Я обещала, что подожду до утра. Но сразу же понимаю, что лгу. Я не смогу ждать. Не могу откладывать. Срок близко, и в этот раз я не могу тянуть до последнего. Пустота в моей груди — растревоженная разговором в кабинете миссис Эдвардс и усиленная тихими страхами мамы — растёт с каждым часом. Её неумолкающий шёпот говорит мне, что я никогда не вернусь. Я не уверена, что к утру у меня останется решимость, а значит, мне нужно опередить собственный страх.
Папа возвращается домой, когда я делаю вид, что устраиваюсь на вечер. Он был в библиотеке — там он обычно проводит вторую половину дня — и принёс мне потрёпанный подержанный экземпляр книжки в мягкой обложке под названием «Шотландия для слегка подготовленных», от которого я смеюсь вслух. Он кладёт её на кровать, а затем, нарочито громко, вынимает из сумки и по одной бросает на одеяло три пачки «Топлива для пегасов „Киншип“» — суббренда сухого корма «Педигри», высококалорийной разрекламированной гадости, которую я стараюсь в рот не брать.
— Тебе понадобятся силы, — говорит он. Его голос ровный, он старается не смотреть на мою дорожную сумку, уже наполовину собранную.
— Пап, я лечу налегке, — говорю я, отпихивая две пачки обратно в его сторону. — И я ненавижу эту дрянь. Одной хватит. Точно хватит.
Он смотрит на единственную пачку, оставшуюся на кровати, затем на меня. Мы не говорим вслух то, что оба знаем. Если мы скажем это вслух, ему, как отцу, ему придётся остановить меня. Если же мы промолчим, он останется моим другом. Он идёт на компромисс, сунув две пачки обратно себе в сумку.
Он зарывается носом в мою гриву между ушами и глубоко вдыхает.
— Завтра большое путешествие, да? — говорит он мягко и не задаёт мне никаких вопросов, потому что давно приучен, что мама задает вопросы за них обоих — и потому что прекрасно знает что такое Эшворт, которая уже всё решила.
Я жду, пока в доме не стихнет и они не усядутся внизу смотреть телевизор. Трясущимися копытами я укладываю, что осталось. Блокнот. Карандаш. Удостоверение. Монеты, на этот раз тщательно пересчитанные — пять фунтов тридцать пенсов. Разрешение на отлучку от миссис Эдвардс… нет, это можно пока оставить дома. Два маминых пирога, завёрнутых в вощёную бумагу, — овёс, морковь, банан, патока, корица и щепотка имбиря, рецепт, которым наш дом кормил гостей последние двадцать лет. Литровый пакет с водой. И, в боковом сетчатом кармане, одна, только одна пачка чёртовых пеллетов.
Прежде чем вылететь, должна отдать один последний долг. Я прокрадываюсь из своей комнаты налево и вверх по узкой лестнице, на чердак.
Мастерская Дилана пахнет сгоревшей пылью и горячим пластиком. Сам он склонился над платой, голубоватый свет его настольной лампы отбрасывает длинные резкие тени на россыпи деталей. Дилан не оборачивается, но я вижу, как напрягаются его плечи.
— Ты рано для утреннего рейса, Ро. — басит он.
— Я обещала, что сообщу тебе, — шепчу я, приближаясь к краю его стола, — если решу сорваться до срока. Вот, я сообщаю.
Он опускает плоскогубцы, наконец обернувшись ко мне. Его взгляд скользит по сумке на боку, затем встречает мой. В его выражении целая вселенная возражений, дюжина причин, почему это плохая идея, но он проглатывает их. Он тянется — не чтобы ухватить меня за упряжь, но чтобы поправить лямку на плече, затянув опытным, бережным движением.
— Нагорья большие, Ро. — говорит он мягко. — А легенды… они не всегда были добры к тем, кто их искал.
— Я ищу не легенды, — отвечаю я, склоняя голову к его руке не более чем на секунду. — я только навещаю тётю, не больше того.
Дилан тяжело вздыхает. Он лезет в ящик и достает маленький, видавший виды светодиодный фонарик.
— Стальной корпус. Любой удар выдержит.
Он щелкает выключателем, и ослепительный луч белого света пронзает воздух над заваленным деталями столом. Мгновение, и возвращается чердачный полумрак. Он заталкивает фонарик в мою сумку.
— Я знаю, что ты видишь в темноте лучше меня, но если вдруг окажешься на земле… тебе понадобится хороший, яркий свет и что-то, чем от них отбиваться. Пообещай мне одно.
— Что именно? — спрашиваю я, засовывая фонарик поглубже и побезопаснее.
— Если найдёшь тот камень — тот, который надо напоить молоком, — не задерживайся там слишком долго, — говорит он. — Миру нужны те, кто способен держать обещания, а мне… нужна подруга.
— Я вернусь, Дилан. Я обещаю.
Он прощально хлопает меня по крылу.
— Иди тогда. Пока мама не услышала, как скрипит пол.
Я спускаюсь на площадку и далее вниз по лестнице. Горшок с розмарином смотрит на меня от кухонной двери. Мама с папой сидят у телевизора. Никто не поворачивает голову ко мне. Я останавливаюсь и вдыхаю его аромат издалека. Сосна. Солнце. Земля. Обещание тому, кто смог вырастить огурцы настолько большими, чтобы напугать соседа.
Я возвращаюсь в комнату с колотящимся сердцем. Привычно перепроверяю сумку — обязательный ритуал для кого-то, кто привык всё забывать. Моё сердце пропускает удар. Нет билета. Я живу со своей памятью достаточно долго и всё же...
Я бужу компьютер нажатием копыта, синее свечение экрана в темноте болезненно резкое. Я прокликиваю подтверждение — пятнадцать фунтов, неожиданно дорого, на ближайший рейс на север, и морщусь когда принтер начинает отбивать приглушённый ритм. Моим ушам кажется, что этот звук сейчас перебудит всю улицу, но телевизор всё равно громче. Я цепляю зубами холодный и мокрый лист из лотка и сую в боковой карман сумки. Он пахнет непросохшими акриловыми чернилами.
Стоя на подоконнике, оглядываюсь на свою комнату один раз — только один раз — и говорю себе, довольно строго, потому что вечер требует от меня смелости и я согласилась: ничто не является прощанием, пока это не то самое прощание, и что хорошая пони с хорошим поручением, в хороший вечер, с хотя бы кусочком пирога в сумке и обещанием за спиной, вернётся домой скорее раньше, чем позже.
Я бесшумно спрыгиваю на бочку с нарисованными зелёными листьями, а затем на мокрую мостовую Мэдоу-стрит. Фонари только что проснулись, превратив лужи в жидкое золото, и первые летучие мыши начинают слетать с церковных карнизов.
Я поворачиваюсь к стерильным оранжевым огням Дарлингтонского автовокзала. Мне нужно успеть на автобус в 21:45, а опускающаяся ночь меня не ждёт.
Среда, шестое августа. Впереди триста миль — или четыреста восемьдесят километров, как могли бы сказать до Волны, когда у нас пытались ввести метрическую систему. Без гроз, просто облачно на большей части маршрута над Англией, и значительно яснее над Шотландией.
Первая часть маршрута — автобус Cross-Kingdom Coaches, рейс CK-900 «Ночной гонщик», который довезёт меня до Ньюкасла. Прибытие в 22:50 — будем надеяться. Автобусы по-прежнему иногда опаздывают, хотя это случается реже, чем, скажем, пять лет назад.
Он прибывает, парой ярких белых фар скользя по мокрой плитке вокзала и гулко ворча дизелем. Огромный двухэтажный автобус, вообще-то ярко-красный, но в ночи кажущийся почти чёрным. На тонированных стёклах автобуса оранжевые огни станции отражаются длинными размытыми полосами. Он останавливается, протяжно свистнув тормозами, но вибрация двигателя доходит до меня через плитку, я ощущаю её костями.
Я подхожу к водительской двери, осторожно держа во рту билет. Легонько стучу в окно краешком копыта. Водитель, мужчина средних лет с уставшими глазами, глядит вниз, на меня, и открывает дверь с пневматическим вздохом.
— Ньюкасл? — глухо спрашивает он.
Я киваю, протягивая в зубах билет. Он берёт его, коротко смотрит и суёт назад.
— Ладно, жеребёнок. Давай, в среднюю дверь. — он тычет назад большим пальцем, и нажимает кнопку.
— Я не жеребёнок! — взрываюсь я. Он медленно моргает и не отвечает.
Приходится поднимать уроненный билет. Я захожу, всё ещё кипя. Даже для человека, я не жеребёнок! Жеребята — это вторая стадия!
Раздается низкий вой электродвигателя, и часть автобусного борта складывается в короткий трап, слегка лязгнув при соприкосновении с землей. Это обычная посадка, но всегда выглядит так, будто тебе оказывают особую любезность. Не удержавшись, демонстративно пролетаю над трапом, не касаясь его. Пусть это мелочно, но я должна отомстить за неуважение.
Внутри тепло и душно, пахнет дезинфекцией и пыльным душком старой кожаной обивки. Из освещения тут светодиодные полоски на полу, окутывающие редких пассажиров тусклым синим свечением — студента-человека, прислонившегося к окну, и пожилую женщину, дремлющую сзади. Звук двигателя тут громче, он ощущается всем телом.
Салон для пони сразу спереди от трапа, это просто часть автобуса, где свинчены сиденья. Там уже стоит коренастый земнопони, пристегнувшись широкой грудной перевязью и глядя в окошко; когда я вхожу, он окидывает меня коротким безразличным взглядом. На полу нескользящий резиновый коврик. Я встаю в свободном месте, вытягиваю из ниши в стене такую же упряжь и защелкиваю тяжелую магнитную пряжку в напольном замке. На твёрдую стенку автобуса можно опереться бедром, и тут специальное низкое окно.
— Следующая остановка — Биртли. — громко и чисто раздаётся из динамика в почти пустом автобусе. Наверное, водитель уже привык сообщать станции за годы работы, и делает это несмотря на количество пассажиров.
И только тут до меня доходит. Я даже копытом к морде приложиться не могу, пристёгнутая: библиотечная книга отца осталась лежать дома на кровати. Ну что ж, видимо, отправлюсь в Шотландию без лишних советов. Злюсь; ненавижу злиться, а хуже всего, когда я же и виновата.
Снова воет мотор, трап втягивается, дверь задвигается и запечатывает меня внутри. Автобус накреняется, разворачиваясь, и знакомый силуэт Дарлингтонского вокзала уплывает мимо и пропадает. Скорость растёт, оранжевые и белые уличные огни сливаются в линию.
На тёмных полях вокруг смотреть не на что, но вскоре странный свет появляется над горизонтом. Это не город; неестественно ровное, оранжево-розовое зарево, подсвечивающее низкие облака.
Затем я вижу башни. Близнецы-гиганты в ночи, их широкие бетонные плечи указывают в сторону моря. Огромные молчаливые колонны увенчаны белыми султанами пара, отражающими свет от зданий внизу. Это просто водяной пар, как нас учат. Чистый и безопасный. Это новый тип реактора, не тот, графитовый, что рванул в апреле 1986 года и привел к последствиям вроде… меня.
Никто так и не объяснил — и уж тем более не смог повторить, — как именно это произошло. Если не считать самого первого взрыва и одного прискорбного случая применения тактического заряда под Свердловском, больше крупных ядерных инцидентов во время Волны или после неё не было. И второй из них… ну, он уж точно не привёл к появлению новых пони.
Это Феррихилльская АЭС, одна из новых. Абсолютно надёжная, как сказали. С кучей систем безопасности, которые не могут так подвести. И всё равно — это связанный демон, в котором гудит такая мощь, с которой мне не сравниться никогда.
Автобус проезжает мимо, и градирни скрываются за холмом. Снова темнота, но искусственные облака врезаются в память.
Как бы ни впечатляла эта технология, мне она не поможет.
Через час и несколько остановок автобус, прошипев пневматикой, оставляет меня одну в безжизненном оранжевом свете вокзала Ньюкасла. Воздух уже холодный, c реки Тайн тянет сыростью. Пахнет соляркой и мокрым бетоном. Мгновение я просто стою здесь, посреди чужого городе. Больше не дома. Я всё ещё могу вернуться.
У дальней стены стоит телефонная будка — одна из тех старых, красных, в которых страна едва поддерживает жизнь на случай перебоев со светом или чрезвычайных ситуаций. Я подхожу к ней рысцой и толкаю дверь плечом. Подступаю к нижнему аппарату. Он на месте — вот только сама трубка аккуратно срезана, осталась лишь одиноко болтающаяся спираль провода.
Я хмурюсь. Очаровательно. Казалось бы, муниципалитет мог бы и раскошелиться на антивандальные шнуры, особенно на крупной автостанции. Вздохнув, я зависаю в воздухе, чтобы дотянуться до человеческого аппарата. Снимаю трубку и тут же отстраняюсь: гудок не то чтобы громкий, но пробирает до костей, от него ноют зубы. Держа трубку на почтительном расстоянии, я набираю домашний номер.
Раздается два гудка — резких и пронзительных; они бьют по ушам, хотя я инстинктивно их прижимаю. Затем слышится мамин голос в записи: «Вы позвонили Эшвортам. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала». Ну конечно. Почти одиннадцать, она уже спит.
Раздается сигнал, и на мгновение у меня в голове — абсолютный вакуум. Нужные слова только что были здесь и через пару секунд всплывут снова, но прямо сейчас — ничего, лишь гудящая пустота, напоминающий мне о том, что я не вернусь.
— Это я, — произношу я, когда оцепенение проходит, с невольным дрожащим вздохом. — Я в Ньюкасле. Со мной всё в полном порядке. Просто хотела...
Треск помех. Короткий щелчок — и связь обрывается. По привычке проверяю окошко возврата монет. Пусто. Впрочем, логично, доходит до меня секунду спустя, и я со смешком краснею: этот экстренный телефон работает бесплатно. Пробую позвонить ещё раз — бесполезно, в трубке мертвая тишина, пропал даже жуткий гудок.
Я выбираюсь из будки и на мгновение замираю в оранжевом свете.
Что ж. Я хотя бы попыталась.
Неглубокая лужа у бордюра подёргивается рябью с неожиданным сине-зелёным отливом под резким светом натриевых фонарей. На долю секунды отражение пегаски в маслянистой воде словно становится выше, шкура её — иного оттенка, но вода успокаивается, и это снова я.
Я смотрю через пустынный вокзал на деревянную стену навеса для техники, серую от грязи и грибка. Там, над металлической скамьёй, виднеется когда-то яркое, но сейчас выцветшее пятно листовки. Она полуободрана, бумага разложилась от сырости, но символ узнаваем: угловатая, чёрно-красная эмблема Истинных Людей, и силуэт человека с винтовкой.
Я оглядываюсь. Вокзал пуст, только уборщик толкает перед собой широченную щётку вдоль платформы. Никто не смотрит. Я подхожу, тихо постукивая копытами. Листовка старая, слова ненависти смыты дождём и солнцем, но она есть. Как сорняк в трещине асфальта.
Я не прикоснусь к ней.
Вместо этого я сажусь, разворачиваю крылья и сосредотачиваюсь. Я собираю влагу из воздуха, из плотного городского тумана. Капля конденсируется на полуотодранном листке, за ней другая, ещё и ещё. Я даю воде впитаться, превращая хрупкую сухую бумагу в мокрую податливую кашу.
Затем толчок. Небольшой вихрь, не больше копыта, возникает из ничего. Он срывает промокшую бумагу, рвет её на серые нечитаемые клочки. Это не полное удаление. Грязная слякоть остается, мелкие следы чернил и клея, но эмблемы больше нет.
Ветерок затихает. Я выдыхаю, сама не заметила, как перестала дышать. И ощущение накатывает на меня. Липкое, мерзкое чувство, как будто грязь, которую я стёрла, оказалась размазанной по моей шерсти. Я отряхиваюсь всем телом, мои крылья непроизвольно трепещут, пытаясь стряхнуть это с меня.
Но мне нельзя задерживаться; впереди долгий полёт. Он мог бы быть и короче, если бы следующему автобусу из Ньюкасла не было суждено заглохнуть в паре миль от Оттерберна.
Я знаю, что он всё равно сломается, что ни делай, но всегда надеюсь: если я избегу катастрофы, не видя её своими глазами, то она и не случится.
А следующий автобус будет уже слишком поздно — на собственных крыльях доберусь гораздо быстрее.
Определённо, — думаю я, пытаясь придать себе уверенности. — Летать я умею вполне неплохо.
Я отворачиваюсь от навеса, выкинув из памяти листовку. Ньюкасл возвышается надо мной, кирпич и стекло, накрытые ночным небом.
Нужно выбрать некое символическое место для начала путешествия. Чтобы изгнать чувство вязкого страха. Что-то приметное. Высокое. Автовокзал — не то, я не хочу с него взлетать. Я оглядываюсь вокруг, игнорирую его приземистое здание и присматриваюсь к высоткам городского центра. Может, многоярусная парковка? Ещё лучше: высокая арка моста.
На самом деле в городе есть идеальный мост.
Немного отлетев на восток от автовокзала, я вижу его. Мост через Тайн. Гигант из выкрашенной зелёным стали, памятник старому миру, сияющий огнями, которые отражаются в чёрной, маслянистой воде внизу.
К вершине моста ведёт пешеходная дорожка, тонкая бетонная полоска, прилеплённая сбоку к гигантской стальной дуге. Мои копыта тихо цокают по бетону, их звук теряется за воем ветра и гулом города. Внизу тёмные воды Тайна отражают огни натриевых ламп как золотые осколки.
С каждым шагом наверх ветер крепчает. Он дёргает меня за крылья, хлещет моей гривой мне же по лицу. Он пахнет грязной речной водой и машинным маслом.
Встаю на маленькой смотровой платформе на самой вершине моста, стук сердца отдаётся в полых костях.
Ровно за час до полуночи моё путешествие по-настоящему начинается.
Я группируюсь, низко приседаю, чувствуя напряжение в задних ногах. Затем сильным толчком бросаю себя в пустоту. Мои крылья распахиваются, поймав ветер и встряхнув всё тело. Первые неловкие взмахи сливаются в ровный ритм, вознося меня над зелёными балками. Мост уменьшается внизу, становится похожим на игрушечную модель, обмотанную гирляндой.
Я лечу вдоль берега на северо-запад, затем нахожу огни Сенд-Джеймссского парка и к западу вижу огни трассы A696, которая уведет меня прочь из Тайнсайда.
Увидев Ньюкаслский аэропорт, я облетаю его вокруг. С башни сигналят, чтобы я убралась. Я знаю, что нахожусь в разрешённом коридоре, но не хочу им мешать.
Я лечу почти час, весь мой мир — это линия огней, без конца протянувшихся вперёд и назад вдоль чёрной асфальтовой реки. Не по прямой, а по тепловым потокам: так пытаюсь сохранить силы для предстоящего самого тяжёлого участка пути. Я никогда не пролетала больше сорока километров. Сейчас нужно пролететь семьдесят.
Иногда течения сносят меня с дороги, но возвращаюсь на курс. Высматриваю города. Огни Понтеланда проплывают справа, я продолжаю лететь вдоль реки.
Затем сияющий в ночи голубой купол Нова Кориа — прощальной причуды эксцентричного миллиардера. Говорят, на ней занято множество пегасов. Говорят, в её подземных этажах размещены криогенные компьютеры по слухам, практически разумные, которые могут работать только в безупречных условиях температуры и влажности.
Чем бы ни были эти системы, полагаю, что если бы я пришла к ним с вопросом, они ответили бы мне точно и ясно. Как и «Верити» — и вряд ли намного лучше, чем «Верити».
Полночь проходит сквозь меня, начинается седьмое августа, мистеру Эдвардсу остаётся на один день жизни меньше. Мне тоже.
Где-то в это время, не долетая Оттерберна, я чувствую растущую усталость в костях. Моя сумка тяжелеет, ремни врезаются в бок. Поэтому в деревне я приземляюсь, решаю попытать удачу автостопом и минут через сорок или около того меня подбирает жёлтый кабриолет. На этой попутке и проеду до конца А68. Всё это время, особенно пока я стою на грязной обочине с крыльями слишком уставшими, чтобы даже парить, светло-синяя физиономия Хэйза — со слегка высунутым языком — стоит у меня перед глазами, и я отчётливо слышу: Я же говорил. Вздыхаю и оправдываю себя: я бы всё равно так и сделала.
Хорошо, что на самом деле сегодня мы не виделись. Иначе дразнилка была бы реальной, и прямо сейчас было бы намного хуже. Он милый, я вообще неравнодушна к земным пони, но иногда бесит до безумия. Не знаю, впрочем, воспоминание это или наоборот. Но дух противоречия реален, и только на нём я ещё держусь.
Ночь идёт своим чередом, и сам мир выглядит иначе, таинственнее. Облака расходятся, над горизонтом повисает огромная полная луна. Яркий свет льётся в окно машины. Водителю интересно, куда кобылка собралась одна ночью, он расспрашивает, кто я и откуда. Понимать его сложно из-за акцента — я честно пытаюсь привыкнуть, но уши просто вянут.
Дорога кончается за россыпью огней другого городка, Стейн-йетта. Шотландия отвергает большинство современных технологий, и этот запрет проникает даже сюда, на всё ещё английскую, южную сторону границы; отсюда человеческие машины дальше не едут. Я прощаюсь со своим милым попутчиком, который тоже навещает семью, и выхожу из машины. Он упорно отказывается брать деньги. Мне неловко, но он пожимает плечами:
— Ну, чуть крюк дал. Ну, б’нзин, но т ж лёгкая, кобылк-то. Х’рошего те полёта!
Он запомнил, что я не жеребёнок!
Это так приятно.
Он-то приехал. В отличие от него, мне ещё лететь дальше на отваливающихся крыльях. У меня сомнения что сил хватит хотя бы взлететь, но я должна. Я не могу останавливаться. Просто не могу. Ещё шесть километров до границы. Это пятнадцать минут, не больше.
Плоские равнины сменяются грядами холмов, которые вскоре вырастут в горы Шевиот. Ветер завывает в кустах боярышника — одинокий голос пустошей, который заставляет меня вспомнить о Кэти и Хитклиффе. Мой учитель английского, наверное, сказал бы, что я излишне драматизирую, но здесь, в темноте и холоде, кажется, будто ожил роман сестёр Бронте.
Воздух становится холоднее и острее. Он несёт запах мокрого вереска и сосен. Впереди, там, где узенькая дорога переваливает через холмы, видна маленькая кучка огней: Картер-Бар, пропускной пункт.
Я лечу вперёд, и вижу что сверху от луны откушен кусок. Четкая граница чёрной пустоты пожирает сияющее серебро. Точно: сегодня же затмение. Ждала его всю неделю, почему-то это было очень важно, и забыла. Слишком устала, чтобы думать об этом. Время растягивается, по краям глаз темнеет. Не менее получаса отчаянного, измождённого лета, возможно больше и…
…и, наконец, я вижу знаменитый каменный знак, чётко различимый на фоне облачного неба. Рядом с ним крепко сколоченный указатель «Fàilte gu Alba — Добро пожаловать в Шотландию». Я наклоняю крылья и снижаюсь, чтобы сесть перед ним. Незачем бесить охрану.
Приземистое, утилитарное здание стоит у дороги, его окна проливают резкий флуоресцентный свет на мокрый асфальт. Я приземляюсь, жёстче чем обычно, ноги не выдерживают посадки и мелко дрожат, и складываю измождённые крылья. Охранник, человек в толстой, тёмно-синей форме, выходит. Он, кажется, не удивлен, только устал. Я протягиваю удостоверение. Он разглядывает его при свете фонарика, его глаза задерживаются на момент — видимо, на той самой строчке. Он смотрит мне за спину, как будто ища сопровождающего. Кивает, протягивая карточку назад.
— Бизнес, туризм, мисс Эшворт? — спрашивает он безразлично.
— К родственникам, — хриплю я
Он кивает в сторону шотландской границы.
— Ладно. Идите, раз так. Учтите, над холмами гуляет ветер.
И я прохожу мимо каменного знака.
Воздух здесь другой — старше и спокойнее. Ветер, который только что был простым движением воздуха, доносит шепотки с тёмных гряд холмов. Охранник окидывает меня безразличным взглядом и возвращается в тепло своей будки, оставив меня в одиночестве.
И всё же, за ветром я ощущаю мирную тишину. Как будто из одного дома прибыла в другой, тихий, с приглушённым светом, в первых тенях ещё-не-совсем-утра, покинутый, но готовый принять меня. Как будто я путешественница, которая вернулась.
Мои крылья ноют от глубокой усталости. Мышцы вопят об отдыхе. Я замечаю маленькую лощину, укрытую от основных сил ветра рощей среди зарослей приземистого, скрюченного боярышника. Так себе убежище, но для меня сойдет. Я пикирую с наклоном, ноги мелко дрожат, и с благодарным вздохом сажусь отдохнуть.
Выуживаю из сумки один из маминых пирогов. Вдыхаю знакомый запах печеёной моркови и корицы. Откусываю, ощущая сладкий, насыщенный вкус домашнего овса, и запиваю глотком холодной воды. Тишина абсолютная, нарушаемая только ветром в ветвях боярышника и моим жеванием. Время уплывает незаметно, и вскоре меня от усталости начинает клонить в сон и с каждой минутой сильнее.
Тут я ощущаю это.
Поначалу ничего такого вижу и не слышу, но именно ощущаю — так же, как чувствую приближение грозы. Тонкое изменение в воздухе. Потепление. Не сырое тепло летнего дня, а сухой чистый жар, который исходит ниоткуда, разгоняя колючий холод ночи. Мои подкрылья ноют, и всё же не кажется, что это атмосферное явление.
Я перестаю жевать и поворачиваю ушами, сканируя темноту. Над вершиной ближайшего холма пульсирует мягкий свет. Цвета угасающих углей, насыщенный, мягкий оранжевый. Сначала думаю — в деревне пожар. Но свет не разгорается в дикое пламя. Он пульсирует, медленно и ритмично, как сердце. И вместе со светом доносится запах — озона и древних благовоний, прокалённого солнцем камня и чужеземных растений.
Любопытство борется с инстинктом, который кричит, что пора отсюда бежать. Но я слишком устала для бега, и тайна эта слишкам соблазнительна, чтобы проигнорировать. Я выползаю из укрытия, копыта бесшумно ступают по мокрому торфу. Выглядываю из-за сучьев.
Оно сидит на обветренном обломке гранита, существо из мифа, о котором… я не знала, что оно реально существует. Ничто не готовило меня к этому. Ни научные статьи, ни блоги пост-Волновой Земли.
Это птица, но назвать её птицей звучит как назвать сверхновую костром. Гигантская, больше любого орла, с перьями, сияющими чистым золотом, и хвостом как комета алого и фиолетового огня. Тело, сотканное из живых углей, пылающих без дыма. Ритм, который я видела, это биение гигантского сердца, посылающего волны сухого тепла сквозь заросли боярышника. Глаза — как расплавленная поверхность Солнца.
Феникс.
Я понимаю: он тоже меня видит.
Я оглядываюсь назад на границу — будка охраны всё ещё видна отсюда, там всё тихо, свет никого не потревожил. Желаю ему выпить чашку вкусного чая или чего покрепче, и хорошо поспать после его смены, убаюканным спокойным дыханием земли, которую он хранит.
Вереск тёмен, он не загорается от чудесного живого огня.
Я моргаю несколько раз. Всё ещё вижу феникса, ясно как днём, и лик луны, на который наползает тьма, слегка красный сбоку.
Видит ли его Земля?
Я выхожу и делаю первые несколько робких шагов к огню.
Ты не вернёшься, шепчет пустота в моей груди.
Значит, так надо, отвечаю я своей душе.