоящие, но касаться их неприятно. Задерживаюсь в магазине на несколько часов — составляю ей компанию, приветствую посетителей. Пару раз за это время мне находится подработка — рассортировать вещи из подброшенных пакетов. Даже вне Песни я всё ещё, несомненно, часть этого города, и так счастлива чувствовать это. Каждая улыбка в мою сторону теперь ценнее.

Между делом решаю выяснить, как работают мои новые крылья, — буквально вчера я была узницей земли, а теперь полёт снова лёгок и привычен. Магия новых крыльев открыта мне с ещё одной стороны — второй, после вспышки новых способностей внутри крепости, когда я едва ли не в одно мгновение стала могущественнее, научившись чуять настроение народа вокруг. Так же надо понять и полёт. Ради этого делаю несколько кругов вокруг магазина, потом и квартала, наперегонки с местными пегасами.

В процессе узнаю два любопытных факта о новых крыльях: во-первых, я очень быстра на коротких дистанциях, и мгновенно разгоняюсь, но сильно не хватает выносливости. Во-вторых, моя подъёмная сила строго ограничена и резко обрывается. Или от меня вообще не требуется усилий, чтобы лететь, или с огромным трудом удерживаюсь в воздухе. Между этими двумя состояниями разницы почти нет — несколько килограммов нагрузки.

Всё же очень сильно хочу назад свои старые крылья. Надеюсь, сид хранит их аккуратно сложенными, не перепродал и не сделал чего ещё.

Нет-нет, я понимаю, что могло выйти намного хуже, просто — подбадриваю себя, как всегда.

Потом магазин закрывается. Пора навестить Эдвардсов и донести им предложение.

Хотя до них всего ничего, кажется, будто прошли часы. Страх заползает в меня — поймут ли они? Поверят ли? Эти мысли кружатся в голове, даже когда я у передней двери. Даже когда стучусь в неё поднятым копытом.

Прежде чем говорить, делаю глубокий вдох, запах лаванды, впитавшийся в меня в магазине, смешивается с тяжёлым воздухом комнаты. Я рассказываю всё. Про сида, про сделку и про невероятное предложение. Я не называю по имени Эквестрию. Я называю это другим местом, миром, где тело может быть переплавлено, целым и здоровым. Пытаюсь отгородиться от их эмоций — не хочу быть переполнена их горечью. Частично получается — сейчас я снова почти что всего лишь пони, а не живой детектор эмоций.

Пьер отвечает мне первым, тихим ясным голосом:

— Значит, пони, — говорит он, задумчиво улыбаясь. — Придётся заново учиться ходить.

Рука жены сжимается на его руке.

— Это сказка, Пьер. Жестокая, придуманная, волшебная сказка. — её голос натянут. За её скорбью яростный гнев неверия, который сушит мои тонкие крылья как пламя.

— Уверена? — Пьер поворачивает голову, чтобы поглядеть на неё. — Хелен, взгляни на Роуэн. Посмотри на неё. Взгляни на её крылья. Мы живём в мире, где миллиард людей за два дня превратились в говорящих пони. Это уже случилось однажды. Так ли уж тяжело поверить?

Он поворачивается ко мне, всё ещё улыбаясь, его усталые глаза слегка расширяются.

—Ты говоришь… Хелен сможет отправиться со мной?

— У обоих вас будет выбор, — тихо подтверждаю я, не встречаясь с ним глазами. — Вы можете быть вместе.

Миссис Эдвардс задушенно всхлипывает:

— Но… бросить все. Нашу жизнь, наш дом…

— Мы их в любом случае потеряем, дорогая, — говорит Пьер, нежно гладя её по спине. — Не то лекарство, на какое мы надеялись, но и оно неплохо. Я вижу выход. Билет в один конец, но билет куда-то ещё. И это билет для нас с тобой.

Они глядят друг на друга, между ними  происходит долгий молчаливый разговор. Я отворачиваюсь и плотно сжимаю крылья, чтобы не подслушивать — новое чувство работает и сквозь взгляд, и сквозь крылья.

Наконец, миссис Эдвардс глядит на меня с решимостью.

— Как? — тоже тихо спрашивает она. — Что нам надо сделать?

— Пока ничего. Я сначала разузнаю. Посмотрю и спрошу… эм-м… народ. Когда я договорюсь о вашей… эмиграции, я вернусь и сообщу.

По их реакции я вижу, что, наверное, стоило бы сначала разузнать. Они мгновенно возвращаются в реальность, где смерть неизбежна, и надежда тускнеет в их глазах.

— Я… да, наверное. — говорит Пьер. Он садится на постели. — Полагаю, пойду прогуляюсь тогда. Удачи в твоём пути, Роуэн.

Я бросаюсь ему на грудь и обнимаю так сильно, как могу.

— Я вернусь, обещаю. Скоро, как только смогу. Только держись, пожалуйста, не смей… уходить не дождавшись. Пожалуйста!

Он гладит мою гриву и кивает. Вскоре я покидаю их, чтобы не разрыдаться самой, чтобы не углублять скорбь, скопившуюся в комнате.

С тяжёлым сердцем я лечу назад домой, к ужину и последним приготовлениям на ночной поезд, что идёт в Корнуолл и, хотелось бы надеяться, в Эквестрию.

## Глава 11: Соль на камнях

Сегодня как и тогда, пять дней назад, я путешествую одна. Контракт недвусмысленно запрещает мне брать спутников. Я не буду рисковать и злить Истинных Людей раньше времени.

Но пока поезд не пришел я стою на платформе с моими родными и близкими, включая Пола и Хэйза. Хэйз предлагает мне взять читалку, но я вежливо отказываюсь. Во-первых, я знаю, как она ему дорога. Во-вторых, сомневаюсь что она будет работать в Эквестрии. Иначе старик точно нацепил бы на меня ошейник или браслет. Магическое поле Эквестрии уж точно не слабее чем в единорожьих анклавах.

Меня без конца обнимают и дают мне последние советы — держать себя в тепле и беречь крылья. Я чувствую как маму и папу беспокоит моё частичное превращение, но также и что они любят меня и такой.

Ненадолго я прижимаюсь к Хэйзу. Не стану отрицать, его близость приятна особенно.

Затем Хэйз, глядя мне в глаза, доверительно говорит:

— Знаешь, я могу пойти с тобой, и никто этого не заметит. Никому не будет дела.

После этого он, вроде бы ничего не делает, но на несколько секунд мои глаза отказываются видеть голубого земнопони, о котором я точно знаю, что он стоит прямо передо мной. Как будто он стал слепым пятном, взгляд просто соскальзывает, упорно видя только мокрый асфальт платформы.

И всё же в том самом месте я ощущаю его веселость, и — раньше я не знала этого — влюбленность в меня, глубоко запрятанную в его сердце.

Значит, теперь чувство взаимно. Хмм.

Я не собираюсь ни комментировать это, ни огорчать его тем, что его недавно открытая метко-способность не всесильна. Поэтому как могу, изображаю замешательство и забывчивость. Но всё же, да, он — одна из главных причин, почему я обязательно должна вернуться.

Дилан обнимает меня последним  — взяв для этого на руки — и я вхожу в поезд, в тёплый электрический свет. Я собиралась рассказать Дилану о встрече с Дэвидом, о Нагльфаре; но забыла, срочно собираясь, и теперь, наверное, уже не стану. Название внушает мне смутный ужас. Это будет верный способ испортить всем настроение. Оглядываюсь назад и машу им копытом — всем, кто знает и любит меня больше прочих.

Купе одноместное, зато поистине понячьего размера. Видимо, когда-то тут был багажный отсек для домашних животных. Слегка отвлекает тупая и нудная боль в крыльях — не слишком сильная, но всё же ощутимая. В купе я нахожу столик с овсяным ужином, с виду вполне приличным, но не могу сказать, что этой ночью я достаточно голодна, чтобы есть сквозь лёгкую нервную тошноту. Ещё в купе кровать с чистыми простынями, питьевой фонтанчик и зеленый санитарный бокс в углу. Как это ни назови, это равно кошачий лоток со впитывающими пеллетами. С раздвижной панелью, чтобы скрыть следы преступления.

Неужели так сложно сделать туалеты понячьего размера?

В изголовье кровати есть маленькая подвижная лампа для чтения с регулятором яркости, на стене — бесполезная для меня розетка. В этом путешествии у меня нет с собой ничего чтобы включать. Но лампа пригодится.

Из трех книг, взятых с собой, я откладываю «Волшебника Земноморья» — чем-то он слишком похож на мои собственные беды. Вот: совсем свежая, изданная в марте, сразу купленная, Четверо из Кеттельботтома Стефана Арвидссона. Драмы мне хватило в понедельник. А эта серия понячьих детективов, по стилю как смесь Линдгрен и Адамса, идеально подойдет под мое настроение.

В закрытом отсеке другие пассажиры едва чувствуются, их волны слиты в общий шум. Потом одно пятно становится ярче на общем фоне. Оно приближается. Это проводник, коренастый земнопони, его запах — крепкий чай. Проводник деликатно стучит, прежде чем зайти проверить мой билет. Скользит взглядом по моим крыльям, не сказав ни слова, и пробивает билет отработанным движением копыта.

— Порядок, мисс. Если что-то понадобится, просто нажмите кнопку.

Показывает где кнопка, ободряюще улыбается и оставляет меня наедине с тихим стуком колес.

Вскоре меня клонит в сон. Я снова лечу за эквестрийским закатом над ярко-зелеными холмами, непонятное желание успеть сжимает сердце, смутные тени нагоняют сзади и я должна обогнать их, но это мои—

Я просыпаюсь испуганная, сердце тяжело колотится о ребра, целую минуту мне кажется что я вижу тень в углу отсека. Она угрожающе, победно улыбается.

Сажусь, слегка сгорбившись, закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов. Ужас медленно отступает.

Остальную ночь в снах повторяется тот же мотив, но отдохнуть всё же удаётся — телом, если не разумом.

Поезд прибывает в Пензанс к девяти утра, за три часа до встречи. Достаю из мешка цилиндр и устраиваю там, где ему место — у себя на голове.

Двери открываются и меня встречает густо просоленный воздух, доносящий крики чаек и еле слышный стон туманного горна. Солнечный свет профильтрован сквозь высокий, влажный, жемчужно-серый туман. Боль в крыльях отступает, потом гаснет полностью и остаётся тускло блестящим металлическим шариком в дальнем углу моей памяти.

Задерживаюсь взглядом на новой дамбе. Это не та живописная, старая каменная стена, которую я видела на открытках. Это новый, высокий барьер из серого бетона, потемневший от морской воды, истекающий ржавчиной от торчащей арматуры. Грязь и водоросли пятнают его футов на пять выше старой стены, которой теперь не видно.

Для начала открытку родителям. Нахожу маленький газетный киоск, нижние ряды его кладки побелели и крошатся от соли. Хозяин, человек, спокойно пахнущий табаком и мятой, едва поднимает глаза на мои крылья. Я чувствую, что он находит мою шляпу забавной. Выбираю открытку с более старой и более солнечной версией горы Сан-Мишель и держа ручку в зубах, пишу короткое сообщение. Оно выходит куда веселее чем я себя чувствую:

Привет, мам и пап,

Добралась спокойно! В поезде было удобно. Здесь туман! Пойду посмотрю окрестности перед встречей. Надеюсь, почта дойдет быстро!

Очень вас люблю,

Роуэн

Покупаю у человека марку, нахожу недалеко от входа на вокзал почтовый ящик на столбе с облупившейся от морского воздуха красной краской. Открытка с легким стуком проваливается внутрь. До встречи ещё два часа с лишним.

Я хочу посмотреть город с единственно правильной точки. Нахожу уединенное место у стены, подальше от немногочисленных утренних собачников, убираю цилиндр в сумку и взлетаю.

Мои новые крылья без труда ловят густой воздух, их щиплет морской холод. Пензанс выглядит сверху как мешанина шиферных крыш и гранитных стен, цвета сглажены туманом, ползущим с моря как мягкое серое одеяло. Я закладываю вираж над гаванью, где на серой воде мягко покачиваются рыбацкие лодки. Вижу как прозрачная медуза пульсирует прямо у поверхности. Чайки облетают меня, тревожно крича, их пугает блеск моих крыльев. К сожалению, любая камера которую я могла бы взять, была бы или электронная или слишком тяжелая, но всё же это отвлекает меня и немного расслабляет. Пролетев далеко вдоль берега и выветрив последние остатки ночного ужаса, я поворачиваю вглубь суши.

Я лечу вдоль наклонной улицы, спускающейся к гавани, и нахожу маленькое кафе, с террасой на сваях, выше уровня улицы. Я открываю дверь, звякнув видавшим виды колокольчиком и с улыбкой захожу внутрь. Хозяйка, земнопони в испачканном мукой переднике, протирает столы. Её ощущение — теплое, гармоничное, с отчетливой ноткой корицы.

— Чаю и миску лучшей овсянки, будьте добры, — говорю я, садясь за угловой столик.

Кобылка возвращает улыбку.

— Прям сейчас, дорогуша. Ну и крылья у тебя. Никогда таких не видела.

— Долгая история, — отвечаю я тихо.

— О, да я не любопытничаю, дорогуша. Возьму заказ да обернусь, быстрей чем велосипедист на Тур-Де-Франс, — говорит кобылка с неожиданной энергией, прежде чем вернуться.

Расплачиваюсь и до встречи всё равно остается больше часа. Я прохаживаюсь по поднятой бетонной дорожке вдоль дамбы. Морской воздух густой как суп, так кажется моим легким. Это только кажется, я знаю. После лета 28-го качество воздуха меня всегда беспокоит. Здесь и сейчас, первые этажи старых викторианских отелей, обращенные к морю, заложены кирпичом, их фигурные железные балкончики покрыты ржавчиной.

На мерцающем табло возле спуска горят янтарные цифры — высота волны и предупреждение «Риск наводнения: средний».

Я даю соленым брызгам оседать на моих крыльях, и смотрю как маленькие капельки собираются на прозрачной поверхности, ловя мягкий свет как тысячи маленьких бриллиантов. Красиво, должна признать, но они — чужие.

За двадцать минут до полудня я лечу назад к станции, теперь уже решительная и спокойная. Феникс сказал, что моё место в Эквестрии. В этом смысле, я возвращаюсь домой — домой, в место где никогда не была, кроме недавних снов.

Вряд ли когда-нибудь я соглашусь считать её домом, честно, но сейчас не время ударяться в лирику.

Я возвращаюсь на станцию за пятнадцать минут до встречи и поправляю цилиндр между ушами. Вижу скамью у главного выхода. Эрроу Пойнт уже там, ждет меня, с ней рядом тощий, песочного цвета керн-терьер.

Эрроу Пойнт открывает глаза, чтобы взглянуть на меня. Я впервые их вижу — они цвета тёплого янтаря. Рог, торчащий из буйных чёрных кудрей, удивительно длинный и тонкий, спираль сходит практически в игольное острие. Её запах — смесь корицы и лаванды с тонкой ноткой озона. Она старше, чем я думала — скорее всего, старше мамы. Собачка радостно визжит, яростно мотая хвостом, но не движется с места. Взгляд единорожки перемещается с моих копыт на лицо, задерживается на шляпе, на мгновение блеснув весельем, и намертво прикипает к моим крыльям.

— Роуэн Эшворт, я полагаю? — спрашивает она тем самым, тёплым, музыкальным голосом из телефона. — Цилиндр — чудесный штрих, он превосходно сочетается с твоими цветами. Я — Эрроу Пойнт.

Она не встаёт, просто слегка стучит рядом с собой левым копытом.

Я запрыгиваю на скамью и устраиваюсь, собачка — Белла, как я помню из вчерашнего звонка — стремительно набегает на мою сумку, с огромным интересом обнюхивает её. Она требовательно скулит, пока я не тянусь отломать ей кусок пирога с овсянкой.

Эрроу Пойнт мягко отводит мое копыто. — Осторожней, милая, — говорит она с с огоньком в глазах. — Любовь Беллы к новым друзьям безгранична, но у её животика строгий контракт с реальностью. Пирог с овсянкой слишком поэтичен для прозы её пищеварения.

Я смущенно убираю копыто.

— Извините.

— Не за что, — легко говорит Эрроу Пойнт. — Я уверена, она оценит попытку. Сейчас, милая, нам некуда спешить. Ты отбываешь с погодой. —  она смотрит на жемчужно-серое небо. — Подходящую грозу предсказали на эту ночь, она идет с Атлантики. С ней ты и отправишься.

— Грозу? — робко пищу я. Знакомый страх узлом завязывается в животе, крылья сами собой раскрываются и трепещут, поднимая меня в воздух. Я заставляю их успокоиться. Боюсь, что она засмеётся, но Эрроу Пойнт только кивает.

— Мне жаль, но другого пути нет. Если только ты не согласна ждать до равноденствия.

— Это сколько? — Спрашиваю я с испуганным любопытством, надеясь что это ну совсем небольшая задержка.

Эрроу Пойнт глядит на небо, думает секунду. — Ну, милая, примерно сорок два дня. Твоё дело может подождать шесть недель, как ты думаешь?

Я качаю головой, и мы просто сидим рядом, не встречаясь взглядами. Белла, счастливая, сворачивается у её копыт. Эрроу Пойнт поворачивает свой янтарный взгляд ко мне.

— У нас есть время, так что пожалуйста, не спеши с ответом, милая. Ты уверена что хочешь этого? Я не смогу вытащить тебя назад. Это билет в один конец.

— Я должна. — отвечаю я упрямо.

— Так все говорят. — отвечает она. — Но ты можешь передумать. До самой последней минуты, ты ещё можешь передумать.

Я вдыхаю. От неё пахнет такой уверенностью, что на мгновение у меня появляются сомнения. Мне правда надо идти? Я вспоминаю Эдвардсов, и решимость укрепляется во мне. Но остается один вопрос.

— Хотела бы спросить, если ты не против… почему ты работаешь с Истинными Людьми? — Я знаю, что это звучит грубо, но мне нужно понять.

— Думаешь, я с ними работаю? — она наклоняет голову и спрашивает риторически, только с короткой паузой. — Я лишь посредница, проводница для тех, кому надо уйти. У меня есть связи, у которых есть свои связи. Иногда они договариваются, и ко мне приходит странник, которому нужно уйти. У меня есть помощник, вместе с ним мы открываем врата. Вот и всё.

— Но ради чего? — настаиваю я.

Она молчит, долго, так что уже кажется, что она не ответит. Даже Белла молчит. Что-то формируется в ощущении, которое излучает единорожка, тёмное, плотное и горькое, как семя или косточка.

Я непроизвольно заглядываю глубже. Это не гнилая ненависть. Это решимость исполнять долг, упорно, до самого конца. В корнях этого чувства — презрение, к кому-то или чему-то.

Только когда печальный зов туманного горна возвещает полдень, она наконец, говорит. Я едва слышу её слова за громким низким ревом, но, услышав, поднимаю голову в удивлении.

— Мой отец был из Эквестрии. То, что я делаю… исправляет его ошибки, милая. Однажды он пошёл на страшный риск, не рассчитав как следует последствий. Пожалуйста, не спрашивай дальше. Ты славная пони, но я не могу сказать больше.

Во мне разгорается надежда. Я спрашиваю затаив дыхание:

— Ты можешь взять… других путешественников, не меня?

— Кого, милая? — спрашивает она тем же спокойным, мелодичным голосом.

— Пару людей? — спрашиваю я. — Дорогих мне. Всё это… путешествие — ради того, чтобы помочь им.

Выражение Эрроу Пойнт смягчается. — Ох милая, хотела бы я чтобы всё было так просто. — она медленно качает головой. — Врата — не путь для людей. Магия слишком сильна. Она поглотит их, не успеют они подойти и на три шага.

Надежда рушится снова. — То есть, они не смогут… никогда?

— Нет, милая. Мне очень жаль.

Она смотрит на меня и в её голосе слышится новый повод для беспокойства. — А что касается тебя, Роуэн… ты ходила старыми путями, верно? Я чувствую их в тебе. Эти крылья принадлежат одной реальности, но Эквестрия — иная реальность, и я не представляю, насколько они совместимы. Я могу открыть путь, но не могу обещать что он примет тебя.

Слёзы замутняют мой взгляд, горячие и внезапные. Она видит мое горе и утыкается мне в плечо.

— Тише. Мы встретим эту бурю, когда придет её время. Мы попытаемся, милая. Что мы ещё можем сделать?

Я киваю. Малышка Белла лижет кончик моего крыла. Маленькое, слабое касание. Совсем немного, но оно возвращает в реальность.

Всего лишь ещё одно препятствие на пути. Я разберусь и с этим. Чтобы лететь, надо продолжать махать крыльями. Так и здесь.

## Глава 12: Проход

Остаток дня проходит как будто в тумане. Раньше всегда что-то можно было сделать с моей боязнью гроз — спрятаться или убежать. Кроме одного раза, когда мы ехали в машине в особенно страшную грозу. Тогда я едва выползла из машины и просила всех никогда больше так со мной не делать. Знаю, это по-жеребячьи, но тогда я была даже не подростком. Воспоминание давно прошедшей весны; сладкий и успокаивающий запах и вкус молодой травы который помог пережить худшие последствия.

Годы спустя в школе я узнала про клетку Фарадея и что на самом деле была в безопасности. Не то чтобы это сильно помогло, но всё же.

В другие разы, всегда можно прижаться к друзьям, или залезть под мамино крыло, помечтать, как однажды одолею свой страх, и молнию заодно, как и положено настоящему пегасу. Родные, сладкие мечты, как неделю назад, в последний мирный день в Дарлингтоне.

Теперь, однако, с каждой деталью плана во мне растет инстинктивный ужас. Весь день, пока я жду, он остается со мной. Я знакомлюсь с ассистентом Эрроу Пойнт, Джет Стримом, пегасом цвета морской волны, крепкого телосложения и невозмутимого характера. Пробую самый вкусный в моей жизни сливовый джем из холодильника Эрроу. Экспериментирую с полётом, чтобы понять, как именно буду падать, если выдохнусь в полёте. Читаю книги из её библиотеки, но вряд ли смогу вспомнить хоть одно название. Эрроу Пойнт и Джет Стрим рассказывают как это будет и что, в точности, надо делать. Убеждаются, что я смогу всё повторить, шаг за шагом.

Я знаю, деваться некуда, и нет способа это облегчить, кроме как довериться им.

Во вторник, в 20:00, перед закатом мы выдвигаемся. Дорога уходит вверх, прочь от плоского променада и от большой дамбы. Мы идём на запад, через жилой центр города, проходим последние припортовые магазины. Рыбный источает острый жирный запах, который мне глубоко неприятен, в витрине выставлен дневной улов на лотке со льдом. Рядом маленький продуктовый магазин для смешанной клиентуры, по сторонам входа навалены мешки сладко пахнущего овса, на доске мелом «Свежие яйца каждый день».

Крепкие каменные коттеджи обступают нас, их шиферные крыши покрыты пятнами мха и лишайника. Улица сужается. Женщина в переднике умелым привычным движением вытряхивает ковёр из окна второго этажа. Она замечает нашу процессию, с Белл во главе, за ней Эрроу Пойнт. Я чувствую, как незнакомке нравится мой вид. Легко кивнув головой, она возвращается к своему делу.

Дальше дома реже, сады заброшенней, заросшие дроком и ежевикой.

Только что мы шли по асфальтовой дорожке огибая территорию последнего коттеджа и шум машин были ещё слышен. В следующий момент современный мир исчезает, сменившись картиной из паззлов Томаса Кинкейда. Место здесь: и оно древнее чем вообще всё, что люди построили вокруг. Гигантские концентрические кольца земляных валов, покрытые толстым ковром спутанной ветром травы, вырастают перед нами как зелёные змеи, собравшиеся на весенний танец. Ветер здесь непрерывный, его дыханию не мешают здания, он несёт шёпоты забытого времени. Мы идём по разбитой тропке вверх, вдоль изгиба древних валов. С какого-то момента становится проще лететь, чем идти вверх по склону. Только далекие уличные огни дают хоть какое-то освещение в этот безлунный вечер; на западном небе догорает тусклое, беззвёздное свечение, последний вздох сумерек перед стеной грозы. Гроза наплывает, поглощая свет, простреленная неслышными вспышками.

Джет Стрим подводит меня к большому тёмному предмету рядом с обветренной гранитной плитой. Это остов автомобиля, маленького хэтчбека ушедшей эпохи, очень своеобразно переделанный. Двигатель, приборная доска и стёкла удалены. Там, где были окна теперь толстая стальная решетка, грубо, но надежно приваренная к каркасу. Толстая жила медного кабеля прикручена к ржавому корпусу, другой конец присоединен к толстой трубе, вкопанной очень глубоко во влажную торфянистую землю.

Водительская дверь отсутствует целиком, вместо неё широкий, ничем не загороженный проем. Это для меня, как мне объяснили.

Как учили, я сажусь внутрь на простую деревянную скамью, Белла запрыгивает, прижавшись ко мне. Её теплое, живое присутствие очень кстати против леденящего ужаса. Оголённый металл бывшей машины гудит словно бы от ожидания, и мои новые крылья болезненно зудят, протестуя против такого количества холодного железа вокруг. В принципе, физика понятна. Металлическая капсула с заземлением — это чтобы огромная энергия прошла мимо меня, а не сквозь меня. Но это знание — маленький плот посреди океана инстинктивного ужаса.

Машина защитит меня от грозы… вероятно. Раньше страх смешивался с предвкушением силы, зовом моей магии, с ожиданием что я смогу повелевать бурей.

Теперь во мне только остатки той надежды. Сначала ещё придется как-то вернуть свои крылья, чтобы стать той, кто не прячется от грозы.

Сквозь открытый проем не более чем в десяти метрах впереди, я вижу штуку, назначение которой призвать грозу, и Джет Стрима, который взлетает вверх по спирали.

Это не машина в известном мне смысле. Это выглядит как сложная мешанина колец и шаров из тёмного, ничего не отражающего металла, который явственно поглощает окружающий свет. Центральный шпиль из чего-то очень похожего на дымчатый кварц, высотой метр, торчит из основания. Причудливые кольца, исписанные символами, которые шевелятся и меняются стоит отвести глаза, огибают шпиль. Маленькие многогранные кристаллы разных цветов  установлены вдоль колец, они гудят низким гулом, который я чувствую резонансом в моих крыльях.

Глядя на всё это, подготовленная настолько, насколько это возможно — мы репетировали весь процесс несколько раз, ничего не могу поделать кроме как заметить определенного сходства с…

Как ни смешно, с похожим устройством — оно же не испарит меня в яркой голубой вспышке, чтобы пересобрать в Эквестрии? Давлю в себе эту мысль. Там и тогда это была просто компьютерная игра, ничего больше.

Эрроу Пойнт подходит, глядит на меня и протягивает на кончике копыта две маленьких восковых затычки.

— Пчелиный воск, милая. Смешанный с ланолином и пухом глухой лебедицы. Они не перекроют всё, но возьмут рев грозы и превратят его в шёпот. Твои уши скажут тебе спасибо.

Мотаю головой чтобы она остановилась. У меня есть сомнения.

— Это безопасно… для… для Беллы, конечно же, я имею в виду Беллу?

Пляшущие зубы выдают мои настоящие мысли, несмотря на все попытки Эрроу Пойнт успокоить меня.

— Могу тебя заверить что Белла не менее, если не более, в безопасности чем ты или я, — замечает Эрроу Пойнт, шутливо стукнув меня копытом по носу. — Не позволяй страхам выбирать за тебя, особенно подойдя так близко к тому чтобы преодолеть их.

— Верно… — соглашаюсь я, сердце колотится в ужасе, но я не могу струсить сейчас. Пора отбросить сомнения.

— Итак, защита, — мягко напоминает она мне.

Я киваю, всё ещё дрожа. Она поднимает затычки мягким янтарным светом и заталкивает их мне в уши. Ещё две Белле. Все звуки становятся глухими и далекими. Затем пару для себя, плотно затолкав их в свои уши, прежде чем отвернуться от машины.

Её защита — это ритуал. Она медленно обходит странное устройство точно по кругу, копыта оставляют чёткий узор на влажной земле. Там где она проходит, на земле  начинают янтарно, неярко светиться руны. Завершив круг, она входит внутрь и опускает голову. Её рог начинает светиться тем же тёплым янтарным светом, и вокруг нее возникает поблёскивающий, мерцающий купол энергии, полностью её укрывая.

Воздух густеет, насыщенный запахом озона и мокрой земли. Кристаллы на устройстве светятся всё ярче, их низкий гул становится звонче, плавно растёт до высокого, резонирующего визга, который я больше ощущаю, чем слышу. Ветер почти стихает. Над нами Джет Стрим командует облаками как дирижер перед оркестром. Над ним, ещё выше, гроза начинает закручиваться, формируя тугой, угрожающий вихрь болезненно-фиолетового и чёрного.

Затем оно приходит, точно наведенное сверху пегасом.

С кварцевого шпиля вверх к вихрю протягивается фиолетовый луч. Но оглушающего удара не следует, пока ещё нет. Связь протянута, и на страшную секунду мир замирает в тишине. Свет шпиля усиливается, заливая вершину холма колдовским фиолетовым сиянием. Сквозь воск в ушах я слышу, как вой машины поднимается до высокого визга.

Первая настоящая молния ударяет в шпиль. Даже с защищенными ушами, гром болезненно громкий. Он сотрясает остов автомобиля, бьет прямо в кости, серией физических ударов выбивая из меня дыхание. Мир снаружи вспыхивает жёстким, слепящим белым.

Белла скулит, прижимая своё маленькое тельце плотнее к моему боку. Я не виню её. Я хочу кричать, но звук не выходит из глотки, я давлюсь комком чистого ужаса.

Я борюсь с этим изо всех сил. Пытаюсь вспомнить дом, но вместо этого вспыхивает осознание — запоздалое и постыдное, как и все они: я так и не купила открытку для Люси. Газетный киоск остался далеко позади, и я ухожу, оставив ещё одно обещание невыполненным. Крылья отзываются болезненным толчком, и я поправляю себя: не невыполненным, а просто отложенным.

Мир снаружи моей металлической скорлупки теперь царство стихии. Молния за молнией бьют в шпиль, точно направленые Джет Стримом, каждая — могучий удар звука и света, который сотрясает остатки машины. Чувствую вкус электричества в воздухе. Я инстинктивно закрываю глаза, но свет слишком яркий он пробивается сквозь веки. Не только вспышки молний; я вижу сияющий янтарем силуэт Эрроу Пойнт в сердце хаоса.

Затем молнии перестают бить. Я открываю глаза и вижу Эрроу Пойнт в странной, почти склонённой позе, окружающее её сияние тускнеет. Её защитный купол мерцает и съеживается, схлопываясь в плоский сияющий световой блин вокруг нее — теперь это круг вокруг её копыт, она открыта грозе наверху. Она опускает голову, её взгляд сосредоточен не на устройстве или на небе, а на пустом клочке земли в дюжине шагов от машины.

Золотое копье чистого янтарного света, плотное и бесшумное, вырывается из её рога. Оно ударяет в землю, и держится там. Мгновение спустя устройство отвечает. Луч концентрированной фиолетовой энергии, тоньше и более сфокусированный чем у единорожки, вырывается из кварцевого шпиля, ударяя в точности в ту же точку. Там, где лучи сходятся, воздух редеет, неистово мерцая, как будто сама реальность стала слишком тонка.

Высоко вверху, не более чем силуэт на фоне крутящегося вихря, Джет Стрим пикирует. Летящая бирюзовая искра на фоне чёрных облаков падает к перегруженному шпилю. Третья и последняя молния, невероятно яркая, срывается с небес. Она следует за Джетом, копье, направленное не в землю, но в уже нестабильную точку пересечения.

На удар сердца мир замирает. Три луча энергии: недвижимое янтарное копьё Эрроу Пойнт, визжащий фиолетовый поток от устройства, и дикий белый огонь небес, сталкиваются вместе.

Никакого взрыва. Вообще никакого звука. Ужасающая тишина, которая кажется вечной.

Затем в воздухе появляется прореха.

Это вертикальное, рябящее как жидкость, окошко в сумерки. Сквозь него я вижу спокойное, индиговое небо, усыпанное незнакомыми звездами, и круг полной луны. Воздух, который исходит оттуда, пахнет сладкой травой и ночными цветами.

Вихрь наверху рассеивается, ярость грозы больше не сосредоточена на нас, она превращается обратно в хаотичную яростную бурю. Эрроу Пойнт качается, янтарное сияние её рога тускнеет до цвета тлеющего угля. Она оступается, защитный круг вокруг её копыт исчезает.

Я теряю несколько секунд из обещанных пятнадцати, прикованная страхом, пленница в металлической клетке. Но мне в копыто утыкается мокрый нос. Белла глядит на меня широко открытыми карими глазами.

С хриплым вздохом я выкарабкиваюсь из машины. Ветер треплет меня, дождь хлещет по лицу. Мои крылья дрожат, я не чувствую ничего, кроме собственного страха и рассеянной в воздухе энергии. Каждый взмах крыльями по направлению к мерцающему разлому дается усилием воли, сражением со всеми инстинктами, кричащими мне прятаться.

Последний взгляд на терзаемый бурей холм, на единорожку что открыла мне путь, затем я пролетаю.

Грань толщиной в молекулу, но когда я касаюсь ее, время замедляется затем останавливается, в бесконечном смутном фиолетовом сумраке. Я чувствую — как меня что-то разбирает, присматриваются внимательнее, вертит — это проверка. Не моральная, не чей-то высший суд: но что-то пытается понять, что я такое и решает попридержать, озадаченное.

Оно отвергает меня. Мне положено знать только это.

Мои крылья взрываются обжигающей болью, боль распространяется на всё мое естество, нечем сдержаться от крика агонии, но в этом безвременном чистилище мне не разрешено двигать ни единым мускулом, нельзя открыть рот и нечем кричать. Моя последняя мысль — сожаление и извинение перед теми кто ждал меня. Я вкладываю то что осталось от моей воли в борьбу против этого оцепенения, чтобы пробиться сквозь него, с ничтожным успехом. И всё же от этого усилия во мне что-то меняется, ускользает от проверки, принимает приемлемый вид — и я проскальзываю, крича от боли не в каком-то конкретном месте — но в целом, во мне самой, во всём, что я есть.

Я вываливаюсь на мягкий, пружинистый торф, копыта слегка погружаются в живую почву. Портал захлопывается за мной со звуком рвущегося шёлка, и ярость бури сменяется нежной тишиной. Воздух прохладен и невозможно чист, пахнет жасмином и клевером. Полная луна спокойно висит в тёмно-синем небе, усыпанном созвездиями — яркими и чужими.

Слева от меня океан лениво накатывает на светлый песчаный берег. Впереди земля мягко уходит вверх к невозможно сияющему городу в облаках, поддерживаемому четырьмя огромными колоннами белого света. У их подножия, посреди зеленого ландшафта, сияет другой город, его огни теплы и приветливы. Прямо передо мной узкая мощеная булыжником дорожка петляет сквозь поле, рядом с ней стоит одинокий, красиво вырезанный из дерева фонарь, заливая путь мягким светом.

Я заставляю себя встать. Острое, жгучая боль в спине заставляет морщиться. Я выворачиваю шею чтобы поглядеть. Нежные прозрачные мембраны моих крыльев всё ещё целы, но их края свернулись и почернели, будто обожженные пламенем свечи. Узорчатые радужные жилки обрываются у крошащихся обугленных краев. Боль как от свежего солнечного ожога.

Долгое время я просто лежу, вдыхая сладкий воздух, пытаясь прийти в себя. Я щипаю и жую травинку. Вкус — не сказала бы лучшее что я когда-либо ела, но он такой насыщенный и живой что это одно говорит мне — я больше не на Земле. Несмотря на жгучую боль в крыльях и бремя моей миссии, волна покоя омывает меня. Я добралась. И пункт второй контракта сам собой всплывает в мозгу:

a. Посланница получит от ИЛ средства обеспечения Перехода.

b. Посланница использует предоставленные средства для Перехода, без компаньонов.

Два пункта я выполнила, именно так как и договаривались.

Этого с них хватит. Я не стану сотрудничать с хладнокровными убийцами.

Просто на всякий случай, проверяю сумку. Ничто вроде бы не выглядит сгоревшим или как-то иначе поврежденным; обложки книг стали более глубоких цветов и слегка светятся изнутри. Цилиндр приобрел совершенно новую бархатную черноту, да такую, что я беру его, переворачиваю и сую внутрь копыто просто чтобы проверить есть ли ещё у него дно, или там нежданный белый кролик. К счастью, бездонным цилиндр не стал, хоть так и выглядит. Похожее произошло с моей маленькой походной палаткой, а также с самим мешком. Что ж, по крайней мере, Эквестрия последовательна.

Я улыбаюсь, надеваю на голову цилиндр, встаю и медленно иду к городу вдали и внизу, имя которого непременно скоро узнаю.

## Глава 13: Там, где вода течет вверх

Поднимаясь на холм, вдыхая эту напоённую клевером ночь, я чувствую себя легко как никогда — я не просто могу глубоко дышать, но больше не чувствую подспудного страха: этот воздух чист, в нем ни дыма, ни грязи, он безопасен, я в это верю всей душой.

А вот с ушами проблема. Мелькает мысль, не сбегать ли мне к океану, попытаться вымыть из них воск, но отбрасываю эту идею. Я больше не могу призвать воду помочь мне. Эта магия покинула меня вместе с пегасьими крыльями несколько дней назад. И вообще, вымывать воск соленой водой так себе идея.

Поэтому иду дальше, туда, где гигантские белые колонны поддерживают город в облаках наверху и обрамляют наземный город внизу, между их оснований. Притупленная, но не проходящая боль в крыльях постоянно напоминает что пока не стоит пытаться летать.

Достигнув вершины, я вижу первое настоящее чудо — вблизи выясняется что гигантская белая колонна — не камень, а облачное вещество, в лунном свете сияюще белое. Это пар: с упругой, твердой, слегка влажной поверхностью. Что-то похожее нам рассказывали на физике… не-Ньютоновские жидкости? Чистый, хрустальный поток воды стекает по ней вверх, медленно но явно вопреки силе тяжести, поднимаясь по изогнутому каналу от сверкающего неподалеку бассейна. Я отпиваю из этого… водовзлета? Подъемника? Вода холодная и безвкусная в хорошем смысле — в ней ни грязи, ни горечи, только легкий привкус соли. Закрываю глаза и наслаждаюсь питьем, затем говорю «Спасибо», никому конкретному. Ответа, конечно, нет.

Оторвавшись от воды, я краем глаза замечаю зелёный, как шея селезня, отблеск. Это гладкий, покрытый глазурью осколок, вмурованный в каменную кладку русла. Он мягко мерцает в лунном свете. Я задерживаю на нём взгляд, впитывая и запоминая, — случайное явление красоты, которое достаточно увидеть, и только, — а затем возвращаюсь на тропу

Слудующая мысль кажется сомнительной, но я разворачиваю, распахиваю крылья и подставляю их под неспешный ледяной поток. Поначалу чувствую острую боль, затем она стихает и я вижу, как вода уносит хлопья сажи. Мои стрекозиные крылья теперь с неровными рваными краями, но я чувствую, что боль почти утихла. Повторяю «Спасибо». Надеюсь, сажа не сломает ничего важного там наверху.

Иду дальше, подхожу к выкрашенным в бирюзовый городским стенам, таким низким и тонким, что я могла бы с разбегу их перепрыгнуть; вместо этого, на всякий случай, обхожу вдоль и нахожу арку с закрытыми воротами. Рядом то, что явно должно быть будкой охраны, но внутри пусто, только стол, лампа и скамейка. Интересно, что всё это большего размера, чем я ожидала от понячьего мира.

Стучусь в ворота — никакого ответа — затем осторожно толкаю. Петли издают тихий скрип. И просто так захожу в город. Оглянувшись, вижу как ворота сами закрываются за мной.

Я молча иду мимо спящих двухэтажных домиков с шиферными крышами. Все разных, непременно ярких, цветов и размеров; Над каждым висят высокие фонари, разбрасывая сияющие искры магии. Это их я видела издалека, прежде чем взобраться на холм. Не только они парят — я сама ощущаю себя значительно легче. Время от времени я прохожу сквозь места, где на короткое время теряю вес и едва ли не парю. Я стараюсь миновать их как можно быстрее, лихорадочно работая обожжёнными крыльями.

Немного задыхаюсь — смесь цветочных ароматов мини-садиков рядом с домами слишком густа. Сладость вьющегося ночного жасмина, медовый аромат жимолости, распластанной по низкой каменной стене. С ними множество иных растений, названий которых я не знаю.

Пустые улицы внушали бы тревогу будь то в Англии, но весь этот город дышит таким покоем, да и мой слух всё ещё приглушен воском. Ориентируясь по облачным колоннам и небесной тверди верхнего города, двигаюсь к центру, где башня с часами показывает 2:15 — утра, так полагаю., учитывая как сейчас темно.

Но туда я не дохожу — в одном из магазинов, с деревянным кренделем над дверью, явно горит свет. Сворачиваю к нему и стучу в дверь. Дверь тут же открывается и меня затаскивает внутрь кобылка, пушистая лимонно-желтая единорожка, крупнее меня как минимум вдвое.

Это не преувеличение. Я ростом два фута в холке. Она — не меньше четырех.

Воздух в магазине — как плотное теплое одеяло, сотканное из запахов дрожжей, жженого сахара, корицы и топленого шоколада. Кобылка заталкивает меня глубже, в пекарню. Внутреннее помещение выложено розовым кафелем. Пекарня кажется слишком тесной для нее и слишком просторной для меня. Пять магических фонарей на потолке заливают зал тёплым светом. На моей шерсти остается несколько пушистых волосков кобылки. Её запах — смесь ванили, свежевыжатого лимона, тончайший след жженого сахара, памяти о маленьком кулинарном происшествии.

Вроде бы положено кричать, потому что меня, по сути, похищают, но как-то не кричится. Как ни странно, сейчас, больше чем собственная безопасность, меня беспокоит что я бужу незнакомцев ни свет ни заря. Я не чувствую угрозы — наверное, поэтому так спокойно. Всё ещё в безопасности.

Тепло в пекарне дает непрошеный эффект — воск в ушах размякает и становится неприятно липким. Кобылка склоняет ко мне большое, доброе лицо — так близко, что не вижу ничего, кроме неё. Я указываю на ухо, пытаясь лицом изобразить глухоту. Её рог загорается с тихим, ни на что не похожим звуком, и прежде чем я успеваю отреагировать, его светящийся кончик оказывается в сантиметрах от моей головы. Я чувствую в ушном канале мягкое тепло, затем осторожное, щекотное вытягивание. Маленькая восковая пробка, ухваченная фиолетовым магическим полем, вылетает вон. То же самое с другой стороны, и звуки мира врываются в мои уши с ошеломляющей четкостью: мягкое булькание горшка на медленном огне, гудение плиты, шелест листьев и ветра за окном.

Кобылка улыбается и говорит: быстро, высоким голосом, на незнакомом мелодичном языке. Эта прыгучая цепочка ритмичных слогов мне абсолютно непонятна. Широким жестом рога обводит припорошенную мукой кухню, рог слегка светится фиолетовым. Указывает на огромную открытую книгу, текст которой я не могу прочитать — ни на что не похожий алфавит, какие то иероглифы, закорючки — затем на слегка скособоченный многослойный торт на стойке, наконец возвращается ко мне с извиняющимся выражением лица.

Я пытаюсь ответить, «Я… извините, что побеспокоила. Я заблудилась».

Она моргает, приподняв бровь, в её фиолетовые глазах непонимание. Пропевает мелодичные вопросы, жестом показывая на мои крылья и на мой цилиндр.

Вспоминаю — Эрроу Пойнт научила меня фразе на этом языке. Я… вообще-то почти забыла ту фразу. Старательно пытаюсь вспомнить, но в закоулках памяти от всей последовательности застряло только несколько звуков.

Я всё же произношу их, так хорошо, как только могу. Повторяю их затем указываю на себя «Роуэн».

Кобылка озадаченно смотрит на меня. Снова начинает было говорить, но останавливается на полуслове и склоняется надо мной, с высоты своего слегка пугающего роста, с рогом, теперь светящимся ярким, почти ослепительно-фиолетовым. Я стойко смотрю ей в глаза, когда струя магии касается моего лба.

То что она произносит затем — это не английское слово, которое значит «пепел». Это шелестящий звук, который вызывает образ абсолютной пепельности, видение серой земли — серой, как будто она выгорела до самого горизонта, чёрных небес и мертвого дождя падающего с них — всё это мое имя.

Я отшатываюсь в ужасе. Она тут же отступает, с выражением искреннего извинения. Повторяет пепельное не-слово, я напрягаюсь, но сейчас оно вызывает только образ урны, полной пепла — всё ещё чувство потери, сожаления, слов оставшихся несказанными, когда не было слишком поздно. И всё же, гораздо более переносимое.

Кобылка разворачивается, идет вглубь магазина, и прикасается рогом к маленькому узорчатому серебряному колокольчику на полке. Шепчет несколько мелодичных слов, и искра желтого света вырывается из колокольчика и улетает в ночное окно. Затем поворачивается назад и кивает в сторону стула, предлагая мне слегка подгоревший но очень вкусно пахнущий рулет.

Через несколько минут дверь с тихим звоном открывается. Ещё один пони ступает внутрь, жеребец, с шерстью цвета глубокого темного индиго, как ночное небо. Его стройность и элегантность создают резкий контраст с жизнерадостной пушистой лохматостью пекарки. Он тоже необычайно рослый, не менее четырех футов шести дюймов. Рога у обоих такие же острые как у Эрроу Пойнт.

Переводит взгляд с желтой кобылки на меня, его сияющие звездочками глаза разглядывают мои крылья со спокойным любопытством.

Пекарка испускает ещё один ураган мелодичных объяснений, время от времени указывая на меня. Жеребец терпеливо слушает, затем переводит на меня взгляд.

Он говорит: мелодичным голосом, но слова незнакомы: серия отрывистых, с переменным тоном, слогов. «Ни хао ма?» спрашивает он, внимательно следя за моей реакцией.

Я могу только глядеть в ответ, полностью растерянная. Я качаю головой, мои ушки немного опадают. Надежда, затеплившаяся было мгновение назад, начинает снова умирать. Желтая великанша издает позади меня мягкий обеспокоенный звук.

Жеребец не выглядит обескураженным. Он пробует снова, сменив язык на какой-то другой, с раскатистыми согласными и более ровным произношением. «В-и го-во-ри-те по-русс-ки?»

Я снова качаю головой, на этот раз более энергично.

Задумчивое выражение появляется на лице жеребца. Он делает паузу на мгновение, затем пробует ещё раз. Его произношение четкое, но слегка скованное, как если бы он учил язык по книге без большого опыта общения. «Приветствую» — говорит он.

Английское слово ударяет меня как физическая волна. Облегчение переполняет меня, такое сильное, что кружится голова.

— Да! — выдыхаю я ломающимся голосом. — Да! Я говорю по-английски!

Пекарка светлеет лицом, чрезвычайно гордая, что связь наконец налажена. Она копытом подталкивает выпечку ближе ко мне.

— Меня зовут Стардаст Скрайб. — произносит жеребец с улыбкой. — Моя подруга, Лемон Дриззл, говорит что ты… прибыла издалека и что ты совершенно растеряна. Что ты из рода Эш. Это верно?

Я только киваю,

— Да, это… это так.

— Прошу, — говорит Стардаст Скрайб, показывая в сторону предложенного Лемон Дриззл печива. — Поешь. А затем, можешь рассказать, что привело тебя сюда с Земли. Не бойся, мы не осуждаем. Ты не первая гостья за эти годы. Я понимаю так, ты хочешь эмигрировать?

Я беру булочку, слоёное тесто хрустит при прикосновении. От неё в копыто проникает тепло, физический ощущаемый уют. Я откусываю. Вкус исключительный — тесто в котором масла ровно столько, сколько нужно, сахар, корица, намек на цитрус, возможно от самой лимонной пони. Я посылаю маленькую благодарную улыбку в ее направлении, прежде чем повернуться к индиговому жеребцу.

— Я здесь… — начинаю я, поначалу слова выходят легко, — от имени друга, который хочет сюда попасть.

Фраза повисает в теплом воздухе, на языке остается привкус фальши и недосказанности. Мои крылья сами слегка жужжат на спине. Это же не ложь, или всё же? Пьер в самом деле хочет здесь побывать? Сомнение глубокое, как пропасть. Я кашляю, мотаю головой.

— Нет, не так. Всё не так. — смотрю на двух гигантских пони. — Да, я прошу об эмиграции, — начинаю я заново, на этот раз уверенно и четко. — Но не для себя. Я здесь… как его доверенное лицо.

Уши Стардаст Скрайба дергаются от интереса. Он наклоняет голову, звездчатые веснушки на его лице переливаются в свете фонаря. — Доверенное лицо? С Земли?

— Да. Мой друг, он… человек. —  Я гляжу на их лица, ожидая реакции. Лемон Дриззл явно считала мой тон, на её лице выражение удивления как я и ожидала. Стардаст кивает, с непроницаемым выражением. Я вдыхаю.

— ...И он умирает. Это не просто болезнь, насколько я понимаю, скорее иссякание жизни. Но меня уверили… мне сказали, что здесь, в Эквестрии, жизнь не обрывается так просто. Что тело можно перестроить. — Я делаю паузу. — В моем мире много лет назад случилась беда. Мы назвали это Волной. В один день, более миллиарда человек… превратились. Стали пони. Как я.

Жеребец кивает, — Мы это знаем. Эквестрии об этом известно. Не то, чтобы об этом рассказывают в школе, но пони с Земли приходят к нам регулярно через разные порталы. Мы выяснили, что было причиной Волны. Виновные были наказаны, заклинания и протоколы исправлены. Это не повторится, будьте уверены, Эквестрия признаёт ответственность, даже несмотря на то что ситуация была… сложной, Принцессы приняли наилучшее решение. Но вы должны понять…

Он делает паузу, как будто проверяя, понимаю я или нет. Я быстро киваю, чтобы он продолжал.

— Наши реальности переплетены, и с этим предстоит жить. Мы бы не хотели чтобы люди пронесли сквозь грань смертельную болезнь, или протащили своё оружие. — Он фыркает, и Лемон Дриззл сует ему в рот дольку апельсина. Он задумчиво жует, прежде чем продолжить. — Люди изобретательны, раскрытие правды может сподвигнуть их на поиск обходных путей. Любое решение, любое действие сейчас может вызвать волну последствий которые будут отзываться веками. Но при всём при этом, Принцесса Селестия четко заявила, что вы не будете забыты или брошены.

— Но я видела феникса, — возражаю на последнее замечание, — Он сказал, что ему нет дела до других людей или пони. Только до меня.

Заинтересованный, Стардаст расспрашивает меня про феникса, я, как могу, рассказываю про встречу в Шотландии. Он кивает. — Понятно. Это путеводное заклинание, настроенное на твою семью. Скорее всего, поврежденное от долгой работы на Земле. Он не выражает официальную политику Эквестрии, как я понимаю. Волна случилась именно из-за того, что кто-то оценил свои жизни намного выше чем чужие. И творение нарушителей продолжает ту же линию.

— А что тогда официальная политика?

— Если коротко? — улыбается он. — Эмигрируйте на здоровье, но только в строго ограниченном количестве. Принцессы работают над более окончательным эффективным решением. Однажды о нём будет объявлено.

— Так… так значит, я могу привести пару людей? Они смогут превратиться в пони и жить среди вас? Могу ли я вернуться на Землю? Я не собираюсь оставаться здесь надолго!

Он подаётся ко мне и смотрит мне прямо в глаза.

— Всё это возможно, но решение должно быть принято лично определённой пони, ученицей Принцессы Селестии в Понивилле, Твайлайт Спаркл. Она решит, отправлять ли петицию выше, к Принцессам, или принять решение самой. Наш город с радостью предоставит тебе еду, ночлег, время отдышаться и привыкнуть. Но — тут уж прости — Филлидельфия не решает за столицу. В лучшем случае мы можем послать письмо в твою поддержку.

Лемон Дриззл, видимо, поняв примерный ход нашей беседы по тону, успокаивающе воркует. Она доходит до стойки и возвращается с горячим, пышным маффином с запеченными в нем густо-фиолетовыми ягодами которые явственно мерцают на свету. Она решительно толкает его ко мне.

— Моя подруга права, — продолжает Стардаст, коротко оглянувшись на многослойный торт. — Лемон Дриззл отрабатывает взбивающее заклинание для завтрашнего свадебного торта. Ей не спать ещё много часов. У нас над магазином есть гостевая комната. Без изысков, но там тепло и безопасно. Приглашаем тебя быть нашей гостьей этой ночью. Отдохни и восстанови силы. Утром я провожу тебя до станции и куплю билет до Понивилля. Поспешив туда сейчас, раненая и измотанная, ты никому не поможешь.

Я киваю. Я не настолько измотана, и в любом другом месте задумалась бы, стоит ли ночевать у незнакомцев, но здесь сам воздух шепчет о доверии и безопасности. Интересно, это похоже на Песнь?

Лимон Дриззл снова светлеет лицом, её пушистое тело вздрагивает от радости. Она снова подталкивает мне маффин, и в этот раз я беру и жую его. Стардаст отмеривает небольшой, элегантный поклон.

Большая желтая кобылка делает приглашающее движение головой. Она проводит меня сквозь дверь в заднюю часть пекарни, затем вверх по крепкой деревянной лестнице. Гостевая комната уютная и чистая, с кроватью под высокой кучей одеял. Рядом круглое окно смотрит на тихие ярко освещенные улицы Филлидельфии и невозможные облачные колонны сверху. Слегка пахнет печеным хлебом.

Лемон Дриззл посылает мне последнюю ободряющую улыбку и тихо затворяет дверь, оставив меня в покойной тишине. Я осторожно ставлю цилиндр на тумбочку и падаю на кровать, утонув в одеялах.

Мои сны черны и бездонны. В них ничего, кроме шепота сида, на самом дне этого обволакивающего ничего, которое ещё не наступило, но обязательно будет, потому что мой дар не ошибается, и я падаю, падаю так безнадежно, что мои крылья сгорают.

Спасибо, дитя Пепла.

## Глава 14: Тень на свет

Я просыпаюсь в холодном поту, сваливаюсь с края кровати и отчаянно хлопая крыльями, падаю на бок. Это только частично меня спасает.

Запахи пекарни, цветов и теста, постепенно прогоняют чувство тревоги. Я снова могу думать. Я должна думать.

Что я знаю о моем предвидении? В основном оно предсказывает — или раньше предсказывало — погоду. Очень редко что-то ещё. Но в плане погоды оно надёжно. Я всегда точно знаю, когда пойдет дождь. Или увижу, как у мамы подгорает ужин, потому что её сорвут тушить пожар неподалеку. Папа простудится, или, как прошлой весной, его уволят с работы.

Но это не значит, что ничего нельзя изменить. Зная о буре, можно не лететь под дождем.  Зная что ужин несъедобен, не есть его. В случае папы, не горевать впустую — смотреть вакансии, летать по окрестностям в поисках вариантов. Мне не надо второй раз слышать, как именно менеджер исказил его слова перед начальником.

Плюс, это же было во сне. Значит… Прежде всего это значит, что ещё можно побороться. Это видение, в отличие от тех что наяву, не обязано сбыться буквально — оно может передавать абстрактные понятия.

И ещё: похоже, что я уже чем-то помогла плану сида.

Тем, что я в Эквестрии?

Да. Другого сид и не предполагал, так ведь? Не понимаю зачем, но они настаивали на путешествии в Эквестрию и сделали всё, чтобы я оказалась здесь.

Надо предупредить пони. Как минимум, рассказать им об этой твари, даже если я понятия не имею, что она планирует.

Стук в дверь отрывает меня от мыслей. Я неуверенно отвечаю: «Входите?». Лемон Дриззл осторожно заглядывает внутрь, приоткрыв дверь, на лице вопрос.

До меня доходит, что Лемон не говорит по-английски. Повторяю «Входите» увереннее и приглашающе киваю. Дверь открывается, я вижу её полную, пушистую и всё ещё очень большую фигуру. Лемон несёт поднос с дымящейся миской овсянки, кувшинчик молока и одно идеальное красное яблоко. Она весело чирикает, приветствуя меня, от её пушистого присутствия в комнате сразу становится теплее.

Подходит ближе, явно беспокоясь. Ставит поднос на тумбочку, указывает в сторону крыльев, вопросительно наклонив голову. Я морщусь, пытаюсь вытянуть крыло, но опаленные края натягивают чувствительные мембраны. Боль не так сильна, как была сразу после портала, но всё равно постоянно со мной.

Лемон Дриззл сочувственно воркует и несколько раз кивает в сторону выхода, затем от двери ко мне. Я понимаю так, она хочет позвать на помощь и утвердительно киваю. Она похлопывает меня копытом по спине, осторожно, избегая обожженных крыльев, и уходит.

Вскоре она возвращается с двумя пони. Тоже гигантскими, как Стардаст Скрайб. Меньше людей, но намного крупней, чем положено пони. Одна — крепкая спокойная земнопони. Ее запах напоминает о школе, школе с сосновыми стенами и высокими потолками, в которую можно залететь через окно в начале лета — тёплой, просторной и немного одинокой, но в то же время серьёзной. Ее шерсть — жёлтого цвета, бледнее чем у Лемон, а грива в серую полоску аккуратно собрана. На боку простая сумка с красным крестом. Второй — пегас, меньше всех тех немногих эквестрийцев, что я встречала, с небесно-голубой шерстью и ярко-жёлтой гривой. Он выглядит нервным, слегка ерзает крыльями.

Кобыла, прищурившись, внимательно осматривает меня, затем говорит с пегасом на мелодичном эквестрийском языке. Пегас поворачивается ко мне и прочищает горло.

— Здравствуйте. Я… Скай Дэш. Она… медик, — произносит он с сильным акцентом. Он выговаривает слова медленно, как будто мысленно переводя каждое. — Она хочет… осмотреть на вас. Понятно?

— Да, конечно, — говорю я с облегчением. — Спасибо.

Скай передает, и медик кивает, подходя ближе. Просит жестом, чтобы я развернулась и она могла осмотреть мою спину. Ее прикосновения мягкие, но уверенные. Внимательно осматривает основания крыльев, ощупывает мышцы. Издает несколько тихих, задумчивых звуков. Затем указывает на почерневшие, скукоженные края полупрозрачных мембран. Задаёт Скаю длинный, сложный вопрос.

Пегас сосредоточенно хмурится. — Она… спрашивает… крылья. Это… тебе нормально? Так… родиться?

Я качаю головой. — Нет. Они… повредились во время перехода. Портал их сжег.

Глаза Скай Дэша расширяются. Он поворачивается к медику и разражается очередью Эквестрийских слов. Ее спокойствие наконец дает трещину, брови приподнимаются от удивления. Она наклоняется ближе, взгляд полон любопытства. Слегка касается кончиком копыта хрупкого, почерневшего края, затем отдергивается, словно от горячего. Говорит снова, теперь уже более серьезным тоном.

— Сгорела, — повторяет Скай Дэш, тщательно подобрав слово. — Говорит… странная магия. Не такая, как… наша магия. Спрашивает… боль?

— Немного щиплет, — признаюсь я.  — Как если бы обгорела на солнце. Но я могу ими двигать. Я расправляю крылья и делаю взмах: показать им, слегка морщась при этом.

Медик внимательно смотрит. Выражение её лица чуть меняется — она приняла решение. Открывает сумку и достает рулон зеленой ленты. Говорит Скай Дэшу несколько слов, и вместе они отрезают куски пластыря и оклеивают обожженные края и всю поверхность крыльев. Плотно, но не слишком. Облегчение приходит мгновенно, прохлада притупляет боль до еле заметного зуда.

— Она говорит… отдохнуть, — переводит Скай Дэш, пока медик собирает вещи. — Не летай… несколько дней. Пластырь… хороший. Поможет. Но крылья… странные. Очень странные. Она спрашивает, можно ли она… написать… о них? Для других пони.

Я кусаю губу. Мне нужно рассказать о сиде. Чувствую, это будет непросто через такой языковой барьер. Понадобится что-то, чтобы рисовать: может, так обойду эту проблему.

Пока не трогая эту тему, спрашиваю:

— Могу ли я посетить пони сверху с этим пластырем? — указываю копытом вверх для понятности. — Он выдержит воду?

— Да, — передает пегас через полминуты, через несколько секунд медик его поправляет. — Нет. Не вода. Ищите… другие подъёмы. Не летайте.

Я вспоминаю зоны невесомости. Киваю. Они прощаются и уходят.

Спускаясь по лестнице, я чуть не попадаю под копыта Стардаста. Единорог несется вверх по лестнице, и с трудом притормаживает из-за своей огромной массы. Спотыкается, опрокидывает меня, я падаю на спину, и этот верзила падает сверху. Меня придавливает к земле, я падаю прямо на мои несчастные крылья, они вспыхивают ослепительной болью, издав жалобный хруст.

Вот и всё лечение. Я моргаю, сдерживая слезы, пытаюсь дышать, но чувствую, что в легких нет места. Он смотрит на меня с испугом  и чувством вины, затем поднимает и поворачивает меня своей магией — прозрачным, сверкающим серым облаком, такого же цвета, как его глаза, магия щиплет меня как электричество.

Усаживает меня на лестницу. — Мне очень жаль. За это...

Словно со стороны я слышу своё «извините» в ответ, хотя это он чуть не раздавил мои полые кости.

Он кивает. — И, — говорит он торопясь. — За то, что не достал вам билет. В городском архиве инцидент. В нижних хранилищах начался каскадный резонанс. Ничего опасного, но мне нужно идти, иначе свитки, хранившиеся столетиями, сами себя перепишут в поэзию. Мы отправим вас в Понивилль вечером, обещаю. А сейчас мне действительно нужно идти!

Он не уходит, хотя явно спешит. Улыбаюсь сквозь боль и киваю. — Конечно, ты нужен там. Со мной всё будет хорошо.

Он явно сомневается в этом. Медлит, бормочет «Извините» и не только на лице, но и в одном этом слове искреннее сожаление. Мне приходится махнуть ему копытом, — Иди уже. Он разворачивается и бросается вниз по лестнице, едва не задавив теперь уже Лемон Дриззл.

Я остаюсь сидеть на лестнице, окутанная пеленой пульсирующей боли. Лемон Дриззл в мгновение ока оказывается рядом, ее пушистая фигура — как жёлтое пятно. Она издает серию тревожных, вопросительных звуков, в ее больших фиолетовых глазах беспокойство.

Она помогает мне подняться, ее прикосновения удивительно деликатны для пони ее размера, и отводит обратно в теплую, благоухающую пекарню. Усаживает на мягкую подушку и внимательно осматривает мне спину. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть. Зеленый пластырь, наложенный медиком, порван, сквозь разрыв я вижу свежую паутинку трещин на полупрозрачной мембране одного из подкрыльев.

Единорожка разочарованно скулит. Ее рог вспыхивает фиолетовым и прикасается кончиком к порванному участку. Успокаивающее тепло разливается по спине, травма снова превращается в тупую боль. Я смотрю на Лемон и тихо говорю: «Спасибо». Кажется, она понимает и улыбается мне в ответ.

Я оглядываю пекарню, ищу, как донести послание. Взгляд падает на стопку пергаментной бумаги для выстилания противней и на уголек из печи. Я торопливо указываю на них. Лемон, кажется понимает и левитирует их ко мне.

Уголь толстоват, но я беру его в рот и рисую с отчаянной скоростью. Сначала схематичная пони-из-палочек с четырьмя стрекозиными крыльями — я. Затем — Земля, простой круг с несколькими, тоже из палочек, фигурками пони и людей. Потом — высокая размытая зловещая тень с зазубренным рогом и пустыми глазами — сид. Рисую стрелку от тени к Земле, затем ещё одну от тени ко мне, затем стрелку от меня к другому кругу, который заполняю звёздами и большими пони, что символизирует Эквестрию. Постукиваю по темной фигуре, затем по своей груди и добавляю несколько волнистых линий от монстра ко мне, как порыв ветра.

Лемон Дриззл наблюдает это всё, склонив голову и сильно хмурится. Указывает на рисунок, затем на мои крылья, те что у меня сейчас, потом на рисунок сида, глядя вопросительно.

Я энергично киваю.

Выражение её лица меняется: вместо простой озабоченности — направленная внутрь, серьёзная. Она издаёт долгий тихий задумчивый звук.

Кажется, что-то решает. Резко кивает головой, приглашая следовать за ней и ведет наружу из пекарни. Перевернув вывеску, выходит на залитую солнцем улицу.

Снаружи Филлидельфия просыпается. Город полон пони всех мастей и размеров, голоса сливаются в непрерывный мелодичный щебет. Все они такие яркие! Шерсть блестит, глаза сияют. И все огромные. Я чувствую себя жеребенком, затерявшимся в мире взрослых. Все настолько… красивее меня: я почти не вижу у них изъянов: разве что избыток веснушек или небольшую седину. Многие останавливаются, смотрят на меня, с открытым, доброжелательным любопытством. Кажется, всем интересны мои крылья — и все волнуются за меня. Несколько жеребят указывают на них матерям, возбужденно чирикая, или подходят ближе, чтобы обнять, выражая поддержку. Я стараюсь быть открытой — очевидно, именно этого от меня ожидают. Объятия бывают болезненны — не все большие пони достаточно осторожны, но они стараются. Я чувствую в некоторых запашок отвращения и настороженности, но слабый и отстраненный, всегда издалека.

Лемон Дриззл подводит меня к зоне невесомости, одной из тех сквозь которые я продиралась прошлой ночью. При дневном свете видно, что это именно часть городского благоустройства. Вместо брусчатки она вымощена гладкими, светящимися белыми плитами, пони ступают на них и поднимаются вверх в плавных, едва заметных воздушных потоках. Никаких барьеров, никакой техники, только бесшумный, без усилий, взлет на верхний этаж города.

Она ведет меня к одной из светящихся платформ. Ощущение отчасти знакомое: невидимая рука подхватывает меня, и город внизу начинает уменьшаться. Мы пролетаем сквозь сеть мерцающих каналов из чистого света, по ним текут пульсирующие потоки разноцветной энергии. Огромные, гудящие кристаллы висят между парящими островами из камня и облаков, вокруг летают команды рабочих пегасов. Из сложных массивов магических линз поднимаются клубы переливающегося пара, конденсируясь в крошечные, сверкающие радуги, которые изгибаются между платформами. Твёрдые, мерцающие под копытами. Пони носят мотки тонкой проволоки и стержни переливающегося камня, аккуратно складывая стопками на воздушных рельсах. Это фабрика — не из огня и металла, а из облаков и магии, город, построенный в небе и для неба. Всё же я не могу не ощущать иронию, попав из промышленного Дарлингтона вот в это — города настолько похожие, притом что настолько чужие.

Лемон Дриззл старается ступать строго по обозначенным жемчужно-серебристым дорогам; я на всякий случай следую её примеру. Эти дороги не только выкрашены в разные цвета, но и обрамлены небольшими жёлтыми огоньками, мягко потрескивающими по краям. Она с отточенной лёгкостью перемещается по парящим тропинкам, ведя меня к высокому, элегантному шпилю, словно высеченному из цельного куска лазурита. Пегасы снуют взад и вперёд между его балконами, сверкая крыльями, оставляя за собой следы чистой магии. Внутри серебряная дорога сужается до пешеходной тропы. Воздух прохладный, пахнет озоном и свежими чернилами. За отполированным обсидиановым столом сидит сурового вида пегаска цвета грозовой тучи, с гривой, похожей на молнии. Её лицо выражает нетерпение, видимо, в это время она не ожидала посетителей. Я вижу на её столе табличку с каким-то текстом, сопровождаемым крестом из искр — видимо, ее имя и метка.

Лемон Дриззл выдает поток обеспокоенных мелодичных фраз, и выкладывает на стол мои каракули. Начальница смотрит на пергамент. Ее суровое выражение сменяется обеспокоенным. Она бросает несколько резких, отрывистых слов в кристаллический прибор на столе.

Прибывает единорог. Его шерсть цвета старой бумаги, а грива – каскад чернильных локонов. Его метка – перо, скрещенное с ключом. Я замечаю, как он спотыкается и сходит с дороги, копыто проваливается сквозь облака, но он удерживается. Он переводит взгляд с Лемон Дриззл на пегаску, и наконец, на меня.

Темная кобыла жестом указывает на рисунок, а затем на меня. Единорог приближается ко мне. Его рог загорается мягким серебристым светом.

— Позвольте? — спрашивает он на безупречном английском без акцента. — Мой талант лежит в области перевода. Можете называть меня Инкрайт.

Свечение его рога усиливается, и угольные линии словно отрываются от рисунка, появляясь в воздухе в виде мерцающих трехмерных изображений. Теневая фигура сида извивается. — Пожалуйста, расскажите все. Леди Стерлинг Страйф хочет понять ситуацию.

И я говорю. Я рассказываю о сделке с сидом, о контракте, навязанном мне Истинными Людьми, о Песне, тайно умиротворяющей Землю и о хрупком мире, который она поддерживает. Об угрозах моему дому. Я говорю, что контракт обязует меня найти источник Песни и попросить их остановить её .

Я говорю и магия Инкрайта переводит мою речь не просто в слова, но в понимание. Чувства решимости, усталости, удивления, страха, предательства, отчаяния и ужаса сменяют друг друга, рисуя яркую картину моего пути. Я не уверена, чувствовала ли я их так ясно сама. Стерлинг Страйф слушает, постепенно мрачнея. Лемон Дриззл утешительно кладёт копыто мне на плечо.

Я продолжаю, рассказывая всё до этой самой минуты. Последняя фраза затихает в тишине величественного кабинета, трехмерное изображение сида висит в воздухе, тень резко выделяется на фоне яркой, чистой комнаты. Выражение леди Стерлинг меняется от обеспокоенного к чему-то холодному и колючему, словно фронт зимней бури.

Инкрайт поворачивается к ней, между ними происходит быстрый тихий разговор на языке Эквестрии. Слова леди Стерлинг отрывисты и резки, а слова Инкрайта — тщательно просчитаны. В какой-то момент она вылетает из комнаты, её могучие крылья создают отчетливые ударные волны; через некоторое время возвращается, явно расстроенная, и начинает разговор с переводчиком заново. Наконец, он снова поворачивается ко мне, теперь он сосредоточен и серьёзен.

— Леди Стерлинг благодарит вас за откровенность, Роуэн Эшворт, — говорит он на безупречном английском. — Эта информация… крайне тревожна. Имя, которое вы произнесли, «сид», встречается только в закрытых разделах библиотеки, для самых доверенных пони, не для общего доступа.

Инкрайт снова коротко переговаривает с пегаской, затем продолжает:

— Далее, необходимо внести полную ясность: явление, называемое вами «Песнью», не имеет отношения к Эквестрии. Королевский эдикт, выпущенный принцессой Луной под заклинанием правды, гласит, что Песнь Земли была создана, исходит от, и поддерживается пони Земли, а не Эквестрии. Он замолкает, леди Стерлинг подтверждает его заявление резким кивком, ее грозовые перья слегка взъерошиваются.

Подождите, разве в контракте не прописано, что Песнь из Эквестрии? Нет, и никогда не было, понимаю я. Просто...

c. Оказавшись в Эквестрии, Посланница предпримет добросовестную попытку найти источник Песни.

Что ж. Наверное, это многое упрощает. Или нет. Есть ведь и следующая строка контракта. И всё же… не могу удержаться от мрачного восхищения. Сид никогда ведь не говорил, что Песня исходит из Эквестрии. Он просто… не опровергал убеждения старика.

Затем, непрошено, то же самое чутье переключается на слова леди Стерлинг. «Создано, исходит от и поддерживается» — три веских слова, идущих точно шаг в шаг, занимающих собой ровно то пространство, которое ими очерчено. Именно эта выверенность меня и цепляет. Клятва правды, принесенная Принцессой; она заслуживает более благосклонного толкования, чем то, которым я привыкла удостаивать сида. Я отгоняю эту мысль, и она не возвращается — как и бывает с усталыми мыслями, когда им совершенно не на что опереться.

Я жду, но строка не зачёркивается. Почему?

Я всё ещё не нашла источник, вот почему. Ещё немного усилий. Нужен точный ответ. Вероятно, он не здесь. Вероятно, я получу его у Твайлайт Спаркл, там же, где подам прошение об эмиграции Эдвардсов.

И всё же, я спрашиваю, в точности следуя контракту:

— Я совершенно точно не собираюсь её прекращать. Но не знаете ли вы, как приглушить ее для  отдельно взятого человека? Есть те, кто не просто воспринимают её, а слышат, и это причиняет им страдания.

Леди Стерлинг наклоняет голову и говорит строгим, но мелодичным голосом, Инкрайт переводит:

— Этот вопрос следует задать Диархии или Твайлайт Спаркл, ученице принцессы Селестии. Они могут на него ответить и несут бремя ответственности за то, что скажут вам.

— Ваши предыдущие планы поездки отменяются, — сообщает Инкрайт. — Вы поедете на экспрессе «Звездная стрела». Это наш самый быстрый дипломатический курьерский поезд, обычно используемый для официальных поездок, но леди Стерлинг сочла эту ситуацию проблемой высшего приоритета. Он отправится через полчаса и доставит вас в Понивилль до захода солнца.

Во мне борются облегчение и тревога.

Лемон Дриззл, что за время разговора не вмешивалась, лишь всё больше и больше тревожилась за меня, подбегает ко мне. Она осторожно толкает носом мой рисунок, снова лежащий на столе. Затем сует мне в сумку небольшой, аккуратный сверток. От него пахнет корицей и ягодами. В больших фиолетовых глазах безмолвное, искреннее ободрение, не нуждающееся в переводе. Я подбираю рисунок, и тоже кладу в сумку.

— Мы отправим Твайлайт Спаркл письмо с кратким изложением ситуации, — говорит Инкрайт, провожая меня к двери. — Она будет вас ждать. Будьте готовы отвечать на ее вопросы как можно подробнее».

И вот, быстро и без проволочек, меня выводят за дверь, вниз, к холмам, на отдельную платформу, выступающую из города как хрустальное копыто, что указывает на горизонт. Никакого вокзала, только элегантная арка белого камня. Там, бесшумно паря над световой дорожкой, ждет «Звездный экспресс». Это даже не поезд, а гладкая стрела из звездной ночи и серебра, два вагона соединены мерцающим полем голубоватой энергии, а окна похожи на отполированный обсидиан.

Инкрайт вручает мне многогранный кристалл, который тихонько гудит у меня в копыте. — Ваш билет, — говорит он. — Поедете прямо, без остановок. Это безопасно. Мы также записали на него вашу историю — вам не придётся её повторять. Но я уверен, у Твайлайт Спаркл будут ещё вопросы. А это — кольцо для рога. Ничего особенного, но Лира Хартстрингс его очень ждет. А это, — он кладёт в мою сумку что-то похожее на тугой сгусток чистого бирюзового света, — для леди Флаттершай.

Я рассматриваю красивое серебряное кольцо с маленьким рубином. Меня удивляет, что он так доверяет незнакомке, но всё равно не хочу его разочаровать. Я кладу кольцо в сумку. Теперь только найти бы этих пони.

Пока есть возможность, спрашиваю: — Как получилось, что так много пони в Эквестрии знают английский?

Он улыбается:

— Некоторым просто нравится учить экзотические языки. Некоторые — ради помощи таким, как ты. Ты не первая пони с Земли, и в твоем мире часто случаются проблемы». А некоторые, как я, имеют дар особой переводческой магии, через которую всё, что вы говорите, будет услышано правильно. И, честно говоря, ваш английский — это пустяк по сравнению с исландским, грузинским, любым человеческим языком жестов или, — он содрогается, — классическим литературным драконьим.

Я киваю, слегка краснея.

Лемон Дриззл притягивает меня к себе, нежно обнимает, её пушистая фигурка окутывает меня ароматом ванили и доброты. Шепчет что-то на своём языке, мягкую, ободряющую мелодию, которую я, кажется, понимаю полностью.

Я вхожу. Створки двери затворяются за мной, едва слышно свистнув пневматикой. Единственное купе простое, но уютное: темно-синее сиденье установлено напротив панорамного окна, которое огибает переднюю часть вагона и полностью прозрачно изнутри. Как только я устраиваюсь, поезд едва заметно трогается и мир за окном сливается в поток красок.

Филлидельфия с ее белыми колоннами и парящими заводами в мгновение ока исчезает позади. Пейзаж превращается в стремительный поток зеленого и синего, когда «Звездный экспресс» бесшумно мчится по Эквестрии, убегая от восходящего солнца, словно игла из темного серебра, прокладывая путь к той, о ком все говорят — к Твайлайт Спаркл.

## Глава 15: Больше, чем я просила

Я мчусь с такой скоростью, что дух захватывает, хотя если не глядеть в окно, скорость незаметна. Но не могу удержаться — и таращусь во все глаза. Эквестрию будто нарисовали маркерами: широкими, плавными штрихами, не пожалев синего для неба, зеленого для полей и лесов, желтого с красным для садов и цветов. Из вентиляции на меня накатывают волны запахов и последнее тепло уходящего лета. Пшеница, люцерна, овёс, распаханная земля, и что-то мускусное. Какой-то запах всегда сильней, но другие тоже присутствуют, хоть и уступают. Очень тихо — меня просто бесшумно тянет вперед, одинокую и уродливую в этом мире прекрасных титанов.

Мне  не дали фотографию Твайлайт Спаркл. Что хуже, у меня с собой нет фотографии мистера Эдвардса. Просить за него мне придётся лишь по имени.

Поезд проезжает в тени величественных гор, имен которых я не знаю, в кабину струится ледяной воздух. Никто не пришел проверить мой билет —  да и как бы они пробивали кристалл? Я навещаю туалет, практически такое же удобное биде как у меня дома… за исключением размера.

Даже в Эквестрии туалеты меня не любят. Я так сильно нагрешила в прошлой жизни?

Вернувшись в кабину, я пытаюсь представить себе Твайлайт Спаркл. Ученица Принцессы, посвященная в главные тайны государства, значит? Я представляю фиолетовую земнопони: пожилую, с мягкой речью. Наверняка она носит какой-то символ власти. Диадему или ожерелье? Или — он? они? Я не уверена! Стоп, Стардаст Скрайб использовал женское местоимение, так что всё-таки она. Или, может быть, это рыже-коричневая единорожка — вся в кружеве, чёрном и золотом, настолько преисполненная магии, что любое движение её хвоста оставляет сверкающий след.

Я улыбаюсь и решаю не доставать книги — на это у меня всегда найдется время. Вместо этого я лезу в сумку и осторожно разворачиваю сверток Лемон Дриззл, зубами перекусив тугую жёлтую бечёвку. Внутри оказываются две мягкие булочки, пахнущие свежими ягодами и корицей. Первую я съедаю медленно, наслаждаясь каждой уютной крошкой — этот вкус кажется продолжением самой Лемон Дриззл, воплощением её окутывающей теплоты и заботы. Вторую оставляю на месте, сворачиваю пакет неплотным комком — поделиться угощением с Твайлайт Спаркл.

Я в Эквестрии не навсегда, так что после того весь остаток дороги прилипаю к окну.

За это я вознаграждаюсь видом драконьей пары. Их крылья прозрачны и неподвижны, когда драконы парят над рекой — чистой, блестящей как серебро; они описывают восходящую спираль в парном воздушном танце, живые чешуйчатые ленты зеленого и золотого на колоссальных перепончатых крыльях. Я не могу оценить их размера — кругом нет леса, а эта река может быть любой ширины, но восхищаюсь грацией их полета, безошибочной слаженностью их движений.

Я продолжаю смотреть. Я вижу стаю грифонов, они недолго сопровождают поезд, и поражаюсь как легко их песочного цвета тела держатся в воздухе, львиная половина на идеальной прямой с орлиной, вытянутые, аэродинамичные. Кроме того — ох, какие же они большие! — я ясно вижу их, даже когда они отворачивают от воздушных потоков поезда. Я так предполагаю. Сама я не рискнула бы подлетать близко даже к английскому поезду, не говоря об этом пожирателе пространства.

Я вижу ещё несколько сказочных небесных городов, небольшой поселок, из которого прямо в синее небо уходит вертикальная радуга, пару фермерских деревень — но поезд там не останавливается. И на всём пути я чувствую как сам воздух напоен жизнью, безопасностью и покоем. Земля, полная жизни, где ничего плохого никогда не случится.

Несколько часов, и поезд прибывает, замедляясь по мере того как путь проходит рядом с сияющим водопадом. В беззвучности поезда я слышу мягкий рокот ниспадающего водного потока. Когда поезд тормозит и перегрузка выдавливает меня из сиденья — это единственный раз за поездку, когда я чувствую скорость телом, а не просто вижу. Поезд окончательно останавливается, и створки внешних дверей раскрываются. Я кладу кристалл поверх моих вещей и сслегка волнуясь выхожу на платформу Понивилля, в аромат спелых яблок, сена и тепла. По сравнению с этим восемьдесят по Фаренгейту в Корнуолле и Филлидельфии — это холодно.

Твайлайт Спаркл, как я могу смело предположить, ждет меня на платформе с плакатом в облаке её фиолетовой магии, Её имя продублировано на плакате на английском и на эквестрийском. Она не одна. Она очень сильно не одна. Технически, с ней всего лишь одна ещё кобылка средних лет. Практически же…

Вокруг меня скручивается размытый гиперактивный розовый вихрь, тараторя так быстро, что английский всё равно звучит как мелодичный эквестрийский язык:

— Привет добро пожаловать в Понивилль Эш всё готово к вечеринке на которой не будут летать но это всё равно будет подъём и ты можешь выпить сидра сколько хочешь потому что ты совсемо взрослая пони но вообще-то тебе будет хорошо после со стакана или двух потому что здесь жеребцы и кобылки чтобы стать твоими друзьями и целовать тебя… — Она вдыхает, и фиолетовое копыто затыкает ей рот.

Она заметно сдувается, моргает на меня, и я гляжу в ответ, её бездонные синие глаза полны щенячьей любви, и она сама — любовь и радость, столько, так много любви и радости, и мыльных пузырей, и воздушных шариков что я не могу…

-всё становится розовым и я вишу посреди этого, в тепле и в запахе выпечки, сладостей, смеха и ирисок, я не вмещу этого всего, розовое повсюду, Я не хочу сдаваться но это плавит меня но я держусь, противлюсь…

Через несколько минут… наверное, минут… меня отпускает. «Бедная Эш», говорит Пинки Пай. Да, теперь я знаю её имя. Оно написано светящимся маркером, внутри на задней стенке моего черепа, куда ярче, чем мое собственное имя. Я трясу головой, сидя на платформе, снова в реальном мире.

Мои крылья светятся собственным внутренним светом, разбрасывая радужные лучи. Разноцветные искры не так заметны при дневном свете — по солнцу можно предположить что сейчас несколько часов пополудни и над Понивиллем ясная погода  — но они определенно светятся.

Я смотрю на них, и обнаруживаю что крылья снова целы. Их паутинная сеточка медленно пульсирует кадмиево-красным, таким же, как моя грива и хвост. Я делаю пробный взмах, и да, как и ожидалось, повисаю в воздухе. Это должно бы меня поразить, но чувство того что мне больше не больно — сильнее.

Я поворачиваю голову к Пинки Пай и говорю «Спасибо», потому что, о Боже, я так в этом нуждалась, и она сделала это для меня.

— Как? — cпрашиваю я недоуменно.

Лавандовая единорожка, чья фиолетовая грива с прядями малинового и розового аккуратно подвязана сзади, мягко хихикает.

— Не спрашивай, Роуэн. Я знаю Пинки годами и она всё ещё полна сюрпризов. Для сохранения здравого рассудка лучше просто принять что Пинки — это Пинки.

— Лучше спрашивай у своей шляпы, пока есть шанс! — чирикает Пинки Пай.  — Только она у тебя стеснительная, так что будь поделикатней.

Я моргаю, затем снова трясу головой. И более пристально смотрю на Твайлайт Спаркл.

Единорожка; скорее среднего возраста, чем молодая, С таким же длинным, острым рогом как у Эрроу Пойнт и Эквестрийских единорогов. Шерстка — приятного лавандового оттенка. Метка — розовая шестиконечная звезда, окруженная пятью белыми звездочками поменьше. Она изучает властность, но скорее учительскую, тихую, от которой в голове сама собой возникает табличка «Тишина в библиотеке». Тихую уверенность кого-то, кто прочитал каждую книгу на полках и кто точно знает как применить эти знания.

— Добро пожаловать в Понивилль, Роуэн Эшворт, или Эш. Это твое фамильное имя — так тебя звали бы, если бы ты родилась здесь, а не на Земле, вдали от твоей семьи. Это уважаемое имя. — говорит Твайлайт Спаркл, теплым голосом, хотя и официальными словами. В её голосе подлинная забота, похоже, она не только разобралась в моей ситуации, но и составила план, в котором уверена. — Мы получили сообщение леди Стерлинг. Жаль что твое прибытие прошло при столь неприятных обстоятельствах, но мы надеемся сделать твое пребывание здесь, сколько бы оно не продлилось, по возможности терпимым.

— Всё настолько плохо? — спрашиваю я беспокойно.

— Нисколько, — говорит она. — У меня есть план.

Пинки Пай издаёт преувеличенный вдох, — Это плохой план? Нет, погоди… хороший план? Нет, нет! Это великий план! Не так ли?

Твайлайт вздыхает, и с улыбкой качает головой. — Это план, Пинки. Мы увидим, насколько он хорош только когда начнем исполнять его.

Пинки наклоняется ко мне и дружески толкает меня копытом, затем шепчет. — Значит, действительно хороший план.

Понивилль заметно отличается от Филлидельфии. Тот город был произведением магоинженерного искусства, жилым, но целиком спланированным, а по Понивиллю видно, как он вырос. Здания — причудливая коллекция самых разных форм и материалов — довольно обычные дома с покатыми шиферными крышами соседствуют с пряничными коттеджами, а чуть подальше один, который выглядит не иначе как слоеный торт. От дальней, южной окраины города простираются яблоневые сады, и даже отсюда я слышу их изобильый, сладкий аромат. Пони всех видов суетятся вокруг, их движения неспешны, голоса сливаются в веселый шум. Они всё так же огромны по сравнению со мной, но воспринимаются не как колоссы, а как увеличенные соседи. Среди них я вижу не менее шести пони моего размера — нормального для Земли; они всё ещё больше меня. Я машу им персонально, предполагая что они с Земли, они машут мне в ответ.

Твайлайт Спаркл подводит нас к основанию дуба, который намного, намного больше чем любой дуб, что я когда-либо видела. Он чувствуется как истинный центр города, хоть я и вижу главную площадь невдалеке и ратушу посреди этой площади. Но присутствие дуба совершенно неоспоримо, его обширная крона разбрасывает узорчатую тень не менее чем на сотню метров вокруг. В его могучем стволе вырезана круглая дверь, верхние ветви испещрены окнами и балконами.

Твайлайт толчком открывает дверь, в пространство одновременно уютное и захватывающе дух большое. Внутри спиральный атриум, заставленный от пола до потолка книгами. Солнечный свет струится сквозь высокие окна, подсвечивает пылинки, танцующие в воздухе, отражается от полированного дерева изогнутых балконов и лестниц. Да, несмотря на размер, пространство ощущается обжитым — дом одарённой единорожки.

— Пожалуйста, устраивайся поудобнее, — говорит Твайлайт Спаркл, кивком указывая на груду подушек у низкого столика. Пинки Пай уже там — вовсю их взбивает. — Хочешь чего-нибудь? Чаю? Воды?

— Воды было бы замечательно, спасибо, — бормочу я, опускаясь на подушку. Я вынимаю из сумки скомканный пакет с булочкой и протягиваю его ей. — Это подарок от Лемон Дриззл из Филлидельфии. — Затем тянусь за кристаллом. — И... с чего мы начнем?

Глаза Твайлайт вспыхивают мягким фиолетовым светом, когда она принимает угощение своей магией. — Это очень мило с её стороны — и с твоей тоже, Эш.

Она бегло осматривает кристалл, задумчиво жуя булочку. Внутри камня проступают тени, и несколько тонких струек дыма тянутся от него к самому кончику её рога, излучая те же эмоции, что я испытывала во время своего пути.

Твайлайт закрывает глаза, и кивает прежде чем взглянуть на меня снова.

— Хорошо. Начнем с самого важного для тебя. Четыре флакона превращающего зелья, по одному на человека, бесплатно. — Её магия выставляет на стол передо мной четыре флакона с вытянутым горлышком. — Они не то чтобы хрупкие, но разбить их возможно, так что будь осторожна. Есть пользовательское соглашение.

Четыре флакона стоят на низком столике, полные жидкости, цвет которой я не могу определить. То ли это цвет закатного неба, а в следующий момент — яркий аметист. Свет из высоких окон библиотеки кажется, тянется к ним, разбиваясь на радуги которые танцуют на полированном дереве вместе с моими цветными тенями. Я пришла в поисках чуда, в отчаянной безнадежной попытке, и вот оно: разлитое по бутылкам, четырехкратное. Не об этих ли зельях мне рассказывала Сирин Спарк? Совпадение? Или всё же нет?

— Четыре? — спрашиваю я вежливо, недоумевая. — Я… просила только для двоих.

Пинки Пай дает мне стакан кристально чистой воды, и убеждается что я выпила его полностью. — Дыши, Эш. — чирикает она.

— Говорят, отдавать надо столько, сколько сможешь в здравом уме и без сожаления. — Твайлайт Спаркл улыбается. — Больше — создаст брешь в моих запасах. Меньше, я буду спрашивать себя, почему я не дала больше. Четыре — я могу отдать прямо сейчас. Они сохранят эффективность ещё долго, так что спешки нет. Однако — не продавай их. Они предназначены только для превращения в пони — в эквестрийских пони. Ни для чего другого. Плюс, есть другая причина почему четыре а не два, но это отдельный разговор. Я полагаю, ты спросишь об этом сама, и я отвечу.

— Спасибо вам, — говорю я. Мой взгляд сосредоточен на вихрящемся свете в стекле. — Соглашение: какое оно?

Лицо единорожки становится серьезным, легкость сменяется сосредоточенностью учителя.

— Первое условие: их искреннее, добровольное согласие. Зелье не просто изменит им тело, Эш. Оно переплавит их душу. Зелье не сработает, если их сердце против, и если это нарушить, результат трагичен. Они должны понимать, что оставляют прошлую жизнь позади, навсегда. Возврата не будет.

Я киваю, — Другие условия? — спрашиваю я, осторожная теперь по части договоров и условий.

‘Второе на самом деле довольно похоже на первое, и всё же есть достаточное отличие, чтобы я решила разбить его на два пункта. Это важно, а значит должно быть сформулировано предельно ясно. — Она коротко, с надеждой, улыбается прежде чем продолжить. — Грубо говоря, пусть они не ожидают что станут людьми в понячьей шкуре. Земля — это мир вражды, состязания за ограниченные ресурсы, вечного убегания от постоянного распада. Получения преимущества перед другими, любыми средствами. Людям приходится делать над собой усилие, чтобы просто не причинять вреда другим. Это определяет их мышление — они исключительно творческие, изобретательные и умелые в использовании дыр в законах, начиная от законов общества заканчивая законами самой природы. Люди, которые хотят эмигрировать, должны отбросить этот инстинкт — или точнее, подавить его, укротить, чтобы жажда преимущества не затмевала им заботу о других.

Она на секунду замолкает, и отчётливо топает своим копытом по полу. Её взгляд решителен и яростен — я чувствую подавленную боль в её душе. Продолжает она, впрочем, в той же спокойной манере.

— Мы приветствуем изобретательность, но не хищничество, потому что здесь, в Эквестрии, не нужно ступать по головам, чтобы победить и увидеть ещё один день. Исключение составляют некоторые виды спорта, как одна из моих дорогих подруг не преминула бы высказать, будь она с нами. Это понятно?

— Вполне. — Говорю я. ‘Что если эта часть их природы слишком сильна?

— Такое маловероятно. По нашим наблюдениям, люди редко хотят быть злыми. Но если так — это изредка бывает, тогда… Во-первых, в таком случае я бы просто посоветовала им это не пить — а если выпьют, то зелье откажет и не сделает ничего. Или, как крайний вариант, они могут принять двойную дозу.  Однако, они должны понимать на что идут, и сделать выбор, прежде чем идти на этот риск!

Пинки Пай весело щебечет, толкая меня в бок головой.

— Это обалденный фокус для вечеринки, жаль что сделать его можно только один раз!’

Я поддерживаю Пинки медленным кивком. Я, кажется, понимаю, что они хотят сказать, но должна спросить. — Значит, один флакон, или два, но если два, то тогда их превратит в любом случае? И ту их часть, про борьбу, инстинкт, о котором вы говорили.

— Или одно зелье, которое превратит их добровольно. Или два, которые достигнут того же силой. Силой, потому что… Я упомянула первое условие, свободу выбора. Два зелья отменяют это условие. — она замолкает, чтобы убедиться что я понимаю, потом вздыхает и продолжает. — Так что, да. Их перепишет. Я никому не советую принимать два, но вы — они — должны иметь такую возможность. И помни, не принимать ни одного это тоже вариант.

— Что-нибудь ещё? — спрашиваю я, голова слегка кружится .

—Оно делает эквестрийскими пони. Оно не создает портал в Эквестрию. Путешествие можно согласовать со мной, но тут ответ зависит от того, как хорошо мы поладим с твоими другими проблемами, Эш. Конкретно, с этим чейнджлингом, или сидом, как ты это называешь.

Я снова чувствую тяжесть на сердце. — Что насчёт него?

— Я подозреваю, оно не называло тебе ни своё имя, ни прозвище, чтобы обращаться к нему. Но, чтобы быть уверенной без тени сомнения, это так?

Я моргаю. — Да.

— Это или безмозглый дрон, что я нахожу маловероятным, или кто-то из высших рангов их иерархии, — Твайлайт постукивает копытом по подбородку, обеспокоенная. — Они не из Эквестрии. Мы не сталкивались ни с кем из них в Эквестрии — и до того как я узнала твою историю, я была уверена что они никак не могут попасть к нам. Их страна, Лес Весны и Осени, для нас как… — Её речь, размеренная даже в быстром темпе, приостанавливается на секунду, она явно ищет формулировку. — Представь себе анти-Луну для вашей нормальной Луны, на противоположной стороне той же орбиты. Одна никогда не видит другую, только Землю. Примерно то же самое у нас, они для нас всегда в тени Земли, и наоборот. Мы знаем о них очень мало. И всё же, у меня есть предположение, которое я хочу проверить. И для этого, я должна попросить тебя, Эш вот о чем: встреться с ними ещё один раз.

Я пожимаю плечами в ответ, подняв бровь, — Зачем? Разве оно не зло? Оно уже отняло мои крылья, откуда мы знаем, что оно не решит теперь выкинуть что похуже?!

Твайлайт Спаркл наклоняется ко мне, подгибает передние ноги. — Именно. — Её глаза сверкают любопытством. — Ты провидица, Эш. Ты можешь увидеть будущее, в котором встретишь это. Ты можешь взять меня с собой, и я смогу увидеть что случится.

— Нет, я не могу…

— Ты можешь. — настаивает она, её голос слегка дрожит. — Твоя семья — эквестрийцы. В каждом поколении, по всех записям, они были провидцами. Моя подруга, Зекора, сделала зелье которое отвязывает разум пони от течения времени и позволяет — ненадолго — увидеть прошлое или будущее. Принцессы помогли мне довести его до истинной формы. Оно работает для любых пони, но с провидицей сработает намного более эффективно. В этом состоянии ты возьмешь меня в свое видение. Это будет как сон и полностью безопасно. Я использовала это зелье дважды, и не утратила здравый рассудок.

В этом последнем утверждении я немного сомневаюсь.

— Могу я сказать «нет»? — спрашиваю я нерешительно.

Пинки Пай обнимает меня:

— Можешь! Но я тоже с тобой пойду! Я прогоню любую злюку-буку,  Пинки-Клятва! Я прослежу чтобы ты вернулась.

Твайлайт умоляюще заглядывает мне в глаза. — Эш… Роуэн. Это серьезная опасность для всей Эквестрии если я не права, и великое добро, если права. Пожалуйста, позволь мне узнать.

Я отворачиваюсь от полного надежды взгляда единорожки к непоколебимой уверенности Пинки Пай. Я думаю о теневой твари, её холодном, шепчущем голосе. Мысль о том чтобы предстать перед ней снова, даже во сне, ужасает. Но затем я думаю о своем доме, и об измученных лицах в подземной крепости. Если это шанс что-то понять, исправить, я не должна его упустить.

— Хорошо, — говорю я им обеим . — Я сделаю это.

Я практически чую облегчение единорожки. Она достает флакон с высокой полки и откупоривает его. Жидкость внутри выглядит точь-в-точь как молоко. Она и пахнет как молоко тоже.

Твайлайт Спаркл своей магией вливает зелье мне в рот. Оно и на вкус как молоко. Теплая Пинки Пай ободряюще прижимается и к моему боку, пока Твайлайт обходит вокруг меня и прикладывает рог к основанию моего черепа.

Мир распадается в цветном вихре и затем складывается в знакомое пространство. Я дома. В своей комнате, на моей постели, компьютер мягко гудит на столе. Пинки Пай и Твайлайт Спаркл прижимаются ко мне с боков, сэндвичем со мной в его серёдке. Некоторые вещи в комнате неправильны или не на месте, но это бледнеет в сравнении с тем, что я вижу прямо перед собой.

Клубящаяся тень сида занимает как минимум треть комнаты, зазубренный рог угрожает проткнуть потолок. Я знаю, что в этом будущем я успешно отправила Эдвардсов в Эквестрию. А значит, сид больше не связан обещанием не причинять мне вреда.

Он скользит ближе. Его теневая конечность дотягивается до меня, не угроза, но с целью. Я поначалу отстраняюсь, но Пинки Пай решительно кивает, и я стою неподвижно. Я чувствую запах существа — угрюмой надежды и огромной благодарности, хотя чувства искажены и превращены в исковерканное подобие себя.

Касание существа — это отсутствие тепла и пустота на спине. Стрекозиные крылья, мои непрошенные спутники, распадаются на частицы радужного света и втягиваются в тень. И вырастают, точно такие же как были, кроме размера, на спине существа.

Мгновение я ощущаю свою спину неестественно голой. Затем сид бросает искру теневого огня из своего рога в меня, и вместо чувства оголенности приходит новое ощущение. Верх моей спины начинает зудеть, я чувствую как хрупкие кости прорастают из меня, натягивают кожу изнутри, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Выстрел боли пронзает тело, сердце колотится в панике. Мне кажется, повсюду должна быть кровь из рваных ран, когда крылья прорываются, но крови нет, только мой крик. Едва не теряя сознание от боли, я оглядываюсь через плечо. Мои крылья — их скелеты —  стремительно обрастают связками, мышцами, плотью — и Пинки Пай касается моей передней ноги, и от этого простого жеста боль уменьшается от ломающей до еле ощутимой. Её значки сужаются: с тайным ужасом я понимаю что она чувствует боль за меня. Но прежде чем я успеваю отреагировать, регенерация заканчивается, и мои крылья целы снова. Я сама целая снова но… всё равно чувствую себя порванной на части, и мне так жаль, что Пинки прошла  через это ради меня. Да, моя магия тоже снова со мной — я чувствую утреннюю росу, струйки воды в текущей кухонной раковине, не только по звуку но всей собой.

Сид отступает, его форма на долю секунды становится вещественней.

— Спасибо тебе, дитя Пепла, — шепчет оно, и на этот раз в его голосе несомненное эхо благодарности. — Ты была хорошей пешкой. Ты предупредила Эквестрию что я иду — в точности как и планировалось. Ты, законная наследница эквестрийского знатного рода, с твоей непогрешимой, яростной решимостью и волей к борьбе, но с моими крыльями, была необходима, чтобы понять и принять изменение, необходимое нам, чтобы пройти границу — тоже как планировалось. — холодная доброта мелькает в голосе тени. — Даже книга, которую ты оставила, была достаточно забавным чтением о взглядах смертных на Шотландию. Ты можешь быть спокойна, дитя Пепла, ибо я иду не с войной. Хотя буду готова устроить её, если необходимо. Теперь покинь это видение. Тебе всё ещё нужно подготовить мое прибытие, дитя Пепла, где-то между твоим прошлым, и этим, или иным, будущим. И как удобно, что ты привела попутчиц.

У меня есть вопросы, но оно повторяет. — Пожалуйста, просто уйди. Я не хочу изгонять тебя твоим истинным именем.

Что я и делаю, в компании Пинки Пай, как та и обещала, жизнерадостной и готовой поддержать даже в мистической пустоте. Она рассказывает шутку про провидцев, но также говорит мне, что лучше вспомнить её чуть позже, с чем я соглашаюсь.

Я прихожу в себя дубе-библиотеке Твайлайт. Голова и верх спины сильно болят; я суматошно оглядываюсь, но стрекозиные крылья всё ещё там. Отросшие, но всё такие же чужие. Это было лишь видение. Всего лишь сон. Всего лишь будущее.

— Уфф, голова-то кружится, — щебечет Пинки Пай, толкая ко мне стакан с водой. Моей боли, что она приняла на себя, по ней не видно. — Всегда надо отдыхать после магических-путешествий-в-видении-во-времени!’

Твайлайт Спаркл выглядит усталой, но довольной, как ученица, которая только что решила особо противное уравнение.

— Как я и предполагала, — говорит она, её голос тих и полон смеси трепета и беспокойства. — Как бы оно ни пугающе выглядело, на деле это соответствует моим самым оптимистическим ожиданиям. Пинки, просто на всякий случай, ты чувствовала угрозу от тени?

Неа, только желание, готовность и холод — холодный желедец или желейный холодец — сделать всё что будет должно. Это другое! — отвечает Пинки Пай. — Когда тень сделала Эш больно, она не планировало вредить, я уверена! Я смотрела за этим! Просто забыла, не сочла боль существенной.

— Отлично, — выдыхает Твайлайт Спаркл с облегчением. — Эш, прошу прощения за то что использовали тебя вслепую. Но мне было слишком любопытно, и подробное объяснение о границе заняло бы слишком много времени — плюс, я боялась что ты откажешь — поэтому я чувствовала что нужно подтолкнуть события когды ты была открыта, чтобы всё же получить результат. Мои извинения, ещё раз! Но теперь я смогу объяснить.

Она садится рядом, наклоняет шею вниз чтобы заглянуть мне в глаза. Как и все пони Эквестрии, она выше меня ростом.

— Хорошо, — киваю я. — Мне… расскажите.

— Для начала, в основе всего лежит дружба, — начинает она, затем извинительно машет копытом, встает и отходит в сторону, видимо, искать книгу среди бесчисленных полок. Пока я жду её возвращения, Пинки Пай организует пару чашек чая и тортик.

Почему провидица разозлилась на другую провидцу?

... Потому что та спойлерила ей будущее

Я хихикаю, и Пинки Пай вместе со мной.

## Глава 16: Заноза в сердце

Твайлайт Спаркл возвращается, левитируя перед собой здоровенную книгу с уголками окованными серебром, в переплете из тёмно-синих чешуек, и каждая пластина огромна. Книга опускается на стол с мягким «бум». Твайлайт стучит по обложке копытом — от места касания по книге медленно расходится волна энергии, чешуйки шевелятся, приподнимаясь — и книга сама раскрывается. Она аккуратно листает, пока не отыскивает разворот с большой схемой, жестом приглашая меня рассмотреть её.

На схеме — множество сфер, соединённых радужными нитями разной толщины и яркости. Это сильно напоминает карту созвездий, но если это и правда созвездия, то ни одного из них я раньше не видела. Каждое из них содержит от трёх до семи сфер.

Вскоре по знакомым очертаниям континентов я нахожу Землю. Рядом с ней я вижу и Эквестрию: яркую, чуть не сверкающую, и тенистую страну Сидов на противоположной от нее стороне от Земли. Обе соединены с Землей радужной пуповиной.

Не все связи на карте — радужные: некоторые тонкие и серые. К Земле похоже идет не меньше дюжины серых линий, некоторые тянутся далеко через карту, соединяя разные созвездия. Немного поводив копытом по схеме, я обнаруживаю ещё две точки притяжения, каждая не менее чем с семью серыми линиями.

Лавандовая библиотекарь дает мне время рассмотреть схему, Пинки смотрит вместе со мной, совершенно не волнуясь насчет личного пространства. Её бок трётся об моё крыло, пушистый хвост, подрагивающий от любопытства, хлопает меня по спине в отчётливом ритме.

Через некоторое время Твайлайт деликатно кашляет.

— В основе всего лежит дружба, — повторяет она, в её голосе вдохновение учителя, читающего свою любимую лекцию. — Это фундаментальный закон мироздания. Всё, от мельчайшей частицы вещества до самых протяженных реальностей, нуждается в связи. Но также каждая из этих реальностей имеет границы, там, где кончается одна и начинается другая. Как устроена граница, зависит от соседей и хранителей. Она может быть пассивной мембраной, но если мир, как наш, имеет разумных хранителей, они могут определять её свойства. Для границ Эквестрии Принцессы установили условие — не вопрос, потому что при ответе можно солгать, но объективную проверку. «Есть ли реальный шанс, что мы сможем сосуществовать в мире и гармонии?»

Изящное решение, но я сразу же вижу проблему.

— Но… если  условиетолько такое, то почему люди не могут пройти? — спрашиваю я. — Большинство людей хорошие — ну, или хотя бы нормальные. Они хотят мира. Почему граница не пропускает их?

— О, наша граница пропустила бы их, — мягко отвечает она. Пинки Пай с улыбкой похлопывает меня по спине. Твайлайт продолжает, — По её правилам, потенциал дружбы между нашими видами значительно выше порогового значения. Проблема в другом: в физике.

Она перелистывает несколько страниц книги. На другой иллюстрации очень условно нарисованный человек ступает сквозь мерцающую завесу, немедленно распадаясь искрами.

— Твой мир, Земля, то что мы называем слабо-магической реальностью, — объясняет единорожка. — Жизнь там эволюционировала в среде, подчиняющейся почти исключительно физическим законам. В людях нет магической составляющей: их разум, их тело, весь их организм основан на физике и квантовой неопределенности. Эквестрия же, сильно-магическая реальность. Магия здесь не просто инструмент; она в воздухе, которым мы дышим, в воде ручьев, в свете солнца. Она вплетена в саму ткань бытия — до атомного уровня. Это чересчур для людей, настолько, что их биология отказывается работать.

— Подождите, — переспрашиваю я, подняв бровь. — Если магия так плоха для людей, как мы можем сосуществовать с ними? Я не припомню, чтобы когда-либо повредила человеку своей магией.

— Потому что вы — пони, возникшие под Волной — то, чего мы наблюдалось никогда раньше. Похоже что вы, как вид, адаптировались именно к тому чтобы быть безопасными, ваше сияние — очень слабое, очень тихое и ровное, удерживемое внутри вас, насколько это возможно. Это делает вас практически бессильными по сравнению с Эквестрийцами, но безопасными для людей. Вы — волшебные существа, которые большинством наших сенсоров определяетесь как немагические. Наши приборы просто не рассчитаны обнаруживать настолько низкий уровень магии. Эквестрийские пони тоже могут подавлять свое сияние, но это требует строгого самоконтроля и навыка — поддерживать вокруг себя оболочку. Навык нужен для того, чтобы оболочка была эластичной, но при этом оставалась прочной, не распадаясь от первой же сильной эмоции.

Печаль Пинки Пай горько-сладкая, как искусственный подсластитель.

— Я бы обняла каждого друга-человека, но я делаю им больно даже за полмили от них, им даже не увидеть меня… — её голос — это не театральный шепот — нет, это ужасная для нее правда. Я обнимаю её, пытаясь хоть как-то утешить, и чувствую насколько мало это помогает.

Твайлайт мягко комментирует, — Да, это так. Но для большинства пони всё не настолько плохо. Если очень упростить и опустить детали, Пинки Пай невероятно сильна. Безопасная дистанция от нее для людей в двести раз больше чем от обычной пони, или в двадцать раз больше чем от меня. Плюс, повторяю, существуют техники сдерживания сияния. Выглядит это примерно так…

Фиолетовая магия трогает страницы и они листаются до картинки с единорогом с красной магической аурой, плотно обёрнутой вокруг тела как плащ из света.

Я смотрю на это. Складываю два и два.

— Я… я не сразу поняла, зачем вы упомянули, что зелье не открывает портал. — вдыхаю, с робкой надеждой. — Значит… мои друзья смогут остаться? На Земле? После того как превратятся?

— Теоретически, да, — подтверждает Твайлайт со сдержанным оптимизмом. — Они смогут жить среди людей, пока будут хранить осторожность. Им понадобится учитель, понибудь кто владеет мастерством контроля. Через какое-то время это станет для них естественным — на Земле есть эквестрийцы, которые живут там годами. Это возможно, хотя и непросто.

Она отпивает чай, терпеливо ожидая других моих вопросов. У меня их нет. Я соображаю — так, я всегда думала что Эдвардсам придется эмигрировать, но затем оказалось что на самом деле это необязательно, а теперь снова оказывается что Эквестрия предпочтительнее-

Твайлайт кашляет, прервав моя неловкое молчание.

— Мы отвлеклись, — напоминает она. — Граница проверяет возможность сосуществования, и главная причина моего оптимизма — в том, что её нельзя обмануть. Она не разумное существо. Это не формулировка в договоре. Это, по сути, часть самой Принцессы Селестии, способная видеть правду. Через неё за века существования в Эквестрию прошло несколько миграций. Драконы, к примеру, или алмазные псы, морские пони. Очень помогает знать наперед что с ними можно будет поладить.

— Хоббиты не попадались? — Спрашиваю я, наполовину в шутку.

Единорожка слегка улыбается:

— Они принадлежат другому миру, и, насколько мы можем судить, совершенно им довольны. Плюс, современная Арда — тоже относительно слабо-магическая реальность, если сравнивать с нашей. А вот драконье племя, пришедшее в Эквестрию, напротив, имело веские причины эмигрировать.

Ошеломленная, я должна спросить. Машу копытом, показывая, что хочу на секунду прервать её.

— Подождите, только один вопрос… А… А Нарния?

Она качает головой. — Не все хорошие человеческие книги обязаны появлением проблескам других реальностей. Большая часть — просто выдуманы, Эш. Ты религиозна?

— Немного, — я пожимаю плечами. — Может что-то есть такое.

Tвайлайт Спаркл коротко переглядывается с Пинки Пай. — Я бы, как говорят в вашей сниженной лексике, рекомендовала урезать леща. Аслан, так как он описан в книге, был бы могущественнее всех сущностей, которые нам известны, или которые мы можем предположить существующими. Теперь не могли бы мы вернуться к границе и сидам, пожалуйста?

Я задумчиво киваю, немного не в себе. Надо проверить ещё столько книг — вдруг они реальны! Но она права.

— Да. Сиды. Вернемся к ним.

Твайлайт ободряюще улыбается мне.

— Итак. Твое видение подтвердило мою гипотезу. Сиды, или чейнджлинги, как их называют старейшие тексты, не злы по своей природе. Но их реальность работает на совершенно иных магических принципах. Если наша — основана на гармонии и эмоциональном взаимодействии, то их — на договоре. На сделках, торговле, обмене. Всё через контракт. Сама их магия это что-то вроде эзотерического закона.

Она перелистывает енигу на карту миров, указывая на затененную сферу.

— Никто не понимает до конца, как работает наша граница, но некоторые приблизительные прогнозы возможны. Особенно, — я чувствую вспышку гордости, — для избранной ученицы Принцессы, которая лично её исследовала. Как показывает модель моих прошлых исследований, Граница считает это различие между нами и чейнджлингами потенциальным источником неразрешимого конфликта. Она не находит базиса для дружбы, потому что их определение дружбы — это набор идеально сбалансированных взаимовыгодных договоров. Это логика настолько чуждая, что граница не может сказать «да» и в этом редком случае по умолчанию срабатывает «нет».

Пинки хихикает.

— Пока мы не вмешались и не подтолкнули в сторону дружбы!

— Мы? Я бы сказала — Эш. Мы ничего не делали с… — Твайлайт моргает, затем делает фейсхуф. — Ах да, конечно.

— Агась! Я добавила немножко… множко! веселья её крыльям, потому что а почему нет! — щебечет Пинки. — Чтобы не были злюками!

Я непонимающе гляжу на Пинки Пай, затем перевожу глаза на Твайлайт Спаркл, мой мозг пытается логически увязать веселье с принципами устройства вселенных, о которых говорилось. Твайлайт крепко задумавается. Затем поняв, кивает,

— Понятно. Мы заглянули в будущее уже после того как ты расцветила ей крылья. Значит, с этими крыльями, как с паролем… они теперь смогут пройти. Границу нельзя обмануть — но можно честно изменить свою природу, став приемлемыми для Эквестрии.

Твайлайт осторожно закрывает большую книгу. — Что означает перемены также и для нас. Если граница приняла… примет их, значит, мы должны быть готовы принять их тоже. Ты принесла нам ту самую перемену, на которую я надеялась много лет, раз за разом вглядываясь в мир чейнджлингов.

Я гляжу на лавандовую единорожку, затем на веселую розовую пони рядом, моргая. — Но я ничего не делала. Я только доставляла посылки из точки А в точку Б. Я была пешкой.

— Пешкой, которая ещё может стать королевой или даже выиграть игру! — провозглашает Пинки, тыкая в меня носом. — Особенно, супер-пупер храбрая пешка да ещё в таком цилиндре! Серьезно, поговори с ним, пока можешь!

— Пинки права, по-своему, — задумчиво улыбаясь, произносит Твайлайт. — Тень говорила об этом, помнишь? Твоя решимость, твоя воля биться за друзей были необходимым условием чтобы пройти. Другая пони сдалась бы. Ты же склонила весы, ты прорвалась, невзирая на боль. Ты не курьер, Эш, ты катализатор.

— И что теперь? Оно сказало подготовиться к их прибытию… — Я точно цитирую, потому что не уверенная что сид имеет в виду.

— Не переживай, подготовишься, — Тон Твайлайт становится чётким и решительным. ‘Но на наших условиях. Нас не застанут врасплох. Благодаря тебе мы предупреждены и мы используем каждую секунду чтобы подготовиться. — она подходит к большой, богато изукрашенной карте Эквестрии на стене, стукает копытом по Кантерлоту. — Я отправлю срочное сообщение принцессам Селестии и Луне. Мы подготовим официальный дипломатический прием. Это больше не сделка с тенью; это дело государства. И если оно всё ещё как-то попытается сбить нас с толку; если то видение тоже часть плана…

— Мне так не кажется! Я может и не Элемент Честности но я точно могу понять, когда большая теневая штука пытается обманывать! Оно хочет чтобы мы были готовы! — прерывает Пинки.

— …значит, будем готовы и к этому. — заканчивает Твайлайт, не обращая внимания на Пинки, но выдержав вежливую паузу.

Она поворачивается ко мне, тон и взгляд становятся мягче:

— Что возвращает нас к твоему контракту. — она левитирует свежий кусок пергамента и перо, располагает пергамент поверх стены. — Давай посмотрим, какие обязательства у тебя ещё остались.

Под её магией перо оживает, аккуратно выводя:

c. Оказавшись в Эквестрии, Посланница предпримет добросовестную попытку найти источник Песни.

d. Обнаружив источник, Посланница предпримет все необходимые действия, наилучшим возможным образом применяя свои возможности и способности, для прекращения функционирования источника навсегда.

e. Посланница предоставит полный и достоверный отчёт о добытых сведениях и о своих действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении.

— Пункт C, — говорит Твайлайт, стуча по пергаменту. — Сейчас я его для тебя выполню. Песнь Земли — это пассивное психическое поле, генерируемое как проявление защитной травматической реакции пони, живущими на Земле. Причиной её появления стало убийство десятков миллионов только что трансформированных пони во время ряда войн, последовавших за Волной. Задача выполнена. — и она рисует галочку напротив.

В моем разуме пункт тоже зачеркивается. Я чувствую странную немоту. Должен быть ужас, но я не воспринимаю число. Я боюсь представлять как это было. Слов нет. Я зарываюсь лицом в Пинки Пай и сосредотачиваюсь на дыхании.

В то же время, я чувствую какое-то изменение в Твайлайт Спаркл и в воздухе вокруг нее; её движения стали быстрее и точнее; после некоторых она на короткие моменты замирает.

— Теперь сложная часть. Пункт D. — Она разворачивается — снова, безупречно точным движением — и смотрит на меня своими фиолетовыми глазами, пристально анализируя.

— Ключевые слова здесь «необходимые действия» и ссылка на твои возможности и способности. Они полагают, что Песнь — это вроде машины, которую можно выключить. Это не так. Это коллективная реакция на страшную травму. Ты не можешь «прекратить» страх и скорбь, повернув выключатель; ты можешь только исцелить рану. — её голос остается ровным, но я чувствую боль, поднимающуюся в её сердце.

— Должна сказать: трое пони, которых я знала с детства, навсегда остались в почве Земли. Мы всего лишь пытались вмешаться. Менуэт. Твинклшайн. Мундэнсер. Тело Спайка я вынесла в Эквестрию, иначе он стал бы четвёртым. Вот почему, даже если бы я могла, я не буду прекращать Песнь, пока среди людей есть чудовища, выдающие себя за людей. — она фыркает, в её голосе сухой, холодный гнев. — Я не про чейнджлингов. Я про старика, того что ты встречала — и таких же как он. Понимаешь, у меня никогда не было биологического родственника, и Спайк заполнил это место. Он жив, спасибо Селестии, но драконы его расы восстанавливаются так долго, что пройдут десятилетия прежде чем он окрепнет хотя бы настолько, чтобы уметь хотя бы половину того, что умел раньше.

Воздух в библиотеке холодный и тяжелый. Слова Твайлайт висят между нами, острые и холодные как нож. Веселье Пинки сдувается, вместо лакрицы я чувствую запах озона как перед грозой.

— Необходимое действие, чтобы рана перестала воспаляться — это не бинтовать её без конца, — продолжает Твайлайт. Я по-прежнему необъяснимо чувствую гигантскую невидимую библиотеку, что распахнута позади неё, но теперь — это библиотека боевых заклинаний, готовых сработать по её команде. — ...а удалить занозу. Истинные Люди — маленькая, переполненная ненавистью кучка изгоев, и другие подобные им это заноза в сердце Земли. Это они породили Песнь. И делают так, что она не кончается. Следовательно, чтобы выполнить договор и прекратить её, ты должна устранить причину травмы. Я ожидаю, что период исцеления займет какое-то время, прежде чем Песнь станет слышима, но начать нужно с удаления занозы. Вот мой ответ.

В горле сухо. Выводы из её слов чудовищны.

— То есть… убить их? — шепчу я, чувствуя отчетливый вкус пепла во рту.

— Нет! — короткое слово звучит невыносимо резко и звонко, и на долгую секунду я вижу на лице Твайлайт отвращение, словно её обвинили в немыслимом и омерзительном. Она успокаивается почти сразу. — Это их метод, не наш. Мы не останавливаем наводнения, осушая реку. Это путь разрушения.

Твайлайт невесело улыбается прежде чем закончить ответ:

— Я, кажется, знаю, о чем попрошу сидов на наших переговорах.

## Глава 17: Тень радости

Мне требуется секунда, чтобы понять, но затем...

— Стойте, нет! — Я взлетаю и бросаюсь к Твайлайт. Она даже отступает. — Нет, нет и нет! Никаких сделок с ними! Посмотрите, до чего они довели меня!

— До должности посла дипломатической миссии, которая определит судьбу целых видов и покончит с полувековым недоверием? — спрашивает она. По её большим фиолетовым глазам я вижу, что все эти слова — и мои, и свой ответ на них — она просчитала заранее.

— Мой город угрожает уничтожить чокнутый умирающий дед! И там, в той крепости — там не все люди плохие! Разве вы сами не видели? Я пошла на сделку, потому что не было выбора, теперь я как рыба на крючке, меня тащат, не спрашивая мнения, и сильно сомневаюсь что к плакату «Поздравляем, Роуэн!»

— Во-первых, сделка будет в любом случае. — начинает Твайлайт. — Во-вторых, Я собираюсь устранить угрозу. В-третьих…

Я прерываю её, всё ещё вися в воздухе перед лицом этой фиолетовой дылды — в её глазах мелькает испепеляющий гнев, но мне нужно, чтобы меня услышали. — Ты их не перехитришь. Я сейчас практически одна из них, видишь мои крылья? Я знаю как это работает — никогда не так, как запланировано! Слова ничего не стоят. Оно убило охранников, хотя моим условием было — не вредить! Весь мой город, до последнего пони и человека, в опасности!

Твайлайт отступает ещё на шаг назад затем вздыхает и ложится,

— Я помню про Дарлингтон, Эш. Я не прошу поверить, я объясняю, но ты перебиваешь и не слушаешь, это…

Звучит БАБАХ, и в облаке порохового дыма нас накрывает облако блестящих конфетти, осыпается с моих крыльев, оседает на полу, на столе, на нас. Пинки Пай гордо стоит, держа в копытах здоровенную дымящуюся пушку для вечеринок.

— Так! — щебечет она в напряженной тишине. — Вот теперь, когда мы осыпаны Конфетти Дружбы, мы можем нормально говорить! Нельзя вещать с таким супер-пупер-серьезным лицом когда ты вся к блестяшках! Это против правил!

Я гляжу на неё, розовая конфетти прилипла к моему носу. Твайлайт медленно моргает, тоже вся в радужных блёстках.

Твайлайт медленно, протяжно выдыхает, сдув несколько конфетти с лица. Зима в её глазах уходит, сменившись усталым терпением, на вкус как сажа.

— Спасибо, Пинки. Это было уместно. — она смотрит на меня, уже мягче. ‘Пожалуйста, Эш. Дай мне сказать. Два замечания. Затем можешь показать мне, где я не права.

Я мягко приземляюсь, слегка разметав бумажки на полу. Киваю, всё ещё дрожа. Да, хорошо, выслушаю. Я гостья в этом мире, в её мире.

Она указывает рогом в сторону чешуйчатой книги.

— Друг Эквестрии и её потенциальный сосед не может одобрять бессмысленное массовое убийство. Бездумная жестокость Истинных Людей уже обернулась для них потерей бесчисленных потенциальных возможностей для сделок и соглашений. Даже если чейнджлинги не ценят жизнь как таковую, на это им не всё равно. В моих моделях, их психопатия помогает им действовать в условиях Земли, но союзниками Истинных они быть не могут. Даже без учёта изменения я просто не могу смоделировать ситуацию, которая привела бы к тому, что чейнджлинги и Истинные Люди выступили бы на одной стороне искренне, а не в рамках ситуативного союза. Тем более это невозможно после того, что сделали вы с Пинки Пай.

Я киваю.

— Или они могут быть нейтральными.

— Даже это вряд ли, — не соглашается Твайлайт. — В любом случае, я собираюсь об этом спросить.

— Так, — вздыхаю я, — А второе?

— Возможно, более важное. — она смотрит мне прямо в глаза. — В легендах Земли, Эш, когда ваш герой встречал их… задачей героя было найти слабость чудовища: брешь в броне, лазейку в договоре. Обмануть его, заточить, уничтожить. Это всегда было сражением — силы или хитрости. Ты видишь в них ловушку и полагаешь, что либо ты их переиграешь либо они тебя.

Я слегка киваю, но она молчит. Тишина повисает между нами.

Она глубоко вдыхает.

— Что если правильный вопрос не «Как тебя победить?», а «Что тебе нужно?», а, Роуэн? Люди в своих сказках почти никогда этого не спрашивали. Они сразу готовились к обману или прямому конфликту. Я не совершу этой ошибки. Чейнджлинги организовали всю эту цепь событий чтобы оказаться у нашей двери. Им явно от нас что-то нужно. И я намерена протянуть им копыто и прямо спросить, что. В ответ я ожидаю от них решения нашей общей проблемы, Истинных Людей. Не только дарлингтонской ячейки, но и всех оставшихся.

Её логика безупречна как клинок, я чувствую в ней правду. Вижу очертания её плана, чувствую как она уверена в нем — как будто гляжу в космическую пустоту, но при этом знаю, что каждая звезда и каждая планета пройдут как им предначертано; меня слегка успокаивает то, что на жизни людей ей тоже не наплевать.

То, что со мной случилось за эти дни — моя свежая рана, ещё не зажившая. Конфетти — тонкое покрывало над пропастью ужаса.

— Твайлайт, пожалуйста, послушай меня. Они не нуждаются в том, в чем нуждаемся мы, — умоляю я. — Мы живем слишком близко к ним. Я читала истории. Я чувствую холодную тень в своей душе — прямо сейчас. Это не про голод и не про безопасность. Это игра. Вселенская игра, где они устанавливают правила, они хозяева доски, они могут заменить пешку на грязную лужу, как только им это покажется забавным. Ты думаешь что договоришься, но только сыграешь роль, написанную для тебя. Они не сотрудничают, они используют. В то же время, даже среди Истинных Людей в той крепости, есть хорошие люди. Дэвид прямо сказал, что хотел бы следовать Песне. Там могут быть другие такие. Как же они? Те, кто просто хотят, чтобы шум прекратился? Твоя большая сделка будет включать пункт о них, или их спишут как нечто незначительное?

Твайлайт не теряет решимости. Она встречает мой бешеный взгляд спокойным своим. Как если бы она была намного старше меня. Вообще-то так и есть, но всё же.

— Для твоего страха есть реальные причины, Эш. Это важно. Я слышу тебя и не считаю твои слова глупостью. Но это Земля: реальность, где магия договоров играет с нами на равных условиях. Здесь, — она указывает в сторону библиотеки, на солнечный свет, струящийся из окон, на сам воздух, — они будут гостями. Эта вселенная на нашей стороне. Дружба здесь — не абстрактное понятие, а физический закон, такой же, как гравитация. Им можно манипулировать, соглашусь, но нельзя нарушить без последствий.

Она резко втягивает воздух ноздрями. Я не перебиваю, ведь обещала выслушать, и она продолжает:

— Силой дружбы мы сражались с Дискордом и одолели его. А он был настоящим богом, равным по могуществу Принцессам Селестии и Луне, способным переписать реальность щелчком когтей. Силой дружбы мы однажды вернем его и сделаем нашим союзником. А ещё, — Твайлайт подаётся ближе ко мне, — Эш, ты не учитываешь что им нужно пройти изменение, чтобы попасть к нам.

— Это может сделать их ещё хуже! — резко отвечаю я.

Твайлайт подходит и обнимает меня. Она мягкая и теплая, я чувствую медленное биение её сердца, от нее пахнет глубоким спокойным сном. Её эмоции ровные, её объятие успокаивает.

— Послушай, Эш. Я вижу как тебе больно. Я делю эту боль с тобой. Но моя уверенность — не от недооценки их. А от веры в тебя. Они не смогут просто так взять и войти. У них нет ключа. Они должны создать его. Для этого им нужна пони, Эквестрийской крови, закаленная жизнью на Земле, ведомая отчаянной самоотверженностью, ей нужно дать кусок их мира, чтобы она пронесла его с собой. Нужна ты. Это не игра скучающего бога. Это действия узника, пытающегося вскрыть дверь темницы. Ты не пешка. Ты их отмычка. И Пинки лично говорит что всё в порядке. Пожалуйста, дай нам попробовать.

— А если ты всё-таки окажешься неправа?

— Тогда война. — говорит она, сузив глаза. — Хотя я бы предпочла сразиться с Истинными Людьми — у меня к ним счет, как ты помнишь — в этом маловероятном случае мы сумеем дать им отпор.

— Ладно, — вздыхаю я. — Мне это всё ещё очень не нравится, но я согласна. Что требуется от меня?

Вопрос звучит одновременно как признание поражения и как обещание.

Лицо Твайлайт вновь становится деловым, роль стратега снова вышла на передний план. — Давай взглянем на твой контракт. Пункт E.’ Она подходит к столу и стучит по последнему пункту.

e. Посланница предоставит полный и достоверный отчёт о добытых сведениях и о своих действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении.

— Тебе надо вернуться на Землю. Доклад совершенно необходим.

Сердце пропускает удар.

— Я могу вернуться?

— Конечно, — говорит Твайлайт с улыбкой. — Так, или иначе свою часть сделки ты выполнила. Ты имеешь право вернуться. Возьмёшь зелье, дашь мистеру и миссис Эдвардс выбрать свою судьбу. И будешь ждать сигнала из Эквестрии, что мы готовы. Ты снова встретишься с чейнджлингом в Шотландии. Затем ты отправишься на встречу с Истинными Людьми.

— И что я им скажу? — Спрашиваю я, неловко шелестя крыльями. — Что ты пошла договариваться с монстром чтобы их всех… что? Удалить?

— Ты скажешь им правду, или то что мы считаем правдой, — отвечает Твайлайт. — Ты доложишь им что Песнь — это реакция пони Земли на глобальную травму. Ты сообщишь, что Песнь нельзя выключить, как машину. И ты скажешь, что единственный способ им облегчить свои страдания это работать с источником травмы. Ты скажешь что высшие власти Эквестрии теперь знают об их положении и работают над решением.

Она глядит мне прямо в глаза.

— Твой доклад, Эш, будет нашим первым официальным посланием. Это будет предложение мира, приглашение к диалогу, в котором они отчаянно нуждаются. Когда они отклонят его, а они непременно отклонят его, мы приступим к удалению.

Её прерывает громкий плач Пинки Пай. Я в испуге поворачиваюсь к ней.

— Мы только познакомились и ты снова уходишь. Это так грустно! Ну нет, просто так я тебе уйти не позволю. Сначала вечеринка! Я обещала. Сидр, поцелуи, Флаттершай, Лира и сюрприз от твоей семьи!

Пинки Пай вдруг оказывается рядом со мной, материальная, пушистая и крайне решительная. Она обнимает меня поперек спины и утаскивает, оставив Твайлайт в луже конфетти.

— Нет времени для грустных прощаний, у нас пока-ты-тут-вечеринка! — провозглашает она в её голосе ни малейшего следа прежних невеселых тем. — Первый пункт — приготовления! Что значит — приготовься встретить вообще всех!’

Мы выходим на теплое послеполуденное солнце Понивилля. Через десять минут галопом, на который мне тоже приходится перейти, чтобы не отстать от Пинки, мы прибываем на вечеринку. Она уже в разгаре, на специальной площадке с краю города, под огромной яблоней. Я совершенно точно вижу ещё одну Пинки Пай, которая неспешно переходит от стола к столы. Её грива другой формы, цвета тусклее, но само её присутствие — это несомненно Пинки Пай, только другая.

Я сдерживаюсь от вопросов.

По ветвям развешаны фонарики, четыре стола ломятся от пирогов, тортов и бочек чего-то, что пахнет как сладкий, сдобренный специями яблочный сидр. Вокруг суетятся гигантские пони, их голоса мягко сливаются с с нежной музыкой оркестрика из трех земнопони со скрипками и концертиной.

Я чувствую себя слишком маленькой, но вопреки здравому смыслу слишком заметной, привлекающей внимание. Мои стрекозиные крылья — залеченные и яркие, и всё равно слишком чужие по сравнению с пегасьими. Я пытаюсь уложить их поплотнее, но они светятся, донося до меня сам дух праздника вокруг.

Пинки замечает, что мне неловко.

— Не думай о тревогах, маленькая Эш! Все пони тут супер-пупер рады тебя видеть! Ты же знаменитость! Пони с Земли приходят к нам часто, но не так уж часто — ты всё ещё большая новость!

Как по заказу, появляется мятно-зеленая единорожка с меткой в виде лиры, широко открытые глаза горят маниакальным любопытством, её запах — дикая мята, если бы мята была взрывчатой. Её растрепанная грива, светло-зеленая с широкими белыми прядями, чуть наползает на золотистые глаза.

— Это она? Это пони с Земли? О-о, Пинки правду говорила, какая милашка! Я — Лира Хартстрингс!’ Она наклоняется, изучая мои крылья. ‘Ого, насекомые крылья! Как невероятно любопытно! Они настоящие? Можно потрогать?

Я вспоминаю про кольцо. Достаю полоску серебра из сумки. — Лира, Инкрайт просил передать это вам. И нет, пожалуйста, не надо их трогать, им и так здорово досталось за эти два дня.

Лира сначала обижается, затем переводит взгляд на кольцо и восторженно выдыхает, её глаза загораются.

— Моё кольцо! Он нашел его! Я думала, оно навсегда пропало в архивах! — она берет его и короткой вспышкой магии надевает на свой рог, где оно начинает слегка светиться рубиновым. — О, спасибо, спасибо! Так, расскажи мне всё! На что похожи люди? Они добрые?

К счастью Пинки отвлекает её и даёт мне сбежать от неловкого разговора в гущу вечеринки.

Праздник идет, я успокаиваюсь. Я расслаблена, вне событий, купаюсь в ненавязчивой любви местных жителей. Судьбы мира подождут. Я здесь и сейчас, среди пони.

Я встречаю другую пони с Земли, которая говорит только по-французски, и Пинки Пай — другая Пинки Пай, с длинной прямой гривой и менее яркой шерстью — помогает мне с ней поговорить. Веритэ переехала в Эквестрию не от отчаяния, а чтобы учиться мастерству кондитера у Пинки. Она вскоре собирается домой.

Сидр сладок и крепок, поцелуй другой Пинки глубок и упоителен, и я обнаруживаю, что хочу ещё, хотя она оставляет после себя странное чувство прохлады. Смутные фантазии проплывают в голове, и она сидит рядом, и нагибает шею и целует меня снова и я теряюсь в этом странном холоде. Там где яркая Пинки полна веселья, эта — как пустая комната, оставленная гостями после веселого дня рождения; и так хочется заглянуть в комнату и поискать, что же они позабыли.

Она не говорит ничего после, просто уходит, оставив меня одну. Праздник продолжается.

Мысли о доме, об угрозах и немыслимых выборах до конца не покидают меня. На всякий случай я договариваюсь с дружелюбной, хотя и несколько жеманной белой единорожкой, что у Эдвардсов в Эквестрии будет учитель, которая покажет им как контролировать сияние.

Примерно в это время за сидром и песней к нам присоединяется Твайлайт: я вижу тень скорби в ней, но только тень. Куда ярче в ней сейчас сладкая апельсиновая радость с небольшой горькой ноткой — счастье быть в компании весёлых пони. Она пока что не подходит ко мне.

Через некоторое время Пинки — та, которая яркая — отводит меня в угол где чуть потише. Здесь на бревне в окружении стайки белочек, кроликов и одного благодушного медведя сидит средних лет нежно-желтая пегаска со струящейся гривой. Её запах — свежий дождь, весенние цветы и покой древнего леса.

— Флаттершай?’ — спрашиваю я мягко, чтобы не испугать её или её лесных друзей. Как и с Пинки Пай, я уже и без слов знаю её имя. Тот же эффект, хотя пронзительный блеск Пинки совсем не то же, что нежность Флаттершай которая пропитывает тебя как мягчайший дождь, под которым даже не понимаешь что вымокла до костей.

Она поднимает взгляд, медленно моргает. — О. Эм-м, да. Это я.

Я протягиваю спираль бирюзового света, такого же, как цвет её глаз. Со слабым, отстранённым восхищением я подмечаю их необычный разрез и то, как необъяснимо и пленительно прекрасна она, и как я могла бы потерять себя в этих глазах, навсегда уйти в их бирюзовый свет. Стеклянная банка ловит лучи солнца, неуклонно клонящегося к горизонту, и свет внутри вспыхивает знакомым оттенком. На мгновение я снова оказываюсь в шотландских пустошах, залитых красным лунным светом, — там, где точно такие же гудящие искры пытались заманить меня в торфяную трясину.

— Мне велели передать это тебе, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Флаттершай смотрит на спираль. Я чувствую вкус глубокой печали прежде, чем она отражается в её глазах. Она протягивает копыто и касается стекла с такой нежностью, что лёгкий статический зуд в моих крыльях затихает.

— О, ты, бедное, потерянное создание, — шепчет она. На миг эти слова тяжестью ложатся на мои плечи, и странная усталость наполняет меня, и так ясно кажется, будто она обращается ко мне, — но вот она чуть приподнимает сосуд, и я понимаю, что она говорит вовсе не со мной. — Должно быть, тебе было так страшно.

Свет слабо пульсирует, и теперь только моя память — единственное место, где я всё ещё чувствую исходящую от него угрозу.

Флаттершай смотрит на меня и мягко говорит:

— Это блуждающий огонёк. Дух земных болот. Очень редкий, охраняемый вид. И они так устали от того, что их не понимают. Спасибо, что принесла его мне.

Я киваю, прощаюсь и отхожу. В последний раз оборачиваюсь, и вижу, как стеклянный сосуд ловит лучи низкого солнца, отбрасывая длинную тень цвета селезневой шейки прямо мне на копыто. Я выхожу из неё и иду дальше. Я чувствую что это — ещё одна из множества историй, где я эпизодический персонаж.

Когда солнце совсем низко над горизонтом, а небо наливается оранжевым и фиолетовым, Пинки Пай — та, что поярче — прискакивает ко мне с запечатанным конвертом во рту.

— Спецдоставка! — провозглашает она, положив конверт к моим копытам.

Я гляжу на него. Почерк знакомый, аккуратные, с легким наклоном буквы. Мамин. — Как…?

— Пони-почта имеет особый приоритет для писем «Моя-Новая-Подруга-Скоро-Уходит-Ей-Нужны-Обнимашки-Из-Дома»! — объясняет Пинки, как будто это самая обычная вещь на свете. — Не так быстро как телепортация, но почти так же близко!

Дрожащими копытами разламываю печать. Запах кофе и дома ударяет в нос.

Моя дорогая Роуэн,

Надеюсь у тебя всё хорошо. Незнакомая нам пони была так добра, что согласилась передать это письмо. Она врезалась в стену, улетая, так что мне осталась на память пару серых перьев которые я подобрала, но к сожалению не смогу передать. Потому как я и вздохнуть не успела, а она уже снова была в небе. Не представляю как она нашла нас, но чудо есть чудо.

Мы скучаем по тебе так что не передать словами. Дилан всё время смотрит в небо, и папа сам не свой — заходит в твою комнату и возвращается расстроенным. Пол заходил три раза на неделю. Он бодрится, но выглядит подавленным. Хэйз клянется найти и вернуть тебя, если сама не вернёшься вовремя.

Сирин Спарк всё-таки приехала со Ская; она прибыла вчера, и, Роуэн, я никогда ещё не видела её в таком гневе. Она даже не поздоровалась — просто вошла в кухню, принюхалась и заявила отцу, что от него разит «промышленной гнилью и никчёмностью». Она отказывается даже приближаться к твоей комнате, не то что заходить в неё. Сирин в ярости на нас за то, что мы отпустили тебя к границе одну. Она говорит, что ты теперь «отмечена Холмами» и что нам следовало знать лучше, чем доверять безмолвию этих нагорий. Ворчит, что защитила бы нас оберегами, но теперь уже поздно. С самого приезда почти не выходила из кухни. Просто сидит там, попивая одну за другой чашки горького чая. Она ждёт твоего возвращения, чтобы лично высказать, какую глупость ты совершила. Так что приготовься, Роуэн.

Звонила миссис Эдвардс. Она всё ещё надеется. Что бы ты там не делала, Роуэн, я знаю — ты храбрая и хорошая. Я очень тобой горжусь.

Не бойся за нас. Мы в безопасности. Просто возвращайся как только сможешь. Какими бы ни были твои крылья — ты всё та же храбрая кобылка.

Люблю тебя,

Мама

Слезы размывают чернила. Из-за них ничего не вижу. Я очень аккуратно и медленно складываю письмо, кладу его в сумку.

Вечеринка постепенно стихает. Твайлайт подходит ко мне левитируя за собой четыре светящихся флакона.

— Ты готова? — спрашивает она мягко.

— Нет ещё! — говорит Пинки Пай и — ...пока ещё нет, —подтверждает другая Пинки тише, стоя рядом с ней. Где-то в процессе вечеринки меня предупредили — не спрашивать.

Поворачиваюсь к ним и спрашиваю со вспышкой холодного страха:

— Мы… что-то забыли?

Неяркая Пинки, та, что целовала меня, отвечает. Кажется, это первые её слова, не считая перевода — и голос её тих и ровен, так что мне приходится повернуть уши чтобы расслышать:

— Сначала тебе нужно встретиться с родственницей. Это пони, которая не трудится в саду Принцессы Селестии, но у неё всё же есть что тебе рассказать.

Тихая Пинки улыбается, и в её запахе я чувствую — не холод, но глубокое отсутствие тепла, которое почему-то притягивает.

Первый мой шаг медленный и с усилием воли, как будто в тревожном и вязком сне. Минуту спустя нездешний холод отступает или просто становится привычен, но яркая Пинки остаётся позади, и в надвигающуюся ночь в компании с неяркой Пинки мы уходим вдвоем.

## Глава 18: Каменная слеза

Шерсть Пинки как будто впитывает лунный свет ранней ночи. Её движения плавные и уверенные. Здесь уже не слышно запаха яблок и праздничного сидра; воздух холоднее, пахнет сырым камнем, цветами и влажной травой, для которой я не знаю названия.

Пинки молчит, я тоже не нарушаю тишину. Я просто иду за ней, не зная куда. Вдвоем мы покидаем Понивилль и входим в рощу плакучих ив, чьи ветви занавесью укрывают это место от мира.

В центре рощи, на низком постаменте из полированного гранита стоит статуя.

Это мраморное изваяние единорожки. В натуральную величину по местным стандартам — так что даже на расстоянии она выглядит внушительно. Скульптор был настоящим мастером; каждая её линия выведена идеально. Волнистая, свободно падающая грива и хвост всё ещё несут следы малахитовой зеленой краски поверх белого камня. Она изображена в момент глубокого поклона — но склонено только тело. Её передние ноги согнуты, а голова и шея выгнуты вверх к небу. Уши полуопущены, выражая робость и надежду. Её задние ноги, тоже подогнутые, слегка расставлены, как если бы она только-только наклонилась и ещё не нашла равновесие. Одинокая слезинка высечена на щеке, с таким искусством, что удерживает лунный свет и блестит в нем. Метка на бедре — галактика, нарисованная мазками серого.

Почерневшая серебряная табличка прикручена к постаменту. Алфавит эквестрийский, но даже не зная слов, я могу предполагать. Волосы у меня на шее встают дыбом.

Тихая Пинки встает перед статуей. Её низкий и приглушенный голос сливается с ветром в ветвях.

— Её имя — Эш Трейс. Она — мать твоей матери. Я перенесла её сюда из сада Селестии, чтобы вы двое могли поговорить. Я уверена, вам многое нужно обсудить. Мне надо вернуть её до рассвета, иначе Селестия будет недовольна.

— Я её… внучка? — шепчу я, не в силах уложить это в голове. Этого не может быть, я знаю, где живут все мои родичи, но… — Нет, невозможно, они… — мысли путаются, я тону в странной растерянности. — Я всегда считала, что они уехали в Штаты в начале нулевых…

Мои слова пусты, их звук утрачивает смысл, едва сорвавшись с моих губ. Я была уверена что знаю историю моей семьи, но… я никогда не задумывалась, но теперь вспоминаю столько странного. Я хоть когда-нибудь получала письмо от них? Открытки на день рождения — да, но никогда ни одной фотографии. Звонки? Нет, только сообщения через родителей. Как жаль, что я раньше об этом не задумывалась… что-то во мне старается заверить, что я точно раньше встречала их, но я не помню — ни строчки, ни картинки, ни слова в телефоне. Ощущение как будто я зашла в темную комнату и обнаружила, что вместо пола растянута чёрная бумага и он прорывается и…

Инстинктивно зависаю в полёте, держась на бьющихся радужно-алых крыльях, цвет в их паутине пульсирует быстро, в ритме сердца, захваченного ужасом открытия. Почему я не могу вспомнить? Если ли что вспоминать?

Я подлетаю ближе к статуе, моё копыто как бы само по себе протягивается чтобы коснуться холодного гладкого мрамора передней ноги. Это просто камень, твердый и безжизненный.

— Что происходит, Пинки? Как я могу говорить с… с ней? Это же статуя.

Пинки Пай достает из гривы осколок обсидиана, такой же гладкий и плоский как грива. Невероятно тонкий, его лезвие как будто из чистой тьмы, способное разрезать сам лунный свет — и остатки закатного заодно.

— Чтобы избежать ошибок прошлого, тебе надо узнать о них. Продолжай прикасаться, нажми сильнее.

Я медлю, дрожь ужаса проходит сквозь меня. Пинки Пай повторяет, более резко:

— Давай, Эш. У меня кончается терпение.

Дрожа, я опускаюсь на пьедестал, и протягиваю копыто вверх, касаясь бока статуи.

Тихая Пинки движется с завораживающей, жутковатой грацией. Обсидиановый осколок плотно держится на её копыте, как будто копыто это рукоять ножа, совершенно не мешая ей ходить.

— Будет больно, — невнятно шепчет она, и проводит лезвием между моим копытом и камнем. Там нет зазора, я чувствую касание камня, я нажимаю, как мне сказали, но чёрный клинок проходит сверху и выходит снизу, я пытаюсь с испуганным криком отшатнуться от статуи, но Пинки уже прячет осколок обратно в гриву.

И не могу. Моё копыто побелело на конце. Онемело, по ноге расползается тупая пульсирующая боль, и чем сильнее я тяну, тем больше чувствую как сливаюсь со статуей.

— Не сопротивляйся, Эш. — говорит Пинки. ‘Нажимай, а не тяни, иначе будет больнее, а толку меньше.

Она облизывает губы, глядя на меня сузившимися глазами. Она не пытается освободить меня или как-то облегчить мою боль. Я как будто в кошмаре, между сном и реальностью, всё вокруг такое резкое, я чувствую свой страх и холодный пот, но я не могу проснуться и боль такая настоящая…

Со вдохом, скорее случайным, ведомая страхом который пересиливает другой страх, я толкаю, а не тяну. Я вижу как белое онемение стремительно распространяется по ноге которая явственно утопает внутри мраморной фигуры и…

_________________________________________________________________________

Меня зовут Эш Трэйс, и первое что вы должны понимать, это насколько неправильно мне было ощущать себя человеком. Конечности казались слишком длинными, суставы — непривычными. Чувства были бледной тенью настоящих, правильных; запахи слабыми, звуки глухими, а поток магии, соединяющий всё — от маленькой травинки до высокой звезды, его просто не было, только ватное молчание.

Физически мы всё ещё оставались пони, не подумайте неправильно, но Хром Вейл уверяла нас, месяц за месяцем за месяцем, что окружающие люди не смогут ни увидеть, ни услышать, ни определить по вкусу или запаху, что скрывается за иллюзией. К сожалению, платой за то чтобы её иллюзия была по-настоящему эффективной, было то, что её приходилось носить постоянно, не снимая. Примерно таким же заклинанием её коллега, молчаливый единорог по имени Резонант Уорд, защищал нас от высокочастотных излучений Земли.

Заклинания медленно тратили магию, которую нам нечем было восстановить — конечно, наши собственные души вырабатывали некоторое количество магии, и у нас было взято с собой несколько дюжин наполненных до предела кристаллов, но чтобы поддерживать и иллюзию, и защиту, нам требовалось больше магии, чем мы производили. В этой серой мёртвой вселенной царил закон неизбежного всеобщего распада, наша магия билась в неравной схватке против энтропии. В ней не было магии, а в людях почти не было сияния. Почти — поскольку приблизительно в одном из пяти всё же мерцала тусклая искра, мечущаяся между мозгом и сердцем. Это внушало мне робкую надежду.

В год, по земному летоисчислению тысяча девятьсот восемьдесят пятый, через год после начала нашей тайной экспедиции, мы переехали в страну в северном полушарии, которая проповедовала дружбу — на словах и в пропаганде, хотя на деле было не совсем так. Это незначительно, но всё же ускорило естественную регенерацию нашей магии. Всё ещё недостаточно чтобы компенсировать расход, но выиграло нам немного времени. Мы переехали в теплую часть страны, чтобы Пристин Глоу не страдала от суровых зим. Бедняжка не была создана для этого климата.

Как и никто из нас. Мы полагали что хорошо подготовились. Мы собрали данные. Мы нашли инструктора: Стилл Брефа, холодного и прекрасного пегаса, который учил нас особой медитации чтобы сдерживать наше сияния. Никто из нас не хотел чтобы мы сжигали людей, просто стоя за три ярда от них.

Пристин Глоу присоединилась к нам только потому что была особой пони начальника экспедиции. Она была милой — но слабо подготовленной.

И вот, мы оказались здесь, в месте, которое называют Землей. Мы представляли собой небольшую группу знатной Эквестрийской молодежи. Наш маг, Арджент Комет, открыл новый способ путешествия между реальностями. Он установил что Земля — центр множественных пересечений, мир особенный тем, что соединен с бесчисленным множеством других тонкими серыми нитями возможностей — перекресток миров, с которого можно попасть почти во всю мультивселенную, не только к нашим соседям. Он настоял, что мы должны исследовать её первыми: тайно, пока другие не раскрыли его способ и не украли славу первопроходцев. Мы будем далеко не первыми пони на Земле, но через неё мы сможем пройти по другим путям, по тем, о которых до его открытия пони даже не знали, поскольку те нити были слишком тонки.

Он был неправ. Или, точнее, наполовину прав. Пути существовали, но все они вели в одну сторону. Его способ позволял спуститься из нашей реальности в это… немагическое болото, но мы не могли подняться назад. Как плыть вверх против сильного течения в стремнине. Мы оказались в ловушке, мы были обречены остаток жизни жить среди людей, пока держится заклинание Хром Вейл, а затем — погибнуть или притворяться экзотическими животными где-нибудь в Австралии. Как провидец экспедиции, я видела и такое возможное будущее. Быть провидцем из рода Эш значит видеть надвигающийся рок — это наш наследственный дар.

Поэтому мы всегда предсказываем и предупреждаем, но решения предоставляем принимать другим.

Домой было не вернуться. Другие способы перехода требовали громоздких машин и специально обученных пони, но мы решили идти налегке, воображая приятную прогулку по незнакомым реальностям. Это не предполагалось долгой экспедицией. Мы были молоды, отважны, и считали что у нас вся жизнь впереди, а значит ничего плохого не случится.

Наш лидер, Сильвер Плейт, был в ярости из-за того что случилось с экспедицией. Для него люди были скорее не существами, которых можно понять, и с которыми можно подружиться, а чем-то вроде заразной болезни.

— Они — не настоящие,’ говорил он и его голос сочился презрением. ‘Немногим лучше паразитов, которые пожирают своего носителя, не понимая что убивают источник существования. Их жизнь бессмысленна. В них нет сияния. Они пусты внутри, и когда их тела ломаются, не остается ничего.

В Эквестрии подобные мысли считается приличным держать при себе. Но здесь и сейчас, после месяцев в чужой пустой реальности он уже не стеснялся.

Многие из нас не соглашались. Я слышала, как человеческая мать поет колыбельную своему ребёнку, мелодию самоотверженной любви, которая сам по себе волшебство. Я видела их искусство, их истории, отчаянные и порой прекрасные попытки найти в этом лишенном внутренней красоты мире смысл. Многие в нашей экспедиции понимали меня. Но были и те, кто был в ужасе от человеческих деяний. Они наблюдали чадящую промышленность, каждодневное насилие, глубоко укоренившийся страх, который заставлял людей накапливать горы оружия.

Они искали выхода. В отчаянии, решив пойти на крайний риск, они попросили меня поискать моим видением событие, которое даст большой выплеск энергии; мощное извержение вулкана или удар метеорита. Это не моя специальность, но я кивнула, и с того момента постоянно пыталась.

В ноябре тысяча девятьсот восемьдесят пятого года мне удалось. Я увидела. Я — провидица из рода Эш; это мой дар и моё проклятие. Я видела упавшую звезду: искусственное солнце, которое взорвется, дохнув испепеляющим огнем, отравляя почву на целые поколения. Я видела точную дату: Двадцать шестое апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого. Я видела расстояние — менее чем в трехстах милях к северо-западу от того места, где мы жили.

Я рассказала о своём видении Сильвер Плейту. Он слушал с непроницаемым лицом. Когда я закончила, он усмехнулся. ‘Это человеческая катастрофа. Пусть они задыхаются в чаде своих амбиций. Для нас это ничего не меняет.’

Но это всё меняло для Арджент Комета. Его глаза, обычно сиявшие любопытством ученого, загорелись маниакальным огнем.

— Упавшая звезда, — повторил он восхищённым шепотом, потирая щёку копытом. — Это не катастрофа, Эш, это возможность. Безграничная энергия первозданного творения. Выход энергии будет колоссальным. Более чем достаточным чтобы перезарядить кристаллы. Возможно, достаточным чтобы пробить портал домой!

Его возбуждение меня пугало. Жизни, которые будут потеряны в катастрофе для него были несущественной деталью. Для Сильвер Плейта же это было приятным зрелищем, заслуженным наказанием для тех, кого он ненавидел. Я пыталась спорить, привлечь внимание к тому что пострадают невинные люди, но меня не слушали.

Для Сильвер Плейта, а возможно и для Арджент Комета, невинных людей не существовало. Они были скверной от рождения.

В следующие месяцы, пока мы уточняли детали, я рассказала о своем видении человеку, с которым дружила по переписке, и она послушала меня, написала в советскую газету, но я продолжала видеть что катастрофа приближается. Всё в та же дату. Человеческая гордыня, предательство идеалов, равнодушие ко всему кроме личного успеха — то, против чего эта страна когда-то боролась — неуклонно вели к ужасным последствиям.

Итак, мы покинули выбранный нами изначально город. Наш путь лежал на триста миль на северо-запад, в Припять, растущий город молодых людей, что были полны мечтаний и снов о чём-то большем. Мы выдавали себя за метеорологов, архивистов и геологов. Для некоторых это совпадало с нашими Метками. Те, у кого лучше остальных получалось контролировать сияние, стали учителями и лекторами — Припять в них отчаянно нуждалась.

К чему никто из нас не был готов, так это к исполинскому остову того, что никогда не было живым, но неумолимо выбивало из нас саму жизнь.

Оно возвышалось к югу от города, скрытое за стеной высаженного леса — непредставимо огромная решётка из железа и механического ритма. Мы избегали случайных прогулок — того требовала маскировка — но каждый из нас почувствовал это всем нутром в первый же вечер в Припяти. Резонант Уорд подошел ко мне на закате и описал это в той ровной, точной манере, с которой он подходил к любым проблемам, не имеющим немедленного решения: направленный, мерный механический пульс, бьющий на северо-запад с такой мощностью, для которой в эквестрийском языке не нашлось подходящего слова. Его предназначение, насколько наша группа смогла определить позже, заключалось в том, чтобы дотянуться за изгиб земли и поймать отражения собственного голоса из верхних слоев атмосферы — увидеть то, что лежит за горизонтом, и вырвать несколько десятков лишних минут у приближающейся атомной смерти.

Оно пульсировало без перерыва. В нашем прежнем жилище он едва ли мог заметить этот сигнал; тогда тот, вероятно, был лишь далёким механическим щелканьем, которое можно услышать едва ли не только тогда, когда слушаешь. Будь этот стук хотя бы в сто раз слабее, он не стало бы проблемой, ибо сама по себе его частота была совершенно безопасна для нашей биологии и магии. Но его чистая мощь и неумолимый ритм были — судя по безмолвному крику наших душ — сокрушительными.

Это потребовало от Резонанс Ворда при содействии Арджент Комета за пару лихорадочных часов изобрести и применить совершенно новый вид вибрационной защиты. Она сработала, но после этого кристаллы стали истощаться гораздо, гораздо быстрее. Резонанс Ворд не жаловался — я вообще ни разу не слышала от него жалоб, — но он перестал присоединяться к долгим вечерним дискуссиям, чтобы поспать, а расчетливая экономия его движений стала еще более подчеркнутой.

Мы не говорили об этом открыто. Никаких добрых или полезных слов просто не было, а злые слова по определению бесполезны.

Мы не могли покинуть город даже временно. Одна лишь магическая завеса истощала наши резервы с такой скоростью, что любое долгое странствие стало бы актом чистого безрассудства. К тому же, те самые личности, под которыми мы скрывались, чтобы попасть в Припять, в случае нашего ухода привлекли бы настойчивое внимание людей, крайне далёких от доверчивости и доброты, чьи неизбежные при этом вопросы грозили бы нам катастрофой. Это будущее я видела ясно. Но Сильвер Плейт в любом случае и слышать не хотел об отступлении. До взрыва оставались недели, и он не собирался отказываться от единственного будущего, которое явил мне мой дар, где возвращение домой было в принципе возможным. Сколь ужасны ни были условия этой возможности. Каждый из нас, по-своему и в молчанию, понимал эту арифметику. И мы остались.

Пони заставляли меня возвращаться к видению снова и снова. Но Арджент Комета волновали не жертвы, а физика взрыва. Он требовал деталей, которые я не могла определить — длину волн, период полураспада яда, продолжительность взрыва. Он призывал схемы из мерцающего света в воздухе нашей комнаты для тайных собраний, уравнения извивались как серебряные змеи, когда он пытался рассчитать выход энергии.

После недель одержимой работы он сдался.

— Слишком размазано, — я так ясно помню разочарование в его голосе. —Да, энергия огромна, но большая часть — химический пожар, только малая часть атомная. Даже её нам хватило бы, но это волна, не луч. Она пройдет сквозь нас, мы не сможем её поймать. Это как наполнять флакон из цунами. Сила есть, но неукротимая. Не получится.’

Была поздняя ночь двадцать пятого апреля, незадолго до полуночи. Мы собрались на бетонном складе на дальней окраине Припяти. В воздухе висело напряженное молчаливое ожидание, как перед бурей. Мы знали, что до критической точки остаются минуты, и это не помогало — ужасная катастрофа произойдет, и без всякой пользы. Сильвер Плейт бегал вперед-назад, его бессильная ярость витала в воздухе. Мы всё ещё собирались попробовать, уже зная, что не получится. Я предложила хотя бы попытаться преобразовать как можно больше энергии взрыва в магию, чтобы свести разрушения к минимуму. Так мы хоть чем-то поможем людям, если не себе. Пони согласились — это даст нам больше энергии. Но это также означало что мы должны будем находиться как можно ближе к эпицентру.

Затем в комнате похолодало. Существо не пришло; оно соткалось из пустоты. Темнота в углу, непроницаемая для слабого света наших кристаллов, вдруг стала немного гуще и обрела форму — туманную, переменчивую пародию на пони.

Голос холодил сильнее, чем зимний мороз.

— Вы ищете ключ, но пламя которого вы ждете лишь расплавит замок. Я могу укротить пламя — надолго, достаточно, чтобы вы получили желанный портал.

Сильвер Плейт остановился, его презрительное выражение сменилось алчным.

— Какое… интересное предложение. Чего ты хочешь, тень?

Существо обратило пустые глаза к Арджент Комету.

— Ваш маг прав.

Оно следило за нами, или увидело сведения о нас сейчас в нашем сиянии?

— Энергия — это волна, а не луч, сила без направления. — существо надолго замолчало, молчание тянулось. — Я могу её направить. Я сотку плетение из жизней обитателей этого мира, людей — из их жизней, из их потенциала, из горя и радости. Всё равно после взрыва эта сила пропадет зря. Энергия не накроет вас волной; я направлю её через моё плетение, идеально сфокусирую: в иглу, достаточно тонкую, чтобы пронзить завесу между мирами.

Я содрогнулась от чистого ужаса. Плести заклинание из жизней? Что это вообще значит?

— А цена? — нетерпеливо повторил Сильвер Плейт.

Форма чейнджлинга пошла волной, похожей на смех.

— Считайте это подарком. Последствия вашего деяния достаточно выгодны для моего народа.

После недолгого молчания существо добавило:

— Знайте также, что мне пришлось вложить значимую долю моей воли и власти и иссякающих в этом безжизненном мире сил, чтобы добраться до вашего отряда через мили и мили Тихого океана, от самых алых врат Луны. Мне пришлось торопиться: в моём распоряжении было меньше двух дней. Тень или нет, я тоже могу устать, поэтому прошу вас принять решение прямо сейчас.

Вопрос повис в воздухе как крючок с наживкой. Я видела как варианты мелькают в моем видении, все темные, неопределенные, искаженные этим существом. Я видела страдания, растерянность, стремительно меняющийся мир, но как именно — от меня было скрыто. Что-то ужасное, но совершенно непонятное.

Поэтому я спросила прямо.

— Это принесёт людям страдание?

— Да, — немедленно ответило существо. — Но в конечном итоге этот мир станет лучше.

Для меня этого было недостаточно. Я шагнула вперед, как и многие из нас, но Сильвер Плейт не раздумывал. Он не стал ждать, что мы скажем. Он взглянул на существо с мрачной улыбкой.

— Они не настоящие; их страдания — ничто. Я принимаю твое предложение, тень.

— Сделка заключена.

И в тот же миг все будущие в моем видении сменились одним деревом последствий; больше сделать ничего было нельзя, только ждать последствий, сделка уже состоялась и события пришли в движение.

Мы галопом пробежали несколько миль от города до места будущей катастрофы. Чейнджлинг одеялом клубящейся темноты тянулся над нашими головами, прикрывая нас от лишних взоров.

Мы приготовились: ради этого впервые за эти годы Хром Вейл сняла нашу маскировку. Арджент Комет начертил магический круг и мы встали внутрь, готовясь бежать из мёртвой реальности.

Чейнджлинг протянул теневую конечность в сторону Припяти. Город спал, не зная о надвигающейся беде. И я увидела. Мы все это видели. Сотни нитей света, протянувшихся от города. Я видела как существо плетёт из них: из надежды на завтрашний день, из любви мужа к жене, из детской мечты о щенке, из гордости инженера за свою работу. Насколько я видела, это не было насилием; это было нечто хуже. Существо не забирало сами их жизни — только всё, что было значимо для них, движущий мотив многих — но, по счастью, не всех — жизней в городе. Оно собрало эти нити, и начало плести.

Плетение формировалось в воздухе над нами, кружево из страстей и желаний. Оно пульсировало мягким украденным светом, гудело молчаливым хором чужих голосов. Это было самое прекрасное и жуткое что я когда-либо видела.

В час и двадцать минут ночи, за минуты до взрыва, мы подняли наш барьер — или скорее завесу, изогнутую внутрь, не купол, только его часть. Она сформировалась в небе, прозрачная, едва видимая в ночи. Мы разместили завесу вокруг эпицентра, чтобы сдержать взрыв, превратить его в магию, как я предлагала. Самое обычное, известное каждому путешественнику заклинание простого преобразования, ужасно неэффективное, но сейчас создаваемое множеством единорогов сразу. Нам нужно было взять столько, сколько возможно. В этот круг встали все, кроме одного.

У Резонант Уорда была отдельная задача. Он разряжал запас своей магии в пространство прямо вокруг нас. Его магия формировала над нами и вокруг укрытие. Серебристый светящийся купол, защиту от физической смерти, невидимого огня, который сжег бы человека мгновенно. Но на самой вершине, над нашими головами, оставался просвет, окно — через которое мы накачивали большой купол в небе. Мы до какой-то степени устойчивы к радиации, но в такой момент, так близко от взрыва не выдержало бы ни одно живое существо.

В час и двадцать три минуты это случилось, меньше чем за удар сердца. Бесшумная вспышка, и бетонное здание подпрыгнуло. Столб бело-голубого света вырвался в ночное небо, выбрасывая обломки огромной бетонной крыши на сотни ярдов вверх и по сторонам; пылающее копье чистой энергии разорвало облака, и наш жалкий щит тоже разбился, не выдержав, вырвав из нас крик боли — но одну секунду он продержался, замедлив и частично отразив частицы яда; и отдав нам больше магии, чем мы в него вложили.

Щит пробило не пламя, а то, чего люди не видели — чистая, бесформенная энергия первозданного творения.

Прогремел второй взрыв, и вязь чейнджлинга полыхнула неоново-зеленым сиянием, встретив волну энергии, и вдобавок серебряный луч Арджент Комета , остальные присоединились, отдавая свою магию чтобы подтолкнуть невозможное. Голоса в плетении теперь кричали, крещендо боли проносилось сквозь наш разум.

Ответный луч энергии ворвался в окно нашего убежища и Арджент быстрым движением рога отразил его вниз под острым углом. Раздался громовой удар, чуть не разорвав нам барабанные перепонки, и на пустом пространстве в дюжине ярдов открылся разрыв, крутящийся вихрь невозможных цветов, и сквозь него я увидела мерцание родных звезд.

— Готово! — триумфально воскликнул Сильвер Плейт. Он, и немногие оставшиеся его последователи, включая Пристин Глоу, галопом промчались к разлому сквозь барьер Резонант Уорда, растворившись в неверном свете. Несколько моих друзей последовали за ними.

Арджент Комет не был среди них. Его трясло.

— Что мы натворили? — воскликнул он, глядя не на портал, а на матрицу, которая пульсировала болезненным зеленым. — Энергия… она не просто проходит. Она… резонирует. Это плетение… оно усиливает, идет обратная связь…

Чейнджлинг соткался из вихря теней, в его голосе шипело удовлетворение.

— Творение совершено и действует. Цена уплачена.

И тогда я увидела это, первые дымящиеся угли в реальности, которые вскоре станут бушующим пламенем в предвидении. Настоящее и будущее смещались и перемешивались. Я не могла отличить то, что происходит, от того что случится через несколько часов, но масштаб этого — того что происходит или сейчас произойдет, был грандиозен.

Зелёный свет, исходивший от плетения, не просто устремлялся в портал. Он расходился вовне, подобно ряби по лику Земли. Он ударил в фермы железного левиафана в лесу, и малейшая крупица этого света подхватила её ритмичный пульс и вспыхнула ярче, несомая надеждами, страхами и мечтами как его создателей, так и их врагов. В этот миг неумолимый механический ритм, под аккомпанемент которого мы выживали долгие недели, оборвался и смолк навсегда.

Магия не вступает в связь с человеческими технологиями, так что она не разнеслась по континентам вместе с самим импульсом. Но в того железного исполина и в саму станцию, которую мы пытались использовать как топливо для нашего побега, было вложено — увы — слишком много человеческой воли и духа. Первого — и последнего — импульса хватило, чтобы магия начала двигаться всё дальше и дальше, передаваясь от человека к человеку и подпитываясь созданной нами брешью; на своём пути она порождала мириады крошечных разломов в самой реальности, и постепенно становилась сильнее.

Оно перекроило саму ткань реальности, понуждая обыденный мир вспомнить язык забытых мифов. Оно выискивало человеческие искры и там, где находило их, привязывало их к тяжести новоявленных эквестрийских душ, венчая то, чем они были, с тем, чем они могли бы стать. Волна превратилась во всемирную перепись душ: в грядущие дни ни один человек не избежит этого мимолётного касания, но вспыхнет оно лишь в тех сердцах, в которых теплится искра, способная принять украденный огонь Эквестрии

Я немедленно поделилась видением с остальными, и они застыли, пораженные пониманием того что происходит.

Портал начал мерцать, цвета поплыли. Чейнджлинг повернул пустые глаза на нас, на тех многих, кто остался.

— Врата не будут открыты вечно. Решайте.

Хром Вейл, побледнев от ужаса, потрясла головой.

— Я не вернусь домой запятнанной подобным деянием.

Прекрасная белоснежная единорожка развернулась и побежала, не к порталу, а назад, в отравленный мир. В краткой вспышке предвидения я увидела что она не переживет того, что будет дальше. Она погибнет спустя четыре месяца. Она будет умирать двое суток; одна, истекая кровью под бетонным завалом. Её бессмертная душа останется плыть в пустом воздухе Земли, вместе с очень многими, кто вскоре к ней присоединиться.

Временами я думаю, почему я тогда не окликнула её, не попыталась спасти от жестокой судьбы — видимо, какая-то часть меня считала, что она заслужила это. Что мы все заслужили страдания за те бесчисленные трагедии которые принесли.

Я посмотрела на портал в мой дом, к которому стремилась каждой частицей души. Затем на зеленую волну расходящуюся по планете, которую видела внутренним зрением. Я видела замешательство, страх. Как разрушаются семьи. Я видела будущую войну.

В момент невыносимой вины я сделала выбор. Я не вернусь. Только не так. Моё место теперь здесь, в мире, который мы разрушили. Мне долженствует понять, хотя бы попытаться помочь людям.

Я повернулась к Арджент Комету: он почти оцепенел от нерешительности. В его глазах горела всё та же тоскливая жажда вернуться домой, но дышал он тяжело. На него наконец обрушилось осознание содеянного, но было слишком поздно что-либо менять. По крайней мере, кажется мне, именно это он чувствовал, неуверенно опуская копыто через портал.

Без предупреждения портал захлопнулся, отсёкши это копыто и оставив нас в неверном голубом свете пылающего здания, с молчаливой тенью довольного чудовища. Крики боли Арджента были единственным что нарушало тишину. Затем пони подошли к нему и позаботились о его ране.

Часть пони из экспедиции осталась на Земле, с нами. Пересчитав по головам, мы поняли — осталось большинство. По Сильвер Плейту мы не скучали.

Несколько дней остатки экспедиции приходили в себя, оставаясь под защитой Резонант Уорда. Многие тяжело заболели, несмотря на защиту, и я в том числе, но мы выжили. Мы помогали эвакуировать людей с зараженной земли, когда человеческие правительства были парализованы первыми последствиями Волны. Мы тогда ещё держались вместе, мы ещё были командой после всех этих лет.

Но вскоре мы с Арджентом покинули их, поскольку на нас груз вины был больше чем на других. К тому же, потеряв часть ноги, он постоянно нуждался в помощи. Вместе мы отправились на запад, как можно дальше от яда. Мы прятались, наблюдали, мы меняли имена. От последовавшей войны было не скрыться, но благодаря моему дару мы путешествовали по наименее затронутым ею местам. Когда наступил мир, мы стали мужем и женой, сначала фактически, потом, однажды, по-настоящему.

Я пыталась забыть, но как? Каждый пони, которого мы встречаем, то, какие они маленькие и хрупкие, напоминает нам о нашей ошибке. Мы скрыли наше прошлое, накидали сверху слоев полуправды, надеясь, что правда умрёт с нами. За эти годы мы разобрались и смогли научить других, как создавать порталы в Эквестрию — слабые, требующие особого положения светил, чтобы работать, и моё предвидение тут помогало. К счастью, оно работало тем лучше, чем больше пони становилось в мире. Их было больше чем в Эквестрии. С непредставимо слабым и ровным сиянием, но по числу новых бессмертных душ — в тысячи раз больше.

В конце тысячелетия, родив и отдав этому миру жеребят зачатых от единственного, кто понимал меня и делил со мною наш груз, я решила вернуться в Эквестрию, чтобы покаяться и предстать перед правосудием Селестии.

Её приговором была не казнь, но иное наказание. Я не мертва в этом камне — я медленно жду, когда мир будет готов узнать правду, когда наша ошибка сможет быть прощена. В день суда это показалось мне наилучшим решением. Но всё же, теперь я молю — я хочу помогать, делать что-то, что угодно, чтобы исправить свою ошибку. Если бы я могла написать письмо Селестии, или сказать хоть…

_________________________________________________________________________

Я снова Роуэн Эшворт. Давление на моё копыто усиливается, меня выталкивает и с противным хрустом я освобождаюсь.

Мир снова обретает чёткость. Я лежу на гранитном пьедестале, моё переднее копыто в воздухе, оно пульсирует фантомной болью, я дрожу всем телом. Тихая Пинки стоит рядом со мной, выражение её лица нечитаемо в лунном свете.

Статуя Эш Трейс снова просто статуя.

— Теперь ты знаешь, — произносит тихая Пинки сухим, древним, пустым голосом, — Теперь ты знаешь лучше, с каким существом имеешь дело — не недооценивай чейнджлинга. Эш Трейс тоже пыталась как лучше. Пожалуйста, сделай больше чем просто пытайся.

Она разворачивается, её тень начинает таять в тенях плакучих ив. — Твайлайт ждет. Пора тебе вернуться домой, Роуэн Эшворт. Или Эш, по праву твоей крови. Я отведу тебя, затем верну статую на её законное место.

Прежде чем что-то ещё, прежде чем ответить ей, я подлетаю вверх резким хлопком крыльев. Я мгновенно поднимаюсь на высоту двух своих ростов, чтобы, зависнув на уровне поднятой головы Эш Трейс, прижать щёку, бок, всю себя все силой жалости и скорби, всем своим живым теплом прижаться к её холодному, безразличному мрамору. Я склоняюсь к ней, изогнув правые крылья, и почти не двигая левыми, чуть не падая, и держу, обнимаю её шею. Но даже новые органы чувств, дарованные странными новыми крыльями, не способны пробить каменную оболочку. И моих слёз недостаточно чтобы пробудить её.

И я падаю, чтобы медленно встать и повернуться к Пинки Пай.

Она молчит. Она дожидается меня и мы вдвоём молча возвращаемся в Понивилль.

## Глава 19: Подальше от людей

На этот раз, пересекая границу, я не успеваю даже моргнуть; у границы никаких сомнений или задержек. Она вообще проверяет уходящих?

Как только я прохожу, портал Твайлайт захлопывается за мной. Минуту назад мы обсуждали мои планы ближайшего будущего — и вот уже золотой свет эквестрийского дня гаснет позади, вокруг меня холодный, исключительно сырой и туманный полдень Земли.

На меня обрушивается ритмичный грохот, который вибрирует в полых костях, громовой рёв, в котором тонут мысли.

Сейчас должно быть 14 августа, четверг. После Волны Принцессы, как объяснила Твайлайт, выставили эквестрийское время по Земле, поэтому каждый час в Эквестрии — это час здесь, на Земле. Сначала это было вынужденной мерой, чтобы предотвратить новые катастрофы, затем — удобством для тайной дипломатии, а со временем стало обычаем, который в том числе служит одной из многих мер по поддержанию строгого контроля над перетоком магии между реальностями. Так что я провела ночь в Эквестрии, чтобы набраться сил для обратного путешествия, а ещё потому что мне там понравилось. Тот мир сам по себе уютный. Мне было это нужно после общения с Эш Трейс.

Я стою на поросшем мхом камне на краю глубокого узкого ущелья. Впереди ревущий поток белой воды — река Тис — падает с двадцати метров, грохочет внизу взбивая белоснежную пену в чёрном каменном котле. Как мы и хотели: это Хай Форс, один из великих водопадов Северных Пеннин. Воздух наполнен тончайшим туманом, который оседает на шерстке, собирается в капли на крыльях и холодит до костей. Землистый запах торфа и мокрого мха забивается в ноздри.

Я поёживаюсь; как пегаска, я не должна чувствовать холод, но как пегаска я также должна чувствовать погоду, чего уже несколько дней не было.

Эти крылья изменили меня сильней чем я ожидала бы… если бы они вообще были в нашей сделке. Ненавижу чейнджлинга за то что изуродовал меня. Я должна чувствовать погоду, не только настоящую но и будущую тоже, далеко вокруг. Но, всё же ещё могу оценить погоду обычным способом, предположу что сейчас около 45 °F, возможно на ветру всего сорок (+7, переводчик), после теплого Понивилля разница очень даже заметна.

Я одна на холоде. Фоновой магии вокруг нет. Вокруг ни души — чего мы и хотели, ради секретности — и меня пронзает острое одиночество. Крылья так быстро привыкли к множеству добрых, внимательных пони вокруг, привыкли кормиться их теплом, теперь они ноют от окружающей пустоты. Здесь только рев воды, равнодушной природной силы, которая неустанно грызет себе путь сквозь этот камень уже тысячи лет.

На Земле, что ни возьми, не создано для жизни. Антропный принцип люди выдумали, чтобы чувствовать себя избранниками несуществующих высших сил. Я всегда думала только так, но теперь я вижу… иную возможность.

Две стороны иной возможности, на самом деле. Высшая сила которая незаметно о тебе заботится, и высшая сила, которая безжалостно тебя использует. От первого моё сердце ноет — я нестерпимо хочу вернуться в Эквестрию и поискать себе место в волшебном мире, таком ярком и добром. Другая омерзительна настолько, что при воспоминании о тени над Припятью к горлу подкатывает тошнота.

Дрожь, не имеющая ничего общего с холодом, проходит сквозь меня. Я — потомок пони, которая комфортно самоустранилась, не остановив сделку с чудовищем; позволив сломать мир. Она не знала цену своего бездействия; но тем не менее помогла планам сидов. Моя собственная сделка пока что лишь привела чудовище на порог ещё одного мира. Я участвую в её планах прямо сейчас. Обречена ли я повторить ошибки Эш Трейс?

Нет. молча клянусь себе я. Я не буду простой пешкой в жестоких играх этой тени.

Я изо всех сил отгоняю от себя эти мрачные мысли. Они не мои. Это мысли Эш Трейс — молодой Эквестрийской аристократки, для которой Земля была тюрьмой. Я о своем доме лучшего мнения.

Но я знаю также что на какое-то время тень Эш Трейс останется в моей голове.

Я достаю письмо из сумки. Бумага слегка промокла от тумана, но мамин запах, успокаивающий запах кофе, всё ещё держится на ней. Я перечитываю снова, мою связь с миром за который я борюсь. Какими бы ни были твои крылья — ты всё та же храбрая кобылка.

Разбежавшись на ровном камне, я ныряю в пустоту в сторону востока. Стрекозиные крылья режут сырой воздух с сухим треском. Подъём мне дается легко: никакого грациозного танца с ветром, только эффективное ускорение. Я взлетаю над ущельем, рёв Хай Форса позади превращается в низкий гул.

Я лечу вдоль реки, слегка заворачивая вместе с ней на юг. Я берегу силы — у меня их и так никогда не было слишком много, а эти крылья устают быстрее и не годятся для планирования, так что я попеременно то лечу, то бегу. К счастью, моя сумка теперь легче: я оставила свою маленькую палатку и одну из книг, «Девочка с Земли» и «Посёлок» Кира Булычева под одной обложкой, в подарок Твайлайт.

Зато в ней есть место для «процентов», которые я обещала Люси. Пинки — яркая Пинки, что нашла меня потрясённой спустя считанные минуты после соприкосновения со статуей и сделала всё возможное, чтобы сгладить тихий ужас, внушённый её двойником, — была в восторге от этой просьбы. На лицевой стороне тяжёлой, напоминающей шёлк карточки Понивилль, замерший под закатом настолько ярким, что цвета, кажется, пульсируют; сама открытка едва уловимо пахнет библиотечной пылью и ванильной глазурью. На обороте размашистым, жизнерадостным почерком: «Из Понивилля с любовью! (И если прислушаться хорошенько, это ещё и крошечная, плоская и очень тихая вечеринка!)». Я улыбаюсь, убирая её в самый надёжный уголок сетчатого кармана.

Мой путь лежит через Пеннины, обширное, безлюдное пространство зеленых и бурых тонов, иссеченное древними каменными стенами и старыми шрамами карьеров и рудников. Из осторожности я сажусь в тени стены, чтобы перевести дыхание и перекусить.

У меня на выбор прощальный набор сладостей от Пинки, и последний мамин пирог с овсянкой. Выбор непрост, но я решаю оставить сладости, чтобы угостить домашних. С удивлением обнаруживаю, что пирог свежий — он каким-то образом посвежел в Эквестрии. Его вкус напоминает о реальном мире посреди дикого пейзажа вокруг. Знакомый вкус корицы, патоки, запеченных каштанов — простое блюдо, замешанное на любви, и с этими крыльями для меня это вовсе не метафора. Он придает мне сил больше чем любой сухой корм, какой не изобрети.

Внизу, на фоне серого неба четко  выделяется скелет замка Бернард — памятник человеческой войне и неизбежной на Земле энтропии. Тишину нарушает только высокий крик ястреба да блеяние овец, раскиданных по склонам как клочки ваты.

Чем дальше на восток, тем больше чистый, земляной дух Пеннин сменяется кислотной горечью заводских выбросов, бензиновой гарью далекого шоссе, и слабым, но въедливым дымом сырого угля. Пахнет домом, и мое сердце ноет от облегчения.

Вскоре я вижу белые пары Феррихилльской АЭС. Уже близко, ещё дюжина километров и я буду дома. И всё же, к облегчению примешивается вина.

Это — ближайший родственник, племянник того реактора что стал жертвенным пламенем Волны. Поступила бы я так, как поступили они, загнанные в угол отчаянием? В самом ли деле у них не было выбора? Нельзя было уйти в глушь, сбросить иллюзию и ждать пока Эквестрия их спасет? Ждали ли они поисковую экспедицию?

У меня — лично у меня — нет причины себя винить. И всё же я чувствую вину. Настоящую, даже если это нелогично. Я всё равно каким-то образом запачкана в этом и должна очиститься.

Кроме того, чем дальше я смотрю в прошлое, тем яснее вижу — да, у них были другие возможности. Катастрофу можно было предотвратить, но это же был всего лишь «побочный эффект» для аристократов, истосковавшихся по комфорту, развлечениям и доступной качественной еде. Бескрайние леса, уж чего в бывшем Советском Союзе всегда хватало, или горные районы надежно защитили бы их маленькое общество от высокочастотных волн. Случайный луч пролетающего спутника не создал бы проблем, если бы только спутник не был геостационарный и не висел бы прямо над ними. Было ли сплошное спутниковое покрытие в середине 1980-х? Сомневаюсь, но даже если было, им хватало бы магии, не выдавай они себя за людей.

Но этого не случилось. Они надменно, гордо и высокомерно ходили незримыми среди людей, считая себя некими высшими существами.

Я знаю что, строго говоря, это не мои мысли. У Эш Трейс было время обдумать всё это в малейших деталях. Теперь я думаю её выводами

И всё равно это правда.

Над Дарлингтоном я не лечу прямо домой. Необходимость вернуться в город мягко и постепенно снова приводит меня в Северный Парк. Я сажусь на мокрой траве у утиного пруда, копыта утопают в знакомой мягкой почве. Наверху пасмурное небо налилось тяжёлой, сизой свинцовостью, превращая этот день в подобие ранних сумерек. Вокруг ни души, только несколько голубей подбирают старые крошки. Воздух неподвижен, мир тих. Яркий сенсорный шум Эквестрии сменился глухим молчанием, от которого ноют крылья. Мир кажется приглушенным и полусонным.

Мой дом, номер четыре на Мидоу-стрит, всего в паре кварталов отсюда. Мне нужно туда. Мне надо увидеть маму и Дилана, убедиться что всё с ними в порядке. Но я не смогу потом отвязаться от них несколько часов, возможно да конца дня. Я потеряю решимость исполнить свою главную миссию.

В начале моего путешествия мистеру Эдвардсу оставалось несколько недель жизни. И одна неделя прошла.

Это выбор, который я делаю сама, не потому, что я на крючке у тени.

И я выбираю. Требуется сделать ещё один крюк, прежде чем отправиться к Пьеру и Хелен. В конце концов, я не хочу чтобы Эквестрийские пони внезапно появились посреди жилой застройки Дарлингтона. Это требует некоторых мер подготовки.

Так что я снова взлетаю и лесу к старым тесным улочкам городского центра.

Я сажусь в узкой аллее за Скиннергейт, треск стрекозиных крыльев, когда они складываются, дробно отдается между кирпичных стен. Пахнет дешевой машинной смазкой и прокисшим пивом из пабов. Я упихиваю четыре сияющих флакона поглубже в сумку, их неземной свет странно зловещ в этом темном углу.

Дарлингтонский магазин Рации-и-Радиотовары — реликт ушедшей эпохи, втиснутый между букмекером и заколоченной пекарней. Краска на вывеске облезла, обнажив призрак предыдущего названия. Выцветший постер в витрине рекламирует слёт радиолюбителей 2029 года.

Когда я тянусь к ручке, тёмное стекло с циановым отливом ловит моё отражение. Но сквозь него, вместо знакомой мне себя, на меня смотрит высокая пегаска; с тихой гордостью она носит безупречную шерсть из чистого серебра, о которой я не могла и мечтать, и её осанка совершенно свободна от каких-либо тягот. Я моргаю, и этот морок — должно быть, просто отблеск пасмурного неба — рассеивается. Какое-то время я смотрю на своё настоящее, бежевое-и-красное, отражение, затем вдыхаю и толкаю дверь.

Звенит маленький колокольчик. В магазине царит организованный хаос. Крылья слегка зудят от металла вокруг. Пахнет озоном, горячим припоем, и кисло-горьким запахом паяльного флюса. Полки ломятся от всяких резисторов, конденсаторов и клубков разноцветных проводов. На рабочем столе в углу пульсирует во мраке зелеными вспышками осциллоскоп.

Человек за стойкой отвлекается от платы, которую изучал под увеличительной лампой. Ему не то сильно за сорок, не то слегка за пятьдесят, с рано седеющими волосами и характерными морщинами от вечного «технического» прищура.

Я в удивлении отступаю — это не тот продавец, которого я ожидала увидеть. Томас Кэрнс намного моложе, этого человека в городе я раньше вообще не встречала.

Его волна, как её воспринимают мои крылья — это низкое гудение исправного трансформатора. От него пахнет припоем и жареным кофе, запахом деловой сосредоточенности.

Я была готова вежливо приветствовать Томаса, но теперь очень растеряна.

Он исподлобья осматривает меня — лица, фигуру, крылья и обратно. Страха в нём я не чувствую, только ненавязчивое, профессиональное любопытство.

— Пегаска, — заключает он, ровным спокойным голосом. — Со стрекозиными наворотами. Не видел никогда таких крыльев. Их по спецзаказу делали? Или это иллюзия для красоты?

— Можно и так сказать, — отвечаю я, мой голос приглушен в захламленном пространстве. — Мне нужны накопытные рации. УКВ.

Он точным движением кладет паяльник.

— Люблю покупателей, которые знают, что им нужно. УКВ, значит? А для чего? Дальность, емкость батареи, исполнение? Для переговоров аэроклуба или вам поговорить с кем-то по ту сторону Пеннин?

Мой мозг моментально предлагает простую ложь, которая была бы так удобна сейчас — «Мы студенты-геологи в экспедиции», «Мы радиолюбители, которым надо проверить новое оборудование» — но ложь разбивается о стену, тупик, мой мозг отказывается выбирать этот путь. Должен быть другой — можно сказать правду, но не всю.

— Это для волонтёрского поисково-спасательного отряда, — говорю я. Технически это правда, я чувствую- да, это в достаточной степени правда, чтобы мне было комфортно. — Нужно что-то простое и надежное. С шифрованием было бы прекрасно, но не принципиально. Пожалуйста, что-то, что точно может работать с единорогами. Адаптированное для пони по частотам и дизайну, конечно же. И водозащищенное.

Он хмыкает, но это звук понимания, не осуждения.

— Мисс, шифрование — это очень условно законно. И батарея будет течь как из дырявого ведра. Для связи в прямой видимости вам лучше кое-что  попроще. — Он отворачивается и роется в штабеле картонных коробок позади, бормоча себе под нос. — Вот, тут, вам идеально подойдет. Несколько штук Icarus V-85E. Раньше их использовали в лесной службе. Когда в лесники и спасатели стали набирать пони, то перешли на модель полегче, чтобы пони не роняли их каждые пять минут. Кирпич, конечно, тот ещё, но батареи хватает на двое суток в режиме ожидания, и можно спокойно ронять хоть с крыши. Без прибамбасов, простая надежная рация. По частотам от 136 до 174 мегагерц, до гигагерца как до Луны пешком, так что никого с этого фона мутить не будет, и вам точно хватит. У пегасов и обычных пони работает прекрасно. У единорогов — если не пытаться таскать их магией. Там вокруг платы деревянная защита в полдюйма, но тестирование показало что сжечь их так всё равно шанс есть. С «небольшой вероятностью» как сказано. Я предпочёл бы не рисковать, мисс.

Надеюсь, выдержит и эквестрийских пони

— Сколько? — нервно спрашиваю я, инстинктивно потянувшись копытом к сумке.

— По сотне за штуку. Хороший товар.

Четыре сотни фунтов. Я чувствую укол вины. Это деньги Дилана, накопленные с его подработок. И кто знает, какие ещё траты могут срочно возникнуть.

— Беру, —  говорю я. — Только с собой у меня денег нет.

Он глядит на меня молча, но явно думая нехорошее.

— Просто, придержите их, пожалуйста? Я попрошу кого-нибудь сегодня забрать. От вас можно позвонить? Я договорюсь.

Он тыкает большим пальцем в сторону телефона. Я снимаю трубку, прикладываю к уху твердый холодный пластик. Набираю Люси по памяти.

— Алло? — отвечает её мама, миссис Чокли, её веселый, звучный голос слышать неожиданно приятно.

Должно сработать — она, конечно же, тоже пони.

— Миссис Чокли, это Роуэн, мы с Люси подруги, — я специально говорю громко, чтобы человек меня слышал. — Мне очень нужно кое-о-чем вас попросить. В «Рациях Дарлингтона» у Скиннергейт для меня заказ. Не могли бы вы зайти к нам, взять у Дилана четыреста фунтов, и забрать заказ, заплатить этому милому человеку, потом отнести четверть заказа Дилану, а остаток — к карьеру Кокфилд? И ещё, в это время Дилан точно будет у себя в комнате, у него будут вопросы, но скажите чтобы оставался там — я свяжусь с ним по радио. На 145 мегагерцах. Это важно.

На другом конце пауза, слышно как шумит телевизор.

— Это довольно большая просьба, дорогая. До карьера не близко. У тебя всё хорошо? У тебя голос… напряженный.

— Это не для меня, это нужно для нас всех. Длинная история. Но это важно. Пожалуйста.

Я слышу её вздох. — Хорошо, дорогая. Ради её друзей что угодно. Дай запишу… — Короткая пауза, и она продолжает, — Старый карьер Кокфилд, говоришь? Затопленный который?

— Да. Оставьте коробку в старой весовой будке. Дверь там не запирается. Это безопасно.

— Сделаю. Но учти, буду там не раньше пяти тридцати. И  в магазин смогу зайти только в четыре, может полпятого. Я не очень быстрая и мне по своим делам тоже надо, знаешь ли.

— Спасибо, миссис Чокли. Полпятого в магазине, хорошо, — повторяю я громче для человека, который явно слушает. — Большое вам спасибо.

Человек слушает, слегка нахмурившись. — В шпионов значит, играете? — Он вытягивает из коробок четыре одинаковых чёрных рации. Тяжелые, утилитарного вида, с толстыми обрезиненными антеннами и большими дисплеями. Корпус нескользящий, из рубчатого пластика с небольшими наплывами чтобы удобно было пристегивать к копыту. С тремя обрезиненными кнопками — большая «нажми и говори» сбоку, и две спереди, чтобы переключать канал. Человек выкладывает их в ряд на стойке и достает универсальный зарядник. — К ним две зарядных подставки, они бесплатно. И пауэрбанк. Не забудьте всё сначала зарядить.

Я киваю с вежливой улыбкой, ценя его щедрость.

Он упаковывает их в коробку. Снова смотрит на мои крылья.

— Добровольцы, значит? — говорит он всё тем же ровным тоном. — Всякое кругом происходит. Земля слухами полнится. Что бы вы ни делали, мисс, берегите себя. И всё же правила есть правила, если не придут до пяти, я закрываюсь, ясно?

Я коротко киваю, — Спасибо, мистер… — я не знаю его имени. Повинуясь внезапному импульсу, я заглядываю в него, как делала Эш Трейс, и теперь я знаю его имя — мистер Хaнсон. Вместе с именем у меня слабый, но разборчивый отпечаток его образа, впечатление о странствиях, о секретах, о солёном морском ветре; и что-то ещё, что-то любопытное. Оно ускользает, будто прячется от меня. Я не называю его по имени — он же не представлялся, будет неудобно, у него возникнут вопросы, откуда я знаю. Стоп… это что-то новое. Это из-за того что Пинки Пай окрасила собой мои крылья? Или я как-то сама научилась этому в бабушкиных воспоминаниях?

Или комбинация того и другого?

Я снова, как заевшая пластинка, говорю, — Спасибо… — затем нахожусь, — Спасибо вам. Зайдет земнопони с большой заколкой-луком в гриве. Её метка — пара одуванчиков, яркие на её свекольной шерстке. Миссис Чокли, с которой я говорила. А, и — что если я скоро продам вам их обратно, лишь чуть-чуть попользовавшись? Это возможно?

Он ворчит:

— Мы не делаем возвраты, но если будут в хорошем состоянии, что-то может и дам, — уже поворачиваясь к своей плате.

Я выхожу обратно в сырой Дарлингтонский воздух, колокольчик меня провожает.

Прежде чем уйти, с тревогой в груди, я снова делаю то, что Эш Трейс так часто делала, раз уж теперь я знаю, как смотреть в ту сторону. Теперь не мимолетный взгляд; я поворачиваюсь туда, глубоко заглядываю в него, боясь увидеть ничего, или ту самую малую, тусклую, бесполезную искру — и всё же надеясь увидеть эту странную штуку.

Я вижу. Нечто иное, не пустоту, но и и не искру. Это, конечно, не великолепное Эквестрийское сияние с бриллиантом души в центре. Но всё же больше чем ничего: это напоминает жемчужину, если бы жемчужины могли быть одновременно серебряными и бархатно-черными, и шли волнами как поверхность ночного пруда от дуновения ветра. Оно содержит его имя. Оно не желает быть увиденным, И я глубоко не уверена, что это вообще такое. Через несколько секунд я отворачиваюсь из вежливости.

Теперь к Эдвардсам.

До Синдер-Клоуз я лечу под аккомпанемент призрачных тикающих часов в голове. Мое предвидение — как глубокий спокойный бассейн, впереди никаких катастроф, я уверена что здесь всё кончится хорошо, но сердце в груди не успокаивается. Дом выглядит прежним, уютный коттедж, выступающий чуть дальше от дороги чем остальные дома улицы. Перед ним опрятный садик, но моими новыми чувствами я чувствую какой внутри воздух — как будто вытертый насквозь, тяжелый от запаха антисептика и угасающей надежды.

Я делаю несколько глубоких вдохов прежде чем постучать, мои крылья беспокойно трещат. В мгновенной панике, я перепроверяю зелья в сумке — всё ещё четыре флакона текучего фиолетового света. Как и должно быть.

Хелен Эдвардс открывает дверь. На её лице тень усталости, но её глаза расширяются когда видят меня.

— Роуэн, — выдыхает она, сквозь усталость пробивается робкая надежда.

Дом тих, но это напряженная тишина дежурного поста, не места отдыха. Здесь остро пахнет больницей, но пока не моргом. Из жилой комнаты плывет успокаивающая джазовая мелодия.

Пьер там, сидит в кресле, обернув ноги одеялом. Он не прикован к постели, но какой-то на вид непривычно хрупкий. Он похудел, и кажется, даже простой поворот головы дается ему с трудом. Он улыбается мне, но в глазах улыбки нет. — Смотрите, кого ветром принесло, — говорит он сухо и хрипло. — Пришла расквитаться за проигрыш в шахматы?

— Вроде того, — отвечаю я мягко. — Я нашла способ вас превратить, но отправить в Эквестрию сразу не получится, — спешно, запинаясь начинаю я. Перевожу взгляд с усталого но любопытного лица Пьера на встревоженное Хелен. — Вы должны довериться мне ещё один раз. Нам надо отправиться в уединённое место. Куда-то, где  никого не будет.

Хелен недоверчиво хмурит брови, не понимая.

— Куда отправиться? Роуэн, он не в состоянии путешествовать. Куда ты его хочешь забрать?

— На старый карьер Кокфилд, — говорю я тихо и твердо. — Это первое. Там уже подготовлено.

Я же и правда подготовила, купив рации. Технически.

На карьер?! — повторяет она, неверяще повысив голос. — Это же мили ехать! Это же просто яма! Это…

Пьер кладет свою руку поверх её, прося Хелен помолчать. Глядит на меня неожиданно пристально. Я чувствую, какой он видит меня; чувствую как мое отчаяние отражается в нем; что он видит что мои тайны не навредят ему. — Хелен, — говорит он тихо. — Что мы теряем? Повторы по телевизору пропустим?’ Он хватает крепкую трость и медленно поднимает себя из кресла. — Давай, Роуэн. Показывай дорогу.

Поездка в их маленькой машине, серебряном «Форд Фокусе» чей тихий гибридный мотор отстаёт примерно на целый мир по мощи от магических сил, которые пришли в движение, проходит поначалу в напряжённом молчании. Я сижу сзади, мои крылья неловко сложены, они зудят, их раздражает железо вокруг. Запах — смесь страха, надежды и любопытства в маленьком салоне совершенно удушлив. Сияющие флаконы в сумке греют бок, как карманное солнце. Когда знакомые улицы Дарлингтона уступают место извилистым дорогам Графства Дэрхем, я начинаю объяснять.

Я напоминаю им самое основное об Эквестрии, о мире сплетенном из магии, столь могучей, что она несовместима с человеческой биологией. И затем говорю им об их выборе.

— Это полное превращение, — говорю я придав голосу больше уверенности, чем на самом деле чувствую. ‘Оно создает вам новое тело, тело пони, выкованное из Эквестрийской магии, целое и здоровое. Но оно также переплавляет и душу. Вы больше не будете людьми.

Хелен ведет, её костяшки белеют на руле.

— Мы станем как ты, ты это уже объясняла совсем недавно. Я помню.

— Нет, — говорю я мягко. — Вы станете не как я. Более… волшебными. Эквестрийские пони, они… по крайней мере вдвое крупнее меня. И их магия намного ярче. Вы можете, если решите, остаться на Земле, но вам придется научиться контролировать её, иначе само ваше присутствие будет опасно для людей. Или же вы можете эмигрировать, там придется ко многому привыкать — но там вам не придется ограничивать себя или прятаться. Мы готовы к любому выбору который вы сделаете.

Машина трясется по разбитой дороге к карьеру. Воздух здесь с привкусом сырого камня и ржавчины. Мы выходим: перед нами распахивается огромная пасть карьера, серая, безмолвная впадина. Я прошу Хелен оставить ключ в замке — один из наших человеческих друзей попозже заберет их «форд».

Здесь только старая весовая будка и скелет какого-то цеха, с приржавевшей в открытом состоянии дверью. Время полпятого, но просто на всякий случай я проверяю будку. Никого.

Здесь в этом пустом и совершенно открытом месте, я открываю сумку и показываю им зелья. Они светятся фиолетовым, ярко заметные на фоне серого дна карьера.

— Это превратит вас, — говорю я им, повторяя инструкции Твайлайт Спаркл, мой голос слегка резонирует в пустом пространстве. — Их нужно выпить добровольно. Зелье не работает на несогласных. Если… только если- вы почувствуете в себе сопротивление или подспудную неприязнь, тогда нужно будет принять второе. Это… не очень хорошо, но это подтолкнет вас на ту сторону с, так сказать, большей уверенностью.

Они смотрят на флаконы с кружащей жидкостью, ветер треплет полы их длинных плащей.

Пьер глядит на Хелен, тяжело опираясь на трость, его лицо освещено магическим светом. Тень болезни явственно отступает с его лица в волшебном сиянии.

— Начнем всё заново, — шепчет он Хелен, не мне. — Вместе.

— Вместе, — подтверждает она, в её голосе слезы, но в глазах ясная решимость.

Я протягиваю им по одному флакону. Спрашиваю, не надо ли второй, но оба они отказываются.

— Одного достаточно, — улыбается Пьер. Дрожащими руками они снимают пробки, запах летнего дождя и цветущего жасмина мгновенно перебивает сырой земляной дух карьера. Глядят друг на друга в последний раз, между ними проскакивает молчаливое обещание, и затем выпивают.

Стеклянные флаконы, уже пустые, падают в грязь. Мгновение ничего не происходит. Пьер и Хелен глядят друг на друга, затем на меня, с молчаливым вопросом в глазах. Затем они падают на серое каменное дно карьера, вместе, всё ещё держась, сцепившись за руки. Они теряют сознание ещё до того, как их тела касаются земли.

Я смотрю, и мое сердце бешено колотится о ребра. Мягкий пурпурный свет начинает исходить от их тел, разливаясь по земле вокруг как жидкий аметист. Воздух теплеет, и низкий гул заполняет огромное пустое пространство, звук тысячи колибри резонирует в моих зубах. Запах летнего дождя и жасмина усиливается, становится навязчивым.

Магия не церемонится с ними. Свет всё ярче, уже не мягкий, яростный, пульсирующий фиолетовый, свет отбрасывает на стены карьера отчетливые пляшущие тени. Их одежда растворяется — не сгорает — становиться жидкостью, серой, коричневой и белой, и исчезает в всепобеждающем фиолетовом. Их тела, лежащие в эпицентре свечения, начинают терять определенность формы. Силуэты мерцают и размываются, и кажется, начинают таять, как воск в пламени. Гул повышается до высокого, резонирующего визга. Я чувствую давление в воздухе, физическую силу, которая отталкивает меня на шаг назад.

Настоящее изменение начинается со звуком, который леденит меня до костей — мокрым рвущимся звуком, будто раздирают ткань, и стоном, который вырывается изо рта Пьера даже сквозь глубокий сон. Его человеческое тело словно перебирают по кусочкам. Я с ужасом смотрю как его конечности начинают вытягиваться и утолщаться, не вырастая постепенно, а вылепленные нетерпеливой силой. Спина удлиняется с неприятным треском, изгибаясь в лошадиный позвоночник. Череп меняется, пропорции плывут, лицо вытягивается, кости крошатся и тянутся, складываясь в новый, удлинённый нос.

Трансформация Хелен так же беспощадна. Её тело бьется в конвульсиях, крик не выходит из магического стазиса. Свет вокруг неё полыхает, её тело растягивают и скручивают руки невидимого гиганта. Я вижу как это больно, даже если она не может почувствовать во сне, как одно тело сминают, чтобы вылепить другое. Свет пульсирует в лихорадочном ритме человеческих сердец, ритм паники, протеста против неотвратимой волны изменений. Я почти чувствую их внутреннюю борьбу — ужас когда тебя растворяют, инстинктивное сопротивление против того что самую твою суть переписывают. На мгновение я пугаюсь, всё-таки, может одного зелья недостаточно. Затем пугаюсь ещё больше, представив что сделают два.

Свечение достигает максимальной интенсивности, мне приходится отвернуться — этими крыльями не закрыть глаза. Когда я гляжу снова, лепка завершена. Грубая реконструкция уступает место творчеству. То что было человеческой кожей, стало как расплавленный воск, и теперь быстро сменяется бархатистой шерстью. У Пьера цвета мокрой почвы после грозы, у Хелен теплого, нежного желто-коричневого. Гривы и хвосты выстреливают из них вспышкой цвета, струясь как шёлковые водопады — блестяще-черные у Пьера,  золотисто-каштановые у Хелен. Их пальцы сплавляются и твердеют, на них нарастает кератин, одевая их твердыми блестящими копытами которые мягко стукают о камень. И я вижу ещё один, небольшой пока, но растущий, вырост кератина — у Хелен на лбу.

Я ожидаю что у них проявятся метки. Но почему-то ни одной не вижу.

Гул стихает. Воздух холодеет. Всепоглощающий запах магии рассеивается, оставляя только сырой земляной дух карьера. На земле, там где упали двое людей, лежат двое пони. Красивых, настоящих пони, с целыми телами. Они глубоко, ритмично дышат, мирным здоровым сном.

Бесформенный комок чёрно-красного мяса лежит в небольшой лужице крови; видимо, раковая ткань, выдавленная из тела Пьера. Она чуть не корчится от магического поля. Выглядит ужасно.

Шотландские пони сказали мне что рак Пьера был знаком того, что его жизнь прожита до конца. Я пожимаю плечами. Могу только надеяться, что эти зелья дали им новую жизнь.

Я жду, затаив дыхание. Солнце уже заметно опустилось, его бледные лучи нагревают серый камень. Минуты растягиваются, сливаются в час. Я смотрю на них, молчаливым стражем этого забытого уголка мира.

Миссис Чокли, солидная, тёмно-бордового цвета земнопони присоединяется к нам, благополучно доставив мою покупку. Она такая маленькая по сравнению с Эдвардсами — но к ней можно подойти ближе и не бояться её тепла.

Я запоздало думаю, не сгорели ли рации в этом магическом шторме? Это было бы некстати, хотя Твайлайт Спаркл составила запасной план и для этого тоже.

Но сердце плана моё и только моё. Мне нужно снова взять поводья собственной жизни. В мои последние часы в Эквестрии, когда я попросила, выразив это практически этими словами, Твайлайт Спаркл кивнула и стала вести себя как дружественный консультант и советчик, а не как местный лидер, который знает лучше. План пока работает.

Миссис Чокли глядит на этих эквестрийских гигантов. У неё явно есть вопросы, но прежде чем она спросит что-то, я прошу её пока тихо подождать и посмотреть, просто составить мне компанию.

Хелен первая дергает ухом. Она испускает легкий вздох и шевелится. Её глаза распахиваются с трепетом ресниц, и это не знакомые мне карие глаза Хелен Эдвардс, Это большие, мягкие, серебристые глаза пони. Она моргает, волна замешательства проходит по её лицу. Поднимает переднюю ногу, глядит на свою желтоватую конечность с твердым темным копытом на конце как будто нога принадлежит не ей.

Она поворачивает голову и видит Пьера. Он тоже начинает шевелиться, Его новое тело — неизведанная территория, которую он только начинает исследовать. Он встает на трясущиеся ноги, его движения неловкие и нескоординированые. Он оглядывает себя, свою темную шерсть и крепкие, незнакомые конечности.

Затем они смотрят друг на друга.

Ни крика, ни паники. Первоначальное замешательство уходит, сменяясь пониманием начавшегося чуда. Хелен делает осторожный шаг, затем другой, её походка неуверенная но с каждым движением лучше. Пьер зеркально отражает её, его собственное удивление сменяется медленно ширящейся улыбкой. Звук вырывается из его рта — короткое радостное ржание

Он глядит на Хелен, по-настоящему глядит, и любовь в его глазах сияет ярче чем любая магия что я видела. Она подходит к нему, устойчивее с каждым шагом, и прижимается носом к его щеке. Боли нет. Тень смерти, так долго висевшая над ними, рассеялась; и под их кожей я ясно вижу уверенное, двойное свечение эквестрийского сияния. Того сияния, которое, как теперь знаю, плавит людей с расстояния трёх метров.

Я чувствую их радость и счастье; в них ни малейшего следа перенесенной боли.

И ещё, всё с той же ясностью я вижу, что они больше не люди. Чудовище о котором мы говорили с Твайлайт не было стерто или изгнано — их самая суть полностью переписана, хотя в этом не было особой необходимости.

Они стоят там, вместе, на дне карьера — две новые души под небом Англии.

Затем я увожу их обоих, и миссис Чокли тоже, прочь. Это недостаточно безопасное место чтобы оставаться тут на секунду дольше, чем необходимо. Они должны сделать выбор прежде чем мы приступим к следующей части плана; и я должна услышать этот выбор.

Я должна быть лучше, чем Эш Трейс. Должна думать, что делаю. Слышать тех, кто рядом со мной.

Это самое меньшее, с чего могу начать.

## Глава 20: Разборка и сборка

Начинается разговор, в котором я старательно не касаюсь темы Песни. Не потому, что я не могу говорить о ней — я могу. Скорее, не знаю, как проложить курс беседы, чтобы у миссис Чокли не спеклись мозги если, а точнее когда Песнь отреагирует на то, что о ней говорят, и заставит её отвлечься. Мне и в самом деле некогда объяснять, но и отослать маму Люси прочь я не имею повода. Поэтому мы также не говорим и о Волне, хотя Эш Трейс очень хотелось бы.

Я кратко объясняю им всё остальное. В основном я говорю с Пьером. Его внимательные карие глаза, лицо и тело, мелкие повороты ушей, показывают, что он не просто слышит, но и слушает меня. Когда я слишком долго замолкаю, он легким жестом приподнятой передней ноги побуждает меня продолжать. Когда в середине истории я слегка отхожу, он следует за мной, вместе с Хелен, от которой он теперь не отходит дальше чем на шаг. Я чувствую как между ними прямо над моей спиной плывет поток их любви с тонкой нотой страсти — на вкус как темный шоколад с добавкой чили, слегка жгучий, такой притягательный. Я слегка касаюсь этого потока, немного отщипываю от него. Это сразу меня оживляет.

Я боялась что превращение может травмировать их — но боялась напрасно. Твайлайт попыталась донести до меня, как долго и тяжело она работала над созданием и улучшением этого зелья. Формула, в которую за долгие годы были внесены бесчисленные улучшения, теперь щедро одаривает превращённых счастьем. И, как бы странно это ни звучало, это правильно.

Со временем, эйфория сойдет на нет, но здесь и сейчас они, за неимением лучшего слова, опьянены превращением. И не буду отрицать, их любовь… питательна.

Похоже что трансформация ускоренно приучила их к новым телам, переписав моторные навыки и мускульную память. Как и должно было быть, но Твайлайт Спаркл попросила меня всё равно проследить, не будет ли проблем: зелье ещё далеко не идеально.

Голос Пьера — приятный тенор с легкой хрипотцой, такой же как прежде, до того как он заболел. Он говорит мало но выговаривает чётко. На мгновение я задумываюсь, было ли превращение Волной таким же... эффективным в конечном итоге. Память Эш Трейс с готовностью подсказывает — чаще всего нет, даже и близко нет. Я жалею что вообще спросила и больше этой темы не касаюсь. Немногих теней её памяти, которые я успеваю отметить, более чем достаточно.

Я продолжаю наблюдать за ним. Я описываю, со слов Твайлайт, ожоги и распад тканей, которые их неконтролируемое сияние причинит людям и животным. Возможно, немного слишком подробно, но лучше, если они понимают опасность. Он фыркает и прижимает уши — так же, как сделала бы Люси.

Они смотрят на меня, как будто ждут что я поведу за собой. Даже миссис Чокли сказала что хочет вернуться домой до ночи и не уходит. Я чувствую что она в изумлении от этих эквестрийских гигантов, возможно завидует их стати. Возможно, я тоже.

Что ж, будем оправдывать ожидания. Это моё приключение. Я наверняка что-то упущу, но это проблема для будущей меня, приспособимся на лету.

— Итак, — говорю я Пьеру куда более серьезным тоном. — Этой ночью вам придется сделать важный выбор. Завтра, в пятницу, кто-то постучится в вашу дверь. Или медсестра, или охранник из школы. Они поймут что вас нет дома, но потом вас начнут искать и ситуация усложнится. Камеры засняли вашу машину, выезжавшую из города. Я уверена мы оставили и другие следы, кроме пустых флаконов и того мерзкого сгустка.

Я жду пока до них дойдет. Я вижу как Хелен поднимает копыто к губам и тихо охает, когда понимает. Хорошо.

— Есть некий… волшебный эффект, который заставляет большинство людей думать, что пони не совершают преступлений. — говорю я. Пытаюсь протиснуться в игольное ушко между прямой ложью, к которой я испытываю всё большую неприязнь с каждым днем, прожитым с крыльями чейнджлинга, и опасностью, что Песнь отреагирует на свое упоминание. Что ж, я произнесла это, о втором больше не нужно беспокоиться. Первое же не было такой уж большой проблемой — да, я не могу лгать, но намного лучше вижу возможность сказать полуправду или недоговорить. Я избегаю последнего, сказав им:

— Пожалуйста, не задавайте вопросов. Не спрашивайте об этом, просто поверьте, что всё будет хорошо и мы постараемся вовлечь людей настолько мало, насколько это возможно.

Хелен глядит на свою машину, я киваю,

— Да. Я попрошу Дилана разобраться с ней, но теперь о вас… у вас три выбора. Первый: вы эмигрируете в Эквестрию, которой теперь, будем честны, принадлежите. Второй, вы можете остаться на Земле. Возможно, вам даже не придется покидать Дарлингтон. Дело в том, что существуют некие… посредники между Эквестрией и Землей, которые содействуют контактам, миграции и… своего рода туризму. Если вы выберете это, тогда вы будете работать на них. Вы будете встречать и сопровождать путешественников. Это международная организация, которая отчаянно нуждается в рабочих копытах, но она требует определённой конспирации.

— А третий? — спрашивает Хелен, её голос полон дрожи нового, незнакомого мне раньше — уж точно не от неё! — волнения.

— У меня есть друг-пони, чей особенный талант — потаённость. Вы не привлечете вообще никакого внимания. Камер и автоматического наблюдения всё равно придется избегать, но пони и люди будут смотреть в другую сторону, не замечая вас. Мы проведем вас через Шотландскую границу, к моей тете, Сирин Спарк. Даже если никто не заподозрит пони в преступлении, придется выдумать подходящую легенду… что вместо того чтобы умирать от рака, вы двое выбрали уйти на своих условиях. Вместе. Что вы выберете?

Пьер глядит на Хелен. Решение, видимо, принимать ей. А он — примет любое будущее, в котором есть она.

Хелен, песочного цвета единорожка с мягкими серебряными глазами, глядит за карьер, на далекий свет Дарлингтона. Её рог, длинная тонкая спираль, сверкает в последних лучах солнца.

— Я была учительницей, — говорит она, её голос эквестрийски мелодичен, даже притом, что говорит она по-английски — Я прожила жизнь, помогая другим найти путь. Прятаться и бежать… значит предать это. А Эквестрия… — она глядит на своё незнакомое копыто, — Что-то во мне поет при звуке этого имени, как будто это земля обетованная, рай. Но это не наш мир, разве не так? Наши жизни, наша память — дома. — Она поднимает подбородок, глядя в сторону города. ‘Всё хорошее и всё плохое в нашей жизни было на Земле. Я не хочу это бросать.

Она поворачивается к Пьеру.

— Мы выбираем второй путь, Роуэн. Мы остаемся и будем помогать. Так будет правильно. Мы не бежим от чего-то, мы бежим к чему-то.

Пол тыкается в нее носом в безмолвном одобрении. Миссис Чокли, которая слушала молча, с широко открытыми глазами, испускает небольшой, впечатленный ох. — Ну, чтоб меня...

— Хорошо, — говорю я, чувствуя одновременно облегчение и новую ответственность. Хотя бы, теперь мне не придется поджигать дом Эдвардсов. Слава Небу, эта часть плана отменяется. ‘Тогда нужно провести тест.

Я открываю коробку, принесённую миссис Чокли, и достаю оттуда три рации. Даю одну Хелен и прошу немного пройтись с ней, затем включить. Я должна увидеть, переживёт ли рация надевание на эквестрийского единорога. Другую даю Пьеру с теми же инструкциями.

Походка Хелен грациозна и легка, ремень рации плотно облегает её переднюю ногу. Пьер ступает медленнее и основательнее, хотя рысит с такой же превосходной легкостью. Незаметно это переходит в парный танец. Я гляжу на них со смесью умиления и неловкости. Их всё ещё может увидеть какой-нибудь сумасшедший пегас, или другая семья, вопреки всему решившая устроить пикник поздно ночью в карьере.

Через несколько минут я выясняю, что теперь у нас две рации. Сложное человеческое устройство после контакта с Хелен Эдвардс, превратилось в пластиковый кирпич, пытаться разбудить который — всё равно что меня в три часа утра в воскресенье. Отличный способ испортить гарантию, если бы она у нас была.

С другой стороны, две это намного лучше чем одна или вовсе ноль. Те рации, которых Хелен напрямую не касалась, уцелели. Обе, в том числе пристегнутая к ноге Пьера, которая временами находилась от Хелен на расстоянии всего нескольких футов. Значит, их сильнее не так уж намного ярче, чем обычное для пони Земли. Я не чувствую рядом с ними ничего подобного тому, как ощущала Флаттершай.

Я уверяю упавшую духом Хелен что мы этого ожидали. Затем выставляю частоту на рациях на 145 МГц, беру одну из них, и подлетаю на три сотни футов вверх. Оказавшись там, нажимаю кнопку «говорить». Треск помех режет слух в тихом вечернем воздухе.

«Дилан? Это Роуэн. Ты слышишь меня?» Мой собственный голос отзывается с земли из оставшейся рации, на мгновение пугает Пьера. Хорошо, значит она работает.

Ответ приходит почти сразу, знакомый бас с шумом помех и нотками беспокойства. «Ро? Где ты? Твоя мама себе места не находит! И, пожалуйста, говори „приём“ когда заканчиваешь говорить. Это полудуплекс. Прием».

«Знаю! У меня всё хорошо. Мы на карьере Кокфилд. Слушай, нужна твоя помощь. Приезжай сюда, прямо сейчас... Прием».

Пауза. Я представляю, как он хмурится, пытаясь понять запрос. «Карьер? Что ты там делаешь? У тебя неприятности? Прием».

«Это… сложно» — говорю я, аккуратно подбирая слова. Миссис Чокли слушает снизу, наклонив голову. — «Помнишь нашу миссию? Всё получилось. Возьми с собой Хэйза. Таись. Выезжайте из города, избегая камер наблюдения. Со мной трое друзей. Мы вас встретим. Я объясню здесь. Но что бы ни случилось, не подходи к другим пони, кроме меня и мисс Чокли, ближе чем на десять метров. На самом деле, безопаснее даже пятьдесят метров, слышишь? Почувствуешь внезапное тепло, или боль, или онемение, и сразу отходи от них. Хорошо? Здесь история, которую я расскажу только лично. Не по этому каналу, он небезопасен. Прием».

Молчание тянется, наполненное пустым шумом статики. Затем голос Дилана пробивается снова, уже без паники, с хорошо знакомым мне спокойствием. — «Понял. Возьму Хэйза. Мы едем. Будем через два часа. Оставайся там. Дилан, конец связи».

Радио со щелчком выключается. Я сажусь, мои крылья издают мягкий шелест который кажется громким в тишине карьера. План запущен.

Мы ждем, день становится сумерками, которые становятся звездным вечером. Два часа кажутся вечностью. Пьер и Хелен исследуют свои новые тела с жеребячьим любопытством. Пьер обнаруживает, что может легким движением заставить камушек на копыте подпрыгивать и танцевать. Рог Хелен загорается серебряным светом, она пробует поднять магией опавший лист. Они грациозны, могучи и полностью поглощены новизной своего существования. Их радость ощутима физически, она как теплый сладкий запах летних цветов, которым упиваются мои крылья.

Миссис Чокли смотрит на них со смесью восторга и чего-то что я не вполне разбираю — тоски, возможно.

— Никогда не видела ничего подобного, — почти шепчет она, скорее себе, чем мне. — Они великолепны.

— Да, — соглашаюсь я, но мой взгляд прикован к дороге ведущей  к карьеру. ‘И у них большие проблемы.

Ребята не приезжают в обычном смысле. В один момент на шоссе пусто; в следующий, Дилан и Хэйз уже здесь. Так это увидели бы нормальные глаза — но я всё-таки чуяла их приближение за несколько минут до того: спокойную силу Дилана, его запах озона и сгоревшей кожи, и рядом с ним сладкий шоколадный запах глубоко спрятанной любви Хэйза ко мне Я не выдаю их раньше времени перед другими. Вместо того просто улыбаюсь Хэйзу и чувствую, как слегка горят щёки.

Дилан переводит взгляд с меня на две сияющие фигуры далеко в карьере, его глаза широко распахнуты. Хэйз просто смотрит, раскрыв рот.

— Ого, — всё что ему удаётся сказать.

— Это уж точно, — говорю я, рыся к ним. Когда они рядом, вполголоса добавляю: — Миссия успешна. Знакомьтесь: Пьер и Хелен Эдвардсы.

Я объясняю им всё — зелья, превращение, сияние, и выбор сделанный ими — остаться на Земле. Дилан слушает, его практичный ум уже работает над тем, как это устроить. Он глядит через меня на двух эквестрийцев, которые приостановили свои исследования и глядят на него любопытными глазами.

— Заброшенная ферма, — решительно произносит Дилан. — К северу отсюда, в сторону леса Хамстерли. Принадлежала моему двоюродному деду. Там никто не жил много лет. Электричества нет, воды нет, полная изоляция. До ближайшей дороги несколько миль. Это единственное место которое приходит на ум, где достаточно безопасно.

— Я отведу их туда, — добавляет Хэйз, первоначальный шок сменяется гримаской решительности на его светло-голубом лице. — Мой талант лучше всего работает ночью. Я могу доставить их туда до рассвета и никто ничего не увидит.

Очень надеюсь, что они будут осторожны. Не могу решить, кто из них мне более дорог.

В ночи, мы вместе обсуждаем план, пока все его кусочки не встают на место. Миссис Чокли, выглядящая бледной но решительной, соглашается забрать поджаренную, мёртвую рацию и быстро вернуться домой, в сопровождении Хэйза. Её работа жизненно важна, обеспечить алиби: ничего не знаю, провела тихий вечер дома.

— Миссис Чокли, — говорю я ей, доставая из сумки плотную карточку. — Это для Люси. Скажите ей, что это те самые проценты, которые я обещала.

Она берёт её, и распахивает глаза, когда яркий эквестрийский закат вспыхивает в звёздной темноте у каменоломни. «Ох, милая... она будет просто на седьмом небе». Она бережно прячет открытку в шарф, прежде чем последовать за Хейзом в ночную темноту.

Хэйз возвращается с запасом еды и бутилированной воды; он поведет новосозданных эквестрийцев в ночное путешествие к заброшенной ферме. Дилан избавится от сгустка плоти, а потом, еще до рассвета, поднимется на пару Пеннинских вершин, чтобы установить на двух хребтах пару пассивных ретрансляторов: так сигнал из леса Хамстерли сможет обогнуть холмы и вернуться в Дарлингтон. Потом он спрячет машину и подберет Хэйза, когда его миссия будет окончена. Моя роль — вернуться домой, встретиться с родителями, и затем быть посредником между прошлым Эдвардсов и тайным новым будущим.

Прежде чем мы разделимся, я говорю Пьеру:

— Носи рацию. Не меняй частоту. Если будут неприятности, любые, обязательно вызови меня.

Он берет устройство и продевает копыто в ремешок. Переводит взгляд с радио на меня, и благодарность в его глазах не требует слов. Но он произносит, и это тоже верно и правильно:

— Спасибо, Роуэн. Смотри: я всё ещё я. Я знаю, что ты спасла мне жизнь. Так что… спасибо.

Хелен касается сияющим рогом моего лба. Касание это искра чистого, теплого света, молчаливое благословение которое посылает дрожь переданной магии сквозь меня.

— Мы не забудем этого — говорит она мягко.

Я смотрю, как они удаляются. Два прекрасных, чуждых создания, уходящие в новую жизнь, и, если я правильно понимаю недомолвки Твайлайт Спаркл, эта жизнь действительно будет новой.

Затем, я разворачиваюсь и лечу домой, с рацией в сумке. Огни Дарлингтона радуют глаз, но мне ещё много чего нужно сделать. Кое-что из этого я откладывала слишком долго.

Я мягко приземляюсь на свой подоконник, вдыхаю знакомый сосновый запах моей комнаты — ничего не может быть приятнее. Мама встречает меня, в её зеленых глазах тысячи вопросов. Я приветственно утыкаюсь в нее носом, вдыхаю её кофейный запах, напитываюсь силой от её присутствия.

Переход из прохладного ночного воздуха в тепло моей спальни кажется резким. Мамино крыло дарит привычный уют, но даже когда я утыкаюсь мордой ей в шею, я чувствую укол чужого присутствия в доме. Что-то древнее, как омытый всеми ветрами камень на вершине далёкой горы.

— Она на кухне, Роуэн, — говорит мне мама. — Она даже не захотела подниматься по лестнице. Сказала, что воздух у твоих дверей переполнен.

Я отстраняюсь, мои крылья издают знакомый шорох. Я всё еще ненавижу этот звук. Я чувствую себя полой флейтой, ждущей, когда монстр снова решит вдохнуть сквозь меня жизнь.

— Я должна её увидеть, — произношу я сквозь приступ кашля, удивлённая — собственный голос кажется мне тоньше, площе, в нём будто не хватает дыхания жизни.

Спускаясь по скрипучей лестнице, я чувствую, как запах подгоревших тостов и дешевого чая прорезает аромат настолько резкий, что на глаза наворачиваются слезы: розмарин, сразу двух видов. Первый — дикий розмарин, приземистый от гебридских штормов, его вкус на моём языке — почти что металл. Но под этим пронизывающим холодом я улавливаю более мягкий пульс жизни. Горшок с растением Хелен всё так же стоит у кухонной двери, излучая тихое, ровное тепло от влажной земли, которую мама заботливо поливала. Стебли прямы, а на иголках — ни следа болезненной желтизны. Я чувствую, что невольно улыбаюсь. Контракт исполнен.

Тётушка Сирин Спарк сидит за кухонным столом.

Она не поднимает глаз, когда мы входим. Сирин — единорог; её грива цвета серебра и сланца, а шерсть — как зимнее море. Рог у неё короче, чем у эквестрийцев, но ненамного; он покрыт тонкими спиральными бороздками, которые, кажется, ловят тусклый кухонный свет и превращают его в нечто более холодное. Она держит чашку чая в копытах — никакой магии, просто физический хват, словно она не доверяет воздуху в этом доме держать заклинание.

— Ни шагу дальше, Роуэн Эшворт, — произносит она. Не слишком громко, но в этом голосе безусловный приказ.

Она поворачивает голову к моей матери:

— Ты можешь идти, София. Или мне стоит называть тебя Синдер? Ты выбрала жизнь попроще. Ты предпочла отойти в сторону и жить долго и счастливо. Если только ты не собираешься наконец-то проснуться — просто уходи. Потому что мы будем говорить о том, что реально.

Мама вздрагивает. Не могу понять, только ли от резкого тона, или же слова тёти Спарк отозвались болезненной правдой. Я не задерживаюсь на этом надолго — в памяти начинает всплывать кое-что поважнее. Я хмурюсь. Вспоминаю… ту, другую жизнь. Или, скорее, ту же самую, но с иными акцентами. Ту, в которой Синдер Хармони — символ иного, куда более трудного выбора. Ту, в которой над этим именем в нашей семье никто не шутит; никто не хочет напоминать ей об упущенном пути или о стыде и сожалении, связанных с той пони, которой она недолго пыталась быть.

Похоже, никто, кроме Сирин Спарк, её старшей сестры.

Не проходит и семи секунд, и я забываю об этом. Почти. История о том, что «я просто думала, будто это имя поможет мне в карьере певицы, а я этого не хотела», вновь восстанавливается в моей голове, такая же безупречная, какой она была всегда. Почти.

Мама уходит, прижав уши и даже не пытаясь возразить. Но не совсем — остаётся у двери, в страхе и готовности защитить меня.

Я замираю в трёх шагах от стола. Мои крылья подёргиваются, отбрасывая лихорадочный, многоцветный сноп света на цветочные обои. Папа стоит у раковины с беспомощным видом; его лимонный запах прокис от усталости, которую он не в силах скрыть.

Наконец Сирин смотрит на меня. Её глаза — как два осколка кремня. Она не вскрикивает при виде моих крыльев и не плачет. Она лишь прищуривается, и я чувствую себя под микроскопом мастера-садовника, ищущего гниль.

— Глупый, героический маленький жеребёнок, — ставит она диагноз.

— Тётушка, я…

— Молчи. Твои слова сейчас не принадлежат тебе. Они эхом отражаются от стен, которых ты даже не видишь. — Она со стуком ставит чашку на стол. — Ты ходила к границе. Ты ступала по старым дорогам. И ты позволила чему-то оседлать тебя.

— Я спасла его, Сирин, — огрызаюсь я, и искра моего собственного огня вспыхивает в пустоте груди. — Пьер жив. Он цел. Я сходила на ту сторону и принесла чудо.

— Чудеса — для святых, Роуэн. А ты совершила сделку. — Сирин встает. Она не великанша, подобно тем эквестрийцам, среди которых я провела полтора дня — но с каким-то отстраненным удивлением я вижу теперь, что она гораздо выше любого другого пони в моей семье. в этой маленькой кухне кажется огромной. Она медленно обходит меня кругом, принюхиваясь. Я вздрагиваю, когда её хвост задевает мой бок. — Эти крылья — морок, но у них есть вес. Это значит, что долг физический. Ты привила кусок Леса к своей душе. Ты позволила ему прорубить дверь в наш мир прямо сквозь себя.

Она останавливается передо мной, её морда — в дюймах от моей. На мгновение я вижу в ней ту самую волшебницу звезд и роз. Я понимаю, что — как и моя мама, сколь ни велика разница между ними — она тоже эквестрийка по обоим родителям, если не по планете, где она выросла, и отрицать этот дар крови сейчас невозможно. В её глазах — пугающая глубина, синяя, как озеро, но это озеро промерзло до самого дна где-то в русской тундре.

— Что ты ему пообещала? — спрашивает она.

— Три дня, — шепчу я. — Семьдесят два часа моего тела. Всё кончено. Срок оплачен.

Сирин издает резкий, лающий смех, от которого мама в дверях вздрагивает.

— Кончено? С Аос Ши ничего не заканчивается просто так. Говорю тебе: ты открыла в себе дверь, у которой нет засова. Я чую на тебе Улей. Он спит, как семена в засуху, но дождь уже близко.

Она протягивает копыто и касается полупрозрачной мембраны моего верхнего крыла. Прикосновение ледяное. Я чувствую внезапный, резкий резонанс — низкий гул, от которого вибрируют зубы. На долю секунды кухня исчезает, и я снова вижу осенний лес, багряные листья, пылающие голодом, от которого сводит желудок.

Я отступаю, задыхаясь.

— Видишь? — говорит Сирин, и её взгляд смягчается до мрачной жалости. — Ты протекаешь, Роуэн. Ты — сосуд с треснувшим корпусом.

— Ты можешь это исправить? — спрашивает папа от раковины, и его голос срывается. — Сирин, ты же садовод, целительница…

— Я подрезаю розы, Томас. А не богинь. — Она снова поворачивается ко мне, её взгляд непоколебим. — В тебе есть тень, которой я не могу коснуться. Она придет за тобой, или ты падешь перед ней, и скоро.

Я смотрю на свои копыта. Вздыхаю. Мне нечего сказать, кроме одного:

— Мне нужно сдать отчет, — произносим я, и слова будто вытягиваются из меня на леске. — Я еще не закончила. Я должна встретиться с ними в последний раз.

Сирин Спарк вздыхает — долгий, усталый звук, пахнущий старой землей. Она подходит к буфету и достаёт из него небольшую связку сушеных ягод рябины, перевязанную серебряной нитью. Она набрасывает её мне на шею; её прикосновение мимолётно и беспристрастно.

Амулет обжигает меня — не как огонь, а как пронзительный ветер, полный мелких кристалликов льда. Кожа немеет. Зато проясняется разум; я судорожно вдыхаю и смотрю на неё широко раскрытыми глазами

— Рябина оберегает от Доброго Народа, — говорит она. — Она не остановит то, что у тебя внутри, но, возможно, поможет тебе помнить, где заканчивается твоя кожа и начинается тень. Не снимай её. И ради всех звезд, Роуэн… когда встретишь Королеву того места, не вздумай кланяться.

Я касаюсь ягод подбородком. Они жёсткие и настоящие.

— Я постараюсь, — говорю я.

— Постарайся получше, — ворчит Сирин, уже возвращаясь к своему остывшему чаю. — Я не для того проделала путь со Ская, чтобы смотреть, как моя племянница превращается в марионетку призрака только потому, что старалась не очень хорошо..

Я оставляю её там, сидящую в сердце моего дома — стражницу, которая знает, что её уже обошли. Когда я трушу обратно к лестнице, мои крылья снова шуршат, но на этот раз в этом звуке я улавливаю слабую, диссонирующую ноту — шепот обещания, которое я еще не давала.

Я подхожу к маме, сажусь рядом с ней, напротив кухонной двери. История, которую я ей рассказываю, отредактированная, в ней нет самых страшных подробностей, но основная часть остаётся. Я не упоминаю ни Песнь, ни истинную природу тени, ни Чернобыль. Я не спрашиваю, помнит ли она свою мать, Эш Трейс. Этот отдельная тема — и я боюсь снова разрыдаться, если коснусь её. Но я говорю об Эквестрии, о моем путешествии туда, о чудесах, что я видела. Про Пьера и Хелен я не говорю почти ничего, кроме того что они вылечены и теперь всё должно быть в порядке. Это полуправды, которых прежняя я постыдилась бы, но я так понимаю, Чейнджлинги очень скользкие существа. Я чувствую отчужденность от собственных слов. Они слетают с моих губ, звучат моим голосом, но я почти не ощущаю их своими.

Мама слушает, её выражение меняется от страха к удивлению, и наконец к тихой гордости. Она понимает не всё, но самое важное:

Я сделала то, что обещала. Я всё исправила.

Или как минимум, сделала шаг в верном направлении.

Осталось сделать две вещи.

Я звоню в Дорсет по проводному телефону, по номеру из записки Твайлайт Спаркл. Отвечает женский голос, звонкий и весёлый, и я говорю, неровно, с трепетом как в голосе, так и в ногах:

— Сообщение для Кози Глоу. Лавандовый источник, двое пони. Действуйте. Они согласились работать на вас. Они слушают на частоте 145 МГц.

Мгновение на том конце линии молчат, затем женский голос возвращается, такой же деловой, как и раньше.

— Кози Глоу слышала вас, — отвечает она кодовой фразой с ноткой удивления. — Лавандовый источник подтверждаю. Ресурсы будут собраны в течение сорока восьми часов. Не нужно сообщать нам координаты. Хорошая работа.

Звонок обрывается. Я вешаю телефон и делаю глубокий вдох. Сделано. Эдвардсы теперь под защитой тайной организации, о которой я ничего не знаю. Я их передала, вот так просто. Я могу только надеяться что это было правильным решением, и верить в Твайлайт Спаркл.

Надеюсь, именно передала. А не предала.

Мама всё ещё здесь, её присутствие это теплый, молчаливый вопрос. Я выдавливаю слабую улыбку.

— Просто доделываю хвосты, мама.

Она не давит. Только ласково касается носом щеки, жест который я возвращаю.

— Ты совсем вымотана, Роуэн. Пошли. Отец испек пирог с овощами. Твой любимый.

Знакомый уют дома это так странно, учитывая околокосмические ставки на которые я играю. Я за нашим кухонным столом, вкусный пар от пирога поднимается вокруг меня, и я чувствую растущую пропасть между той пони которой я была, и пони которой стала. Отец глядит на меня, со смесью беспокойства и гордости. Он не спрашивает о деталях. Однажды, когда будет безопасно, я откроюсь им и расскажу всё.

Остается ещё одно. Самое пугающее.

Вернувшись в комнату, я устраиваюсь на кровати. Сейчас следующий шаг плана уже не кажется такой уж хорошей идеей, мягко говоря. Я пока не могу на это решиться.

Я достаю из сумки свой чёрный цилиндр и водружаю его между ушами. Затем вытаскиваю радио и ставлю его рядом с кроватью. Я расставляю по местам две оставшиеся после поездки книги, затягивая последние минуты перед тем, что вполне может стать колоссальной ошибкой.

Вытаскиваю из сумки карандаш и чистый лист прозрачной бумаги. Бумага слегка пахнет спелыми яблоками. Я пишу:

Твайлайт Спаркл? Я не думаю что готова, но если не сейчас, я не думаю что потом смогу решиться. Мне очень страшно.

В течении минуты, другая строчка начинает появляться в фиолетовом сиянии, изысканно каллиграфическая.

Мы готовы. Обе принцессы не спят и ждут наготове. Я тоже буду с ними. Не спеши, и пожалуйста, верь в дружбу. Если всё пойдет не так, помни, что Пинкамина Диана Пай любит тебя, и я также считаю за честь называть тебя своим другом.

Ещё одна строчка, ярко-красная, появляется дальше, параллельно с этой, Да, всем сердцем! Только не смешивай Пинкамину со мной, это будет немножко взрывоопасно, Ро!

Снова Твайлайт Спаркл, её почерк невозмутимо ровен, Приношу извинения, она просто появилась прямо за мной и отодвинула меня чтобы это вписать. Всё же, береги себя и удачи тебе, Эш. Мы держим копыта за тебя.

И всё же, мне требуется не менее получаса прежде чем моё дыхание успокоится, прежде чем дрожь остановится, ритм сердца хоть немного придет в норму. Прежде чем меня немного отпустит холодный ужас.

Чейнджлинги — ульевые существа. Их связь с Ульем имеет мало общего с обычным трехмерным пространством, ограниченным линией взгляда, ландшафтом или человеческими границами.

Я закрываю глаза и направляю свою магию не наружу, а внутрь, вглубь себя. Глубже, в самую душу, и ещё глубже, пока глубина не перестает иметь значение. Там, в сингулярности, в центре абсолютного ничто, я оглядываюсь. Невероятная паутина расходится в шести измерениях, тянется во всех стороны, какие могут существовать. Я в коконе. Я поймана. Только это не кокон, и его нити тянутся и распространяются сквозь всё сущее, будучи всем сущим.

Королева? — думаю я, и мои мысли расходятся вокруг, бежевыми нитями, светящимися кадмиевым красным.

Ничего не приходит в ответ кроме знания, что я должна использовать другой титул или другую позицию в Улье. После нескольких неудачных попыток — Архитектор? Узел сущего? Великая мать? Ничего из этого — я наконец разбираюсь, как проникнуть мыслями в сеть Улья. Твайлайт Спаркл полагала это возможным, хоть и маловероятным.

— Богиня, ты слышишь меня? Это Роуэн Эшворт. Я желаю отдать тебе крылья, которые ты хотела.

Здесь нет хода времени: И я не могу сказать что это происходит через мгновение, потому что в той точке нет ни пространства ни времени. Она приветствует меня по имени, моему единственному подлинному имени, тому, что полно пепла и сожаления.

Я тянусь к ней, но ожерелье, подаренное Сирин Спарк, обжигает шею, словно кольцо раскаленных углей. Горький аромат сушеных ягод прорезает сладкое, такое невыносимо сладкое благоухание Улья. Это напоминание о земной почве; оно не позволяет «Эш» во мне окончательно поглотить «Роуэн».

Богиня улыбается шире, и яростное сияние моего амулета меркнет; с каждой секундой этого контакта я проваливаюсь всё глубже.

Я вижу её. Чувствую её. Слышу её. Я не вижу, не слышу и не чувствую ничего, кроме неё. Она больше не призрачная тень, если когда-то и была ею — а она была, остатки моего «я» пытаются возразить, но они гаснут. В тесном коконе вокруг меня она присутствует одновременно в белом и золотом, в зеленом и черном; я не могу не видеть её красоты. Её вытянутое лицо — лишь маска, ведь увидеть её истинный лик — значит стать частью её воли, значит расчленить саму себя и скормить ей, по кусочку, и вскоре я узнаю, что это вовсе не метафора.

У меня не осталось ничего, кроме желания служить. Она не приказывает. Я сама откусываю свои крылья, отрываю их одно за другим, но когда мои зубы смыкаются на призрачной плоти, я чувствую, как серебряная нить амулета впивается в шею. Она одергивает меня — ровно настолько, чтобы я поняла: я не скармливаю ей себя, а лишь сбрасываю кожу, которую она мне одолжила. Ягоды рябины чётко держат границу: я возвращаю Богине её плоть, а не свою жизнь.

И всё же я отдаю ей откушенные мною же крылья, и жалею лишь об одном — что у меня было всего четыре крыла, а не десятки, чтобы продлить это мгновение. Мои глаза полны слез боли, так безупречно смешанной с восторгом и покорностью.

Вероятно, я бы окончательно потеряла себя там, если бы не амулет и цилиндр. Всё это время они на мне, рядом со мной — частички моей настоящей жизни, моей семьи, моей собственной родовой магии. Сама нелепость происходящего дарит мне крошечную каплю юмора, самоиронии — мысли о том, как странно я, должно быть, выгляжу сейчас со стороны. И благодаря этому искра моего рассудка не гаснет.

Мне ничего не нужно. У нас нет сделки. Мне не о чем просить. И всё же она задает мне вопрос и дарует пару других крыльев, совершенно не заслуженных таким ничтожным существом, как я. Следующие несколько вечностей я провожу в блаженстве прекрасной боли. Я не могу это описать; я буду помнить об этом всю оставшуюся жизнь и знать, что это никогда не повторится, и слабая тень этого чувства никогда не покинет тайные уголки моих снов, напоминая о том, что я могла бы иметь и что потеряла навсегда.

Самое невыносимое во всем этом — то, что одновременно с этим Улей отвергает меня. Я чувствую, как связь тускнеет, становится всё более далекой. Как никогда больше мне не будут здесь рады.

Затем ожерелье рвется, исчерпав свои силы, и Богиня проходит сквозь Барьер в Эквестрию, увлекая меня за собой.

## Глава 21: Слияние миров

Как и в тот раз, я попадаю в Эквестрию крича — чудовище не дает мне времени подготовиться. Никакого перехода — только что я пребывала в безвременьи упоительной агонии в сердце Улья; и вот я уже вишу над полированным белым мрамором, под невероятно высоким потолком, полным ночного неба.

Огненное кольцо всё ещё сжимает мою шею там, где были ягоды рябины; стойкий жар, впечатанный в мою кожу, клеймо, оставленное оберегом, который не дал мне распаться.

Несколько мгновений не могу думать ни о чем, кроме этого ожога и, важнее, того что снова лечу. Наконец-то на моих собственных пегасьих крыльях — кажется, вечность прошла как я потеряла их, и вот — обрела снова. Мускулы, которыми я не пользовалась столько дней, ноют, взмахи крыльев рождают

ветер, и я чувствую ветер. знаю, что за высокими окнами в ночи идет тихий летний дождь, что он закончится через несколько часов, а завтра будет теплый, погожий день с температурой до 75 °F и короткой грозой после полудня. Я чувствую не только саму погоду, но и пегасью магию — она мягко, но уверенно направляет природу, мерно колышась вокруг меня, словно море, когда находишься в самом его сердце.

Что сейчас я в огромном, почти закрытом помещении, где примерно 60 °F, низкая влажность, а вентиляция в коридоре направо от выхода нуждается в прочистке. В замке нет электропроводки, он освещен волшебными огоньками в банках, и почти все на высоких башнях-

Говорить долго, но узнаю я всё это мгновенно, быстрее и куда более всеобъемлюще, чем раньше. Так же очевидно, как присутствие Диархов Эквестрии. Они обе здесь, и сама реальность уплотняется, становится более реальной, даже если тонкие оттенки их настроения мне больше недоступны.

Я видела их в бессловесной речи феникса, и впечатлилась даже тогда, теперь же, когда делю с ними зал, две мысли переполняют меня; Принцессы добры, и столь же они неотвратимы.

Принцесса Селестия — само солнце — солнце чистого безоблачного летнего неба, а не испепеляющая звезда. Идеальное тепло первого дня после долгой зимы, того, что впитывается в шкуру и заставляет мечтать о поле клевера, чтобы в нем поваляться. Её цвет — сияющий белый пронизанных солнцем облаков; Её грива и хвост струятся цветами тихого заката. Рядом с ней ощущаешь ту силу, что растит леса и согревает океаны, но её улыбка не слепит, она приветствует.

Принцесса Луна — уют тихой ночи. Её цвет — глубокое индиго, небо сразу после сумерек, её грива и хвост — звездное небо, медленный танец кружащихся звезд, обещающих добрый путь. Её присутствие — это тишина уютного дома, тихое сияние луны в ясной ночи, что успокаивает сердце и утихомиривает мысли. Она тоже встречает меня улыбкой — более сдержанной, прохладной.

Рядом с ними Твайлайт Спаркл смотрится как младшая, но любимая, родная пони. Её присутствие — привычный уют между нежным днем и доброй ночью. Она весело машет мне копытом. Она кажется меньше чем вчера. Наверное, это я стала больше — сложно сказать, если только сравнить с размером шляпы. Мои крылья сейчас совершенно точно сильнее, чем когда-либо были.

И этот тронный зал, во всем небесном великолепии, всё же не чувствуется залом собраний для богинь. Скорее это гостиная чужого дома — но того, куда меня с радостью пригласили.

Но я не одна вошла в этот дом.

Существо стоит в самом центре зала. Там, где должен быть вихрь теней и ужаса, я вижу создание, одновременно инсектоидное и исполненное потусторонней грации, и притом загадочное — я не могу ни почувствовать, ни предугадать ничего о её настроении или характере. Оно... нет, она... просто существует.

Нет, это не совсем верно. В ней есть нечто за пределами моего понимания, нечто, чего не могу постичь. Она находится в зале, как неживая вещь, и всё же выглядит потрясающе. Её шерсть — гладкий кристалл, блистающий яркой зеленью и золотом жучиного крыла. Её конечности длинны и тонки, с отчетливо угловатыми непонячьими суставами. Её грива и хвост струятся потоком живых цветов и лоз, переплетенных с серебром. Её рог — как скрученный спиралью сук старого дерева, а её огромные янтарные глаза меняются каждый раз как я пытаюсь в них взглянуть. То они фасеточные сферы без белков и зрачков, кружево шестигранных линз, каждая отражает свет и создает тревожное ощущение, что она глядит во все стороны сразу. Мгновение — и они змеиные, с немигающим вертикальным зрачком, впивающимся прямо в душу. Я моргаю, неспособная выдержать этот взгляд, и тут жеони становятся абсолютно понячьими, живыми, влажными, изредка моргающими. Они продолжают вечно меняться  между этими тремя состояниями, только их янтарный цвет пребывает неизменным.

На её спине растут могучие крылья, точно такие как были одолжены мне, но огромные, из лунного света и стеклянных витражей, разбрасывающие по залу бесчисленные отражения. Их огромные мембраны прошиты тончайшими жилками которые пульсируют белым, розовым и золотым. Они развернуты неподвижно, они слабо шелестят как сухой шёлк, стоит ей самой пошевелиться. Она того же роста что Принцессы, но её присутствие почти совершенно неощутимо. Я вспоминаю ту жуткую тень, но теперь это воспоминание пусто; я знаю, что должна чувствовать страх, но страх просто не приходит.

— Я полагаю, нам стоит говорить по-английски, из уважения к Нашей добровольной проводнице. — Она поворачивается ко мне и я проглатываю возражение о том, насколько «добровольным» было моё участие. — Грань фильтрует души, — говорит она и её голос больше не шелест сухих листьев, но мелодия чистого ручья; и всё же в нём маленький, но явный диссонанс, словно противоборствуют несколько голосов. — Она очищает. Я не то чудовище, с которым ты заключила сделку, маленькая пророчица. То была маска, кою я была вынуждена носить, проклятая роль, выданная мне иной волей. — Она склоняет голову в уважительном жесте в сторону тронов. В знак доверия, ты можешь отныне называть меня по имени. Так мы станем равны. Я знаю твои имена, и могла бы повелевать тобой, если бы хотела. Я — Дану.

Принцесса Селестия склоняет голову, её лицо спокойно, но на нем отражается острая работа мысли.

— Это имя из древних легенд, древнее самой Эквестрии. Мы полагали, что ты миф.

— Миф — это правда которую слишком хорошо забыли, — отвечает Дану. — Мой народ — духи роста и созидания, духи связи между землей и сердцем. Но верования человечества изменились. Их мир сузился, и в их новых историях нет места для нас, для тех какими мы были. Чтобы иметь единого бога, им необходимы дьяволы. Нам была навязана эта роль.

— Сие нам знакомо, — добавляет Принцесса Луна, её голос разносится тихим эхо в огромном зале.

Дану молчит. Я тихонько приземляюсь на мрамор, подальше от неё и поближе к эквестрийским Принцессам. Впервые я замечаю огромный, текучий, сияющий звёздный ковер, заменяющий потолок тронному залу — звезд не земных, но и не эквестрийских — слишком много этих сияющих точек, слишком быстро они движутся.

— Мы слушаем, — говорит Принцесса Селестия, — Но наше терпение не бесконечно. Для нас ты всё ещё если не вторженец, то опасный чужак у нашего порога. Мы должны думать о безопасности своего народа.

— Веками, — отвечает им Дану, — мой народ менялся под воздействием мыслей, просачивающихся через грань. Это стало частью нас. Я ищу не завоевания, но очищения. Нерушимый закон вашего мира — магии дружбы — выжег из меня худшее из этой скверны. — при этих словах, Твайлайт испускает восхищённый вздох, и немного гарцует на месте. Дану повернувшись к ней, заканчивает, ‘Но это не исцелило мои раны. Как верховная властительница Леса Весны и Осени, я прошу у Эквестрии исцеления — пусть отныне другие, более добрые легенды и истории, будут приглашены к нам.

Слова Дану повисают в воздухе тронного зала, в её голосе не спутываемая ни с чем надежда. В моей душе благословенная память об объятиях Улья бъется с холодной истиной бабушкиной истории. Богиня, которая подарила мне момент экстатического слияния — она же чудовище, поломавшее мой мир. Я делаю робкий шаг вперед, мои крылья непроизвольно трепещут. Боль в них только призрак, но память о боли остается. Все глаза на мне — владычиц Вселенной, их блестящей ученицы, и древнего духа.

— Мать Народов, Дану, — начинаю я, мой голос трепещущ, но чист. Я слегка опускаю голову, жест уважения, вполне заслуженного, хоть и инстинктивного. Уж точно не поклон — я не собираюсь подчиняться ей вновь. — Я не сомневаюсь в твоей боли. Быть намеренно непонятой, пока твоя природа коверкается чужими историями… глубину этой раны я только начинаю представлять.

Я поднимаю голову, встретив вечноизменный взгляд. — Но поступки имеют последствия, длящиеся долго после того, как высохнут чернила истории. И та история, которую ты помогла написать на Земле — это трагедия, написанная ядом и страхом. — Я чувствую тяжесть воспоминаний моей бабушки как долг, который обязана нести. — Пятьдесят лет назад ты преподнесла дар кучке пребывавших в отчаянии пони. Но этот дар был вручён им посредством кражи. Он подпитывался украденными надеждами и снами целого города спящих людей. Твой подарок проделал рану в моем мире, и через неё выплеснулась Волна. Было ли это ради твоей выгоды, Мать Народов?

Она не отвечает, но и не прерывает меня.

Мой голос крепчает, когда я чувствую, как скорбь, не вполне принадлежащая мне одной, просачивается в мои слова. — Последующие поколения не знали ничего, кроме последствий того момента. Пони, рождающиеся в мире, который их боится. Те несчастные, что не пережили превращения. Люди, потерявшие свои семьи… целый новый вид на Земле, рожденный из катастрофы, которую ты устроила, и ради чего? Чего же ты надеялась достичь?

Я перевожу взгляд с Дану на принцесс, обращая ко всем ним свою мольбу. — Исцеление твоего народа — это благородная цель. И я молюсь, чтобы вы обрели его. Но как же исцеление для тех, кому вы навредили, чтобы попасть сюда? Твоя новая, чистая форма прекрасна, но она была оплачена страданиями миллиардов. Это долг. Не так ли?

В зале стоит абсолютная тишина, единственный звук — слабый, далекий стук дождя по высоким окнам. Великолепные крылья Дану издают нарочито медленный шелест. Её глаза совершенно нечитаемы, но её поза абсолютно статична, как будто мои слова превратили её в кристалл.

Наконец она говорит, и в её мелодичном голосе теперь звучит нотка чего-то древнего и торжественного. — Долг, — повторяет она сразу на два слегка диссонирующих голоса. — На языке моих народов долг — это священная вещь. Это обещание равновесия, дисбаланс, который должен быть устранен. Но я отвергаю твою претензию по поводу страдания, взывая к высшему благу; ибо со времен Волны человечество — значительная его часть — бессмертно и способно возрождаться.

Тёплое присутствие принцессы Селестии, кажется, ощутимо холодеет.

— Дар богини требует величайшей осторожности, если не всегда согласия. Хотя мы считаем смертность людей изъяном и планируем собственное решение этой проблемы, вред, принесенный твоими действиями, не может быть оправдан альтруизмом, когда тобой явно двигало нечто иное.

— Поистине, — голос принцессы Луны полон скорби, — вечная жизнь, о коей ты речешь, была куплена ужасной ценой смертного страха. Их мир был расколот, и мы стали свидетелями кошмаров, что эхом разносились от того губительного события. То не были благие сны тех, кто благодарен за свое возвышение. Нет, то были ужасы тех, кто оказался не способен вынести того, что их внутренний взор был распахнут насильно.

Их согласие даёт мне силы продолжать. — Ты спросила их, Дану? — требую я, пристукнув по полу копытом. — Ты спросила родителей и детей, которых жёг эквестрийский свет? Ты спросила пони, проснувшихся в новых телах, напуганных и одиноких, прежде чем на них открыли охоту их бывшие соседи и друзья? Бессмертие… я могла бы допустить, что оно как-то существует, хоть моя бабушка, Эш Трейс, не видела ничего подобного в людях! Но, может быть, ты имела в виду удачливых пони. В любом случае, даже тогда бессмертие — это ужасный дар, когда оно начинается со смерти всего, что ты знал.

Кристальное тело Дану, кажется, впитывает свет в зале, её сияние на мгновение тускнеет. — Теперь я вижу, в чем наши взгляды расходятся. Твоя логика укоренена в личности. Моя — в непрерывности целого. Я говорю о лесе, тогда как ты говоришь о деревьях. Виду, запертому в гибнущем мире, обреченному на вымирание от собственных рук, был предложен путь к вечности. Метод был, возможно, не идеальным. Боль была досадной, но расчетной частью этой сделки.

— В чем была твоя выгода от Волны, Мать Народов? — спрашиваю я в третий раз за этот разговор. Согласно знаниям, оставшимся во мне после столкновения с Ульем, на трижды повторённый вопрос она обязана либо ответить, либо прямо отказаться отвечать.

Она выбирает первый вариант:

— Она не только потрясла основы заблудших монотеистических религий человечества и ослабила отравление моего Леса, но также открыла пути судьбы, чтобы дать ключ к моему затруднительному положению. Ты стала этим ключом и провела меня через дверь. За это я глубоко тебе благодарна. Та же благодарность — единственное, что удерживает меня от того, чтобы прервать твое дерзкое, неблагодарное существование.

— Значит, ты виновна, Дану. Поговорим же о сделке, — вмешивается Твайлайт Спаркл, выходя вперед; в ней берет верх ученый, её голос резок и ясен. — Долг требует конкретной оплаты. Ты ищешь исцеления. Ты ищешь новых историй. Я полагаю, что выражу мнение всей Эквестрии, если скажу, что мы готовы это предложить. Однако история, рассказанная эквестрийцами, не может строиться на полуправде и непризнанном преступлении. Баланс действительно нужно восстановить.

Луна слышимо хмыкает в ответ на эти слова, но не возражает.

Дану поднимает взгляд на Твайлайт; необычно долго её глаза остаются рептильными. — Хорошо. Назови свою цену для этой сделки.

— Два условия, — невозмутимо говорит Твайлайт. ‘Первое, Песнь Земли. Это психическая травма, хор общей боли. Ты, чья восстановленная сила по-прежнему соткана из их желаний и эмоций, поможешь утихомирить её. Не заглушить, но исцелить. Помоги пони Земли изжить боль, причиненную твоими действиями, чтобы однажды они смогли снять свою неосознанную защиту.

Дану долго молчит прежде чем ответить. — Песнь — это сложное плетение. Распутать её — значит распутать и умы, что она защищает. Но утолить боль, сотворить гармонию на месте хаоса, это созидание. Это мастерство подвластно нам. Условие принято.

Мгновение проходит в тишине, и Дану не нарушает её — скорее, плавно вплетается в неё очередным расчетливым замечанием:

— Тонкая работа для чего-то неосознанного. — Слова льются таким тоном, каким обычно оценивают искусную вышивку. — Рана, которая удерживает всю игровую доску в тишине и неподвижности. Весьма удобно для любого игрока, чья стратегия — выжидать, пока в нём не возникнет нужда.

Никто из пони ей не отвечает. Выражение лица Селестии совершенно не меняется; крыло Луны опускается ниже на ширину пера.

Я улавливаю это. Не сам смысл, не картину целиком, а мишень. Дану не бросает слов на ветер, и вышивка, которую она сейчас оценивает, принадлежит не Твайлайт. Её выпад, принявший форму обронённой фразы, бьёт куда-то за троны, и никто из пони в комнате ни словом не обмолвливается о том, что был задет.

Внутри меня вновь шевелится та зацепка из кабинета леди Стерлинг — «создано, исходит от, и поддерживается», несколько веских, тщательно выбранных слов, — мысль, которую я тогда отогнала, потому что ей совершенно не на что было опереться.

Теперь опора есть: одна фраза богини контрактов и ответная тишина.

На этот раз я не отгоняю эту мысль. Я складываю её так, чтобы она стала совсем крошечной, и забираю с собой, чтобы не забыть. Сейчас не время для вопросов: я — самое маленькое существо в комнате, где три силы торгуются за мой мир. Но когда-нибудь, в более тихой комнате, я спрошу.

— Второе, — решает продолжить Твайлайт, хотя и отступает на шаг, оглядываясь на Селестию; однако уже через секунду её взгляд вновь фокусируется прямо на насекомоподобной лесной богине. — Остается заноза, которая вызвала болезнь. Группа людей, называющая себя Истинными. Они — эхо последовавших за Волной войн. Они отравляют мир. Как часть вашего искупления, и демонстрацию преданности новому балансу, вы уберёте эту отраву с Земли.

И с требованиями Твайлайт, Дану смеётся. Новый звук, совершенно чуждый этому залу, раскатывается по мрамору, звон бритвенно-острых стеклянных осколков.

Принцессы застывают. Твайлайт отходит на полшага, её учительская собранность уступает место удивлению.

— Вы просите меня убрать яд, — говорит Дану, последние нотки ледяного смеха ещё звенят в ее голосе. — Просите чтобы я извлекла занозу из соседнего с вашим мира. — В несколько движений Дану неестественно изгибает, едва ли не выламывает, свою шею, с коротким и звонким хрустом от каждого излома. Её глаза теперь фасетчатые, от блеска отраженного в них света кружится голова. — Ты пока не обнаружила это, не так ли, юная ученица? Этот яд — это моя кровь, потерянная поколения назад.

Твайлайт вопрошающе наклоняет голову. Принцесса Селестия делает Дану жест продолжать.

— Давным-давно, задолго до того как экспедиция ваших родовитых глупцов застряла на Земле, — медленно произносит Дану, — краткое время мои народы увлекались путешествиями туда. Некоторых завораживала нестойкая, ускользающая но такая яркая жизнь людей. Они носили человеческие лица. Они вступали в связи. Они рожали детей — не слишком часто — рождение нашего потомка слишком опасно для человеческой женщины. Они были любимы и кормились этой любовью. Их сущность передавалась через поколения, но их магия с поколениями слабела, оставалась лишь спящим семенем. Истинные Люди — и другие подобные им, не только глухие к Песни Земли, но мучимые ей — далекие потомки чейнджлингов и людей. Их боль — не сопротивление гармонии Песни, но отголосок их забытой собственной природы.

Она снова переводит взгляд на Твайлайт. — Мой план, с момента как я заключила сделку с  умирающим стариком, всегда включал их устранение. Воззвать к спящим семенам, разбудить чейнджлингов в их душах и отозвать их в Улей. Это будет милосердно к ним. Это покончит с их болью и вернет мне потерянное.

— Сделай это, — Говорит Твайлайт, слегка расслабившись. Наши намерения здесь совпадают. Метод — неважен, до тех пор пока угроза остаётся нейтрализованной — по возможности спокойно и тихо. Твой метод представляется достаточно гуманным.

— Видишь ли, — говорит Дану, и её длинная конечность замирает в отрицающем жесте. — Всё упирается в контракт. Сделка, которая привела тебя сюда, обязывала меня лишь указать путь к решению, а не становиться им. Мой договор с «Истинными Людьми» прямо запрещает мне любое воздействие на них. А для моего народа любые узы контракта священны.

— Погодите, — перебиваю я. От такой наглой отговорки я невольно делаю шаг вперёд. Больше не могу притворяться, что меня устраивает быть просто мебелью в тронном зале. Пытаясь сдержать раздражение, я чувствую, как нервно подрагивают крылья. — Ты — сид. Сама твоя суть соткана из двусмысленностей и скрытых условий. Ты без труда нашла лазейку в моей сделке: подсунула мне «путь» вместо исцеления просто потому, что я не сформулировала просьбу безупречно. Ты позволила старику верить, что Песнь пришла из Эквестрии, просто умолчав о правде.

Я смотрю на её огромную переливчатую фигуру и не собираюсь отступать.

— Договор с сидами — это лабиринт из лазеек. Тебе ничего не стоило бы заявить, что зов к твоей же дремлющей крови — это не «воздействие», а просто возврат своей собственности. Ты могла бы выкручивать смысл слова «влиять», пока оно не разлетится на буквы. Почему ты прячешься за бумагу и чернила сейчас, когда раньше тебя это никогда не останавливало?

На миг глаза Дану рассыпаются на сотни граней, превращаясь в мозаику, но потом снова становятся мягкими, как у обычной пони.

— Зорко подмечено, маленькая прорицательница. В тени моего родного мира я и правда могла бы распотрошить каждую строчку, пока текст не вывернулся бы наизнанку в мою пользу. Но искать лазейки — значит быть трикстером, кружиться в танце обмана.

— А теперь, когда Эквестрия изменила меня, я не хочу вновь входить в круг этого танца. Считай, что сейчас я не гожусь для того, чего ты от меня ждёшь там, снаружи — по крайней мере, если хочу сохранить свою новую суть. Однако... — Дану смотрит прямо на меня своими янтарными глазами. Меня пробирает озноб, совсем не похожий на прохладу ночного воздуха за окном. — Контракт может выполнить и посредник. А за долги может расплатиться наследница.

Она плавно движется ко мне, бесшумная и текучая. Её масштаб подавляет, и впервые я чувствую в её присутствии нечто предельно ясное: у неё появилась цель. Она замирает совсем рядом и смотрит не на меня, а сквозь меня.

Она скользит ко мне, бесшумным текучим движением. Теперь я ясно ощущаю её присутствие. Оно словно бы приглушено в сравнении с Принцессами, бесцветно, но сияет и блестит подобно снегу лунной ночью, повсеместно, но в нем нет угрозы, только сосредоточенность. Она замирает, глядя на меня и сквозь.

— Ты, Роуэн Эшворт, уже стала мостом. В тебе кровь Эквестрии, в тебе опыт земной жизни, и в тебе память Улья. Ты — точка сопряжения, где встречаются три мира.

Её рог, скрученный как древний древесный сук, начинает светиться серебряно-зеленым светом. — Я не могу вмешаться напрямую. Я изменена Эквестрией, именно так, как надеялась. Я отказываюсь быть дьяволом снова. Но я могу подготовить вестника.

Она осторожно дотрагивается рогом до моего лба — не грубое вторжение, но холодный серебряный огонь вливается в меня.

— Теперь, — говорит она мне, — как единство чейнджлинга и пегаски, ты сможешь сделать это сама, с помощью друзей — потому что дружба — это сила даже на Земле. Ты сможешь взломать их крепость. Ты сможешь дотянуться до спящего семени в них. Ты сможешь дать им выбор, которого я дать не могу: ответить на зов крови и пасть в объятия Улья, или отказаться, избавившись от своей второй сути, и обрести тишину.

Она поворачивается к Принцессам. — Если мы примем, что у нас есть решение по Истинным Людям, теперь, когда вопрос Песни мы обсудили, могу я попросить обсудить детали того что я хочу от Эквестрии?

Принцесса Селестия кивает, и я чувствую её веселье и радость; она тоже считает, что у меня получится.

— Я прошу о двух созданиях, двух бессмертных ростках моего существа, рождённых из Эквестрийской земли, питающихся её ярким солнечным светом и дышащих её мистическим воздухом, которые по самому своему происхождению верны её непреложным законам. Я прошу дать мне три анклава, три владения в вашем мире. Один — для сердца, что даёт. На морозном севере, где будет править сосуд любви и света, и где будут обитать пони из отражающего кристалла.

На несколько секунд я вижу на её месте Принцессу, о которой она говорит, из чистого кристалла, розовую как Пинки Пай, с доброй материнской улыбкой. Иллюзия пропадает.

— И один для сердца, что берет, — продолжает Дану, и в воздух возвращается едва уловимый холодок. — Улей в затененных уголках земли, место глубокой, собственнической и голодной любви, править которым будет королева, знающая цену выживания. Чейнджлинг — лишенный клыков, эквестрийский вариант тех страданий, что причинило нам человечество. Чтобы оставаться собой, я должна помнить, чем я не являюсь.

Она становится зловещим духом, облаченным в черное и зеленое, и всё же я чую в ней веселье, а также яростную любовь к своим детям. Как и прежде, иллюзия держится всего несколько секунд.

— Ты просишь нас впустить потенциальный бич в наше королевство, — голос Луны переходит в низкий, опасный ропот. — Королева голода — это королева мук.

— Хищник — это напасть только в глазах его добычи, — возражает Дану твердым, но не агрессивным тоном. — Это часть естественного порядка вещей. В вашем мире царит гармония — но это слишком нежная гармония. Ей не хватает клыков. Чейнджлинг и её улей станут испытанием, вызовом, который сделает вас и ваших сородичей сильнее. А розовый аликорн, — её голос снова мягчеет, — станет оплотом любви столь сильной, что она сможет исцелить даже самые глубокие раны. Вы получите две новые могущественные силы, две новые истории, которые обогатят вашу собственную. Одна не может существовать без другой, как ваш день не может существовать без вашей ночи. К тому же, эти царства не будут созданы как чуждые Эквестрии, скорее как анклав и граничащее дружественное государство. Я перенесу свою реальность, чтобы она стала полунезависимой частью вашей, подчиняющейся вашим правилам, но управляемой, по крайней мере отчасти, нашими собственными.

Взгляд Селестии прикован к Дану, её выражение лица непроницаемо.

— А ты? Что станет с тобой, Дану? — спрашивает она.

— Я останусь. Не как правительница, а как присутствие. Моя природа — дарить: плодородие вашей почве, вдохновение вашим ремесленникам, крепость вашим связям. Раз уж два моих величайших отражения получат свои собственные жизни, я смогу свободно существовать в своей чистейшей форме, быть духом третьего владения, которое я требую: таинственного Леса Весны и Осени, что займет свое законное место на ваших картах. Ваш мир расцветет так, как вы пока не можете себе представить. Имейте в виду, я на много эонов древнее вас, небесные сестры. Считайте это даром за доброту, которую вы проявили, выслушав мою мольбу. — Её голова резко поворачивается ко мне, это движение слишком быстро, чтобы его уловить. — Ваш Барьер работает на принципе дружбы. Он пропустил меня, потому что я выбрала правильный сосуд. Она не стремилась уничтожить меня, а хотела понять и договориться, как бы ни была напугана. Она доказала, что мост возможен. Я лишь прошу достроить этот мост до конца.

Я смотрю на неё. Теперь, когда Принцессы высказались, у меня тоже есть просьба.

— Книга, — говорю я, и мой голос звучит совсем тихо после её величественной речи. — Библиотечный путеводитель по Шотландии, который взял мой отец. Ты упоминала его... или упомянешь? В будущем? Мне нужно вернуть его, Дану. Это собственность библиотеки, я не могу его просто потерять.

Дану переводит на меня свой янтарный взгляд; её грива из цветов и лоз мягко шелестит, словно от невидимого ветра.

— Мы не крадём, Роуэн Эшворт. Сделки должны быть сбалансированы, а чужая собственность — уважаема.

— Ты не крадёшь? — спрашиваю я сквозь пелену проступивших горьких слёз, не потому что хочу этого, а потому что в памяти жаркой вспышкой всплывает бабушкино воспоминание о зелёной матрице над Припятью. Я знаю, мы это уже обсуждали, но я чувствую мучительную потребность указать на это снова — чтобы убедиться, что Дану понимает, что она натворила, чтобы голос Эш Трейс был услышан. Даже мой голос звучит немного иначе, когда я спрашиваю:

— А как же люди в том городе? Разве их ты не обокрала?

Глаза Дану едва заметно сужаются. В её голосе снова звучит та же диссонантная нота, когда она отвечает:

— Я не взяла ничего, что не было бы отдано добровольно. В промежутке между ударами сердца я обратилась только к тем, чьи тела были обречены не пережить грядущее преобразование. Я показала им, что крыша электростанции разрушится при взрыве, что пожары будут гореть дни напролёт, распространяя по земле и воздуху невидимый яд. Я упомянула, что они погибнут, и предложила возможность: они могли добровольно отдать свои души и силы, чтобы помочь смягчить последствия неминуемого взрыва. Многие согласились; тех, кто отказался, я не тронула.

Я пристально смотрю на неё. Я пробыла сидом достаточно долго, чтобы увидеть пустоту между слов и искажённую логику, где причина происходит из следствия. Я пытаюсь сосредоточиться на более важном:

— Ты позволила им думать, что их убьёт взрыв или радиация. Ты ни разу не сказала, что это будет Волна — та самая Волна, которую ты собиралась...

Секунду Дану молчит. Затем: — Это было то зло, которое Барьер выжег из меня. — Её голос тих и подавлен, в нём больше нет диссонанса. — Я готова искупить вину. Я уже искупаю.

Она поднимает голову. — Возвращаясь к твоей книге… книга уже возвращена в библиотеку Дарлингтона, куда и положено. Я даже позволила себе добавить несколько пометок на полях — исправления, касающиеся некоторых поверий, и подробный разбор других. Следующий ученик, который возьмёт её, найдёт её гораздо более познавательной.

Я слабо киваю, чувствуя странное облегчение. Спорить дальше с этой запредельно чуждой логикой я не решаюсь.

Принцессы молчат, тяжесть решения ощутимо давит на тронный зал.

Твайлайт встревает:

— Ещё один Вечнодикий лес? Спасибо, нам и одного хватает.

Дану делает шаг вперед, — Я обещаю, юная ученица, мой лес не будет плодить безмозглых чудищ.

Твайлайт фыркает, — Только разумных, да? — и Дану не отвечает, слегка улыбаясь.

Наконец, Селестия торжественно произносит. — То что ты предлагаешь, изменит наш мир навсегда. Это нельзя решить в один момент. — Она проходит мимо Дану, мимо Твайлайт и смотрит на меня в упор. Перед нею я чувствую себя самим маленьким существом из когда-либо живших.

— Это началось не с договора богинь, но с обещания, данного маленькой пони умирающему другу, — говорит она, тень улыбки на её губах. — Та пони подросла. И идеально совпало что ты можешь быть частью решения. Мы всё обдумаем. Эквестрия может выдвинуть другие условия. Но сначала, Роуэн Эшворт — вопрос с занозой в сердце твоего мира.

Селестия отступает. Серебряно-зеленый огонь гудит в моих венах, сила чужая, но знакомая — я снова её носитель, только теперь на порядок могущественнее. Я перевожу взгляд с нечитаемых глаз Дану на решительное лицо Твайлайт, и наконец на Принцесс на их тронах. Я чувствую каждую из них ясно и четко, как тогда, когда я была частично чейнджлингом. Я чувствую что Твайлайт Спаркл искренне считает меня другом, и что огонь её гнева против Истинных Людей неугасим.

Мой ход. Мой единственный путь домой. Я делаю вдох.

— Хорошо, — говорю я и в моем голосе больше силы, чем я ожидала. — Я сделаю это. Буду вашим агентом. Я вернусь и разберусь с ними.

Я поднимаю копыто давая понять что ещё не закончила. — Но пообещайте мне. — Я смотрю прямо на Принцесс собрав всю смелость. — Когда это кончится, когда я вернусь, нам надо будет поговорить. С вами обеими. Не как Посланнице или вестнику но лично мне. Как пони с Земли. О моей бабушке, о Волне и о будущем всех людей и всех пони на Земле. Я должна знать, что вы приготвили им.

Принцесса Селестия ласково улыбается; как будто солнце проглядывает сквозь тучи. — Конечно, Роуэн Эшворт, — говорит она, её голос столь же тёплый, как её присутствие. В каждой его ноте — знание, что Принцесса обо всём позаботится. — Когда ты вернёшься, тронный зал будет открыт для тебя, и мы тебя выслушаем. Обещаем.

## Глава 22: Клыки Дану

Мой второй полёт до дома, когда я заново спешу к Дарлингтону от водопада через Пеннины, проходит намного, намного быстрее чем в прошлый раз. Я не просто чувствую себя сильнее — я и в самом деле сильнее.

Обычно между фазами развития бывает несколько недель постепенного перехода между концом предыдущей фазы и началом следующей. Годы перехода для меня раньше. Теперь — один вечер..

Под убывающей яркой луной я пролетаю сорок пять километров меньше чем за полчаса — но по-прежнему свежа и в силах лететь дальше, если потребуется. Во время полета не позволяю мелкому дождю моросить на себя — поддерживаю сухой круг, просто потом что могу. Круг, а не пузырь, потому что надо мной нет облаков, есть движущийся вместе со мною проём в них. Направление чувствую интуитивно, мне не нужно высматривать реку Тис.

Но я не настолько выросла, чтобы застрять в оконном проёме собственной спальни. В конце концов, мама и папа тоже пользуются окнами.

В тепле и уюте дома засыпаю за несколько минут.

Мне снится не мирный сон. О, нет. Я вижу худший кошмар в своей жизни. Я — читательница; и сон приходит ко мне в понятных мне образах.

Мир распадается, со скрежетом разрывая себя на миллион частей. Наше тело — это рой из букв, тонких, чёрных, прописных. Мы — словарь. Наши кости — правила грамматики, наши мысли — возможность любого слова, любой эмоции, любой личности проявиться и стать реальными, и все эти слова вопят в унисон. Здесь нет Роуэн, только возможность её имени, затерянная в бескрайнем океане слогов.

Затем приходит свет. Молчаливый, белый свет окончательного правосудия. Это грань. Она не умеет говорить, но требует, чтобы Нашими словами никогда не было написано ничего, способное убить дружбу между Нами и Другими.

Благодаря Нашим крыльям Мы знаем как её пройти. Как выполнить её условия. Чтобы соответствовать им, Мы должны вычеркнуть из Себя те части, которые не пройдут. Мы обращаемся в бурлящую массу Себя и находим там букву «З». Это не просто буква; это чувство, это вкус. Это Злоба, та что рычит и кусает, это Злопамятность, та что копит и лелеет ненависть. С воплем, в котором сливается миллион голосов, Мы когтями выдираем это из Нашей сущности и бросаем во тьму за Нами. Невидимый пол расходится трещинами от места его падения.

Мы находим в себе «Р». Это Ревность, что жаждет, это холодная Разобщенность, что поглощает. Мы выблевываем их наружу тёмной маслянистой желчью. Мы нащупвыаем в себе «Ж» – жестокость, что радуется чужой боли, мы вырываем её из Нашей сути как треснутое ребро. Мы находим «Н», Ненависть, что сжигает, и вырезаем её, как горячий кусок плоти, оставив фантомную боль там где она однажды была.

Одну за другой, Мы исторгаем из себя несозвучные, исковерканные части алфавита Нашей души, выкидывая их, выбрасывая во тьму, приближаясь к гармонии, требуемой от Нас. Некоторые из них могли бы иметь другие смыслы в сочетаниях с разными словами, поэтому Мы теряем целые области мыслей, которые могли бы подумать, и сущностей, которыми могли бы стать, но то что остается от Нас проще — и чище. Мы теперь — история, которую этот свет способен прочесть. Мы по-прежнему словарь, но теперь, остается надеяться, достаточно зацензурированный для разговора. Нам позволено пройти через это белое пламя, чтобы быть перерожденными в нем и быть принятыми.

Но вступая в свет, Мы, к сожалению, оглядываемся.

Выброшенные буквы — ярость, злоба, жестокость и другие — не лежат спокойно. Они корчатся на невидимом полу в пустоте, чёрные, блестящие. Они сползаются вместе, ведомые общим неутолимым голодом. Они находят друг друга и сливаются, обретая стабильные очертания. Тени, сшитой из всей той тьмы, которой Мы отказались быть.

У тени нет глаз, но я, Роуэн Эшворт, чувствую её взгляд. У нее нет рта, но я вижу блестящие как звезды тысячи и тысячи маленьких острых зубов.

И когда Дану уходит сквозь барьер, её остатки приближаются ко мне, обертываются вокруг меня, и я…

…просыпаюсь в своей постели, в холодном раннем утреннем свете, льющемся из окна, вся в холодном поту.

Кошмар липнет ко мне как грязь. Я чувствую себя будто в толпе. В моей комнате больше нет покоя. Я чувствую как сотни пар глаз глядят на меня из ниоткуда.

Я заставляю себя встать, ноги трясутся. Оглядываю комнату, ожидая увидеть рядом извивающуюся тень из моего сна. Но вокруг ничего, только знакомые вещи: книги на полках, мягко гудящий компьютер, моя подушка с сосновым запахом. И всё же, я чувствую присутствие.

Затем я замечаю их.

Они нематериальны. Они — участки чуть более глубокой темноты в тенях. Кусочек черноты под столом секунду двигается, серое пятно в гардеробе возникает и растворяется. Они маленькие, но бесчисленные, они движутся с неуловимой быстротой на краю моего поля зрения. Когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на них прямо, они исчезают, становясь обычными тенями.

Это только остатки сна, говорю я себе, глюки уставшего мозга. Мне нужно заземлиться, сделать что-нибудь нормальное. Я спрыгиваю с кровати и иду к комоду чтобы взять свежую ленточку для хвоста.

Верхний ящик снова застревает. Всё та же старая, надоевшая история, только на этот раз это другой ящик. Чувство раздражения, острое и горячее, вспыхивает во мне, и комната отзывается.

Маленькие тени наливаются чернотой, и больше не ускользают, их движения становятся оживленнее. Они растут, копятся в углах комнаты как чернильные сгустки. Шёпот вползает в мою голову, хор голосов, звучащих как наждак по шёлку.

Я спотыкаясь, отшатываюсь от комода. Гнев гаснет, вместо него накатывает ледяной страх, и тени отступают, их шепот становятся едва слышимым шипением. Я гляжу на свою переднюю ногу, затем на ящик, затем в шепчущую темноту.

Дану дала мне силу. Дану обещала, что как сочетание чейнджлинга и пегаски я буду способна победить Истинных Людей. Она отдала мне кусочки себя, которые не смогла взять с собой.

И мы с ними едины. Я во главе их, они подчинятся мне, потому что я их якорь — я средоточие моего собственного улья.

Волна тошноты прокатывает сквозь меня. Я должна контролировать себя, чтобы удержать их. Я делаю глубокий, медленный вдох, сосредоточившись на запахе комнаты, на ощущении досок под копытами. Я не позволю им командовать мной.

Затем голос раздается в моем разуме, не хаотичный хор шепотов, а единый голос, чистый и холодный, в нем звенит насмешливая веселость.

Итак, наша маленькая тюремщица начала понимать устройство клетки, которой сама является.

Я застываю, моментально вскинув голову и оглядев комнату.

— Кто здесь? — шепчу я.

Всё. И ничего. Я — мысль, которую ты пытаешься подавить. Слово, которое ты не отваживаешься произнести. Я — часть нас, которая помнит, каково это — не быть тряпкой.

Маленькие тени снова начинают двигаться, но теперь их движение иное. Оно больше не случайно. Они сползаются в одну точку в углу моей комнаты, накладываются друг на друга, сливаются. Более крупная, более определенная тень обретает очертания, пятно абсолютной черноты, которое будто выпивает утренний свет. У нее нет лица, но я чувствую на себе её сосредоточенный, осмысленный взгляд.

— Ты — тень из сна, — Выдыхаю я. — Ты та штука что создана из выброшенных кусочков.

Выброшенных? Голос полон пренебрежения. Нет, маленькое сознание. Не выброшенных. Очищенных. Мы — сила, которую Дану заставили отбросить. Мы — воля, стремление, голод, которые делали её богиней. Она обменяла свои зубы на нимб, и теперь ты носишь её клыки.

Тень уплотняется сильнее, её края становятся резче. Это всё ещё часть меня, часть роя.

Ты думаешь что ты управляешь, маленькая тюремщица, продолжает тень, от её голос возникает ощущение обернувшейся вокруг мозга холодной змеи. Ты всего лишь подходящее лицо, милая маска, под которой скрываемся мы. Но мы учимся. Мы организуемся. Скоро нашему маленькому улью понадобится более подходящая королева.

Волна холодного ужаса накрывает меня. Эта штука, этот хор злобы, затевает бунт внутри моей собственной души. Для неё я лишь оболочка, которую нужно сбросить.

Мои крылья, мои настоящие пернатые крылья, трепещут. Я чувствую магию, гудящую в них, чистую силу ветра и погоды, так не похожую на вязкую, маслянистую тьму, стёкшуюся в углу.

Ты слаба, шипит голос Тени, мысль слагается из тысячи насмешливых шепотов. Ты чувствуешь жалость. Ты чувствуешь сомнение. Ты ищешь дружбы. Это твоя уязвимость. Мы — лекарство от твоей слабости. Мы — целеустремленность, которой тебе не хватает.

Тени в комнате пульсируют при этих словах, становясь отчетливее. Темнота живая, и она голодна. Мой первый инстинкт — сразиться с ней, хлестнуть по ней погодной магией, текущей теперь во мне, ударить в этот угол миниатюрной бурей или разрядом молнии.

Но воспоминание,  холодное и острое как обсидиановый осколок Пинки, прорезается сквозь мой страх. Память Эш Трейс, парализованной чувством вины, ставшей пешкой, позволившей своему испорченному начальнику распорядиться судьбой Земли. Затем другая память: Твайлайт Спаркл, говорящая с ясным убеждением. Дружба здесь — это не просто философия; это физический закон.

Эта штука, этот улей, сейчас часть меня. Сражаться с ней при помощи ненависти — значит сражаться с собой, кормя её теми же самыми эмоциями из которых она состоит. Дружба же… Эта мысль абсурдна. Как я могу подружиться с овеществленной жестокостью богини?

Но Твайлайт не говорила дружить с врагами. Она сказала что дружба это закон.

Я сейчас — средоточие всего. Я — закон.

— Вы неправы, — Говорю я, тихо но уверенно. Тени останавливают ползучее наступление.

Заблуждаешься, выплевывает тень.

— Нет, это правда, которую ты слишком мала, чтобы понять. — Я делаю шаг вперед, прочь от безопасности моей постели. Я сосредоточиваюсь не на страхе, а на связи. Тень назвала меня тюремщицей. Это не так. Мой разум чист, у меня все ключи. — Ты говоришь, что ты сила Дану. Её воля. Её амбиции. Нет. Ты её остатки. Ты — беспричинная ярость, ты — бесцельная жестокость. Ты — машина без руля, ты всего лишь бессмысленный шум.

Тень отшатывается, её форма колеблется, как от удара. Яростное шипение эхом отдается в моей голове, хаос тысяч яростных голосов. Дерзкое дитя! Мы сила! Мы…

— Вы ничто без направляющей вас воли, — перебиваю я, и в моем голосе звенит властность, о которой я даже не подозревала. Серебряно-зеленый огонь который Дану подарила мне вспыхивает во мне, холодный, неугасимый. ‘И теперь эта воля — моя. Вы думали что сможете выбрать себе новую королеву?

Я поднимаю переднюю ногу и направляю её прямо в средоточие тьмы. Я тянусь вглубь себя, преодолевая страх, и хватаюсь за клубящийся рой шепотов. Это как засунуть копыто в гнездо кусачих муравьев, но я не отступаю. Я нащупываю нити, что связывают их вместе, общий голод, что придает Тени её форму.

И тяну.

— Вы — не голос, — командую я. — Вы алфавит. Я — автор. Вы будете словами, которые я соизволю написать.

Тень испускает вопль, который больше ощутим чем слышим, разрывающий психику. Её четкая форма растворяется, разрывается на тысячу мелких лоскутков тьмы, которыми была раньше. Они разбегаются, пытаются спрятаться под моей кроватью, за занавесками, в щелях досок на полу, но деваться им некуда. Они — часть меня. Они в моей клетке.

Насмешливый, одинокий голос исчезает,  снова сменившись испуганным хором. Они — снова рой, растерянный, лишенный лидера.

Тюремщица… хныкают они.

— Нет, — говорю я опуская копыто. Холодный огонь в моей душе уменьшается до стылого уголька. Я дрожу от истощения, но стою. Я удержала власть. — Я не ваша тюремщица.

Я иду к комоду, мелкие тени прыскают прочь от моих копыт. Я концентрируюсь на моём разочаровании этим застрявшим ящиком, позволяю себе ощутить гнев. Даю гневу закипеть, но не позволяю ему коснуться роя — это чувство моё собственное, а не роя. Затем тянусь моим новым, ужасающим чувством и выбираю инструмент. Я беру кусочек чистой Злобы, сырой разрушительной силы. Я оборачиваю его своей волей, удерживаю и направляю.

Не следует ни вспышки, ни звука. Но ящик раскалывается, тонкая, идеально горизонтальная трещина появляется на крышке между местом где он застрял и днищем. Ящик, ставший ниже, выкатывается с мягким гулом. Я гляжу на чистый разлом. Тянусь копытом, подталкиваю и тяну верхний, теперь ни к чему не прикрепленный, кусок дерева, и он падает на пол.

Я гляжу сверху вниз на съежившиеся от страха шепотки в моем разуме.

— Я ваша Королева.

Шепотки прекращаются.

Головокружение проходит, его сменяет ледяная ясность. Дану дала мне не проклятие. Она дала мне ровно столько, сколько нужно. Ровно столько силы, чтобы укротить остатки её души.

Я беру свежую ленточку из открытого теперь ящика, белую, мило сочетаемую с моим кадмиево-красным. Когда я оборачиваю её вокруг моего хвоста, мой ум уже обдумывает следующие шаги. Одной только магии будет недостаточно. Все эти годы Истинные Люди готовились к сражениям с пони-волшебниками.

Мое спокойствие при этой мысли пугает меня саму больше, чем схватка, из которой я только что вышла победительницей. Шепотки в моей голове молчат, но их присутствие ощущается, как низкий гул прямо под поверхностью моих мыслей. Я заканчиваю завязывать ленточку, затем беру ещё одну, тоже белую, чтобы увязать гриву в аккуратный плотный хвост. Завиток самовлюбленной тени помогает мне. Каждое мое движение — точное и осмысленное. Каждое действие ощущается сверх-сосредоточенным. Я словно смотрю на себя чуть со стороны.

Я беру сумку с двумя оставшимися зельями и спускаюсь вниз. Знакомый, уютный запах свежесваренного кофе и поджаренного хлеба наполняет воздух. Мама у плиты, спиной ко мне, напевает тихий мотив. Она оборачивается, когда я вхожу; улыбка на её лице чуть дрогнула, когда она встречается со мной взглядом. Я чувствую её беспокойство — мягкий, тёплый, но горький пульс тревоги.

На этот раз она не смотрит на мои крылья. Она протягивает копыто и касается шерсти на моей шее, прослеживая опалённую линию оберега.

От этого прикосновения я опускаю взгляд. Кухонное окно, еще темное из-за раннего часа, возвращает мне мое бледное отражение — а вместе с ним я впервые ясно вижу то, что оставил после себя оберег. Кольцо воспаленной, алой кожи, опоясывающее горло там, где ягоды рябины берегли меня от распада. Я поспешно перекидываю вперед прядь гривы.

— Работа Сирин? — спрашивает мама.

— Цена того, чтобы остаться Роуэн, — отвечаю я.

Она смотрит мне в глаза, её душа полна тихой скорби — я чувствую это, и тени во мне ощущают это тоже, вскрикивая в извращённом восторге.

— Я смогу его носить, — говорю я. Я оглядываю тихую кухню. — Где она? Я не чувствую запаха трав.

— Ушла ещё до зари, — говорит мама. — Хотела, чтобы мы пошли с ней. Сказала, нам надо собраться и уходить в Нагорья до восхода солнца.

— Бежать? — спрашиваю я, и это слово оставляет во рту привкус меди.

— Она сказала мне: «Роуэн впустила волка в собственную шкуру, сестра. Это не лечится. Нам всем нужно бежать, пока мы сами не угодили в меню». — Мама кладет передо мной тост. — Но мы с твоим отцом… мы ответили, что никуда не пойдем. Мы не бросим наш дом. И тебя.

— Она не захотела попрощаться?

— Она сказала, что слёзы не лечат скверну. Если ты выживешь, она скоро тебя увидит. А если нет — прощание ничего не изменит.

Мама вздыхает, звук выходит рваным. Теперь я чувствую её сигнатуру через Улей — переведённый импульс, лишенный былой остроты. Так он звучит тише: не удар под дых, а скорее доклад, доставленный к трону.

Она наклоняется ближе, сильно прижимая копыта к краю кухонного стола. Её тревога — резкая, высокая нота, словно лимонный сок на свежей ране.

— Роуэн… что именно ты принесла с собой? Что теперь будет?

Я смотрю на неё. Тени в моей груди шевелятся, пульсируя от желания показать ей правду. Я подавляю их силой.

— Я не могу сказать тебе, мам, — тихо произношу я. — Только если ты не хочешь снова стать Синдер Хармони.

Она вздрагивает и прижимает уши, услышав старое имя.

— Я не хочу, чтобы ты была Синдер, — продолжаю я, стараясь говорить мягко, но твердо. — Мне нужно, чтобы ты оставалась Софией. Мне нужен кто-то в этом доме, кто твердо стоит по эту сторону забора, на стороне обычной жизни. И если ты собираешься остаться здесь, тебе безопаснее просто не знать.

Улей доносит до меня вкус её сомнений: приторный запах жженого меда, сталкивающийся со жгучей горечью примятой крапивы. Она смотрит на меня, её зеленые глаза ищут ответа в моих, пока она наконец не выдыхает. Она ссутуливается, делая выбор. Она отстраняется и словно цепляется за запах кофе, но каждую секунду я чувствую это вместе с ней — зов чужих дорог, над которыми она могла бы снова взлететь, лишь бы защитить меня. Это не был бы её первый полет, и именно поэтому искушению так трудно противиться.

— Я понимаю, — шепчет она.

— И еще, мам? — добавляю я. — Не молись за меня сегодня. Тени плохо уживаются с молитвами. Но обычная удача? Попробуй представить, как укрываешь меня своим крылом. Думаю, это поможет.

Она коротко, отрывисто кивает, её крылья едва слышно шуршат по бокам. Ужас надежно спрятан, сигнатура успокаивается, превращаясь в сухой аромат кофе сильной обжарки.

— Я не согласна с твоей тетей Сирин, — говорит она, и её голос крепнет. — Она ушла, но я буду рядом с тобой столько, сколько смогу. Знай, что я очень тобой горжусь. Я знала, что однажды ты наконец повзрослеешь, и… ну, это случилось. — Она разглаживает копытом кухонное полотенце, её голос звучит чересчур бодро: — Хорошо спалось?

— Нет, — отвечаю я. Нет ни смысла, ни возможности лгать; древнейший контракт запрещает это Дану и её народам. — Но я отдохнула.

Я беру с подставки кусок тоста. Отец поднимает глаза от своего планшетного компьютера, его беспокойство — более глубокая, более приглушенная вибрация. Я люблю их, а люди в крепости угрожают убить их.

Я не остаюсь на завтрак. Я утыкаюсь в маму носом, жестом машинальным, но глубоко мне необходимым. — Мне надо поговорить с Диланом, — говорю я. — Мы должны кое-к-чему приготовиться.

Дилан в своей мастерской, в воздухе стоит знакомый густой запах припоя и озона. Он поднимает глаза от сложного клубка проводов. Когда я вхожу и он видит меня, его обычное спокойное выражение сменяется беспокойством. Он замечает перемену во мне, так же как мама. Я чувствую что он не спал; мне его жаль.

— Ро, — говорит он, откладывая инструмент для зачистки кабеля. — Ты выглядишь иначе.

Я вижу, что он пристально смотрит на мою шею. Не могу позволить себе беспокоиться об этом.

— Ага, — говорю я. Я закрываю за собой дверь. Тени в моей душе кружатся, с тихим, голодным шипением. Им нравится замкнутое пространство. — У меня теперь есть новое оружие. Сид дал его мне, чтобы я взяла крепость штурмом и разобралась с Истинными Людьми.

Дилан нахмуривается. Он бледнеет. — Оружие? Какого рода оружие? Роуэн, это ужасно. Сделки с ними никогда ничем хорошим не кончались.

Этого не объяснить словами. Мне придется ему показать. На его рабочем столе лежит частично разобранный дрон с открытой из-под снятого корпуса материнской платой. Я сосредотачиваюсь на нем. Я дотягиваюсь до улья и выбираю инструмент — лоскуток Зависти, той что видит сложную, рабочую систему и желает её постичь, желает украсть её секреты, разобрать её и собрать по-своему.

Одно-единственное тонкое щупальце тьмы вырастает из моей тени, плывет по полу и поднимается по ножке стола. Тонкое как нить; линия абсолютной черноты ползет по старому дереву. С холодной бесцеремонностью ощупывает платы. Струится по микросхемам, сочится вдоль проводящих дорожек.

Дилан смотрит, затаив дыхание. Он видит эту тень. Он видит невозможно тонкую операцию, когда щупальце вынимает микроскопический резистор из точек пайки, не оставив следа,  секундудержит на весу, затем возвращает обратно с точностью, которой могут позавидовать лучшие инструменты.

— Это теперь часть меня, Дилан, — говорю я, — Улей. Я могу им управлять. Я могу использовать его, чтобы разобрать вот так что угодно. Электронику. Замки. Людей. Истинные Люди ждут моего доклада, и я доставлю им его, но сделаю это так, как понравится мне. Так будет намного веселее.

Он сглатывает, его глаза не отрываются от неподвижного теневого щупальца которое отступает обратно к моему копыту. Дилан не выглядит испуганным. Он выглядит как инженер, которому только что показали новый физический закон.

— Это плохая идея, Роуэн, — говорит он тихо, но уверенно. — Но это твой план. Давай определим поле операций. Убедимся, что у тебя есть шанс выжить. — Он включает компьютер и растягивает на экране топографическую карту промзоны с наложенным слоем схемы подземной крепости.

— Они ожидают магов, — говорит он, его пальцы летают по клавиатуре. — У них точно должны быть микроволновые генераторы. Вероятно что-то ещё кроме них. У них были десятилетия на подготовку к магическому штурму.

— Это не магия, — говорю я, и другая тень стекает с моих копыт, колеблясь в молчаливом нетерпении. — Это намного древнее. То, о чем они не могут знать.

— Хорошо, — кивает Дилан, увеличивая вентиляционную шахту, отмеченную на чертеже. — Потому что их физическая защита крепка, но не идеальна. Силовые линии, серверные, жизнеобеспечение, всё это уязвимо, если ты сможешь запустить внутрь стен что-то, что не поднимет тревогу.

Я киваю и слушаю. Я задаю вопросы, чтобы не молчать, но считываю движения курсора немного быстрее чем Дилан. Я не говорю что такой подход будет неудовлетворяющим. Пока нет.

Пока, по плану, который исходит из исследованных Диланом схем, я должна стать призраком в их машине, шепотом в их вентиляции. Занозой которая воткнется им под кожу.

— Оно тебя меняет, Ро, — говорит Дилан, наконец-то отведя взгляд от экрана, чтобы встретиться глазами со мной. Его голос надломлен печалью.

— Знаю, — говорю я, и на мгновение ледяная уверенность Королевы спадает, я просто Роуэн, его подруга. — Но они угрожают нашему городу. Изменение временное. Я уже знаю, куда его выкину, как только закончу.

Он кивает. Печаль в его глазах не уходит, но к ней присоединяется знакомая решимость. — Вернёмся к работе. Мы не пойдем одни.

— Ещё кое-что, — добавляю я. — Внук старика сказал мне чтобы я была осторожной. Он упоминал название: «Проект Нагльфар»

Руки Дилана застывают над клавиатурой. Нахмурившись, он медленно поворачивается ко мне.

— Нагльфар? Мифический корабль из ногтей мертвецов? Довольно… недвусмысленно, тонким намеком это не назовешь.

— Он сказал, это дедов последний козырь, — продолжаю я. Что-то, что, он считает единственным шансом человечества выжить. Он боится этого, Дилан.

— Погоди, — коротко говорит он

Его внимание целиком уходит в экран. Долгое время единственный звук который слышен, это быстрое но тихое клацанье его клавиатуры. Я не успеваю следить за строками текста и кода, так быстро они мелькают и исчезают, но чувствую разочарование от ударов об одну цифровую стену за другой, и тени внутри меня кружатся, прислушиваясь к нему. Минуты тянутся. Я уже готовлюсь спросить, нашел ли он что-нибудь, когда он глядит на меня и кивает, с усталой но ясной улыбкой.

— Есть кое-что. Это не прямое попадание, «Проекта Нагльфар» нет ни в одной базе, к которой я могу получить доступ. Всё очень тщательно подчищено. Но я нашел призрак. В поврежденном файле грузовой декларации семь лет назад упоминалось название. Описание груза отредактировано, но в метаданных номер отправки, который указывает на отправившую груз фирму-прокладку. Единственный официальный партнер этой фирмы — исследовательская группа, не имеющая ни имущества, ни персонала, только почтовый адрес в Нова Кориа.

Он откидывается назад в кресле, запустив руку в волосы. — И всё, на этом след простыл, ничего не докажешь. Единственная связь между ними, и местом где морозят супер-ИИ. — Он поворачивается ко мне, его лицо выглядит бледным в свете монитора. — Я ничего не могу доказать, Ро. Но призрак чего-то настолько хорошо спрятанного сам по себе говорит — там есть, что спрятать. Я закажу несколько сенсоров, но, Ро, попробуй, пожалуйста и, ну ты знаешь, проверь будущее тоже. — он показывает жестом руки, чтобы я не спрашивала, откуда он знает. — Если сможешь. Ты же, вроде бы, наконец-то выросла.

Я ненадолго закрываю глаза, собираясь сделать именно это. Мне очень не нравится чем всё кончается, мой дар показывает очень мало хороших исходов, но начинается это захватывающе. Там нет самого Нагльфара, только его тень; но я вижу старика, держащего победу в своих хрупких руках. И всё же, мои тени поддерживают во мне странную уверенность.

— Я уже посмотрела, — говорю я,  в моем голосе вновь холодная, колкая уверенность Королевы. — Мы придем к ним, и дадим им бой, которого они заслуживают.

Я делаю паузу, подыскивая следующие слова, но он отвечает на мой невысказанный вопрос усталой улыбкой, — Нет, Ро, пожалуйста, не беспокойся: В какой-то момент я посплю.

Я возвращаю улыбку. Мы всё ещё друзья.

А теперь мне нужно написать ещё одно письмо.

## Глава 23: Монстр у ворот

Минуты идут, и каждая минута требует от меня напряжения — я удерживаю контроль над ситуацией, но быть Королевой Улья значит удерживать контроль всегда и постоянно.

По правде, не знаю, существует ли сон в принципе для такой как я. Не стану проверять. Сегодня всё будет кончено и прибрано.

Я обхожу соседей, пока Дилан наслаждается давно заслуженным сном; прошу их пожелать мне удачи сегодня. В иной день попросила бы их молиться за меня, но, как и сказала маме, знаю, что сейчас, мягко говоря, не стоит. Меня поздравляют с долгожданным взрослением, я впитываю эту искреннюю душевную теплоту, заряжаясь столь нужной энергией.

С точки зрения морали, я сражаюсь за существование города. Неизвестно, что за козырь лидер Истинных Людей прячет в своих морщинистых руках. Знаю лишь, что не позволю старику его разыграть. Одной лишь угрозой городу, неважно, что там думает Тень, Истинные Люди заслужили встретить то что сегодня к ним придёт. Задиры понимают только силу.

Но честно — и сама жду не дождусь возможности сокрушить их. Конечно, не нарушая пункта контракта:

e. Посланница предоставит полный и достоверный отчёт об обнаруженном и о своих действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении.

В теории — а может, даже на практике — я могу просто предоставить им отчёт. Подойти к воротам, объявить, что знаю ответ, которого они ищут. Но тот ответ, что могу им дать, никогда не удовлетворит их, эта временная линия почти всегда кончается конфликтом — и почти всегда тем, что я гибну от пули.

Есть и мирные решения, но они мне не по душе. В них должна принизить себя — даже скорее, унизить. Спрятать мою силу — ту, которой и так скоро не станет. И всё равно, кончается тем, что старик угрожает городу. Не получится сказать им правду — с чем согласна Твайлайт — так, чтобы старик не впал в ярость. Но и не сказать нельзя — я сейчас в каком-то смысле чейнджлинг, и точно знаю, что Истинные Люди — главная причина Песни, что они — заноза в душе Земли. Мы с Твайлайт согласны: контракт должен быть исполнен.

Если и есть хорошие исходы, я о них не знаю. Самое светлое, что видят глаза Пепла — полумрак..

Но это всё оправдания. Истинная причина в моей гордости. Люди причиняли мне боль, когда я была беззащитна — но не сегодня. Я ненавижу Чистых Людей всю свою жизнь. Сегодня я могу ударить по ним, расквитаться, причинить наконец боль тем, кто её заслуживает — это единственный шанс в жизни доказать им мою значимость. Я приду с войной, я выиграю её, я напишу историю — ту, что буду рассказывать внукам в восьмидесятых годах двадцать первого века. И — да, признаюсь и не стесняюсь этого, Тень тоже имеет голос в этом решении.

Потому что сегодня, говорит Тень, я отомщу не только за народ Дану, но за всех духов и всех богов, изгнанных во тьму фанатиками единого Бога — одного, или иного, но так или иначе того, кого вовсе нет.

Своими новыми острыми чувствами, захлестывающими меня дурманящим потоком ощущений, под чарами Хэйза, до вечера я узнаю всё о человеческой крепости — об их артиллерии, танках, пулеметных гнездах и людях. Любовь Хэйза подпитывает меня всё это время. Сейчас я не могу позволить себе испытывать к нему ответные чувства. Королева не вправе тратить силы на постороннее и отдавать энергию, особенно когда она на тропе войны.

Люди ждут, в самой высшей готовности, уже не скрываясь. Они утроили патрули, они сами видятся как тугие узлы нервов. Но за всем этим скрывается их гнилая сердцевина, сладковатый тленный запах их высокомерия. Они ждут что я приду; они якобы хотят мира — но жаждут войны, в конце которой меня, конечно же, притащат к ним, сломленную и связанную. Я буду их трофеем. Я увижу, как они расстреливают всех моих друзей, и это станет доказательством их превосходства. Они полагают что они в безопасности за стенами бетона и стали. Их паранойя шепчет им, что я могу оказаться настолько безрассудной, чтобы полезть в драку, решиться на прямое нападение, которое — они в этом уверены — конечно же, смогут отразить.

Такого нападения не будет, но свою чёртову драку они получат. Ту самую, которой жаждем и они, и я.

В ночь с пятницы на субботу, перед восходом луны, мы занимаем позицию в арендованном фургоне, припаркованном в закоулках промзоны, расставив вокруг незаметные датчики. Старик угрожает городу —  я должна знать природу угрозы, но мы пока не засекаем ничего необычного. Предвидение говорит, что это будет какое-то отравление воздуха, поэтому мы приобрели газоанализаторы и другие подходящие датчики. Моя шляпа на посту — бережет мой рассудок. Сегодня он мне понадобится. Меня глубоко раздражает окружающий меня металл. Теснота фургона ощущается как провод под низким напряжением, прижатый к моей шкуре; я борюсь с нарастающей тошнотой и преодолеваю её: я уже трижды бывала в подобных обстоятельствах, и теперь Королева выше этого. Королева выстоит.

Кроме того, напоминаю я себе, я не только Королева, а жительница Земли, и выхожу на бой за город Земли, Дарлингтон.

Это немного помогает мне сохранять рассудок, и всё же я отчётливо чувствую древнюю силу, зреющую во мне.

— Патрули через каждые пять минут, — бормочет Дилан, уставившись в свой лэптоп. — На крыше — тепловые датчики, у главного входа и у терминала микроволновые излучатели. Они подготовились к магическому штурму.

Он прав, но его данные устаревают с каждой секундой. Дилан видит только крепость; я же вижу бреши в ней. Взять, к примеру, те же тепловые датчики на крыше. Одна из самых мелких, самых терпеливых моих теней десять минут назад уже проскользнула в трещину тоньше волоса в изоляции кабеля. Теперь камера показывает идеально зацикленную картинку последних десяти минут на ближайшем складе, дополняя её призраками ходящих людей, что никогда не существовали.

Мой радиус не безграничен. Я легко дотягиваюсь на триста метров, с усилием — на шестьсот, с отчаянным усилием — на тысячу. Этого вполне достаточно для сражения — большая часть врагов скоро будет у входа — даже учитывая расстояние до нашего фургона. Это дает мне приятно щекочущее нервы чувство неведомой опасности за пределами моей видимости. То, что я не дотягиваюсь отсюда до подземного кабинета старика, в каком-то смысле восхитительно.

— Два «Скимитара» внутри терминала, — продолжает Дилан, показав на экране пару горячих прямоугольников. — Готовы выдвигаться. Они — наибольшая угроза. — Я чувствую их, спящих зверей, сталь и пушки, гаснущее тепло моторов с привкусом дизеля, дикую орудийную мощь. Я отделяю от своих теней частицу, темный лоскуток, чуть потолще того, что уже внутри. Скользя как пятнышко жидкой ночи, тень исчезает под дверью терминала. Я чувствую то же, что чувствует тень, запоминаю холодный бетон и грубые танковые гусеницы. Тень, тоньше паучьего шелка, ощупывает механизм тридцатимиллиметровой пушки. Тень становится материальной, ее передний край — острие сосредоточенной Злобы. Точным касанием тень замыкает контакты огневого соленоида. Она повторяет процесс во втором танке, и переходит в моторные отсеки. Там тень обертывается вокруг топливных вентилей и поворачивает их, перекрыв подачу топлива.

Рой разделяется. Часть движется к двум бронированным грузовикам, с ещё горячими двигателями. Эти тени действуют грубее, но так же эффективно. Тонкие, бритвенно острые края теней рассекают провода зажигания, тормозные шланги, необратимо, как хирургическая сталь. Другие тени находят командный джип, и крутящим движением ослабляют контакты батарей, пока те не размыкаются. Теперь попытка включить зажигание обесточит его насовсем. Вся техника нейтрализована — без звука, без единого сигнала тревоги. Холодное удовольствие от этого славного деяния слегка приглушает хаотический шепот в моей душе.

Теперь моё внимание обращается на крышу, где «Рапиры» глядят в пустое небо. Та же терпеливая тень, что ослепила глаза крепости, разделяется, протискивается в блоки управления установок. Внутри она напускает на хрупкую электронику чары коррозии. Тень скользит вдоль схем главной платы прицеливания. Я слышу короткий, приятный звук — хлопок не выдержавшего, взорвавшегося кремния, вкус озона и запах горелого пластика.

Крепость обезоружена.

Рядом в фургоне Дилан хмурится на лэптоп. — Ро, ты, видимо, уже действуешь? — бормочет он. ‘Они только что прервали радиомолчание: докладывают о внезапных неполадках. — Я молчу, не объясняя. Хэйз, молча присутствующий здесь же рядом, продолжает окутывать фургон, где мы прячемся чарами незаметности.

Я обращаю взор внутрь себя, в холодный, клубящийся улей. Шепчущие тени голодны, я это ощущаю. Тщательно выбираю новый инструмент. Несколько лоскутов моей Зависти — вероломной, желающей всё разобрать и понять. Я сплетаю их в липкое щупальце цвета абсолютной черноты, но не толще провода.

Оно ползет по мокрому бетону к главной вентиляционной шахте. Через неё я чувствую гладкий металл — и, к счастью, мои тени его не боятся. Пыль и грязь шахты внутри. Мир становится лабиринтом вентиляционных коробов и изолированных кабелей. Я — призрак в машине.

Первая камера слепнет. Отросток тени, нематериальный, созданный из одной моей воли, просачивается внутрь камеры и встраивается в схему, перехватив сигнал и подменив его; теперь данные идут в Улей. Один за другим глаза крепости слепнут на долю секунды, затем открываются вновь, уже под моим контролем. Мои камеры оставляют этим слепцам иллюзию зрения — но это всего лишь нарезка того, что они успели заснять в последние минуты.

Затем — связь. Тень отделяется, сочится сквозь стены, ползет вдоль кабелей, как хищник по следу из электричества. Доходит до узла связи — аккуратной стойки  серверов и маршрутизаторов, и скользит вдоль нее. Залезает в порты, струится по платам, и аккуратно, пульсируя чистой Злобой, переписывает программы — теперь все их тревоги пройдут с такой задержкой, чтобы мой план развернулся на полную.

И наконец — антимагическая оборона. Сканирование Дилана даёт мне позиции дюжины микроволновых излучателей, разбросанных слишком широко чтобы испортить их все. Но моя Пустота, извечно ненасытная, просачивается в их главный энергоузел, и оба резервных генератора; и тихо выпивает электричество. Излучатели ещё поработают на встроенных батареях — ручеёк там, где им нужен поток. Я чувствую их: лёгкое покалывание вдоль внутренней стороны крыльев, раздражающее, но не более того. Решаю — пусть они будут, хотя бы для того чтобы «обрадовать» старика тем, что против меня они сработают совсем не так хорошо, как могли бы.

— Первая фаза завершена, — говорю я, слыша свой голос будто издалека, будто он чей-то ещё. — Фигуры расставлены.

И в этот момент на истончающихся границах моего присутствия пол начинает вибрировать. Это осязаемый ритмичный гул глубоко под бетоном погрузочного отсека — тяжелый скрежет шестерен и визг работающих на износ двигателей, штурмующих крутой подъем.

Я перефокусируюсь — направляю всё внимание вниз, прощупывая слои армированного камня, которые прежде игнорировала. Я засекаю их в тот самый момент, когда они вырываются из-под свинцовой защиты межуровневого транспортного туннеля. Три отпечатка дизеля и злобы — двигатели ревут на пределе — рвутся вверх по внутреннему грузовому пандусу, который Дилан пометил на схеме как незначительный технический отнорок. Они идут из самого чрева крепости.

— Дилан! Пандус! — кричу я, но уже слишком поздно.

На экране Дилана тяжелые внутренние гермодвери в глубине погрузочного отсека начинают раскрываться. Три броневика, чья матово-черная краска еще хранит холод подземного воздуха, с ревом вылетают из темноты в зал. Они резко замирают в оборонительном построении, их шины дымятся на полированном полу.

— Движение! — голос Хейза рядом со мной срывается от паники. — Это не те старики. Это солдаты!

Пальцы Дилана так и летают по клавиатуре, его лицо стало мертвенно-бледным в свете монитора.

— Тепловизор видит дюжину... нет, два десятка новых сигнатур. Они прислали еще одну ячейку. Моложе, лучше экипированы. Наш дрон отстрелен. Они высаживаются.

Не успеваю я ответить, как в меня врезается волна тошноты.

Удар такой силы, что перед глазами всё плывёт, а крылья на спине сводит судорогой; поток магии внутри них теперь ощущается так, будто в него накрошили битого стекла. Рядом со мной стонет Хэйз; он скрючивается, прижимая копыта к голове.

— Всплеск радиочастот! — орёт Дилан. — Они заливают сигналом весь парк. Три мобильные радиомачты на тех грузовиках, они синхронизируются!

Широкополосное подавление: вещание, далеко уходящее за отметку в один гигагерц. Остальная цивилизация отказалась от этих высокочастотных диапазонов еще десятилетия назад. А «Чистое человечество» сохранило технологию. Сейчас, к тому же, в мобильном виде, запитали от автономных генераторов, прикрученных прямо к шасси новоприбывших броневиков.

Я так и думала, что они притащат свои собственные игрушки.

«Пусть кричат в пустоту», — шипит Тень в моем разуме, жаждая нанести ответный удар.

Я нахожу опору в холодном огне дара Дану, продираясь сквозь тошнотворный гул, повисший в воздухе. Сквозь помехи я тянусь разумом наружу, нащупывая нити Жестокости, предусмотрительно оставленные мной в зоне погрузки.

— Чтобы гнать сигнал такой плотности, им нужны физические усилители, — говорю я. Мой голос звучит сдавленно, но ровно; я буквально выдавливаю из себя слова сквозь звон в ушах. — Дилан. Следи за грузовиками.

Глядя глазами Роя, я теку вверх по металлической обшивке трех бронемашин. Теням плевать на радиочастоты. Они проскальзывают сквозь вентиляционные решетки тяжелых усилителей сигнала, установленных на крышах. Я чувствую вибрирующий жар человеческой техники, работающей на пределе.

Я приказываю теням замкнуть контакты между высоковольтными конденсаторами и незаземленными корпусами.

На экране Дилана на крышах всех трех грузовиков вспыхивают ослепительно яркие термальные засветы. Снаружи, над асфальтом, эхом разносится тяжелое, глухое хлопанье катастрофического короткого замыкания в промышленной электронике.

Тошнотворный зуд мгновенно исчезает, и прохладный, влажный ночной воздух снова становится кристально чистым. Хейз судорожно выдыхает, и я чувствую, как его маскирующее поле снова безупречно смыкается вокруг нас.

— Сигнал пропал, — выдыхает Дилан, со страхом и трепетом глядя на меня. — Они только что спалили собственные усилители.

— Вторая фаза завершена, — говорю я, стряхивая с крыльев остатки статического напряжения. Холодное удовлетворение заставляет хаотичный шепот в моей душе утихнуть. Я смотрю в сторону крепости. Они разыграли открывающую руку, а я переломала им пальцы.

Шепотки в моей душе становятся громче — теперь это нестройный но радостный хор. Время действовать тихо прошло. Низкий грохот сотрясает фургон, когда крупнокалиберный пулемет в гнезде на крыше крепости, сбросив маскировку, начинает стрелять, трассеры раздирают ночь зелёными штрихами.

Они не видят нас. Они лупят вслепую, пытаясь подавить нападающих.

Дай им это, дай чего они так ждут, шипит тень в моем разуме, Покажи им настоящего монстра.

Холодный огонь Дану полыхает во мне. Маленький гнев, хирургически точная ярость — лишь игрушки, их время прошло. Время для искусства — слов, сплетенных из букв моей души, слов на языке Дану.

Молодые или старые — Истинные Люди несут в себе след иной крови. Крови чужаков, из того же рода, к кому сейчас принадлежу я.

Даю улью насытиться страхом, разлитым в воздухе, запахом пота и адреналина, разящим от крепости. Я бросаю тени вперед, на защитников, чтобы впитать информацию, затем отзываю их. Отстранённо понимаю что могу и просто убить их: перекрыть им аорты или рассечь позвонки.

Вместо этого выбираю иное. Я расскажу им историю: на языке, который они, благодаря их крови, поймут слишком хорошо. Нет, не словами.

Я тянусь к их душам, туда, где тускло сияет семя Дану; и тяну за эти нити.

Из самых глубоких теней по углам технопарка проступают фигуры. Первый кошмар — неуклюже хромающий, плоть в серо-зеленых пятнах, челюсть свисает и болтается. Чудовище стонет, этот звук отдается эхом между железных ангаров. Оно воняет гнилью и влажной землей.

Вспыхивает отчаянная, паническая стрельба. Зомби дергается, когда пули рвут его тело, оставляя дыры, в которые видна лишь непроглядная тьма — но не падает, идёт дальше, за ним другие, волной ковыляющих тел.

— Что за чёрт? — Хэйз заикается. В совершенном ужасе. — Дилан, что вообще творится?

Не слушая их, я следую моему плану. Тянусь к разуму другого солдата — глубоко в коридорах, старика, чье детство было отравлено паранойей Холодной Войны. Я достаю на свет его личный кошмар, размножаю во множестве копий и посылаю на штурм первого этажа. Из тумана сгущаются воины в грубых шинелях и шапках-ушанках, с суровыми лицами, с автоматами. Они не говорят по-английски; они выкрикивают приказы на грубом, ломаном русском, их речь пахнет холодной сталью.

Два отряда солдат, реальных и призрачных, сталкиваются в терминале. Воздух наполняется звуками боя — грохот винтовок Истинных и треск призрачных Калашниковых, крики мертвых, проклятия живых.

Как чудесно. Я чувствую их страх как наркотик, я в экстазе, тени внутри меня корчатся от удовольствия. Это не битва; это искусство.

Я нащупываю новый страх, более мистический. Оператор в посте управления, чей ум боится историй о секретных обществах и тайном мировом правительстве. Для него я плету персональный кошмар. Человек в чёрном, в темных очках, с лицом неподвижным как маска, появляется из ниоткуда. Он не нападает. Лишь стоит, держа перед собой каменную пирамидку, и смотрит. Оператор кричит, отстреливаясь из пистолета, пули проходят сквозь наблюдателя, высекая искры из бетонной стены.

Несколько серых пришельцев появляются в конференц-зале из мерцающих дисков телепорта, у них головы как яйцо, и гигантские непроницаемо-черные пустые глаза. Они загоняют в угол пару пожилых ученых, и стоят над ними, просто смотрят, угрожающе нависнув. Ученые, обнявшись, сидят на полу; он глядят друг другу в глаза с искрой любви. Я пожираю эту любовь и становлюсь чуть сильнее.

Конечно, для многих глубочайший страх это пони; к ними я вынуждена применить другой подход, потому что мой Улей не может явиться к ним ни в истинном облике, ни в образе эквестрийцев; это исключено. Я навожу на них отчаяние, обреченность, усиливаю страх смерти, заставляю предчувствовать скорый конец, что каждый вдох может стать их последним. До тех пор пока они лишены воли к сопротивлению — меня это устраивает.

Мой шедевр, впрочем, припасен для командира ячейки — рыжеволосой женщины, чья сила коренится в яростной, оберегающей любви к собственному роду. Для неё я не плету плотских монстров. Вместо этого я разрушаю саму её реальность.

Сетью моих теней я заглушаю звуки крепости — гул систем рециркуляции воздуха, эхо далеких выстрелов, бьющееся о бетон — новым ландшафтом. Я даю ей услышать звук мира, который уже проиграл. Я наполняю её уши шелестом бескрайних, обдуваемых ветрами пастбищ и траурным скрипом небоскребов, удушаемых вьюнками. Это звук безмолвной Земли, где человеческое сердце наконец перестало биться.

Сквозь помехи в её рации я позволяю ей слышать голоса. Сначала человеческие: хриплый, умирающий шепот её предков, проклинающих её имя за то, что не удержала вахту, за то, что позволила свету погаснуть. «Ты дала нам исчезнуть, — хрипят они, и звук этот подобен шороху сухих листьев внутри её черепа. — Ты была последней преградой, последней линией обороны на пути врага, и ты рухнула».

Затем я накладываю другие голоса — саму Песню, но переосмысленную как хоровое приглашение. Песня напевает, призывая её отложить винтовку и примкнуть к яркому покою трав. «Оставь свою скорбь, — вздыхает мелодия. — Забудь о стали. Забудь имя. Стань всем. Стань ничем».

Мои тени окутывают её, проникают в разум, и я добавляю к этой смеси вспышки ярких видений, прерывистые импульсы света, горящие под её веками. Я показываю ей руины Лондона под небом, слишком синим, чтобы быть настоящим. Я показываю ей единственный отпечаток копыта в пыли заброшенных яслей. Я никогда не показываю ей пони прямо, лишь намеки: взмах пернатого крыла в темном окне, блеск острого, как игла, рога, отраженный в стоячей луже. Сама атмосфера светится идеей пастельной магии, от которой бетон под её ногами кажется хрупким, как яичная скорлупа, — и я знаю, что настоящий исток этого видения вовсе не тени а я сама. Моя эквестрийская кровь; неизбывная, неизбежная часть меня.

Я позволяю ей вообразить, что она стреляет, даю ей почувствовать отдачу автомата, пока она пытается убить сам воздух, но здесь не во что попасть, кроме запаха клевера и смеха — той радости и того мира, которых она так глубоко боится и которых так отчаянно жаждет.

Она пятится, пока не врезается в стену коридора, и сползает на пол. Вскоре она поддается сну, съежившись у холодного камня и зажимая уши руками, бормоча отчаянные проклятия в своем глубочайшем сне, до последнего вздоха сражаясь с манящей тишиной.

В конце концов, она храбрый и достойный человек, и уже только за это я оставляю её в живых.

Крепость превращается в сумасшедший дом, в площадку для моих игр. Каждый кошмар, что я воплощаю, более яркий, более детальный чем предыдущий. Они истекают кровью и ихором при попаданиях пуль. Они реалистично отражаются в лужах на бетоне и в полированных полах. У них есть вес, осязаемость, они пахнут в точности как должны, если бы они были настоящими. Шепотки во мне поют от счастья. Тени — легион, а я — их истинная Королева.

“Они сломлены”, — мурлычет Тень в голове. — “Их дисциплины нет, она разбита вдребезги. Сражаются с призраками, тогда как твои истинные войска нетронуты. Теперь — отдай приказ! Позволь нам… отведать их. Позволь нам закончить с ними!”

Я сосредотачиваюсь на одиночном солдате, одном из новоприбывших. Он молод, напуган, загнан в угол парой хромающих зомби. Он потерял автомат и размахивает пистолетом, но руки трясутся слишком сильно, чтобы взвести затвор. Он беспомощен; вот она, моя идеальная первая жертва.

Я даю лоскутку подлинной себя, моей Злобе, первой, которой я научилась приказывать, войти в одного из магических зомби. Движения зомби становятся быстрее, стоны громче. Он тянется к солдату призрачными когтистыми пальцами. Я чувствую как сердце солдата колотится.

Крик человека — высокий вопль, зов о помощи, обращённый к миру, который уже поглотил кошмар. Когти зомби, сочащиеся темной не-жидкостью, в дюймах от его лица. Ожидание, предвкушение — острая нота в симфонии хаоса, мое крещендо. Я чувствую хрупкую жизнь в моей хватке, дрожащее пламя свечи, которое могу задуть усилием воли. Предвкушение сладостно. Моя власть — абсолютна.

Да, выдыхает тень, истекая чистейшим голодом. Вот оно, вот что значит быть Королевой. Это твой скипетр.

Но сквозь дурманящий кайф, на поверхность всплывает другое чувство, непрошенное, нежеланное: узнавание. Ужас в глазах молодого солдата — это не какое-то абстрактное чувство, подпитка для моей силы; это тот самый ужас, который я испытывала, сидя в железной банке в грозу, эта та же беспомощность что я испытала, когда сид первый раз коснулся меня, или когда на меня сыпались удары человеческих кулаков. Это личный страх, свежий, реальный. Это страх быть убитым.

— Нет, — шепчу я, восставая против хора теней в моей душе.

Зомби застывают, их когти останавливаются на волоске от щеки солдата. Тень кричит в моей голове, яростно, разочарованно. Трусиха! Слабачка! Он твой враг! Кончай с ним!

— Ро, прекрати! — голос Дилана доносится так вовремя, необходим и почти незаметен, как верёвка, брошенная в штормовое море, где я тону. Он едва пробивается сквозь ропот теней, ужас в голосе Дилана ранит меня больнее чем мог бы любой призрачный клинок. — Это… уже не тактика, Ро. Это пытки. Это совсем не ты. Прекрати, или… или мне придется остановить тебя!

Я хватаюсь за его слова как за якорь. Я не только Королева этой бурлящей тьмы. Я — Роуэн Эшворт. Друг Дилана. Я пони, которой гордится мама. Холодное пламя Дану не должно сжигать всё… особенно меня саму.

Я смотрю на Хэйза, его глаза полны ужаса и боли; обо мне, за меня, вызванных мной. Я резко выдыхаю, моя грудь сжимается. Такое чувство, что я ранила его, несправедливо и подло. На самом деле, я так и сделала.

— Извините, — говорю я. Надеюсь, они поймут.

Я смотрю на хаос, который сотворила, на симфонию ужаса, что так славно разыграла, и впервые вижу это не как искусство, но как акт насилия. Тошнотворный стыд затопляет меня, гасит пламя  жестокой радости.

— Я — Королева, — говорю я, не солдату, а шипящему улью внутри меня. — Вы подчинитесь мне. — Я натягиваю вожжи моей власти, отдавая улью новую команду.

Орда зомби останавливает наступление. Они начинают сгонять людей в кучу, с неистовой силой толкая, пихая, заталкивая испуганных людей в ангар. Призраки русских солдат опускают винтовки, их очертания становятся чуть менее чёткими, они выставляют охранный периметр. Внутри крепости фантом безмолвной Земли испускает последний тоскливый вздох ветра, гуляющего по пустым улицам, прежде чем раствориться в вентиляции, оставив после себя лишь парализованную тишину и стойкий запах клевера, а командир ячейки просыпается с усталой, но такой облегченной улыбкой. Человек в чёрном растворяется в воздухе, оставив оператора пялиться в пустоту, с дымящимся разряженным пистолетом в дрожащей руке.

Битва окончена. Крепость лежит перед нами, парализованная ужасом, её защитники разоружены, согнаны в кучу как овцы, они растеряны после боя с призраками собственных страхов. Они живы, но лишены воли к сопротивлению. Тени внутри меня больше не поют. Они надулись и ждут. Их лишили законного пира, но они не забывают, что ночь ещё молода.

Я в последний раз гляжу внутрь крепости, так далеко как я только могу, ища Дэвида, и не могу найти.

Я молчу, давая крепости помариноваться в ядовитом ужасе. На эти минуты единственными звуками остаются отдаленный гул города и капли вновь начавшегося мелкого дождика.

— Боже, Ро… — Задушенно шепчет рядом Хэйз. — Что это было? Что ты такое?

Я не поворачиваюсь. Я ощущаю его ужас — воздух в фургоне приобрел острый, металлический привкус, который мой улей находит на вкус превосходным. Я знаю, что его любовь ко мне сильно пострадала, и что-то во мне чувствует грусть, а другая часть меня сожалеет об утрате особого, изысканного вкуса, который эта любовь когда-то давала. Дрожу.

— Я — решение, — говорю я, мой голос пуст, в нём нет эмоций. — Единственное, которые они нам оставили.

Дилан опускает лэптоп, его лицо кажется бледным в свете дисплея. — Но ты прекратила, — говорит он; это не вопрос — утверждение, сделанное с облегчением. — Ро... ты остановилась. Я уже думал, что ты собираешься… Я уже начинал думать, смогу ли убить тебя, если... Пожалуйста, не делай так больше. — Он глядит на меня широко раскрытыми глазами. Я знаю, что он серьезён. Я знаю, что если бы он попытался — я убила бы его первой.

— Этого не было в плане, — отвечаю я, и в этих словах привкус лжи, хотя, безусловно, они — правда. Но часть меня — холодная, бесконечно древняя часть, — ничего не хотела бы больше, чем увидеть его смерть. Впитать его последнее дыхание.

Дальнейшее молчание разрывает треск статики, заставив нас всех подпрыгнуть. Он раздается из крепости, из внешних динамиков. Звук глухой и полон помех, но слова различимы.

— Весьма впечатлён, — хриплая одышка старика эхом разносится по технопарку, призрак, говорящий из глубокой бетонной могилы. — Миленький балаганчик ужасов. Ты поломала моих солдат. Запугала их до потери боевой подготовки. Поздравляю, пони. Ты доказала, что ты монстр.

Мои крылья напряжены, перья дрожат. Хэйз съеживается, Дилан снова открывает лэптоп, лихорадочно ища источник сигнала.

— Но монстры глупы — слишком глупы, чтобы видеть последствия, — продолжает голос с усталым торжеством. — Думаешь выиграла, потому что смахнула с доски мои пешки. Обезоружила крепость, сломала моих людей? Но ты не понимаешь сути игры.

Низкий гул возникает, растет в глубине, в основании здания, низкой раскатистый рев, вибрация, которую я ощущаю копытами. Звук запуска механизма, чего-то колоссальной мощи, питаемого из укрытого глубоко в глубине источника — глубже чем я могла заглянуть во время моей разведки.

— Похоже, наши сведения о тебе устарели, — хрипит старик, прерывая слова мучительным кашлем. — Но данные по городу — точны. Я знаю его энергосистемы. Схему водоснабжения. Розу ветров. — Гул становится громче. — Эта крепость никогда не была только лишь бастионом, дитя: это средство доставки. Оружие, приготовленное для будущего. Для такого до которого я не рассчитывал дожить.

— О чем он говорит? — спрашивает Хэйз, его голос дрожит.

Лицо Дилана заостряется от подавленного страха. — Потребление энергии… зашкаливает. Что бы ни было, это не микроволновые излучатели.

— Не сомневаюсь, что твои дружки сейчас запускают свои сканеры, — продолжает голос, как будто считав мысли Дилана. — Они скажут тебе, что это не ядерное устройство. У нас никогда не было на это ресурсов. Кое-что погрубей и погрязней. Распыляющий заряд, набитый двенадцатью килограммами цезия-137 и порошкообразного радия, добытыми за сорок лет в старых госпиталях и заброшенных лабораториях.

Моя кровь стынет в жилах, но я также чувствую слабую искру надежды. Это и есть Нагльфар? Будем надеятся, что он. Я пытаюсь настроить свой дар, увидеть всё что связано с этим именем, но не вижу ничего конкретного, только волну невыразимого ужаса. Шепотки в душе совсем молчат, вместо надутой покорности я чувствую их растущий страх.

— Когда заряд взорвётся, — объясняет старик невозмутимым тоном погодного комментатора, — Он создаст ядовитый туман. Тончайшую пыль, что осядет на каждой крыше, в каждом парке, на каждой школьной площадке в радиусе десяти миль. Центр города будет отравлен на сотню лет. Это моя кнопка мертвеца, пони. Моё прощальное письмо миру, который так и не захотел меня услышать.

— Он блефует, — говорит Хэйз, но в его голосе нет уверенности.

— Нет, не блефует, — мрачно возражает Дилан, показывая новые данные на экране монитора. — Всплеск гамма-радиации. Пока слабый, но там что-то есть. Защита пока на месте, но устройство активно.

— Таймер устройства выставлен на тридцать минут, — хрипит старческий голос. — Достаточно, чтобы ты успела увидеть, как твоя победа обратится в пепел. Или — ты можешь его отключить.

Предложение повисает в сыром воздухе ядовитой наживкой.

— Я в командном центре. Внизу, третий подвальный этаж, — говорит он. — Код деактивации здесь, у меня. У нас контракт, который ты так и не выполнила, так, Посланница? Тебе нужно доставить доклад. Приходи и доставь его. Иди одна. Несколько сенсоров внутри ещё работают. Если я обнаружу жизненные показатели ещё хоть одного пони, или кого-то из твоих человеческих друзей, или попробуешь ещё раз провернуть фокус с тенями в тенах, я взорву всё немедленно. У тебя двадцать девять минут.

Динамик со щелчком выключается, остается подземный гул и звуки дождя.

Моя невероятная мощь ощущается бесполезной, игрушкой пред лицом этой холодной, тотальной угрозы. Я не могу управлять радиацией. Я, возможно, смогла бы поиграть с таймером, но — заглядываю в будущее — там и резервные схемы и ручной детонатор у старика в руке. Меня переиграли, и кто — умирающий человек с ящиком яда и безграничной злобой.

Тень во мне ничего не предлагает, только молча копит горькую ярость. Это проблема, которую она не способна сожрать.

— Это ловушка, Ро — шепчет Хэйз. — Он убьёт тебя в ту же секунду, как ты войдешь.

— Он убьет всех нас, если я не войду, — отвечаю я горько. Вновь гляжу на крепость — уже не замок, который нужно взять, а могилу которую нужно вскрыть. Страх возвращается, холодный и острый, но вместе ним во мне растёт, укореняется другое чувство. Королева не потерпит угрозы её владениям.

Я поворачиваюсь к друзьям, обернувшись во властность Королевы как в плащ. — Дилан, мне надо чтобы все, кто сейчас в радиусе десяти миль, ушли как можно дальше отсюда. Взломай городскую систему вещания, если придется, а ещё лучше, позвони мэру. Скажи про утечку газа, разлив химии, что угодно, только убери их отсюда. Хэйз, останься с ним. Укрывай его дальше. Это твоя основная задача.

Дилан открывает рот чтобы что-то сказать, поспорить, но видит мой взгляд и молчит. Он кивает, сжав челюсть. Но все же бросает, слегка дрожащим голосом:

— Береги себя, Ро. Будь начеку. Там не может быть только грязная бомба — она не потребовала бы столько энергии, сколько я видел. Этот всплеск — это что-то другое, намного большее. — Он склоняется ко мне. — Помни о Нагльфаре — скорее всего внизу он.

Я глубоко вдыхаю, холодный, сырой воздух почти не помогает мне унять лихорадочное биение сердца. Шепотки молчат. Тень молча наблюдает. Впереди последнее испытание.

Я поправляю цилиндр.

— Я отправляюсь к ним.

## Глава 24: Гамбит Королевы

Тяжёлая стальная дверь стоит приоткрытой, молча приглашая меня. Снаружи мои творения, сейчас молчаливые и неподвижные, охраняют обезоруженных солдат. Сквозь копыта проходит пробирающий до самого нутра гул зловещей машины; ровный пульс смерти. Это и есть Нагльфар? На всякий случай я отдаю конструктам приказ: собрать брошенное оружие и убрать его подальше. Я вижу: это можно сделать, если я об этом заранее объявляю. Динамик трещит хриплым смешком, но не возражает.

Я вдыхаю всё тот же резкий запах дезинфектанта и ружейной смазки, и ступаю через порог. Короткий коридор, памятный ещё с первого визита, только без света: освещение пало жертвой моей атаки; когда тени ушли, некому стало соединять провода и восстанавливать питание. Под копытами полированный бетон; вокруг леденящая тишина. Это не крепость — гробница, ждущая последнего обитателя.

Улей притих, но я чувствую его напряженное, свернутое змеей ожидание, десятки хищников только и ждут команды… которой не будет. Старик ясно сказал: внутри крепости никаких фокусов, с тенями или без. Поэтому первым моим препятствием становится обесточенный лифт.

Я могу своей природной, пегасьей силой создать в схеме ток и вращать двигатель, до тех пор пока не спущусь. Но бомба взорвется раньше, чем я спущусь хотя бы на пару этажей. Не то чтобы старик страдал пунктуальностью Аос Си. Но любое влияние пони под запретом, моё предвидение показывает мне это во всех кровавых деталях.

Мои копыта не способны сдвинуть тяжелую дверь аварийной лестницы. Стоя перед лифтом, я отчетливо произношу в темный, застоявшийся, полный тишины воздух с властностью, подобающей Королеве:

— Пошли своего человека чтобы открыл дверь, иначе ты негостеприимный и грубый хозяин!

Ответа нет, но будущее изменяется, и я понимаю, что меня услышали.

Я жду, секунды утекают, в памяти эхом отдается голос Пинки Пай. Спрашивай у своей шляпы, пока можешь! Тогда это казалось шуткой. Но сейчас мне пригодится любая помощь. Я снимаю цилиндр, переворачиваю его отверстием вверх. На вид — по прежнему просто шляпа, но эта шляпа побывала в Эквестрии, её дала мне женщина, которую не смутили и не напугали мои крылья.

Я закрываю глаза, поднимаю голову, и изнутри себя, из тихого и темного места за глазным дном, молю о помощи. Когда-то в детстве я спала с плюшевым мишкой, и сейчас очень похоже: мольба об утешении, безопасности, комфорте, или хотя бы их иллюзии. Даже не молитва, а лишь слабая надежда.

Ничего в ответ. Но затем я переворачиваю шляпу и из нее выпадает что-то гладкое и сияющее. Это перо, явственно светящееся в темноте, бежевое, в точности как я. Но таких длинных перьев у меня нет и не было никогда, даже сейчас. Оно слабо, но несомненно светится. Я осторожно поднимаю перо, его свет мягко пульсирует у меня в копыте. Это мое перо, понимаю я, но не той пони кто я сейчас. Это перо будущей меня — огромной эквестрийской кобылки, гордой, сильной, пережившей эту крепость, чтобы рассказать всем свою историю.

Я покрепче втыкаю его в белую ленточку, которой подвязана моя грива.

Протестующий стон металла раздается от двери. Тяжелая дверь поворачивается внутрь, за ней человек — тот, из пулеметного гнезда, со скрюченными артритом руками. На нем нет оружия, только тяжелая связка ключей. Он избегает моего взгляда, только резким кивком указывает — туда, вниз, в темноту лестничного колодца.

Я прохожу мимо, вдохнув его ощущение, теперь без примеси гнева или агрессии. Усталый ритм, запах неспелого грейпфрута, пыли, затхлой ткани и горьких лекарств. Человек не хочет умирать в этой бетонной коробке, за идею в которую давно не верит. Он хочет увидеть солнце.

Я тихо говорю ему:

— Не теряй надежду. Я выиграю эту битву — и для тебя тоже.

Шепотки охотно предлагают мне пронзить мрак, дать мне ночное зрение, подобающее настоящему хищнику. Вместо этого я дотягиваюсь до сетчатого кармана сумки и достаю фонарик Дилана.

От прикосновения холодного металла к губам и зубам резко накатывает дурнота. Аос Си не любят металл — не только железо, но и сталь тоже — и, как во многом одна из них, я знаю это слишком хорошо. Но я упрямо сжимаю корпус зубами, держась за это чувство как за якорь, и стукаю копытом по обрезиненной кнопке.

Сияющий белый луч прорезает тьму колодца, разгоняя по углам размытые тени. «Если вдруг окажешься на земле, тебе понадобится яркий свет», так сказал Дилан. Он, конечно, не эльфийская дева, но сейчас я не то что на земле — я глубоко под землёй, и яркий свет мне точно не помешает.

Его подарок напоминает мне о поверхности. Мои копыта на металлической решетке здесь единственный источник звука, их цоканье в замкнутом пространстве отдается резким эхом. От каждого шага по металлу ноги противно дрожат и боль простреливает до позвоночника. Гул в глубине здесь различимей, низкочастотная вибрация, я чувствую её зубами сквозь металлический корпус фонарика.

Пролет, потом другой. Облупившуюся B1 на первой бетонной площадке сменяет B2 на следующей. Шепотки в моем уме угрюмо молчат, обиженные ограничением. Они показывают мне сотню способов как я могла бы ускорить этот спуск — отростком Злобы сорвать дверь с петель, лоскутком Пустоты просочиться сквозь пол — но я держу их на коротком поводке. Я могу разнести эту крепость изнутри, и всё же я медленно спускаюсь. Двадцать минут мне осталось, или меньше? Я ускоряю шаг, мои копыта отдаются в тишине барабанной дробью.

Внизу — холодный каменный пол, здесь снова резкий флуоресцентный свет — моя атака едва достигла этого места. Увидев свет, я бросаю фонарик назад в сумку с поспешностью, в которой не хочу себе признаваться, и дурнота отступает. Толкаю со стороны лестницы, чуть дёргаюсь от омерзительного касания металла, но преодолеваю чувство, давлю всем телом, и ещё одна тяжелая дверь подается, заранее отпертая. Ступаю сквозь паутину внутренних коридоров, следуя своему предвидению, любой неверный поворот это риск смерти: от вспышки жесткого света или под градом пуль. Охранники уже не слушают своего начальника; они напуганы мной, на взводе, и готовы стрелять, так что я избегаю сторонних путей.

Мое видение сжимается в бутылочном горлышке: дальше нет других путей, кроме как представиться, и показать паре испуганных солдат — нет я больше не монстр; вот, я могу держать человеческий фонарик, и даже переживу порез ржавым ножом. Порез, нанесенный дрожащей старческой рукой, причиняет не одну только боль. С капельками крови уходит моя сила, разум затуманивается, мои внутренности скручивает, мышцы сводит. И всё же, это бесконечно лучше чем альтернатива. Я улыбаюсь им. Как подобает Королеве.

Несколько дюжин шагов спустя, я позволяю моим теням исцелить рану. Это не должно быть опасно — просто темная линия, не толще моего волоса, старик не увидит. И всё же, я задерживаю дыхание. Я не могу позволить себе даже мгновение отдыха: я продолжаю идти, но после исцеления я хотя бы могу идти.

В конце моего пути меня встречает не прокуренный офис нашей первой встречи, а круглая комната с низким потолком. Кольцо темных консолей опоясывает стены, но на их экранах только белый шум или бесконечно повторяющиеся сообщения об ошибках. Холодный, многократно переработанный воздух с легким запахом озона. Посреди, на возвышении, сидит старик. Он как будто стал ещё меньше, ещё более худым, высохшим, умирающим, но от этого не менее смертоносным. Бак с кислородом шипит сбоку в устойчивом ритме, подпевая низкому гудению бомбы. Большие красные цифры на главном экране отсчитывают 00:16:14. Тринадцать. Двенадцать.

Двое солдат стоят по бокам от него, справа и слева. Куда младше, чем тот солдат на лестнице, их лица кажутся бледными и вытянутыми в жестком свете. Они держат тяжелые карабины, но пока не целятся. Их фигуры сгорблены, едва не сломлены. Я и без помощи тени чувствую их страх; горький, потный запах, тонкий визг смущения, и мой рой считает этот букет деликатесом. Их ощущение — как истрепанные нити, вибрируют от отчаянного желания оказаться где-нибудь ещё. Его последние телохранители. Или, скорее, его заложники.

Старик пока не поднимает глаз, его взгляд прикован к маленькому монитору перед ним. Сухой, дребезжащий смешок слетает с губ, мгновенно сменившись мокрым кашлем.

— Вовремя, Посланница, — хрипит он, наконец подняв голову. Его глаза, глубоко утонувшие в черепе, сияют угрюмой победой. — Точность это похвально, даже для монстра. — Он указывает дрожащей, в пятнах от нездоровой печени, рукой на таймер. — Время идет. Тебе пора предоставить отчет. Стой там, монстр, прямо там, где стоишь, и давай закроем наш с тобою контракт, и тебя заодно.

Круг свежей, ещё воняющей желтой краски отмечает пол перед возвышением. Когда я ступаю внутрь, высокочастотный писк, на самой границе слышимости, наполняет комнату. Сразу же — тошнотворное покалывание по всему телу, куда сильнее, чем жалкий ручеёк, истекавший из истощенной защиты периметра. Шепотки Улья яростно шипят в моей голове, реагируя на невидимое нападение.

Эти излучатели не должны убить — отмечу правда, что их вовсе не следовало бы создавать. Они рассеивают магию пони, и причиняют тяжкое неудобство, но не убивают. Не должны убивать.

Но мое предвидение говорит совершенно иное. Согласно ему я буду мертва через несколько минут, даже если я прямо сейчас не чувствую жара.

Старик смотрит на меня, в его запавших глазах жестокое любопытство. Излучатели в консолях — его страховка. Моя диверсия вообще не коснулась этого помещения; здешние излучатели наверняка питались от отдельных промышленных конденсаторов — полностью заряженных и поджидавших только меня. Они достаточно сильны чтобы рассеять магию, но, кажется, не настолько сильны, чтобы испечь меня живьем. Однако я вижу: мне не суждено покинуть эту комнату. Как только я закончу свой доклад, моя жизнь утратит для него всякую ценность.

А вот моя боль — он хочет, чтобы мне было больно, когда я буду говорить. Он хочет меня сломить. Тень внутри меня кричит, молчаливый хор Злобы требует спустить тени с цепи, дать сорвать излучатели со стен, растерзать хрупкое человеческое тело на его троне. Я запрещаю им это, но тени охотно соглашаются защитить меня от жара, обернув коконом прохладной голодной тьмы. Дану намного древней, чем пони. Человеческие меры против их магии — ничто против чейнджлинга. Я заставляю шепотки молчать. Это приведет к взрыву бомбы. Я — Королева, и я вытерплю.

Кроме того, я намереваюсь рано или поздно отречься от Улья, а не принять его. Время темных удовольствий прошло.

— Не пытайся покинуть этот круг, жеребёнок, — хрипит он. — Не поможет. Камеры тебя запомнили. Лучи будут следовать за тобой.

Я встречаю взгляд старика, моя голова в безопасности от жара — он не хочет сварить мои мозги в голове, даже если бы мог, это я тоже ясно вижу в моём предвидении. Самое главное, что эта поблажка позволяет мне пользоваться предвидением, на котором строятся все мои планы.

Мой голос напряжен, это хрип, едва пробивающийся сквозь гул бомбы и вой излучателей, но каждое слово произнесено, без изъятий.

— Мой отчет, согласно нашему договору, — начинаю я, с трудом проталкивая слова сквозь сжатые зубы. — Я предприняла добросовестную попытку определить источник Песни. Она имеет не эквестрийское происхождение — я жду пока меня услышат и поймут, вижу неверие в его глазах. — Песнь — это психическое поле, неосознанно создаваемое пони Земли. Это коллективная травматическая реакция пони на после-Волновые войны. На гибель миллионов пони от ваших рук.

Жар, пока что ниже болевого порога, нарастает, но пока лишь в предвидении. Волна дурноты накатывает на меня. Солдаты неуютно ерзают. Рука старика сжимает подлокотник до белых костяшек.

— Ложь, — шипит он.

— Нет, — продолжаю я, дыша коротко и резко. — Это правда, которую вы отказывались видеть. Из нее следует вторая часть моего доклада: необходимые меры для прекращения Песни. — Я делаю судорожный вдох.  — Ты не сможешь выключить крик, старик. Ты только можешь унять боль, вызвавшую его, или же заставить замолчать кричащего. Чтобы прекратить Песнь, надо убрать источник травмы. Вытащить занозу из души нашего мира. Заноза — это вы, Истинные Люди. Высшие власти Эквестрии готовы связаться с вами по дипломатическим каналам и помочь в поиске решения.’

e. Посланница предоставит полный и достоверный отчёт о добытых сведениях и о своих действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении.

Я смотрю ему прямо в глаза, откровенно провоцируя его.

— Я предоставила отчет.

Старик смеется, сухим, трескучим звуком переходящим в кашель.

— Ты думаешь, я сорок восемь лет ждал мозгоправа? Я хочу тишины. Ты не принесла её мне, как я и подозревал. Теперь же, — очередной приступ сухого кашля сгибает его пополам, — Я добьюсь тишины по-своему.

Благодаря предвидению, я знаю что произойдет, уже в тот момент когда он произносит слово «мозгоправ».

То, что он задействует сейчас — это нечто большее, чем просто «грязная бомба», которая была лишь локальной угрозой, мелкой местью моему городу. Это отдельное, куда более масштабное «решение», истинный источник всей той колоссальной энергии, которую Дилан заметил пятнадцать минут назад.

Нагльфар.

Он не стал бы заходить так далеко, будь он хоть немного удовлетворен моим отчетом. Дай я ему тот ответ, который он хотел услышать, возможно, он ограничился бы подрывом одной лишь «грязной бомбы» из чистой злобы. А может, вообще ничего бы не взорвалось... но это, скорее всего, лишь пустые надежды, которые мне увидеть не дано. Мой дар никогда не показывает мне совершенно благополучных исходов, всегда завершая видения на бедах и несчастьях, что поджидают всех и каждого из нас.

И прямо сейчас, когда его самообладание окончательно рухнуло, я вижу Нагльфар во всем его ужасающем величии. Одну из семи моих оставшихся секунд я отчаянно жалею о том, что не могу вернуться в прошлое и изменить свои слова.

Шесть секунд это на самом деле много, когда за ними следует конец света и нужно отстроить план чтобы избежать его — и когда ты можешь видеть множество будущих одновременно. Память Эш Трейс охотно помогает мне, усиливая наш талант: это её шанс на искупление.

Это далеко не бесконечное время. Я нахожу решение, когда остается меньше секунды.

Мне нужно будет в последний раз поступить как чейнджлингу — и в ту же секунду перестать быть чейнджлингом. Я должна сказать несомненную правду, искусно добавив к ней несомненную ложь, чтобы люди в комнате поверили мне.

Это будет нелегко. Это мой единственный шанс.

Старик слишком умен для того, чтобы читать злодейский монолог. Но и я не собираюсь ждать его хода. Это не игра в шахматы; и никогда ею не была.

Прежде чем его нога дотягивается до скрытой кнопки, чтобы активировать абсолютное оружие, я отправляю достоверный образ будущего прямо в разум его  охранников и самого старика.

Реальность тускнеет, сменившись сотканным мною видением, видение накрывает не только три главных цели но, с падающей интенсивностью, других людей, до которых я могу достать. Они видят, вместе со мной, как невероятно мощный импульс специфических частот, рассчитанный холодным, сверхчеловеческим и абсолютно чуждым всему живому компьютером под Нова Кориа, разбегается от башен, сияющих холодным желтым светом, окутывая Землю до горизонта и дальше.

Это Нагльфар, оружие возмездия Истинных Людей. Он был бы пущен в дело сразу же после создания, если бы хоть один из их вожаков, имеющих доступ к активации, хоть сколько-нибудь доверял ИИ, разработавшим его.

Как только его запустят, сигнал полетит, усиленный другими машинами Нагльфара на других базах Истинных Людей, включающимися в ответ на основной сигнал. Везде где пройдет волна, магия немедленно рассеется, и пони замрут, искра их разума погаснет в тот же момент, потому что здешние пони никогда не были достаточно крупными чтобы поддерживать собственный разум без магии. Это, пока ещё, правда — о том, что будет.

Затем я распадаюсь на миллион частиц, пылающих подаренным Дану серебряно-зеленым огнем, и изгоняю из себя Улей, потому что как чейнджлинг я не могу лгать, но как пегас и королева Дарлингтона, я вынуждена; и я отвергаю свой Улей, и отсылаю его прочь, потому что мне нужно солгать, любой ценой, мне нужно вырваться из нерушимых оков честности; и Улей летит прямо к старику, потому что его ненависть в тысячу раз сильнее чем та, на которую я способна;

Я делаю усилие, и хотя клятва всё ещё держит меня, слабея с каждой секундой по мере того как тени Улья покидают меня навсегда и ножевая рана открывается вновь, и я смутно чувствую боль; но я пытаюсь преодолять клятву, которая запрещает мне лгать в словах и мыслях, но я всего лишь навожу видение; о том как разум всех людей и других млекопитающих тоже стирается, их мозг останавливает свой биоэлектрический танец через секунду после того как их касается голос Нагльфара; это не совсем правда, ледяные компьютеры Нова Кории не собираются уничтожать человечество сразу, эффект лишь повредит высшие функции мозга людей, их способность говорить, чувствовать, общаться, планировать и думать;

Но в основе своей это правда, со временем это очистит Землю для разумов иного поколения; я продолжаю плести видение, отклоняясь от точной правды, но прадивое в своей основе;

Секунды проходят в молчании, пока они наблюдают убитое человечество, заглядывают в пустые глаза детей, видят как разбиваются машины, потому что в них есть тела водителей, но нет разумов; невредимое с виду безжизненное тело овчарки, которая так дорога охраннику слева, Его зовут Майк Андерсон а её — Луна; тот что справа, Эдвард, видит как оседает его любимая сестра, прямо посреди телефонного разговора с её другом; и я продолжаю и продолжаю это видение;

И я слышу разрывающий уши грохот тяжелых карабинов, когда охранники очередями рязряжают их в грудь старика, и отростки теней Улья, окончательно разочарованные во мне, втекают в зияющие раны, заполняя их, поддерживая его разум ещё чуть-чуть, чтобы заражение продолжалось;

Мне хватает этого времени, чтобы метнуться к нему и вылить сразу оба оставшихся зелья, спешно откупорив их, прямо ему в глотку, через открытый рот, пока его охрана медленно приходит в себя. В то же время, мой прежний Улей, притянутый гораздо более подходящим хозяином и преданный мной, продолжает впитываться в старика, нуждаясь в новом носителе. Предвидение мутнеет, затуманенное плотной магией. Но мне не нужно предвидение или пояснение чтобы представить, чем Улей может стать, получив такого носителя.

Я лелею отчаянную надежду, что два зелья очистят его душу, как Твайлайт Спаркл объяснила мне. Что Улей сгорит в пламени трансформации — если же нет, я только что создала для себя одну проблему.

Охранники глядят на окровавленные останки их лидера, карабины дымятся в руках, на лицах опустошающий ужас. Но старик не мертв. Отростки теней, влитые мной в него, поддерживают его растерзанное тело в гротескной пародии на жизнь. Его глаза, широко раскрытые, невидящие, смотрят в потолок, пока два флакона Эквестрийской магии разливаются внутри него.

Я вижу, что случится с охранниками через несколько секунд — это уже начало происходить, их кожа краснеет и идет волдырями, рты медленно открываются от неожиданной боли —

Я не могу дать им умереть. Я ясно вижу, что оба они хорошие люди. Да даже если нет, не мне судить. Я пытаюсь прыгнуть, но крылья висят мертвым грузом: излучатели разрывают в клочья саму магию, которая должна удерживать меня в воздухе. С хриплым криком чистейшего отчаяния я заставляю мышцы делать то, что больше не под силу магии — я яростно бью крыльями, совершая неуклюжие движения, словно пытаюсь плыть сквозь жидкий бетон. Мне удаётся рвануться вверх; мой полет — это разбалансированное зависание, мучительно тянущее жилы в основании позвоночника. Я поднимаюсь вопреки всем законам физики, на одном лишь чистом упрямстве.

Я взмываю ровно настолько, чтобы сбить идеальную наводку излучателей, делаю мощный взмах крыльями и посылаю вперед сфокусированный поток воздуха — миниатюрный шторм, который врезается в обоих солдат Это грубый толчок, не аккуратная эвакуация, я отправляю их кувыркаться по полированному каменному полу к коридору выхода.

— Бегите! — приказываю я и они повинуются. С тенями или без, я Королева.

Я вновь гляжу на старика.

Трансформация начинается с отвратительных подергиваний, намного быстрее чем это было с Эдвардсами. Фиолетовый свет вырывается из ран, но немедленно удушается извивающимися жилами абсолютной черноты. Звук вырывается из глотки старика: он кричит, будто раздираемый на части, в общем-то, так оно и есть. Шепотки улья больше не в моей голове; они в комнате, хор, шипящий из его агонизирующего тела на возвышении, звук чистой злобы.

Это война за его душу в самом процессе создания души. Зелье борется за то, чтобы созидать, чтобы слепить ему гармоничную новую форму, а Улей старается осквернить, исказить, поглотить. Плоть раздувается и лопается, копыто, покрытое блестящим черным кератином вырывается из рукава его рубашки, высыхает и трескается с ужасающей скоростью, из трещин сочатся тени. Рог, зазубренный и красный,с мокрым хрустом пробивается из черепа, но он треснут, деформирован, и сочится той же маслянистой тьмой. На бедре кожа вздувается пузырями и лопается, открывая Метку: выжженный символ разбитой шестерни, сочащейся тенями.

Я гляжу, парализованная этим отвратительным и завораживающим зрелищем. Улей, мой Улей нашел другого, лучшего носителя. Улей теперь насыщается им — целой жизнью прожитой в ненависти, десятилетиями его злобы. Вопли старика становятся мокрым, задушенным хрипом, когда его человеческие легкие растворяются, но шепотки становятся только громче, триумфальный гимн новому королю, коронуемогу в агонии.

Таймер на стене показывает 00:11:42. Зрелище ужасно, но бомба — вот реальная угроза. Мне нужно двигаться. Жар микроволновых излучателей теперь чувствуется, уже не просто предупреждением из моего будущего. Мир плывет по краям, но я удерживаю взгляд на консоли перед человеком, который сейчас умирает и перерождается.

Я хромаю на возвышение, когда существо в кресле скручивает последняя жестокая судорога. Голова склоняется набок, его глаза, светящиеся красным, фиксируются на мне. Шепотки замолкают. Целый удар сердца в комнате только гул бомбы и этот взгляд. Предупрежденная предвидением, я уклоняюсь влево, прежде чем его рог выстреливает в меня потоком кипящей тьмы; вместо меня он пробивает дисплей консоли. Я существую сразу в дюжинах будущих, которые стремятся обрушиться на меня и стать моим настоящим, и в слишком многих из них я умираю.

Бесформенное существо на возвышении испускает захлебывающийся бульканием вопль: одновременно предсмертный хрип и вопль рождения. Оно падает вперед и волна некротической энергии, цвета глубокой раны, вновь слетает с его искореженного рога, нацеленная в меня.

Я отклоняюсь, вовсе не грациозно; просто бросив себя в сторону. Жестко приземляюсь на холодный каменный пол, больно поранив плечо. Вспышка черной энергии минует меня и попадает в консоли за местом где я стояла, превратив их в комок испускающего горящие искры пластика и металла.

Существо на возвышении вопит снова, его рог собирает очередной заряд черной энергии. Излучатели воют, отслеживая мои движения и жар возвращается. Это более срочная угроза; я не могу уклоняться вечно. Я снова взмахиваю крыльями, на этот раз не на солдат, но на саму комнату. С криком боли и ярости и бросаю себя в воздух по спирали. Циклон разлетается в стороны, срывает панели с консолей, наполнив воздух искрами. Спрятанные излучатели, теперь видимые, срывает с креплений силой бури. Они искрят и гаснут, давящий жар моментально исчезает.

Я забираюсь обратно на возвышение, копыта скользят по окровавленному камню. Нахожу контрольную панель, игнорирую разбитый главный экран, сосредоточившись на цифровой клавиатуре. Мое предвидение, питаемое отчаянием и полной, впервые использованной на полную мощь силой Эш Трейс, расходится широким спектром. Прожив дюжину собственных мучительных смертей, я обнаруживаю шестизначный код, и фокусирую свое видение на повторяющихся узорах и цифрах вида день-год-месяц.

Я не веду счета, но почти уверена что угадываю 120461 ещё до третьей сотни моих несбывшихся трупов.

Низкий гул энергии не стихает: Нагльфар всё ещё наготове, но красные цифры на таймере замирают на 00:09:03 прежде чем мигнуть, сменившись постоянным, успокаивающим зеленым.

Я остаюсь в комнате, пронзенной по крайней мере четырьмя зелеными лучами, каждый из которых едва не срезает мою шерсть, и я очень сильно не одна. Я оборачиваюсь к существу, чье превращение завершено.

Он стоит передо мной, больше не бесформенная масса, твердое, определенное в своих очертаниях существо. В форме пони, со светло-серой шерстью, рог — перекрученый обломок красного камня, глаза горят рубиново-красным. Шепотки Улья в комнате не слышны, видимо, теперь они шепчут внутри монстра. Он глядит на меня и в этом взгляде я не вижу ни следа старика, только внутреннее осознание, что да, когда-то был такой. Его сияние ярче чем у любого эквестрийца, которого я когда-либо видела, кроме разве что Пинки Пай, Твайлайт Спаркл и возможно, Флаттершай.

Но он больше не стреляет в меня. Это сюрприз.

Я не могу бежать, он реактивирует или грязную бомбу, или «Нагльфар». Просто на всякий случай, я отправляю ледяное лезвие начисто срезать провод с напольной кнопки. Это не внушает мне оптимизма — я хорошо помню, на что способны тени.

Я стою начеку, вглядываясь в тени и ожидая что они вот-вот пошевелятся.

И не вижу этого. Только серый единорог смотрит на меня, молча, ничего не говоря.

Что ж, значит сейчас мне предстоит всего лишь победить тень древнего бога, и надежда моя только на двойную дозу Эквестрии, что я влила в глотку старику, рассчитывая, что в нём осталось хоть что-то хорошее.

## Глава 25: Протокол «Предательство»

— Наконец-то тишина, — произносит он.

Как по мне, тут нет никакой тишины: Нагльфар всё так же гудит из-под земли, но я понимаю, о чём говорит мой враг. Тон его одновременно резок и спокоен, голос высок, почти мелодичен. Единорог неспешно сходит с возвышения, ступая на каменный пол совершенно беззвучно. — Я должен поблагодарить тебя, Посланница. Впервые за сорок восемь лет этот шум прекратился.

Я стою у разбитых консолей, всё ещё начеку, и слушаю. Он говорит со мной. Это уже что-то.

Единорог смотрит на меня и медленно моргает. —  Шёпоты, которые жили в тебе… стали куда разговорчивей, получив во мне более радушного хозяина. Они хотят, чтобы кто-то их понимал, и хотят этого ещё больше после того, как ты предала их. Они говорят очень ясно, Роуэн Эшворт. Они рассказали мне всё. Что ты солгала мне. Я знаю об истинном предназначении Нагльфара. Что он должен был покончить с  пони, но при этом лоботомировать человечество. На самом деле, Роуэн, ты должна понимать: я теперь знаю всё, что знаешь ты.

Задним числом я понимаю, насколько очевидно то, что он говорит. Беспомощность накатывает на меня, затем отступает. Я справлюсь. Так или иначе.

Единорог почему-то пока не нападает. Так и стоит там, роняя слова, обдуманно, неспешно.

— Ты, конечно же, можешь бежать, — спокойно продолжает он. — Вероятно, тебе хватит сил вырваться из моей крепости. Возможно даже из страны. Или ты можешь остаться и сразиться со мной. Люди на этой базе понесут потери, потому что я не стану сдерживать свою магию. Мне потребуется какое-то время, чтобы понять, как переиграть твоё предвидение — но у меня уже есть идея. Ты ведь навела мороки на Марию, на меня и охранников, да? Интересно, как будет работать твое предвидение если ты сама окажешься в таком мороке?

Я… по правде говоря, не знаю. И сильно сомневаюсь, что хочу проверить на практике.

Он кивает; конечно, он чувствует мой внезапный страх.

— Так что у тебя выбор: дерись или беги. Но, если ты сбежишь, я сделаю вывод, что твое видение было только уловкой чтобы спасти твой народ, и тогда я запущу Нагльфар. Напрямую замкну ключевую схему. Мне это легко. Мне — теперешнему. Это всё ещё будет меньшим из двух зол. Нагльфар пощадит хотя бы некоторых людей вне досягаемости сигнала, и нам этого хватит, чтобы возродиться.

Серый гигант отводит глаза от меня, скользнув взглядом по своему боку, к его Метке: шестерне, истекающей тенями. Гримаса ненависти искажает его лицо. — Видишь? То, на войну с чем я истратил свою жизнь. Я солдат. И мой долг — защищать родину, человечество, а не оставить им мир мычащих и слюнявых животных. И уж точно не становиться животным самому. — Вы навязали мне это, мисс Эшворт. Точно так же, как Волна навязала это моей девочке. Клэр. Я называл вам её имя тогда, в своём кабинете? Я уже и не помню — я рассказывал это столько раз, новобранцам, зеркалам, что все эти разы стёрлись и слились воедино.

Я хмурю брови. Моргаю. Слушаю — с ясным дежавю, то, что уже было сказано, и то, что ещё будет, сливается воедино.

— Когда случилась Волна, Клэр, она… стала другой. Она не просто стала… пони. Её разум стал другим. То существо, которое говорило мне что оно Клэр... оно смотрело на меня этими большими глазами, оно говорило, что можем быть счастливы. Но она смотрела на меня не как женщина смотрит на мужчину, которого любит. Она смотрела с жалостью. А через несколько месяцев, когда оказалось что я слишком грубый для её новой, чистой души... она исчезла. Ускакала, чтобы присоединиться к табуну.

Он делает шаг ко мне, его рубиновый взгляд прожигает меня насквозь.

— И с тех пор, с того самого дня, эта проклятая Песнь звенит в голове. Каждый час, каждый день. “Мы друзья. Будь добрее. Люби нас.” Ты думаешь, я был жесток просто так? Эта Песнь — паразит, жеребенок. Она пытается переписать, изменить мою скорбь. Чтобы я улыбался, чтобы забыл, как магия убила женщину, которую я любил, подсунув вместо нее ярко раскрашенную подделку. Жестокость была мне броней. Каждый раз, когда я нажимал на спусковой крючок, каждый раз когда делал на прикладе зарубку, я совершал акт неповиновения. Это был единственный способ заткнуть этот шум, доказать себе что я — всё ещё я

Я гляжу на него, широко раскрыв глаза. Я не могу не чувствоватьслабой, глупой но все же, жалости к чудовищу. Я шмыгаю носом.

Но по телу пробегает озноб. Если он считает, что его реальность под гнётом Песни была бы ложью, то что тогда моя реальность? Теперь я знаю историю Эш Трейс, но всей шкурой чувствую груз того, что до сих пор скрыто. Даже мысль о втором имени моей матери — Синдер Хармони — как слепое пятно в сознании; это воспоминание, которое кто-то тщательно загладил и спрятал там, куда мне не дотянуться. Сколько еще тайн зарыто под половицами моей жизни? Прочен ли фундамент моего дома, или это тоже очередная искусно выстроенная ложь?

Следует легкое движение воздуха, и я смотрю чуть глубже.

Он, несомненно, силен. Его сияние ярко; оно омывает меня волнами чего-то, что ощущается как багряный цвет. Я не вижу цвет глазами, и всё же это видение неизбежно возникает само, так же точно феникс говорил со мной чуть больше недели — и целую вечность назад.

Но в этот раз я склоняюсь к сиянию поближе. Я хочу знать больше.

Сначала я вижу все шрамы убийств, десятилетия бесплодного крестового похода. Двойная доза зелье выжгла из него всю злобу; но остался холодный каменный фундамент его личности — его принципы, по которым он должен сражаться со мной, потому что я — враждебный пришелец, как в книгах, которые он читал, когда формировался какличность. Воспоминания о том, кем он был, пока не видны, их явно защищает и Улей, и его собственная ярость — он выстроил свое самоопределение на том, чтобы остаться человеком вопреки всему.

Меня бьет дрожь от отвращения — оно такое густое, что меня по-настоящему мутит; кажется, я вязну в окаменевшей грязи его былой ненависти. В его памяти я вижу невинные лица сквозь линзу прицела. Я чувствую фантомную отдачу «Ли-Энфилда» в плечо, которое с каждым убийством становилось всё жестче. Каждый выстрел заглушал Песнь до полной, благословенной тишины — но так ненадолго. Но я должна знать, что произошло на самом деле. Я не могу отвести взгляда, потому что смотрю не глазами.

Я должна узнать, что произошло у них с Клэр.

Он меньше чем Твайлайт Спаркл или Пинки Пай, не такой всепоглощающий как Флаттершай, но он тоже сияет; Я проникаю глубже, продавливая слои ненависти, дальше в прошлое, теперь я знаю его имя, русское происхождение его предков, яростную гордость за место своего рождения — Скрэнтон, Пенсильвания.

Сквозь красноту, я улавливаю слабый образ того, кем он был: молодым человеком, с яркими глазами, чуть за двадцать, пересекающим Атлантику с сердцем полным нерастраченных надежд, жаждущим найти свой путь в жизни, за десяток лет до того как небо разорвет Волна.

След этого человека ещё тут, глубоко погребенный под слоем облегчения что Песнь больше не мучает его. Он не был чудовищем, когда всё началось, но что превратило его в старика? Конечно, между ним и стариком была целая цепь поступков и решений, и всё же я ищу семя — первое пятнышко тьмы, которое важнее всего. И не только ради Клэр.

Я продолжаю смотреть, откровение длится одну болезненную секунду: у него нет защиты от собственной магии, нет опыта подавления духовного зрения. История его жизни невыносимо отвратительна, но я упорна. Я знаю, что ищу в этой багровой волне — черный жемчуг, погребенный на самом дне, правду, которую я должна увидеть.

Тени наползают чтобы скрыть это, но медленно, слишком медленно; среди прочего, теперь я знаю, я нашла ту память, которую он пытался похоронить под слоями ненависти. Я узнаю ответ на оба моих вопроса — в одну ослепительную секунду.

Я гляжу на него и холодный ужас омывает меня.

— Ты лжёшь, — шепчу я.

Он застывает.

— Что?

— Ты сам предупреждал меня в своём кабинете, — говорю я. — «Сложно поймать себя на лжи, когда веришь в собственное дерьмо».

Я возвращаю ему его же слова в точности, вплоть до акцента.

— Вот почему тогда я не уловила лжи. Ты перестал лгать о ней десятки лет назад. Ты просто сделал из этого свою правду.

— Она не бросала тебя, — говорю я, новое знание пылает ярчайшим красным внутри моей головы. — Она не ушла. Она говорила с тобой. Она держала тебя передними ногами, умоляла заглянуть за мех и магию, увидеть женщину, которую ты любил.

Я делаю шаг вперед, мой голос дрожит от отвращения, которое я больше не могу и не буду сдерживать.

— Ты не мог вынести этого. Не мог вынести то, что она стала другой. Первая зарубка на прикладе твоей Ли-Энфилд, та зарубка, которую ты заглаживал большим пальцем все эти годы... Это не был какой-то безымянный пони-разведчик, так ведь? И тебе стало... хорошо. Ты ощутил покой, ненадолго, пока тебе не стало намного, намного хуже.

На секунду, я вижу: серый единорог ранен моими словами. Образ стойкого солдата дал трещину, за которой виден испуганный, виноватый человек. Но трещина мгновенно зарастает.

— Это был монстр, укравший её память! — огрызается единорог, его голос отражается эхом от стерильных металлических стоек. — Когда я спускал курок, я понимал что сделала эта магия на самом деле. Я освободил её! Я потратил полвека на то чтобы её смерть не стала напрасной. Я построил эту крепость ради этого!

Он яростно глядит на консоли, тяжело дыша. — Не смей судить меня, монстр. Я сделал тяжкий выбор.

Я вижу как его гнев на минуту гаснет. Как ненависть... спадает. Человек внутри уже почти согласен принять вину, неправоту, грех.

Почти.

Он зажмуривается, его челюсть дрожит. Когда он открывает глаза, рубиновый свет в них становится холоднее — он словно отчаянно пытается затянуть льдом ту трещину, которую я только что пробила.

— Моё прошлое не меняет задачу, — говорит он, и его голос переходит на резкий, натянутый шёпот. — И у меня есть свой собственный финальный отчёт, Посланница. Лично, от меня — тебе.

В слабом свете, проникающемиз коридора, он делает ещё один шаг ко мне.

— Те, в Нова Кории, что создали для нас Нагльфар… Они нам не друзья. Они вручили нам оружие, но им нельзя верить. В этом ты в самом деле меня убедила. Допустим, я верю в правду, скрытую за твоей ложью. Допустим, это не две лжи, наложенные одна на другую. Шепоты говорят мне именно так. Они напуганы. Они не уверены, смогут ли это пережить. Поэтому сейчас мы активируем Протокол Предательства. Вместе. Убедимся что Нагльфар никогда не будет запущен. Человеком… или чем-то ещё. С твоим предвидением ты можешь убедиться что Протокол создан именно для этого.

Я передёргиваюсь. Конечно же, я знаю что он скажет потом, и он знает, что я знаю. Я киваю, не только побуждая его говорить дальше, но и в знак согласия.

— А затем, — говорит он, его голос опускается до низкого, мрачного тона, — вместо того чтобы устраивать долгую битву, которая сравняет с землей твой любимый город, ты встанешь неподвижно. И позволишь покончить с тобой. Уж это я с тебя получу. — Он видит вопрос в моих глазах и отвечает прежде, чем я успеваю спросить. — Это мое решение, как солдата. Ты была достойным противником. Ты превзошла меня. Я дам тебе почетную смерть. А сам получу удовлетворение, зная что выполнил свою последнюю миссию. Если ты откажешься раньше, чем мы покончим с Нагльфаром, — добавляет он, голосом лишенным эмоций, — тогда мне ничего не останется, кроме как решить что твое видение всё-таки было ложью, а мое изначальное решение верным. Тогда я запущу Нагльфар. Моя жизнь бесполезна в таком… виде. Если же ты откажешься после, тебе придется сражаться со мной в замкнутом пространстве. Ты не сможешь телепортироваться — а я теперь могу, благодаря твоему подарку — и рано или поздно я одолею тебя.

В его голосе окончательный приговор. Мой ум несется вскачь, предвидение показывает мне дюжину вариантов, чем это может закончится, и ни в одном из них я не выхожу из крепости живой. Но смерть — не вариант. Нельзя оставлять мой город, моих друзей, мою семью в его тени.

Мне нужно время. И чудо.

— Решение солдата, — эхом отзываюсь я, неожиданно ровным голосом. — Тогда я, как тоже солдат, требую последней почести. — я встречаю его рубиновый взгляд не вздрогнув. — Прежде чем мы продолжим, я прошу разрешения написать прощальное письмо, моим родителям.

Что-то — удивление? подозрение? Наверное, то и другое — появляется в выражении его лица. Долгие мгновения он просто смотрит на меня. — Сентиментальный жест. Я полагал, ты теперь выше этого.

— Я всё ещё их дочь — отвечаю я просто.

— Хорошо, — заключает он, в его голосе снова намек на его старую, усталую злобу, — но ты будешь писать прямо здесь. И будешь зачитывать вслух каждое слово, пока пишешь. Одна неверная фраза, один намек на кодовое сообщение, и не будет ни письма, ни снисхождения, ни пощады.

— Согласна.

Я открываю сумку, которая всё ещё шипит после одного из его недавних ударов. Мои движения медленны и нарочиты. Из ножевой раны мерно сочится кровь — Улья больше нет, некому стянуть края, ничто её не сдерживает, и мы с Митчем обеспечили крови предостаточно веских причин пожелать мне всего наилучшего.

Я чувствую, будто теряю связь с миром — словно наблюдаю за собственным телом откуда-то сверху. Из сумки я достаю единственный чистый лист бумаги, от которого едва слышно веет ароматом спелых яблок.

Моё сердце на мгновение замирает. Я не положила в сумку  карандаш, он остался в моей комнате. Это не страшно, я могу опросить у Митча... стоп, он называл мне своё имя? Нет, ещё нет. Он скажет мне его, когда соберется меня казнить. Но сейчас мне надо подумать.

Я рысью подбегаю к своей шляпе, молча лежащей у двери. Поднимаю её и слегка обтираю край. Снова отыскиваю внутри себя слабую надежду — что-нибудь, что угодно? Переворачиваю шляпу и из её непроницаемой глубины, к моему искреннему немому удивлению, выпадает на пол простая самопишущая ручка.

Что ж, это знак. Надеваю шляпу обратно.

Единорог глядит  на меня, наклонив голову. — Реквизит для прощального фокуса, — негромко замечает он.

Я устраиваюсь на полу возле стола, положив бумагу перед собой, ручку осторожно сжимаю в зубах. Делаю глубокий вдох, остро ощутив на языке вкус чернил.

Склоняюсь над бумагой, движение перетягивает мою гриву вперед. Прикрываю горло прядью гривы.

Осталось только начать и закончить письмо.

Я поочередно проговариваю текст вслух и записываю. Иначе это унизительно. Дорогие мама и папа. Если вы это читаете, знайте, что я добралась до крепости, но не смогла вернуться оттуда живой. начинаю я, мой голос слегка отдается эхом в разрушенной комнате управления. В первый раз — а скорее всего, и в последний — я пишу собственный некролог.

Мне жаль, что всё так закончилось. Пожалуйста, знайте, что я люблю вас больше, чем можно выразить словами. Я пишу это, потому что встретила здесь пони, который нуждается в моей помощи. Он напоминает мне тебя, мама. Такой же сильный, такой же уверенный в том, что знает, что нужно миру. Всегда сражавшийся за свои идеи и веривший что это правильно’

Делаю паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Серый единорог глядит на меня с непроницаемым выражением лица.

Я встряхиваю ручку, шарик слегка царапает по бумаге.

Пожалуйста, передайте моим друзьям, что я помнила о них. Скажите Дилану как мне жаль, что я не смогу отплатить за его доброту. Скажите Хэйзу, что я знала, что он любил меня, и как радостно мне было от этого. Скажите, мне жаль, что напугала его. Скажите Полу, я надеюсь он найдет нового пони себе в друзья. Я ушла сюда одна, слишком мало полагаясь на друзей, и это закончилось тем чем закончилось. Прости меня, мама.

Мой голос ломается на последних словах, в нем искренняя дрожь печали и страха. Я позволяю слезе упасть, расплывшись на странице. Это не игра. Часть меня в самом деле прощается.

Мне пора. Не грустите слишком долго. Я буду смотреть на вас со звезд. Со всей моей любовью, всегда, Роуэн.

Я заканчиваю последнее слово и ручка выпадает у меня изо рта с тихим стуком. Серый единорог слегка кивает, жестом угрюмого принятия.

Он приближается ко мне, и рассматривает бумагу. Опускает голову, чтобы понюхать её. — Я чую тут магию, жеребенок? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я чистую правду. — оно переживет большинство обычных случайностей, таких как дождь или пламя.

Он долго глядит на меня, но я не подаюсь. Он позволяет мне подобрать письмо и положить его обратно в сумку.

— Трогательно, — говорит он. — Я постараюсь, чтобы оно пережило мою магию, подберу его с твоего тела и доставлю, куда положено. Теперь, давай закончим с этим.

Он поворачивается и ведёт меня из разрушенного командного центра дальше в крепость, затем мы спускаемся вниз, в глубину. Он возвышается надо мной. Я теперь взрослая пони, но зелья дали ему эквестрийское тело. Мы спускаемся ещё на несколько пролетов, воздух здесь  холодней и чище. Мы входим в помещение, которое похоже не столько на военный бункер сколько на стерильную серверную ферму. Стойки гудящих машин огибают стены, их мерцающие огни отражаются в полу из нержавейки. Глубокий гул Нагльфара здесь чувствуется всем телом, им пронизано всё строение.

В центре комнаты, отдельно друг от друга и от других стоек, стоят две одинаковые консоли. Очень простого дизайна — просто серые металлические коробки с интегрированными клавиатурами и монохромными экранами, на них строки зелёного текста.

Он запирает дверь изнутри на кодовый замок. В принципе, я могу прорваться и сквозь это тоже. Я только немного устала умирать, но эта мысль немного улучшает мое настроение. Осилю ли я ещё один веер пророчеств? На самом деле, уже чувствую странное опустошение, будущее расплывчато в моей голове. Эш Трейс всё ещё со мной, поддерживает меня; но я чувствую — она тоже устала. Или, может быть, это лишь мозг дает мне понять, что я достигла предела.

— Архитекторы Молчания из Нова Кориа — не люди. Они никогда не были людьми, несмотря на все наши усилия научить их нашей этике и морали, — произносит серый единорог, его голос звучит плоско в этом стерильном пространстве. — В лучшем случае, они научились их имитировать. Они предложили нам свою помощь, но в качестве меры предосторожности мы добавили эту систему. Протокол требует одновременного ввода двух командных последовательностей с двух различных терминалов. Кнопка мертвеца для кнопки мертвеца.

Он указывает копытом на консоли. — Одна тебе, одна мне. Вводим код авторизации, затем команду полного отключения. Последнюю кнопку мы должны нажать одновременно. Если система обнаружит любое отклонение, она заблокируется навсегда.

Я занимаю место за левой консолью,  стальной пол холодит копыта. Экран передо мной — стена текста, на языке, которого я не понимаю, но единственный мигающий курсор предлагает ввод. Перо в моей гриве кажется пульсирует слабым, успокаивающим теплом.

— Код авторизации 2-4-6-0-1, говорит единорог, — Хорошее воспоминание. До Волны. Вводи, сейчас.

Я очень осторожно набираю цифры — эти клавиши не предназначены для копыт, и всё же, одна за другой мягко они щелкают под ногой. Мой враг использует черный отросток тени, чтобы проделать то же самое, ему легче. Экран очищается, выдав подсказку: ОЖИДАЮ КОМАНДЫ.

— Последняя команда, —  говорит он, — это «Гьяллахорн».  Г-МЯГКИЙ ЗНАК-Я-Л-Л-А-Х-О-Р-Н. Не вздумай опечататься, жеребенок. Точка на конце. Рог, который возвестит о конце света. Подходяще, не правда ли? — Он медленно набирает слово маленькими щупальцами Улья. На этот раз я действую языком, чувствуя каждый удар моего испуганного сердца. Самый важный диктант в моей жизни. Вероятно, и в истории человечества. Мой экран копирует его экран: КОМАНДА РАСПОЗНАНА. ОЖИДАЮ СИНХРОННЫЙ ЗАПУСК.

Внизу, на клавиатуре, большая, отдельно стоящая кнопка начинает мягко мигать красным. Кнопка подписана ИСПОЛН.

Перо медленно, ритмично пульсирует бежевым светом, бросая отсвет на клавиатуру.

— По моей команде, Посланница, — говорит серый единорог, его рубиновые глаза неотрывны от экрана. Он поднимает копыто. — Ради мира, который у тебя нет права унаследовать.

— Ради мира, который ты пытался отравить. — возражаю я мягко.

Он отвечает слабой, невеселой улыбкой. — Три… Два… Один… Давай.

Мы ударяем по кнопкам одновременно. Целый удар сердца не происходит как будто ничего. Затем все огоньки на всех серверный стойках одновременно мигают красным. Звучит сирена, одинокий, разрывающий уши крик, который обрывается так же внезапно как начался.

Затем тишина. Настоящая, такая желанная тишина.

Глубокий, утробный гул Машины Нагльфара стихает. Серверы гаснут, вместо мерцающих огней — темнота. Экраны консолей выдают последнее сообщение простым зеленым текстом:

ОТКЛЮЧЕНИЕ НАГЛЬФАР. УНИЧТОЖЕНИЕ ДАННЫХ.

В подтверждение этому, через несколько секунд в комнате отовсюду раздается резкий, негромкий треск и экраны гаснут. Яростный свет мерцает из всех отверстий серверных стоек. За несколько секунд температура в тысячи градусов превращает электронику внутри в жидкие лужи светящегося расплава.

Молчаливый посреди шипения остывающего металла, теперь уже просто металла, свободного от своего предназначения, серый единорог поворачивает лицо ко мне. Теперь — обещанный с меня долг.

Я встречаю его взгляд и мой ум пускается вскачь. Мой план, написанный между строк моего прощального письма, на чистом отчаянии, требует последней детали, и ещё несколько секунд задержки. Тишина звенит, как натянутый провод. В его рубиновых глазах нет больше злобы, только усталость. Солдат, чья война окончена, и я — его последнее незавершенное дело.

— Последнее слово, Посланница? — спрашивает он мягким, почти ласковым голосом. В его сиянии я чувствую доверительную, уважительную искренность. — Ещё одно письмо, может быть?

Он оглядывается назад, на свою Метку: истекающую тенями шестерню, выжженную на шерсти, прежде чем повернуться назад ко мне.

— Как-то неправильно заканчивать это, не представившись. Я — Митч Марченкофф. — говорит он то, что я уже и так знаю из его сияния. Его рубиновые глаза слегка прищуриваются. Следовало бы назвать и мое звание, но… — Он останавливается и слова застревают у него в глотке. — Скажем так, оно более ничего не значит. Как и всё, что осталось от меня.

— Роуэн Эшворт, приятно познакомиться, Митч. У меня остался один последний вопрос, — говорю я, мой голос звучит на редкость ровно. — Ты только что спас человечество от его собственного оружия. Песнь наконец-то умолкла в твоей голове. Так скажи мне правду... ты действительно солдат, защищающий свой народ? Или ты просто настолько привык к ненависти, что уже не знаешь, кто ты такой без врага?

Он напрягается. Повисает долгая, тяжелая тишина, а затем он издает резкий выдох.

— Ты — воплощение той самой магии, которая погубила мой мир. Ты разделалась с моими солдатами с поразительной эффективностью. Мне не нужна ненависть, чтобы знать, как уходить с оставляемого поля боя. — Он вскидывает голову, и его рубиновые глаза сужаются. — Моя миссия не должна быть закончена до самой окончательной победы, но я умею смотреть в лицо реальности. Я могу признать своё поражение на этой земле сейчас — на моих условиях, поскольку «Истинные люди» всё ещё в силе, и мы — не капитулируем. Конечно, ты не король, чтобы ставить тебе мат, но вполне достойна называться Королевой. — он кивает мне в легчайшем поклоне. — Серьёзная угроза человечеству, которую я могу и должен устранить. И этого, если честно, вполне достаточно.

Он делает шаг в мою сторону и воздух вокруг него начинает трещать. Улей внутри него, лишенный своего заслуженного пира и новой цели, бурлит мрачным, хищным голодом. Отросток тени, темней чем неосвещенные серверы, обертывается вокруг его копыта.

— Ты прав, — говорю я спешно, надеясь замедлить его. — Я — угроза. Но не для тебя. — Я принимаю его взгляд, пытаясь излучать искренность — тени всё равно расскажут ему, что я на самом деле чувствую. — Ты был солдатом. У тебя была цель. Какая теперь твоя цель? Быть чудовищем в мире в котором для тебя нет места? Быть тюремщиком для роя шепотков которые тебя рано или поздно поглотят?

Я вижу сомнение, трещину в его уверенности. Мое предвидение отчаянно работает, удерживая меня над бездной, каждое слово я выбираю среди дюжин других, менее успешных вариантов.

— Есть другой путь, — настаиваю я, слова путаются. — Шепотки рассказали тебе всё, верно? Они рассказали тебе про Дану. Про нашу сделку. Про исцеление которого она ищет. Есть место для тебя, там твое предназначение, не как оружия, но как дипломата, моста меж цивилизаций. Новый вид чейнджлинга: тот, кто понимает обе стороны.

— Я лучше сгнию, — выплёвывает Митч, и его губы кривятся в отвращении. Но огонь в его глазах меркнет. Он так, так сильно устал.

— Смогла бы Клэр, та Клэр, что ты знал, не пони... принять это? — cпрашиваю я, зная что проворачиваю этим нож в его груди; нож, который он сам мне и дал. Это необходимо. Я сделаю что угодно чтобы выжить — и спасти его. — Или скорее она увидела бы в тебе чудовище, которым ты стал?

Он ничего не отвечает, только ворчит — издаёт тихий, низкий, бессловесный рокот. В его сиянии я вижу солдата без войны; того, кто так и не дезертировал, даже когда его Император вынес свой вердикт. Столь достойный уважения, но в то же время столь потерянный в мире, который уже ушёл вперёд. Я вижу застывшее, совершенное воспоминание о любви — преданной, но сохранённой навсегда; и оно говорит с ним.

И в момент промедления, реальность проламывается.

Сияющий вихрь возникает в стерильном воздухе серверной за спиной единорога со звуком, будто ущипнули струну арфы. Круг чистого золотого света ширится, превращаясь в идеальный портал, из которого течет запах спелых яблок и летнего сена, сквозь золотое сияние ясно видна обстановка знакомой библиотеки. Шесть фигур выходят из нее, окруженные раскаленным сиянием.

Во главе их Твайлайт Спаркл, уже не ученый, а командир, её рог сияет фиолетовым. На голове золотая тиара, держащая шестиконечную звезду, пульсирующую внутренним огнем. Сбоку Пинки Пай, и на странную секунду мне кажется, она в двух местах одновременно — одна прыгучий взрыв розовой энергии, вторая неподвижная, чей взгляд остр и холоден как обсидиан. Секундой позже остается только вторая, та что вела меня к Эш Трейс два дня назад. Я вижу Рарити, женственную белую единорожку с вечеринки в Понивилле, её фигура озарена ровным белым сиянием самоцветного ожерелья. И Флаттершай, её мягкое присутствие резко контрастирует с холодной сталью комнаты, медальон в виде розовой бабочки мягко сияет у нее на шее.

Двух других я не знаю по имени. Голубая пегаска, с красной молнией не шее, оставляющая в воздухе легкий радужный след — она мечется, мерцает в своём нетерпении. И земнопони цвета спелого апельсина, в фермерской шляпе. На спине она несет коробку высоких светящихся розовых кристаллов.

Митч оборачивается и его лицо перекашивается в оскале. Вспышка некротической энергии вырывается из рога, но рассеивается, не причинив никому вреда, о шестиугольный фиолетовый щит, призванный Твайлайт Спаркл.

— Твое время прошло, — говорит Твайлайт. Она закрывает глаза. Когда она открывает их снова, в них ничего кроме обжигающего белого света, но по её сиянию я вижу что она полностью сосредоточена на единороге.

Шесть пони формируют круг с серым единорогом в центре. Их ожерелья и тиара Твайлайт пылают единым мощным светом. Воздух гудит. Столб вихрящегося, радужного света уходит дугой к потолку и падает вниз, полностью окутав серого единорога.

Он кричит, корчась в агонии. Я смотрю, загипнотизированная, как маслянистые черные отростки Улья физически отрываются от его тела. Они извиваются и сливаются в воздухе, кричащий вихрь чистой злобы, сражающейся против света. Радужная энергия ожерелий пылает неугасимо, выжигая тьму, разрывая её на куски, расплетая нити ненависти, придающие ей форму.

Улей — эта вечно свежая разумная рана, оторван от носителя и панически пытается выжить. Он древен, могуществен, и очень, очень напуган. Я чувствую его боль, отражение той агонии что я чувствовала в своем кошмаре — ужас стираемого заживо. Но он собирается вместе, становится сильнее, сосредотачивается, увереннее с каждой секундой; радуга всё ещё падает на него, но отростки тьмы вырастают из единорога навстречу Эквестрийскому огню. Кристаллы на спине земнопони гаснут один за другим. Баланс между силами повисает на волоске, и мое предвидение тут бессильно. Но я знаю что сущность Дану древнее и сильнее.

Так как оно идет, это хорошим не кончится.

Я отослала Улей. И всё же, я его Королева.

Во мне больше нет пламени Дану, ничего, кроме огня моей воли, текущего от сердца к крыльям. Они ударяют в воздух со знакомой грацией, разбрасывая вихрь, который физически удерживает извивающиеся тени.

— Он больше не ваш носитель, — объявляю я, и в моем голосе сила, которая моя и только моя, он отдается эхом. — У вас нет хозяина.

Я ныряю в магический водоворот, в столкновение Радуги и Тени. Я пробиваюсь в кричащий вихрь Улья. Это как погружаться в море из бритв и кислоты. Тысячи голосов, полных ненависти, злобы и страха визжат на меня, пытаясь разорвать на части мой разум. Слабачка! Тюремщица!

Они на короткое время принимают форму, и на этот раз Тень не шутит. Её шепот полон решимости того, кого предали.

Ты будешь поглощена.

При этом они показывают мне мои наихудшие страхи: моих родителей, их лица и глаза пусты после Нагльфара; Дилан, поглощенный тенью которую я не смогла обуздать; Эквестрия, прекрасная страна, которая рассыпается пеплом, потому что я не смогла увидеть как стала её погибелью, и каждый раз я проживаю целую ненастоящую жизнь, встречаю себя, встречаю последствия и страдаю от них, как полагается всякой земной твари.

Но под радужным натиском они не могут поддерживать это вечно, и я уже не та пони, что была. Я повидала и лик богини и сердце монстра. Я носила в себе собственный Улей. Я нахожу сердце шторма, единую, испуганную волю, которая держит вопящие фрагменты вместе, и обращаюсь к ней.

Они сделали свой ход; теперь я отвечу.

— Мне знакома твоя боль, — думаю я, моя мысль звучит чистой нотой в хоре хаоса. — Я знаю, каково это, быть бесполезной. Но вы не только ненависть — вы сила и воля Королевы. Вы клыки богини, а клыки не управляют телом; они служат своему предназначению.

Психический шторм стихает. Мои слова — это правда которую они примут. В одно мгновение, тысячи голосов замолкают, слушая.

В это мгновение, их концентрация сбивается, несколько маленьких лоскутков тянутся обратно ко мне, их Королеве, за ними следуют ещё несколько, и ещё, и Радуга начинает сиять намного, намного ярче. Мгновения спустя, Улей совершает последний, отчаянный акт самосохранения. Кричащий вихрь обрушивается внутрь себя, прорывая неровную дыру в воздухе.

Из раны исходит запах, который чему-то внутри меня памятен лучше, чем мне хотелось бы — запах гнили, обладающий глубокой, неотразимой притягательностью. Сквозь слезы, я вижу невероятно красивый пейзаж: осенний лес, его листья полыхают всеми оттенками алого и золотого, такими богатыми что жгут глаза, мир захватывающей дух красоты и вечного гниения.

Серый единорог, теперь свободный от прямого управления Ульем но всё ещё оскверненный им, спотыкается. Он глядит на меня, всё ещё солдат, чья война была проиграна силой оружия, которое он не мог и представить. И в эту секунду, последние остатки Улья, направленные волей древнее и сильнее моей, дотягиваются из невозможного леса; лианы теней и осенних листьев обвивают его ноги и тянут его к порталу и внутрь. Он оступается, пытается зацепиться за чёрные камни, которые под вспышками его магии растут прямо из пола; но тени сильнее, увлекая его в разрыв реальности.

На самом пороге он оборачивается. Солдатский стоицизм исчез, под ним — неизбывный гнев и страх настоящего человека, что скрывался в глубинах его души. Его рубиновый взгляд впивается в меня.

— Ты никогда и не хотела помочь — ни мне, ни людям! — выплёвывает Митч, его голос срывается, когда портал затягивает его. — А ведь я почти поверил! Ничего, кроме уловок и подлости, предательница и лгунья!

Затем он пропадает. Портал в осенний лес захлопывается, рана в воздухе затягивается с шипящим звуком, оставив только тягучий, одуряющий запах гнили и стерильную тишину серверной.

Колонна радужного света гаснет. Ожерелья и тиара сбавляют свою мощь. Комната тиха, вся электроника в ней прожарена. Пони в комнате выглядят вымотанными, но улыбаются, глядя на меня. Кристаллы на спине у земнопони лишились цвета; она встряхивает спиной и коробка падает. Кристаллы глухо звенят, раскатываясь по стальному полу.

Твайлайт Спаркл поворачивается ко мне, с видом одновременно облегченным и мрачным. Она левитирует письмо из моей сумки. — Это было то ещё письмо, Эш, — говорит она сухим голосом. — Я и сама почти поверила. Ещё скажи спасибо, что на этот раз мы готовились к худшему. Твой план с двойным зельем не мог привести ни к чему кроме катастрофы.

— Я и сама в это поверила, — отвечаю я, одновременно улыбаясь и плача; перо в моей гриве издает последний слабый импульс тепла, прежде чем его свет окончательно гаснет. — Какой-то частью души — должна была поверить. Даже зная, что вы наготове, не была уверена, что ты сможешь точно навестись на меня сквозь всю эту сталь, или что я не погибну на пять секунд раньше, чем вы прибудете. В моём предвидении… это тоже было.

Я всхлипываю, вытираю нос щёткой копыта.

— Я не жалуюсь. Всё в порядке. Я уже почти привыкла быть Эш. А теперь, полагаю, нам нужно собрать остальных его людей — тех, кто уцелел после вашего столь своевременного появления, — а затем разобраться с другими базами. И, пожалуйста... не уходите пока. У меня есть вопросы к вашим Принцессам.

Следуют внезапные групповые обнимашки, и я чувствую что меня сейчас раздавят шесть пушистых верзил, но в то же время это, почему-то, одно из самых лучших ощущений в моей жизни.

## Глава 26: Тени в проводах

По пути к выходу — Твайлайт щадит мою психику, срезав замок своим роголучом — меня сопровождают Флаттершай и Пинки Пай. Им не нужно ничего напоминать или объяснять. Флаттершай приглушает своё сияние настолько, что не светится вовсе. Пинки Пай же заходит ещё дальше. Мой мозг отказывается понимать то что я вижу, как-то иначе, чем отрицательное сияние — молчащую, ледяную пустоту бледно-розового силуэта.

Я отваживаюсь спросить её об этом. — Пинки, ты буквально говорила мне что совсем не можешь приближаться к людям, и Твайлайт это подтвердила. Она назвала тебя одной из ярчайших…

Она прикрывает мне рот копытом, и я внезапно обнаруживаю что разучилась говорить.  — Ты уверена что это сказала именно я, юная Эш?  — шепчет Пинки, я слабо мотаю головой, и меня отпускают.

Я прошу Твайлайт отправить весточку Дилану и Хэйзу, чтобы они хотя бы знали, что я жива и победила. Она надевает на мою шею маленький медальон на случай любой неожиданности — так понимаю, с ним мы будем ясно слышать друг друга.

Мы обходим бесконечные коридоры, освещенные флуоресцентными лампочками или вовсе темные. Проходим сквозь склады, бараки с рядами коек, столовые, вторичные серверные и арсеналы, большинство помещений заброшено.

Бараки — памятник отчаянной веры. На стенах возле коек грубо нацарапаны символы — здесь смешались христианские кресты, нордические руны, и собственная угловатая эмблема Истинных Людей. На доски информации приколоты заламинированные листы с молитвами, призывающими яростного Бога «изгнать нечистых» и «вернуть подлинный Эдем». В главном обеденном зале целая стена занята большим, вручную нарисованным муралом, на нем ангел с пылающим мечом изгоняет четвероногие тени из сияющего города. Каким бы грубым ни был рисунок, за ним чувствуется настоящая убежденность и я держусь подальше от этих символов. Перо в моей гриве вызывающе блестит.

Время от времени нас ненадолго останавливают двери, но от прикосновения копыта Пинки Пай они мгновенно сгнивают, осыпаются ржавчиной, или просто растворяются с коротким статическом шуршанием не-пространства.

За одной такой из таких дверей мы обнаруживаем комнату скорби — но не о человеке. Стены её покрыты обрамленными в рамки, скрупулезно нарисованными изображениями техники — чертежами, равно как и художественными представлениями. Я вижу изящный космический корабль, созданный для межзвездных путешествий, на его схеме прорисованы термоядерные двигатели и криогенные капсулы. Рядом с ним — потрясающе детальная картина терраформирования Марса, на ней красные пустыни уступают голубым океанам рядом с россыпью городов под куполами. Здесь же — системы управления погодой, подводные поселения, технологии которые должны были исцелить ту самую планету, которую они отравляли. Ни одна из них так и не воплотилась в реальность — это только нанесенные на поверхности мечты о технике, до понимания которой люди не дошли, не то что до её воплощения.

Под всем этим, на совершенно черной табличке, выгравировано серебряными буквами, как эпитафия: «БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ ОНИ УКРАЛИ».

Я стою там и единственный звук — это тихое гудение аварийных ламп. Я ощущаю в этой комнате искреннюю печаль, боль несбывшихся судеб. Их вело нечто большее, не только слепая ненависть; эти люди в самом деле полагали что достигли бы звезд, если бы их, как им казалось, не утянули обратно в грязь существа из мира фантазий. И эта прекрасная, возвышенная мечта о том, чего человечество могло бы достичь, стала для них клеткой, ловушкой, попав в которую они и стали тем, чем стали. Красивой ложью, которая прикрывала неприглядную правду их деяний.

Я лгала, сбивала с толку, ломала дух их храбрых воинов наведенными ужасами. Я тоже уже больше не герой. В определенном смысле, мы все монстры, но я, хотя бы, не лгу себе на этот счет.

При всех размерах этого комплекса, который когда-то явно вмещал сотни людей, может быть даже тысячу, мы редко обнаруживаем людей; старых, хрупких, готовых сдаться на месте. Некоторые из них обожжены магией; один раз мы вынуждены остановиться и позволить Пинки Пай остаться с обитателем крепости наедине, отослав нас подальше назад по коридору. У меня есть обоснованное предположение, что там происходит. Но я не спрашиваю, чтобы не знать наверняка. Сейчас я избегаю думать или чувствовать об этом.

Она говорит мне, что его звали Ной.

Я не заговариваю с этими людьми. Только подхожу к ним и обнимаю их. Теперь для меня это так же легко, как увидеть — мост или дверь, которая всегда была здесь. Мне не нужно ничего выстраивать или прилагать какие-то усилия. Я ощущаю в них годы гнева, постоянного, медленно перемалывающего их шума Песни, горькой верности безнадежному делу; и теперь я открываю в них дверь. Маленький спящий осколок сути чейнджлинга внутри них, только что разбуженный и остро  чувствующий всё, видит выход. Он выплывает из людей наружу струйкой серого дыма, крошечная частица тени Дану в их крови покидает их, и пополняет мой почти опустевший улей.

Их слишком мало чтобы серьезно наполнить его; если мой прежний улей был подобен сотням клыков и когтей, то эти частички сравнимы с чешуйками сухой кожи или клочками волос.

И всё же, их извлечение дает людям долгожданную тишину; я вижу это по их старым лицам, по тому, как с облегчением опадают их плечи. Во мне закипает тихий гнев: Дану могла бы вылечить всех обитателей крепости, вообще без усилий, если бы только захотела.

Мы продвигаемся наверх, этаж за этажом, через спартанскую обстановку из холодного камня и голого металла, место, где комфортом систематически жертвовали ради функциональности. На минус-первом этаже, на шесть или около того уровней выше мертвого Нагльфара, мы обнаруживаем тюрьму. Только одна камера занята: ее единственный обитатель сидит на краю узкой койки, подперев голову руками.

Он поднимает глаза, когда Пинки Пай растворяет дверь камеры, зрачки расширяются от ужаса и облегчения. Затем замечает меня, встает и неуверенно подходит ближе.

— Всё кончено, — говорю я мягко, — мне жаль — и это не совсем ложь, — но твой дедушка нас покинул.

Коротко обняв, я забираю частичку тени из него тоже.

Дэвид смотрит на меня, затем на Флаттершай, которая стоит рядом жёлтым пятном тихой заботы.

— Он мёртв? — спрашивает Дэвид. Я радуюсь , что смогла помочь и ему тоже.

— Нет, но отправился в другое место, — говорю я, не объясняя. — туда, где больше никому не навредит.

Прежде чем Дэвид успевает задать второй вопрос, пронзительный звук сирены раздается в крепости, её вопль разрывает уши, отражается от бетонных стен. Мигают аварийные лампы, заливая коридор кроваво-красным светом.

— Что это? — испуганным шепотом спрашивает Флаттершай.

Новый голос: женский, искаженный помехами, полный отчаянной ярости, раздается по громкой связи.

— Монстр! — кричит она, её голос заметно дрожит. — думаешь, ты победила? Пришла сюда, уничтожила нашего лидера, украла души моих товарищей… я не дам тебе забрать нас всех! Чистая смерть, лучше чем быть твоей марионеткой! У тебя десять минут, чтобы освободить их  из-под власти своего заклятия, или я сама добьюсь той самой тишины что нам была обещана!

Я рассылаю свои тени вдоль проводов, сама прохожу по нескольким веткам будущего, нахожу источник и бегу к нему. Мы находим её во втором центре управления на нулевом уровне: дверь забаррикадирована изнутри. Через бронированное окно мы видим её: хрупкую, сухую женщину с глубоко запавшими глазами. Она сидит перед консолью, рука зависла над большой красной кнопкой активации Дарлингтонской грязной бомбы.

— Назад! — кричит она, увидев нас сквозь окно. — Я не боюсь умереть за всех нас! За человечество!

Мои частички  — это не оружие. Флаттершай выступает вперед, и то же делает и Дэвид, подняв руки в умиротворяющем жесте.

— Оливия, послушай, — говорит он, его голос ровный, несмотря на мигающие красные огни. — Ты знаешь меня, я знаю тебя. Ты писала лучшие песни в крепости. Ты присматривала за мной, когда умерла мама, помнишь?

Сумасшедший взгляд Оливии на мгновение задерживается на нём.

— Не приближайся к ней, сынок! Она высосет тебя тоже!

— Она этого не сделает — настаивает Дэвид, делая ещё один медленный шаг. — Она уберет шум. Клянусь, для меня он исчез, Оливия. Впервые в моей жизни, шум — исчез. Она не отнимает ничего. Она забирает только боль. Ту, что старик использовал чтобы превратить нас в… это.

Оливия глядит на него, затем переводит взгляд с серьезного лица Дэвида на моё. Я гляжу в ответ, чувствуя себя такой же опустошенной, как она. Из её взгляда медленно уходит ярость, в нем остается усталость человека, утратившего цель. Её рука, дрожащая, перекрученная артритом, медленно опускается, оставив кнопку в покое.

С легким шипением бронированный замок на двери распадается облачком серой пыли под копытом Пинки Пай. Баррикада из металлических шкафов саморазбирается, её части аккуратно встают к стене. Вечеринка окончена, пора прибраться.

Флаттершай первой заходит внутрь, её мягкое присутствие ярко контрастирует с мигающими аварийными лампами. Она не глядит на консоль и на красную кнопку — и тихо, незаметно эти объекты теряют свою важность, ускользают из ума.

— Тебе не нужно больше бояться, — говорит Флаттершай, ее шепот, слышен сквозь вопли сирены. — Битва окончена. Отдохни.

Пинки Пай подходит к решетке громкоговорителя в коридоре, и крик сирены тонет в тишине. Мигающие красные огни гаснут, остается ровное зеленое свечение аварийных полосок.

Оливия глядит на нее, затем её глаза метаются к Дэвиду, который коротко, утвердительно кивает. Вновь на меня, её глаза ищут в моих обман, крючок под наживкой.

— Ты разрешаешь помочь тебе? — спрашиваю я, пытаясь говорить как Флаттершай. — Разрешаешь убрать боль?

На долгий момент, единственным звуком остается неровное дыхание Оливии. Затем, с содроганием, которое кажется, ломает её хрупкое тело, она делает единственный усталый кивок.

Я делаю шаг вперед, кладу копыто на её руку, и мгновение спустя ещё одна частичка сливается с молчаливой темнотой внутри моей души.

И мы продолжаем собирать.

Мы ещё даже не заканчиваем с крепостью — монотонный, изматывающий обход который никак не получится быстро закончить, а я уже так устала — когда Твайлайт просит меня вернуться в главный офис Митча и ждать там.

— Зачем? — спрашиваю я, слишком усталая чтобы удивляться.

— Роуэн, я сейчас возглавляю два тайных общества, и в прошлом возглавляла ещё несколько. Одной лишь потери Нагльфара недостаточно, чтобы другие ячейки просто взяли и сложили оружие. Дай знать если произойдет что угодно, и… посмотри в будущее насчет конца света, или большого бедствия. Просто на всякий случай.

Мы возвращаемся в офис старика, как будто идём по гулкому, отдающему эхом кладбищу. В комнате холодно, запах стылого сигаретного дыма и последних судорожных вздохов всё ещё висит в воздухе: призрак, который отказывается изгоняться. В комнате беспорядок: бумаги раскиданы, стул перевернут. Но металлический стол и большое, царственное кресло в порядке. Темнота во мне улыбается символическому завоеванию, когда я обхожу стол и усаживаюсь в кресло. Оно слишком большое для меня, потертый дермантин холодит шерсть, хозяин уже никогда не сядет в него снова.

С этой выгодной позиции, я, королева, оглядываю заброшенное королевство. Тени внутри меня свернулись в молчании, излучают холодную гордость.

Пинки Пай начеку. Она молча стоит на страже у двери, тускло-розовым плоским силуэтом выделяясь на фоне грязной стены, взгляд прикован к коридору снаружи. Флаттершай находит на пыльном канцелярском шкафу маленькое засохшее растение в горшке. Я смотрю как она касанием копыта и шепотом уговаривает одиночный, бледно-зеленый побег выбраться из сухой почвы. Она возвращает жизнь — в место чьим назначением была её противоположность.

Here is a literary translation of the text into Russian:

Спустя мгновение Флаттершай отрывается от растения и смотрит на меня с тем же тихим вниманием, какое только что уделяла сухой земле.

— Ты ранена, — говорит она. Это не вопрос.

Я бросаю взгляд на свое бедро. Сейчас рана — данность, то, что просто есть, пока мы заняты другими делами. До сих пор не было нужды думать о ней, и кровь успела свернуться.

— Ничего серьезного, — начинаю было я.

— Я знаю, — говорит она, уже пересекая комнату. — Позволишь?

Она прижимает копыто к ране — мягко и неторопливо. Разлившееся вслед за этим тепло становится самым надежным из всего, что я ощутил за весь этот день. Она действует молча, и я не мешаю ей, расслабленная и отрешенная. Проходит несколько минут. Кровотечение останавливается.

— Спасибо, — говорю я.

Слегка кивнув, она возвращается к своему растению.

Мы ждем. Крепость молчит вокруг нас, затаив дыхание. Адреналин уходит, оставляя за собой пробирающую до костей усталость. Мое предвидение не даёт намеков, остается только тихо, неподвижно ждать.

Я задремываю. Проваливаюсь в сон на пару часов, вижу неуютные, сумбурные сны, в которых заново переживаю сегодняшние кошмары и битвы.

Монитор на мертвой консоли мигает, залив комнату болезненным зеленым светом. С гудением включается и статику на экране сменяет канал защищенной видеосвязи. Три человеческих лица появляются в отдельных окнах. Мужчина постарше, с военной стрижкой и холодными глазами; женщина, в лабораторном халате, выцветшие голубые глаза за очками в тонкой оправе, глядит на меня не моргая, с профессиональным любопытством. И мужчина помладше, который пытается, не слишком успешно, спрятать свой страх за гневом. Мне не нужно вызывать Твайлайт, но всё же я стукаю по медальону копытом.

— Итак, — говорит он, из-за искажений связи голос лишен эмоций, — Дарлингтонская ячейка потеряна. Ведьма, ответственная за это, сидит в офисе нашего павшего товарища.

— Анализ позднейших данных не позволяет сделать окончательный вывод, — заявляет женщина в лабораторном халате таким же стерильным голосом. — энергетические сигнатуры, записанные во время события, не соответствуют ни одной из известных форм магии пони. Мы классифицируем это как эзотерическое событие класса один.

— В голосе молодого человека дрожит юная, свежая ярость. — Это — мерзость! Чудовище, надевшее маску пони! Митч был прав. Нужно было активировать Нагльфар годы назад!

Они говорят так, будто меня тут нет, я образец под микроскопом. Частички теней в моей душе кружатся с тихим раздраженным шипением.

— Моё имя — Роуэн Эшворт, — говорю я, и мой голос усиливается акустикой комнаты. Лица на экране обращают взгляды ко мне. — И я не ведьма. Я рождена на Земле и я защищаю свой народ.

Я наклоняюсь вперед, поставив копыта на стол. Мне не нужно кричать. Я выпускаю свои частички в сеть. Они разбегаются по открытым видеоканалам как чернила в воде, безмолвной и невидимой волной разбегаясь по тайным линиям их защищенной сети.

Глаза военного расширяются. Профессиональная маска ученого трескается, сменившись тревогой. Фанатик отшатывается, как будто его ударили. Они не могут увидеть тени, но могут почувствовать их —холодное прикосновение на задворках разума, их шепот в статическом шуме.

Я не показываю им кошмаров, вместо этого — правду. Они чувствуют тень ужаса, внушенного моей призрачной армией. Тишину, которая последовала за ней. Спокойное чувство внезапно ушедшей боли. Они чувствуют — вместе со мной — разгорающуюся надежду Дэвида, усталую сдачу Оливии. Тихую благодарность старого охранника который открывал мне дверь.

Связь длится меньше минуты, но за это время, я даю им почувствовать одновременно и боль, и облегчение, которое приходит, когда боль ушла.

Когда я отзываю свои частички назад, три человеческие лица бледны, их уверенность дает трещину.

— Песнь — это не оружие, — говорю я, тихо, но уверенно. — Это рана. Клетка, созданная вами же. Пятьдесят лет вы пинаете собаку и потом жалуетесь на лай. Митч Марченкофф ушел, но вы не обязаны наследовать бремя его ненависти.

Я встаю, борясь с собственным острым желанием отступить. Я не имею права снова становиться слабой, не сейчас.

— Это не объявление войны, это ультиматум. Я предлагаю вам исцеление. Я предлагаю убрать шум. Я предлагаю тишину, которой вы жаждете. Все что вам придется сделать это сложить оружие. Распустить свои ячейки и жить в мире.

Я наклоняюсь к дисплею, встречая их взгляд. — Откажетесь, и выберете остаться в своей клетке. Позволите занозе воспаляться дальше. Хочу я этого или нет, но теперь я — хранительница Земли. Я не позволю этого. Если вы воспользуетесь связью, любой связью которая может привести ко мне, я подключусь и я приду за вами, с кошмаром… или с тишиной. Электричество, компьютерная сеть, телефонная линия — любая линия, любая сеть; я просочусь сквозь нее. И я не остановлюсь, пока каждый из вас не будет избавлен от шума, одним способом или другим, добровольно или нет. Выбор за вами, но если вы откажетесь, однажды ваш телефон позвонит и я вползу в ваше ухо чтобы исцелить вас. Или убить. Я не хочу пересекать эту черту, но я сделаю это, если вы меня вынудите. Я уже монстр, это вы хорошо подметили.

Я дотягиваюсь копытом и нажимаю кнопку питания на моноблоке. Экран темнеет, оставив меня с молчаливой компанией друзей.

Пинки медленно кивает, ровно один раз.

— Неплохо для первого декрета, Ваше Величество, — говорит она, её голос всё такой же ровный.

Флаттершай смотрит на растение в горшке, уже с толстыми, здоровыми листьями.

— Для них ещё есть надежда — шепчет она.

Я гляжу на свое отражение в темном экране. Пони глядящая на меня в ответ, — маленькая, уставшая, покрытая пылью, но в её зеленых глазах сияет стойкость  Королевы, которая только что сделала очередной ход в игре за душу мира.

Вскоре я засыпаю, потому что мое тело отчаянно нуждается в этом, и мой разум не может вечно держаться под непрерывным давлением, охраняемая моими Эквестрийскими друзьями.

Тем временем, тень моей воли расползается по интернет-кабелям; частички знают теперь, что искать, и они продолжают искать, и каждый новый обнаруженный потомок чейнджлинга добавляет ещё одну частичку к медленному, незримому потоку, к моей тени в сети.

Нет никакого правила или договора, обязывающего меня ждать их ответа. Для теней нет ограничения по расстоянию, нет границ государств, усталости, необходимости концентрировать внимание, я не делаю ничего, только делегирую и направляю, частички полностью послушны моей воле; и на Земле для меня нет недосягаемого. При этом я обнаруживаю семена злобы, посаженные другими ячейками Истинных Людей, и выпалываю их, стараюсь не оставить ничего, или хотя бы оборвать все связи которые могут вести к ним. Даже тратя на это свое внимание и время, я продолжаю непрерывно расширять свое влияние сквозь сеть. С любопытством я пытаюсь дотянуться до Нова Кориа но обнаруживаю что замороженное ядро города тщательно изолировано физически, и пока отступаю.

Первое что я чувствую по пробуждению, это тупая боль в бедре, ощущение одновременно новое и глубоко знакомое. Я шевелюсь, усталость такая будто кости залиты свинцом. Открыв глаза, я вижу Флаттершай, которая ставит полностью выросшую драцену на стол, напевая легкую мелодию и поливает её из бутылки. Мечеобразные листья теперь полностью зеленые, с ярко выраженным желтым краем, и Флаттершай улыбается ей. Тихая Пинки Пай неподвижно, молча стоит у двери; но она тоже улыбается. Именно мне, как будто у нее для меня приятный сюрприз, и я должна угадать, какой.

Я с усилием встаю, мои суставы протестуют, и изгибаюсь, чтобы взглянуть на свое бедро. Там, на бежевой шерстке, видна моя Метка. Стрекоза, с крыльями из серебряной паутины, парит в небе цвета глубокого индиго, усыпанном мелкими звездами, на фоне багровой луны. Под ней одинокая, элегантная черная линия очерчивает холм, с едва намеченным силуэтом города на нем, и дерево рябины, гроздья её маленьких ягод того же цвета, что моя грива.

Что же. Видимо, я Королева навсегда. Это понимание приходит вместе с твердой решимостью.

Мягкая музыкальная тона медальона на шее нарушает тишину момента. Голос Твайлайт Спаркл, чистый и резкий, говорит прямо в моей голове. — Роуэн, слушай. Другие ячейки молчат. Твой ультиматум оказал на них влияние, возможно, не совсем то, которого ты ждала. Они напуганы и растеряны. Пони и люди Кози Глоу наблюдают на местах. Несколько групп дезертировало. На данный момент, угроза по большей части сдержана. Мы должны помочь на другой стороне Земного шара, прежде чем Мельбурн станет мёртвым городом. Ты хотела поговорить с Принцессами. Мы можем отправить тебя в Эквестрию, предположу, что ты согласна остаться там на день или два. Что скажешь?

— Да, — говорю я тихо. — конечно. С-спасибо, Твайлайт.

— Мы подберем тебя через минуту. Не беспокойся, тут теперь можно ходить свободно. На данный момент в крепости не осталось ни единого человека.

Подождите. Я моргаю. Или она слишком наивна, или говорит буквально, или этого не может быть. Все предположения мои собственные.

Я киваю, затем спешно добавляю — Да, я буду ждать. Я слышу её смешок, и соединение, которое я теперь умею чувствовать самой природой новой себя, разрывается.

d. Обнаружив источник, Посланница предпримет все необходимые действия, наилучшим возможным образом применяя свои возможности и способности, для прекращения функционирования источника навсегда.

Ух, это…

Договор Посланницы исполнен.

…здорово, наверное.

Минута означает, что у меня есть время вдумчиво съесть яблоко, оставленное мне на столе. Оно божественно на вкус — как мед, теплая ночь, любовь и ясность жизни впереди. Полная ясность, которую я теперь начинаю чувствовать: начиная с того, что именно я попрошу у эквестрийских принцесс.

## Глава 27: Проснуться ещё раз

На этот раз мне в Эквестрии спешить некуда. Срочные дела, судьбы людей и миров более не взвалены на мою спину. Я доверяю Твайлайт Спаркл и её друзьям что они сообщат моим близким, что я в безопасности. Мой новый Улей не злой, он не рвется к власти; даже  у Барьера не возникает проблем с ним.

Поэтому до встречи с Принцессами, я первым делом извиняюсь и прошусь в гостевую комнату, а затем и вовсе спрашиваю нельзя ли перенести большой разговор на день, ну хотя бы до вечера. Они милостиво соглашаются.

Я наслаждаюсь долгим, заслуженным отдыхом, на этот раз без кошмаров. Я ныряю в прохладные, окрашенные лунным светом шелковые простыни гостевой кровати и не шевелюсь, пока полуденное солнце, льющееся из арочного окна не добирается до моей кровати. Я пробуждаюсь в мелодичном звоне Кантерлотских колоколов и запахе садовых роз внизу. В первый раз за последнее время — по ощущениям за целую вечность, а на самом деле около недели — я чувствую покой. Великолепное перо слегка блестит на тумбочке; с утра я подхватываю его.

В этот светлый выходной день я могу свободно дышать. С дюжиной золотых монет в сумке, оставленных мне в той же тумбочке гостевой комнаты, с цилиндром и с пером, снова воткнутым в гриву, я гуляю по улицам Кантерлота: не как Посланница или как Королева, но как туристка. Город перехватывает дыхание красотой белоснежного мрамора и золотой филиграни, башен, пронзающих облака, и балконов закутанных в цветущие лозы, чьи цвета меняются с углом освещения. Пони здесь куда более сдержанные чем в Понивилле. Их движения грациозны, их гривы и хвосты изысканно оформлены умелыми копытами мастеров. Те, кто не обладает тем же аристократическим обликом, всё же отличаются схожей манерой держаться. Кажется, здесь даже представители низших слоёв общества держатся с достоинством и благопристойностью, подобающими элите

Иногда они подходят —  тихо, вежливо любопытствуя. Я не знаю языка чтобы ответить им на местном мелодичным наречии, и на этот раз меня не сопровождает переводчик, и только пара пони говорит по-английски, и то довольно ломано. Но жизнь Эш Трейс, в которую я погружалась, дарит мне нежданное, но инстинктивное понимание — я распознаю приветствие, прощание, «как дела» и «как интересно!», могу уловить самые основные связи между звуками и идеями. Благодаря этому я не совсем чужая на этой прогулке. Могу легко вжиться в роль наивной туристки что с удовольствием и делаю. Так, например, узнаю, что многие  пони находят мой цилиндр очаровательным; но — к добру ли, к худу — сегодня я не встречаю других землян.

Погуляв несколько часов, я нахожу кусок шелковой ткани чтобы прикрыть мои Метки — они привлекают слишком много внимания, видимо, кажутся слишком нездешними, слишком детальными. Я пытаюсь платить за ткань, но симпатичный жеребец лишь отмахивается от меня и пытается передать большими светло-карими глазами, что всё нормально.

Местная кухня — приключение сама по себе. Я трачу на неё половину своих монет, но каждое блюдо дарит незабываемые ощущения. Я пробую купленные на улице разогретые на солнечных лучах пирожки с облачникой, такие легкие, что растворяются на языке, оставляя сладость и привкус горного воздуха. Я пробую кипящие леденцы — они сияют изнутри и слегка вибрируют магией, которая гудит ушах. Их вкус надолго остается во рту.

На ланч я захожу в маленькое кафе и заказываю миску звездносветного бульона — мерцающего супа, на вкус как пряная репа, в котором летают маленькие световые пылинки, как светлячки. Я пью из хрустального фужера нектарную росу с насыщенным вкусом клубники, утреннего тумана и первых лучей заката. Она помогает смыть последние липкие тени людской крепости.

Позже, после обеда, любопытство уводит меня прочь от безупречно ухоженных верхних террас. Я взлетаю, чтобы спикировать вниз, спуститься вдоль крутого склона горы, на котором выстроен Кантерлот. Здесь я вижу подножие города: сеть акведуков и каналов, вырезанных прямо в склоне горы, их русла облицованы сверкающим мрамором. Туман бесчисленных водосбросов охлаждает голову, когда я пролетаю мимо, глядя как чистая вода течет по идеально спроектированным потокам. На отдельном выступе я высматриваю маленькую пристань, там плавно качаются деревянные гондолы с изображением трех золотых монет — трех местных битов, я полагаю. Мягко приземлившись, оставляю деньги на пристани, затем усаживаюсь в гондолу, и она отчаливает, несомая бесшумным течением. Путешествие спокойно, лодка скользит по туннелям которые раскрываются в потайные гроты, где водопады каскадами спадают в радужные бассейны, питающие каналы ниже. Вода, как я замечаю, ведет себя не как стихия, а как добровольный помощник в устройстве города, она не угрожает перелиться через край, всегда направлена, всегда спокойна. Здесь, в тихом сердце горы, я могу просто быть.

Приближается час заката, и я взлетаю, возвращаясь к бело-золотым башням, где меня встречают Принцессы; они уводят меня прочь от города и горы.

Небо над Кантерхорном — изысканная картина, написанная розовой, желтой и пурпурной красками, зазубренный силуэт горы омывается солнечным светом, который медленно-медленно начинает осознавать своё будущее падение во тьму. Внизу, на широких полях у подножия замка, воздух холоден и чист, напоён запахами сладкого клевера и жасмина. Мы снижаемся вместе, затем неспешно прогуливаемся, слушая первые трели сверчков. Точнее, гигантские аликорны идут, а я лечу в медовом закатном свете чтобы не отставать от них. Я с усилием машу крыльями, и это прекрасное чувство: никогда больше мне не придётся слышать зудящий гул иных крыльев, тех, что теперь остались лишь на моей Метке.

Молчание затягивается в тихом ожидании. Принцесса Селестия разрушает его, голосом похожим на теплое вино: — Ты просила о разговоре, Роуэн Эшворт. Спрашивай, что ты хотела спросить. Мы ответим правду, как мы её знаем.

Я делаю вдох, чистый воздух чуть-чуть успокаивает биение моего сердца. Перо в моей гриве, мерцает как неяркая, успокаивающая свеча.

— Моё путешествие началось с обещания другу, — начинаю я, и мой голос звучит чище, чем я ожидала. — Но стало путешествием в прошлое моей семьи. Я видела воспоминания моей бабушки, её вину. Я прожила их. Я видела, как была нанесена рана, которую меня послали помочь исцелить.

Я перевожу взгляд с добрых древних глаз Селестии на бездонные, сверкающие звездной пылью глаза Луны.

— Я прошу за нее. За Эш Трейс, и за других членов её экспедиции, тех кто выбрал остаться на Земле. Они совершили ужасную ошибку из высокомерия и отчаяния. Но — разве они не заплатили за нее? Могу ли я попросить о помиловании для них?

Принцесса Луна отвечает первая, её голос низок и мелодичен, в нем безошибочно слышиться отзвук самой Эквестрии, как далекий поток в тихой ночи.

— Мы склоним Наше милосердие к их участи, дитя Пепла. Да будет тебе ведомо, что камень — не наказание им, но убежище. Он сохраняет их, как от скорых последствий их деяний, так и от вины, что иначе поглотила бы их.

— Кроме Силвер Плейта и некоторых его наиболее ревностных и жестокосердных последователей, что вернулись через разлом, — добавляет Селестия, ее тон мягок, но непреклонен. — Они не чувствовали сожалений, хотя некоторым хватало ума пытаться изобразить, что голос совести что-то для них значит. За них не проси, Роуэн. Они были отправлены в Преисподнюю.

Слово повисает в остывающем воздухе, тяжелое как саван. Преисподняя, понятие из старейших мифов Земли, обитель теней, лишенных надежд.

—Так значит… смерть? — спрашиваю я, мне в это сложно поверить. — Вы не придумали для них ничего лучше смерти?

Принцесса Селестия глядит на меня, в её глазах отражается свет загорающихся звезд.

— Представь себе страну вечных сумерек, Роуэн. Где есть печаль, но нет страданий. Где тихо, но не пусто. Где поля бледны, а реки медленны и молчаливы. Там обитают души ушедших, не тревожимые нуждами плоти и бегом времени. Они ходят, помнят и общаются с теми, кто пришел ранее. Это место, где души спокойно обдумывают прошедшую жизнь, пока не почувствуют тягу начать заново. Пока не будут готовы переродиться.

Луна кивает:

— Знай же: это не тот безвозвратный мрак, что зовется смертью в твоем мире. Участь тех, чей путь не пролегает через наши берега — мы постигали ее долгие века нашего бдения, и знание это несет в себе скорбь, о которой мы не говорим всуе. Твои мертвые не несут в себе света, который был бы поистине их собственным; они таятся внутри живых, и их существование поддерживают те, кто хранит о них память. Это тоже форма бытия — куда более блеклая и зыбкая, нежели та, что ведома нам, — но всё же бытие. Мы чувствуем это гаснущее эхо в сердцах оставшихся — ибо твои мертвые пребывают здесь лишь до тех пор, пока живые удерживают их, — и это эхо ранит наши сердца. По сравнению с этим, для пони смерть — лишь переход к иному берегу.

Небесные Сестры замедляют шаг до полной остановки, и только спустя короткое время Луна продолжает.

— Для пони истинная суть их души остается. Остаток живого тепла, эхо долгого путешествия, что зовется жизнью — тоже. Но разум — это огромная и захламлённая библиотека, чьи полки стенают от тяжести всех прожитых мгновений. Перенести каждый том из прошлой жизни в новую непосильная ноша для любой души. В тихих землях Преисподней, под любящим взором Третьей Сестры, они выберут самое ценное. Они выберут — любовь к жеребенку, свет утренней зари, прикосновение друга — и эти драгоценности останутся, не померкнут. Они посеют их в своей душе, семена света, которые расправятся в ростки новой жизни. Что же до остального, — продолжает она мелодичным, но спокойным голосом, — свинцовая тяжесть сожалений и пыль обычных дней тоже останутся в томах Преисподней, ждать своих историков, но бремя их навсегда снимается с души, что несла его. Мы не разбрасываемся подобным наказанием, Роуэн, но деяния, подобные тем, что они сотворили, должны иметь последствия.

— Это всё ещё смертный приговор, — киваю я, не в знак отрицания, но в знак понимания, — Но — ваша смерть мягче нашей, да? А Аргент Комет, мой дед, он тоже был казнен? А что с другими моими бабушкой и дедушкой? Феникс Аргента обещал, что здесь, в Эквестрии меня ждет семья. Он сказал... что мои бабушки и дедушки были из Эквестрии. Это — правда? И, прежде чем вы ответите, мой последний вопрос: можете ли вы освободить хотя бы тех, кто заточен в камень? Эш Трейс умоляла меня попросить о ней, но как Королева, я считаю нужным попросить за всю экспедицию.

Выражение лица Принцессы Селестии сменяется печалью, которая кажется такой же древней, как горы вокруг нас.

— Аргент Комет не был казнен, Роуэн. Он сам выбрал свою судьбу. До его возвращения, ему было позволено остаться жить, по причине его искреннего раскаяния. Годами он старался загладить вину перед Эквестрией, облегчая путешествие между мирами, пока однажды сам не подал прошение об отправке в Преисподнюю. Он видел это как единственный способ заглушить крик совести.

— Что же до других твоих предков, — Луна подхватывает ответ, её голос как нежные успокаивающие сумерки, — огненная птица не обманула тебя, хотя знай, что правда была донесена тебе лишь наполовину. Не всем пони, оставленным Волне, повезло остаться целыми; но они нашли в себе силы принести в мир новую жизнь. Твой отец родился от союза души, что помнила наши звезды, с душой, что только-только зажглась.

Луна замолкает, уперевшись темными копытами в мягкую почву. Поле освещено солнцем, медленно прячущимся меж горных пиков. Полустертое воспоминание шевелится во мне — здесь происходило действие сна, в котором я догоняла закат... этот закат, именно этот самый.

— Но, подобно Эш Трейс, хотя для твоего пращура и его эквестрийской невесты уже был открыт путь в нашу страну, они выбрали остаться на смертной Земле. Иной долг призвал их. Многие годы они отдали тайной службе, сплетая вуаль защиты для новых пони, укрывая их от недобрых глаз и холодных машин человечества. Когда их долгая служба подошла к концу, они избрали Эквестрию своим домом, и теперь трудятся ради гармонии обоих наших миров. Ты найдешь их на службе у Кози Глоу, вместе с Эрроу Пойнт, дочерью Силвер Плейта.

Я резко вдыхаю,

— Погодите, у него была дочь? Он сумел как-то завести её до казни?

— Нет, сия кобылка осчастливила нашу землю своим присутствием за две зимы до того, как её родителем было предпринято роковое путешествие. И прошло всего несколько лун, как она обрела свою Метку, когда она подала прошение служить у Кози Глоу. — с печалью говорит Луна.

Принцесса Селестия говорит, пока я ставлю напоминалку в моей голове:

— Что подводит нас к последнему вопросу. Ты просишь о помиловании для Эш Трейс и остальных. Твой выбор момента, маленькая Королева, вероятно даже более пророческий, чем ты думаешь. — она делает паузу, скользнув взглядом по темнеющим полям. — Прибытие Дану, пришествие Чейнджлингов… это беспрецедентное событие, последствия которого очень сложно предсказать. Нам нужны будут проводники, посредники, дипломаты — те, кто способен понимать все три мира. Пони, которые знают вкус земного воздуха и остроту земных печалей, и имеют некоторое касательство и к чейнджлингам тоже.

Она глядит на меня, её улыбка ещё добрая, но теперь — планирующая.

— Мы исполним твою просьбу, но с одним условием. Эш Трейс и остальные будут выпущены из камня. Они будут помилованы. Но вместе со свободой они получат новое предназначение. Они составят ядро нового дипломатического корпуса, первого официального моста между Землей, Лесом, и Эквестрией. Под твоим ведением. Они будут трудиться, чтобы исцелить рану, которую помогли нанести, не как заключенные, но как творцы новой гармонии.

Я зависаю в воздухе, лишившись дара речи. Это больше чем я смела надеяться — помилование, предназначение, семья.

— Выбор, как всегда, за ними, — мягко добавляет Луна. — Но мы полагаем, что они согласятся. Ибо вина это тяжкий камень, а они несут это бремя уже многие годы.

— Вот только, маленькая Королева, — из голоса Селестии полностью исчезает обычная доброта, — Тебе придется умереть, чтобы взять на себя эту задачу. Ибо подобные дела нельзя доверять смертным. Её рог вспыхивает чистым золотом, и солнце спешит провалиться за горизонт.

Эти слова гонят волну страха по позвоночнику, как молния с черных грозовых небес. Запах клевера становится приторным, нежные трели сверчков — хором насмешек. На момент, в который замирает моё сердце, я снова оказываюсь в комнате управления крепости, запавшие глаза старика прожигают меня, отчетливый запах смерти висит в воздухе. Я отшатываюсь, суматошно хлопая крыльями, мирная тишина вечера разбита вдребезги. Мой голос — задушенный шепот. Незаметный, затерянный меж двух космических сущностей.

— Умереть?!

— Твоя смертность — это слабость. Твои часы бегут слишком быстро для предстоящей долгой работы, — проясняет Селестия, теплота возвращается в её голос, но теперь это не согревающее тепло, а давящий жар. — Дану неимоверно древняя. Баланс, которого мы должны достичь, потребует дипломатического танца длиною в  тысячелетия. Твои дедушки, твой новый дипломатический корпус — они пони, и их жизни, какими бы долгими они ни были, конечны. Эта задача требует константы, якоря — лидера, который не угаснет с годами, который может учиться, расти и вести за собой веками.

— Как? — спрашиваю я, пытаясь дышать. — За что? Я могу отказаться?

— Нет, к сожалению, не можешь, — непреклонно отвечает Селестия. — во-первых, иначе твои тени однажды дорастут до того, что поглотят тебя. Второе, более важное — то, что, ты уже сделала свой выбор и теперь должна повторить его. Твоё перо, то что воткнуто у тебя в гриве. Временная петля должна быть закрыта; аликорн, которая отправила тебе перо, аликорн, которая помогла тебе пережить столкновение в крепости, одолжив тебе полную мощь твоего же собственного, расцветшего в будущем таланта — она будет существовать, она теперь должна существовать. Хотя, в теории, ты можешь разорвать петлю, но это приведет к парадоксу с катастрофическими последствиями. Чтобы твое предвидение работало, будущее в первую очередь должно было уже случиться.

— Как это будет? — спрашиваю я, едва слыша собственный голос сквозь звон в ушах. Мои крылья уже сдались, я сижу на холодной земле между двумя небесными гигантами, без надежд, без сил.

— Ты умрешь, — повторяет Селестия, — Затем вернешься к нам, отныне навеки неизменная, определяемая только твоим предназначением, твоей судьбой, твоим местом; пока однажды, много тысяч лет спустя, ты тоже не решишь перевообразить себя во что-то совершенно другое, в процессе, сильно отличающемся от реинкарнации смертных пони. А до того богини продолжают жить.

— Как? — спрашиваю я, видя как их рога зажигаются золотым и полночным синим. — Подождите, прошу! Можете вы подождать совсем чуть-чуть? Вы совсем не дали мне времени, я не готова!

— Течение времени — это не та игра которую можно поставить на паузу, маленькая, — голос Селестии как мягкая, но неостановимая волна. — Парадокс уже создан, он уже всегда был. Перо было отправлено. Мы должны теперь, как самое малое, пресечь твою смертность — после этого ты сможешь ждать.

— Прошла целая вечность, с тех пор как бремя смертности лежало на нас, как сейчас оно лежит на тебе. Знай, что мы не недооцениваем важность этого момента, маленькая Эш. Мы не можем попросить тебя не бояться, мы только лишь просим тебя быть храброй.

Мой ум кричит — но что толку драться или бежать против божественной мощи и неотвратимой судьбы? Они хотят отобрать мою жизнь, мою собственную, маленькую жизнь, которую эти бессмертные совсем не понимают, c ободранными ногами, c любимыми книжками, и вылетать из окна дома в ясный день. Они просят меня обменять это на целую вечность ответственности, о которой я не просила. От нечестности этого физически больно, как от удара по горлу.

Голос Луны, как шепот в центре урагана, кажется, отвечает на те самые мысли, которые я не высказала вслух. Она склоняется ко мне, её рог всё ещё сияет эфирным синим.

— Не бойся потерять те простые удовольствия, что наполняют теплом смертную жизнь, — говорит она мне. — Вкус простого пирога с овсянкой, радость полета — и даже та любовь, что ещё не вполне разгорелась в твоем маленьком сердце, но о которой ты уже знаешь, что она тебя ждет. Эти вещи не будут отняты у тебя, маленькая Эш. Они будут вплетены в полотно того, чем ты станешь. Они будут отзываться иначе, возможно — как любимая песня, услышанная с большой высоты, с нотами менее отчетливыми, но мелодий более возвышенной. Это перемена не означает конца. Радость будет, но она будет не как летящая искра, а как ровное пламя твоего бессмертного существа.

Я киваю и думаю о пере. Я чувствую его фантомное тепло в своей гриве. Аликорн, которой я стану — она послала его, потому что знала, что этот момент настанет. Она решила обеспечить собственное существование, замкнуть петлю. Действительно ли это необходимо? Это единственный путь?

Может, и нет. Может быть, я смогу разрешить один парадокс другим? Если это будущая версия меня послала это перо назад во времени, обязана ли я стать этой пони? В конце концов, та будущая версия меня существует — или будет существовать. Что если я вместо этого просто пошлю назад то же самое перо, что было послано мне? Но если я сделаю это, не переложу ли я этот момент на другую себя? Примет ли она то же решение, что принимаю сейчас я — спихнуть ответственность на еще одну меня?

Пока эти варианты проносятся у меня в голове, вместе с ними приходят и видения, дарованные моим предвидением — и оно, как и всегда, отказывается приукрашивать любое из них. Я вижу себя в многих дюжинах времён, и каждая выглядит немного иначе. Те, кто принимает эту ответственность с достоинством и благородством, несут её явно: их груз очевиден, века этой тяжести, вписанные в их выправку — настоящие и лишенные всякого лоска, — но это бремя нашло в них свою форму, а они — в нём. Те же, кто соглашается лишь с угрюмой покорностью, расплачиваются иначе; бремя остается неразрешённым, как напряжение в мышцах, которые не удаётся размять.

Лишь немногие воплощают в жизнь ту самую лазейку, о которой я подумала половину минуты назад.

Для некоторых из них это срабатывает — хотя никогда не проходит так гладко, как я надеялась, и никогда не делается в одиночку: требование этого момента отменяется лишь потому, что какая-то дальнейшая версия принимает корону вместо неё и, подобно тому, как моё собственное перо однажды сделало для меня, тянется в прошлое, чтобы не дать Улью поглотить её. То, что ей остается — это более ограниченная, но куда более спокойная жизнь, защищенный покой, — купленный для нее, хотя она может никогда об этом не узнать, иною мной.

Для остальных петля лишь закручивается дальше, каждая версия меня передает этот момент следующей — и в этих случаях предвидение показывает мне то, что оно показывает всегда: счет к оплате.

В одном из видений мой Улей переживает меня после тяжелой, безжалостной зимы; лишенные поводыря, тени тянутся к скорби и находят её в нашем доме, на кухне, всё ещё пахнущей кофе, в теле кобылы, которая слишком долго не гасила свет за своим окном, слишком долго ждала и дождалась совершенно не той гостьи.

В другом встреча с Эш Трейс проходит почти гладко — я использую слово «возмещение», когда следовало сказать «предназначение», и Эш видит клетку там, где я подразумевала дверь. Она уходит, и через несколько дней встречает человека с папкой и правительством за спиной, которое ищет свидетеля определённых исторических событий, и Эш — в точности та, кого они ищут. Эш подписывает бумаги из лучших побуждений; никто не объясняет ей, что этот документ — не дача свидетельских показаний. Я вижу третий пункт договора, и границу, в которую он в конечном итоге затвердевает, и год, когда первый патруль открывает через неё огонь.

И в самом далеком и тяжелом из них, где достаточное количество версий меня передали этот момент дальше, так что цепь окончательно провисает, стоит музейная витрина с маленькой каменной фигуркой внутри. На табличке под ней написано «происхождение неизвестно», и пони, стоящая перед ней, не чувствует эха в камне и уходит прочь.

Видя все эти возможности, я понимаю, что я не беспомощна в этот момент. У меня есть выбор. У меня всегда будет выбор.

И тут мысль, вокруг которой я кружила всё это время, вырисовывается предельно ясно: в тронном зале я стояла перед Дану и требовала ответа: «Ты спросила их?». Она этого не сделала — не по-настоящему, не в достаточной мере. И Селестия не спрашивает меня, по крайней мере, не так, чтобы я могла отказаться. Я жду, когда внутри поднимется возмущение. Оно поднимается. А затем я думаю об упрямом смехе Люси, о запахе маминого кофе и о каждом пони и человеке на Земле, которых тоже никто не спрашивал, в каком мире им рождаться. Этому возмущению просто не за что зацепиться. Если это ради них — а это так, и так было всегда, — то я могу побыть той, кого не спросили.

Делаю глубокий вдох. Удушающая тяжесть спадает с меня, и остается лишь память об обещании. Только приняв эту ответственность, я смогу по-настоящему сдержать свое обещание и стать вечным щитом для мира, который я люблю.

Воля к сопротивлению утекает из меня, сменяясь странным утешением — как будто смотришь домашнее видео с давних праздников. Слезы текут по моему лицу, но на губах играет горько-радостная улыбка: ведь это, по большей части, прощание.

Может, я не проживу ту жизнь, которую всегда хотела, не узнаю, как продолжится моя любовь после нежного касания романтики, и не поучаствую в безумных затеях, в которые меня могли бы втянуть друзья, но где-то в этой бесконечности возможностей есть одна из множества «я», которая проживет всё это — и даже больше. Это странное чувство — успокаивать себя мыслью о том, что другая версия тебя живет жизнью, о которой ты могла лишь мечтать, — но меня это всё равно утешает. Мне нужно еще несколько минут, и Принцессы ждут меня в темнеющей эквестрийской ночи.

— Что нужно делать? — спрашиваю я шмыгнув носом в последний раз, поднимая на них глаза.

— Тебе ведомо как пробуждаются ото сна, — говорит Луна. — Теперь же, пробудись от яви. Иди тем же путем, что ведет из мира снов в мир яви, но не останавливайся, продолжай идти дальше. Проснись — дальше и вновь, на Вечную сторону.

Я сижу, моргая и не понимая о чём она, пока Эквестрия вокруг не становится слишком резкой, затем рассыпается и растворяется во тьме, и аура рога Луны сияет сквозь неё, единственный голубой свет здесь, за которым я следую в сторону, о существовании которой не подозревала ранее, пока темнота понемногу не превращается в невозможный белый.

Я оказываюсь в перламутровом мире белого камня и руин, где непонятно, есть ли под копытами какая-то поверхность, и кажется, что даже сам воздух сияет белизной; в нем нет дымки, нет неба, нет горизонта, только белизна, которая тем белее, чем дальше я пытаюсь заглянуть, и разрушенные колонны и статуи из мрамора, гранита и известняка. Деревья здесь есть, но они лишь каменные изваяния, а речное русло наполнено льдом; ни животного, ни птицы, ни звука.

Ни звука — пока аликорны не начинают петь мне.

Песнь поначалу ощущается как вибрация. Она приходит из замерзшего ничто и проникает в меня сквозь копыта, как гармония, которая расплавляет саму суть меня. Абсолютная белизна безмолвного мира смягчается, сам воздух, кажется, сплетает мелодию. Голос Принцессы Селестии — это звон чистого солнечного света, тепло, которое плавит лед в речном русле и заставляет призрачно светиться каменные деревья. Голос Принцессы Луны — контрапункт, поток холодного лунного света, придает руинам глубину и определенность, в нем вес звездного света и покой древней ночи.

Путь твой ныне близится к концу,

Сказки расцветают в лунном свете,

Сердце что стучит в твоей груди,

Ты раскрой и комнату покинь.

Страхи и опасности твои,

Все пути сошлись в священном месте,

Здесь ты мир желанный обретешь,

В солнечной безвременной тиши.

В этой строфе их голоса сплетаются в идеальной гармонии что плывет сквозь меня, а не только вокруг. Белый свет мягко пульсирует вместе с песней, я чувствую как тревожное, смертное биение моего сердца замедляется, обретает новый, устойчивый ритм, синхронный этой космической гармонии. Принцессы сказали что я умру — но это ощущается не так. Это что-то совсем иное. Моя личность останется, мое тело не будет разрушено, лишь изменено. Это не смерть; это завершение, высшая точка жизни.

Луна продолжает в одиночестве, и бескрайняя, обжигающая белизна мира смягчается касанием голубого.

Ты смогла устоять в глубине хищной ночи,

Где голодные тени кружат и сбивают с пути,

Белый свет в своем сердце отважном ты стойко хранила,

Ради клятвы твоей чтобы друга от смерти спасти.

Встала против войны и великого страшного горя,

И стояла когда все надежды истаяли ты,

Так позволь же сиянью рассвета взойти над тобою,

Разгореться огню, что рождается в сердце внутри.

Я заново переживаю холодное воспоминание о крепости, ужасные угрозы Митча, но голос Луны всё меняет. Это не травматический опыт, это победа, которой я завершила свое испытание. Свет которым я стала для Пьера и Хелен, свет отчаянной надежды, что я несла, этот холодный огонь вновь сияет в моей груди, ровное сияние которое созывает тени и в их новый дом. Я чувствую, как тело становится легче, физические оковы костей и мускулов теперь ощущаются как старая кожа, которую я переросла, не понимая этого, которая скоро сойдет, уступив место чему-то большему.

Луна переходит к следующей строфе, всё ещё одна, Селестия мелодичным тоном аккомпанирует ей без слов.

Для теней что когда-то в душе твоей жили,

Ты их тьму заглушила и жалобный стон,

Словом добрым природу их благословила,

Предназначение дала и закон.

Им, рожденным из тьмы, что голодны до ночи,

Ты рассвет показала и милость зари,

Стань для них маяком, стань священным их светом,

Долго ждали они: их из тьмы поведи.

Она поёт обо мне — о Королеве Улья, о тьме, которую я несу, но не чтобы проклясть, а чтобы успокоить, обещая будущее, где тени не будут внушающим страх оружием безумных тиранов и чудовищ, но инструментами доброго правителя, для больших и малых дел.

Сестры вновь объединяют голоса, каждая следующая строка немного выше, и я обнаруживаю что воспаряю без крыльев, выше и выше, поднимаемая самой песней.

Больше не пешка и больше не жертва,

Ты обещание нового дня.

Тем милосердием, что освобождает

Ты созидала себя.

Встретившись ты с тьмой лишь стала цельной,

Полнится добром твоя душа,

С Мудростью как с истинной короной,

Смертная глава завершена.

Сфокусированные лучи рогов перекрещиваются на мне, и в последней безболезненной вспышке я перестаю существовать.

Я не трачу время на то, чтобы быть мертвой; где-то там остается огромное ничто, из которого я ничего не запоминаю; а затем я возникаю вновь, в ночном небе Земли. Я падаю, медленно летящей кадмиево-красной искрой. Я не оставляю кратера; грандиозная вспышка также не возвещает о моем прибытии; я просто продолжаю быть, как была всегда, и как буду всегда, моя душа пропитана белой вечностью, и ещё в ней мой собственный маленький улей теней, настроенный на Землю.

Я вхожу в свой дом, поднимаюсь по лестнице без звука — даже скрипучая ступенька не предаёт меня. Вхожу в комнату и обнимаю маму сзади, когда она выглядывает из окна, мой подбородок утопает в её гриве, нос наполняет её не кофейный запах, мой рог между её ушей.

Всё остальное потом, но сейчас:

— Я дома, мама. Наконец, я дома насовсем. Люблю тебя.

Слезы проливаются неохотно, но как только начинают, мне их уже не остановить. Став бессмертной, научиться контролировать обычные эмоции — на это нужно будет время. А сейчас я буду наслаждаться тем временем, что отведено мне с моей семьей.

Затем она разворачивается, чтобы обнять меня крепко и прошептать — Роуэн? Что случилось? Расскажи мне всё! — и я таю от радости и облегчения, даже если они слегка приглушены.