Феникс возвышается надо мной, более реальный, чем холодная ночь вокруг. Теперь, вблизи, сидя на камне, на который я взираю снизу, он не пытается казаться материальным, делать вид, что состоит из перьев и пламени. Я вижу мазки чистых цветов, бесчисленные оттенки оранжевого и фиолетового. От него исходит тепло, но я фокусирую магию и понимаю, что камень под ним, расцвеченный оранжевыми отблесками, не нагрелся ни на градус. Феникс где-то сбоку от реальности, в той стороне, в которую, кажется, только я могу смотреть. Как будто его нет для людей, и может даже для самой Земли.
Феникс говорит. Не произносит слов, они сами рождаются в той части моего разума, которая чувствует приближающийся дождь, которая чувствует перемену давления перед грозой. В моей внутренней метеорологической обсерватории, способной видеть будущее, — правда расцветает там, полностью сформированная, невозможная, но неотрицаемая.
Всё это — ужасная ошибка, Дочь Пепла.
Эти слова просто капля в океане смысла, стоящего за ними: всё это на самом деле значит всё — вся моя жизнь, мои друзья, Волна и войны, которые за ней последовали, тихая грусть Пола, рак, пожирающий изнутри мистера Эдвардса, все болезни, все раны, весь этот мир в его печальном состоянии, и та прекрасная ложь, которая делает его хоть немного переносимым.
Я не могу понять, в чём именно ложь, это ускользает от меня, сразу же забывается.
Ужасная ошибка — тоже нечто бесконечно большее, чем просто слова. Невероятное, невыносимое чувство вины и сожаления о полной боли и страданий Земле переполняет меня и уходит, потому что я не могу вместить его. Я понимаю, что плачу — слезами которые кажутся чужими, и которые на самом деле не принадлежат мне.
— Дочь Пепла? — спрашиваю я. — Я Эшворт. Роуэн Эшворт.
В Эквестрии тебя звали бы Эш Холд.
И снова, это не слова, это поток воспоминаний о непрожитом, о месяцах и годах под голубым небом, где нет голода, жестокости и болезней. Где каждая травинка вкусна и клещ не вцепится мне в кожу. Где каждая пони под присмотром любящих Принцесс.
Я вижу их несокрушимое великолепие как контрастные цвета — белый и радужный днём, синий в звёздной ночи. Их лица — нет, их лики — величественны и в то же время так близки. При всей их божественности... Я могла бы с ними выпить чаю, и это не было бы нарушением этикета.
Чужая память заглатывает меня, в отчаянной борьбе я вспоминаю про маму и Дилана — и вырываюсь. Со спутанными и оборванными мыслями, я цепляюсь за землю. За мою Землю. Автобус CK-900, где смогла отдохнуть. Свою битву с ночным шоссе, тянущую боль в мышцах крыла. За водителя, который подвёз меня до самой границы и не взял денег. Его имя Грэхам — фамилию я так и не запомнила.
Я знаю эти сказки. Прекрасное существо с холмов, которое зазывает тебя послушать; ты делаешь один неверный шаг и исчезаешь навсегда, или — если повезёт — вернёшься к старым могилам своих родных.
Меня ждут дома. Мне нужно домой. Как только выполню свою безнадёжную миссию — достану лекарство, чтобы чтобы Пьер Эдвардс мог продолжить жить.
Хочешь вернуться домой прямо сейчас? Врата Красной Луны открыты для тебя, Эш.
Видение снова раскрывается — белый замок на далёкой горе над зелёными холмами, крыши небольшого городка неподалёку, одного из многих, и в одном обязательно есть место для меня. Пони утончённы, прекрасны и ухожены. Пегасы с таким размахом крыльев, о каком мне только мечтать. Единороги, с рогами острыми как иглы, с глазами, сияющими неземным светом. Земнопони — рослые, могучие, великолепные.
Я не могу даже заткнуть уши. Феникс вещает через мою собственную магию. Через моё предвидение — но раньше оно говорило мне в основном погоду, а феникс вторгся в этот канал, чтобы донести своё послание.
Я не чувствую зла за его предложением. Он полностью искренен, приглашая меня домой, и так сложно отказать, потому что затмение скоро кончится и врата закроются...
Непокорность — это всё, что мне остается. Нужно разорвать связь. Я не сдамся так просто — ни за что и никогда. Если тебя подгоняют, значит, тебя хотят обмануть. Передо мной, несомненно, сид. Я не стану очередным наивным странником, павшим жертвой чарующего голоса с холмов.
Я хлопаю крыльями перед собой, в сторону феникса, и скатываюсь назад по холму, вниз и вниз — обдирая спину, бока и крылья. Песок и грязь набиваются мне в шерсть и гриву, я ударяюсь боком о выход гранита. От места удара начинает расползаться острая боль. Я разворачиваюсь и со страхом гляжу на тёмный камень. Нет, меня не проткнуло; только ободрало шкуру. Струйки крови стекают по бежевой шерсти. Боль — якорь, за который я цепляюсь, чтобы удержаться в своём мире.
И всё же любопытно, и я спрашиваю, тяжело дыша:
— Почему я? В мире же столько пони, которые заслуживают спасения.
Я знаю, что он меня услышит, невзирая на расстояние, но я надеюсь, что я сама услышу его не так хорошо.
Я готовлюсь выстоять перед новой волной чужих откровений, но в ответ приходит лишь простое, прямое понимание. Он так и сидит на высоком камне сполохом красок, но теперь видит мой отчаянный страх и почти шепчет по сравнению с тем что было.
Ты из рода Эш. В тебе подлинная кровь Эквестрии. Вернись в дом истинных предков, где тебе надлежит быть. К твоему народу: они ждали тебя всё это время.
— Я не могу бросить маму. — отвечаю я, моё горло болит от слёз.
Ей тоже место там. И твоему отцу. Их родители пропали в этой гибельной реальности из-за своего фатального высокомерия. Поспеши и прими правильное решение для твоей семьи. Врата Красной Луны не будут открыты вечно.
— Но не Дилану, я полагаю? Он мог бы быть моим братом, если бы не был человеком, знаешь ли. И не другим пони? — спрашиваю я, вставая на дрожащие копыта.
Нет, говорит он непреклонным тоном. Это звучит... почти как другое «нет», сказанное чиновником, который зафиксировал, что я всё ещё даже не подросток. Я встречаю семейство Эш, и потомков других несчастных исследователей, но не остальные миллиарды этого мира смерти. Впервые в мыслях феникса мелькает тень сомнения и удивления: Или ты хочешь сказать, что явилась сюда в час затмения не для того, чтобы отправиться домой, следуя фамильным указаниям? Если так, проси о другом, наследница крови Эшей.
Мои губы спеклись, будто я и не пила воду несколько минут назад, но феникс помогает мне собраться. Я отвечаю, кашляя, короткими торопливыми предложениями:
— Нет. Я даже не знала о тебе. Честно. И я не иду. Не сейчас. Будут ещё затмения. Это подождёт. Я ищу лекарство для умирающего человека, если оно есть в твоём идеальном мире, или покажи, где найти его здесь, на этой Земле, и срочно.
Я представляю высокую фигуру Пьера, его руки — небольшие, но такие ловкие с клавишами пианино, его веснушчатые щёки, робкую улыбку, раннюю седину, хотя ему всего тридцать один. Я посылаю эту мысль фениксу. Просто чтобы знал.
— Вот за это я была бы очень благодарна. Если нет, тогда можешь возвращаться в свою утопию. И оставь меня с проблемами моей планеты.
Феникс склоняет голову и посылает мне последнюю мысль и эхо неодобрения.
Глупость. Но пусть будет так.
Я собираю всё непокорство и гнев, встаю на копыта и широко распахиваю крылья, глядя прямо в глаза.
— Глупо или нет —это мой выбор. Поговорим через год. А теперь — покажи мне.
Феникс без разбега срывается в полёт, невесомый и быстрый, и без его света я понимаю, как вокруг темно. Яркая точка летит над полем, освещая землю внизу, между холмами, на север к приземистым ночным домам. Сюда, доносится мысль, и феникс исчезает.
На мгновение я остаюсь наедине с ветром, пульсирующей болью в боку и ощущением холодной грязи на шерстке. Фантомная память о волшебной стране — Эквестрии, как феникс назвал её — остаётся, тоска о потерянном доме, которого я никогда не знала.
Я заставляю себя встать, ноги трясутся. Рана в бедре отзывается резкой болью и возвращает меня к реальности. Я измазана в собственной крови, тёмной в тусклом свете лунного затмения, бежевый мех испачкан. Феникс указал на север, в сторону далёкой горсти жёлтых огней, которые выглядят как звёзды, что рассыпались меж двух холмов. У меня есть цель.
Бег превращается в неуклюжую, мучительную борьбу с жёстким вереском. Красный лунный свет, проходя сквозь тень затмения, начинает играть со мной в прятки. Туман, поднимающийся над торфяными топями, кажется пыльно-фиолетовым. Краем глаза я замечаю другие огни. Из глубокого мха поднимаются маленькие бледно-бирюзовые всполохи — блуждающие огоньки. Они холодно гудят, и от этого звука ноют края моих крыльев. Огоньки танцуют, маня меня к тёмным болотам, прочь от искр, оставленных фениксом.
Мне нужно выбрать. Я закрываю глаза и пытаюсь нащупать цвет грядущего времени. Бирюзовый ведёт к будущему из ледяной воды и тишины, которой нет конца. Там я не совсем умираю, но мой путь истончается, а затем и вовсе растворяется в плоской, недвижной, неглубокой воде; я превращаюсь в недописанную песню, чей последний, незавершённый аккорд звучит мирно, но тает в затхлом воздухе. Оранжевый ведёт к тропе — крутой и неровной, но пахнущей древесным дымом и растёртым розмарином. Она куда реальнее, хоть и полна боли и лишений; и на этом пути я вижу единственный шанс исполнить обещание, хотя вскоре дорога начинает петлять и погружается в беспросветную, голодную тьму.
Я выжидаю удар сердца, чтобы сделать выбор, и иду на оранжевый.
Когда я выбираюсь на гребень последнего холма, огни обретают очертания настоящей деревушки — скопления камня и сланца, примостившегося в укрытом от ветра углублении под склоном. Но на самой её окраине я замедляю шаг. Четыре маленьких каменных домика с соломенными крышами стоят здесь, в авангарде, поодаль от главной улицы — словно порог между дикой пустошью и живым селением за ними. Они похожи на древние валуны, решившие отрастить себе печные трубы. Я направляюсь к ним рысцой, жадно и хрипло хватая ртом воздух
Я смотрю на первые три двери. Моё предвидение отшатывается от них: одна отдаёт железом и старыми тайнами, другая — домом, опустевшим сотню лет назад, а третья — тоскливой тишиной, лекарствами и лихорадкой, что хоть и прервалась в своё время, но совсем не так, как хотелось бы. Я не трачу силы на стук. Я поворачиваюсь к четвёртому коттеджу — здесь воздух кажется плотным, надёжным, привязанным к самой земле. К камню жмётся заросший клочок сада, и от прильнувших к земле растений в остывающем ночном воздухе разливается смесь запахов — резких, пряных, горьких.
Мне даже не приходится стучать. Прежде чем моё копыто касается рассохшегося дерева, дверь со скрипом отворяется.
Ко мне выходит кобылка-земнопони. Совсем не как те пони из видения. Она кажется вытесанной из того же гранита, что окрестные холмы, крепкая и сильная, со шкурой цвета мокрого сланца. Её тёмные прямые волосы переплетены чем-то, отчётливо напоминающим мох с мелкими сучьями. Её глаза, бледно-жёлтые, выглядят старыми и мудрыми. От неё пахнет мокрой землёй, толчёными растениями и дровяным дымом.
Она глядит на меня, задержавшись взглядом на ободранном боку и измазанной в грязи шкуре
— Стр’нных г’стей Огнептица приводит, — говорит она низким голосом. — Захди, п’куда н’смрть не задубела.
Не дожидаясь ответа, она разворачивается и уходит в дом. Я, помедлив, хромаю за ней, в тёплый, полный запахов воздух. Единственная комната завалена вещами, но чиста, связки трав свисают со стропил, теснятся в горшках и банках по полкам. Большой чёрный котёл бурлит на трескучем огне из вереска, наполняя комнату остро и сладко пахнущим паром.
Кобылка кивает на низкий стул.
— Сядь. Я Элспет Моссмэйн.
Она достает деревянную миску с горячей водой и чистую ткань. Когда она осторожно трогает мою рану, я поначалу дёргаюсь, но её касания аккуратны.
— Я... Я Роуэн Эшворт, — запинаюсь я. — Пытаюсь добраться до гор Куиллин на острове Скай, найти мою тётю, Сирин Спарк. Мне нужно зелье, чтобы побороть смертельный рак. Пожалуйста. Он хороший человек. Его жену это просто убьёт.
Элспет медлит, смотрит куда-то вдаль.
— Сирин Спарк? Да, я ведаю это имя. Высокого рода особа, это уж точно. Истинный чародей звёзд и роз. У т’кой найдутся и книги в серебре, и идеи, о к’ких мне и не мечталось. Коль ищешь путь п’лучше, магию п’чище — тогда тебе к ней.
Она вздыхает — звук точно ветер в старых соснах — и указывает узловатым копытом на окно, где висит тяжёлая багровая луна.
— Да только до Ская две сотни миль холодных пустошей да солёных вод, милая. У тебя сил не осталось и на милю полёта, а ветры над Кайлом тебя просто в клочья порвут. Может, у Сирин и есть ответ п’лучше, да только в этой комнате её ответа нет. Можешь гнаться за призраком чародейки до сам’го побережья, но пр’будешь слишком поздно. Ты хочешь п’вернуть вспять реку у сам’го моря. Нет т’кой власти ни у кого из земнорождённых, будь то пони или человек.
Моё сердце сжимается:
— Значит, всё? Всё это было зря?
— Я эт’го не г‘врю, — поправляет она, глядя в бурлящий котёл. — Красная луна откр’вает пути, юная кобылка. Ут’нчает завесу. Лек’рство от окончательного распада тела… в эт’м мире ты его не найдешь. Но для облегчения души? Бальзам для духа? Эт’ я могу. Он сгладит боль, приглушит страх. Подарит сколько-то восходов в мире и покое.
Это не лекарство, но хоть что-то.
— Что для этого нужно? — спрашиваю я с искрой робкой надежды.
— Лунный лепесток, что цв’тёт только в эт’ ночь, и сердце вереска, — говорит она, кивая на сад. — Каплю твоей крови, данную по своей воле, от одной жизни — другой. Ты сёдня удачно. Судьба ведёт тебя.
Вместе мы идём в её странный сад. Я собираю бледные, блестящие цветы, пока она обрывает самые фиолетовые побеги вереска. В доме она толчёт растения в кашицу в каменной ступе, двигая пестом в медленном упорном ритме. Протягивает мне прозрачный фиал. Я ковыряю в ране иглой с её стола, и капля моей алой крови падает в фиал. Она клубится в прозрачной жидкости, нацеженной из котла, как маленькая туманность. Элспет добавляет растительную кашицу, и содержимое фиала начинает сиять мягким, тёплым светом, затем тускнеет до мерцающего уголька.
Снадобье готово. Я смотрю на маленький фиал, осязаемый кусочек магии, но на сердце у меня тяжело. Это ещё немного времени. Лёгкий уход. Это облегчение, но не то чудо, которое я искала.
— Спасибо, — говорю я. — Я... Я не могу задерживаться. Может... Вы можете отправить зелье почтой?
— Ага, — кивает Элспет. — Почтальон прилетит в пятницу. Давай мне имя и адрес. Я отправлю.
Я гляжу на неё. Ей, кажется, можно доверять, но…
— Нет, не дам, ни имя, ни адрес. Напишу их сама. Я отдаю тебе бумагу, но не чернила, и не то, что написано этими чернилами.
Это же достаточно безопасно. Так ведь? Она смеётся и кивает.
Я стараюсь не сломать карандаш, держа его в зубах. Он громко царапает бумагу.
Мистеру П. Эдвардсу
14 Синдер
Дарлингтон
Графство Дэрхем
DL1 3PT
Отдав это ей, я спрашиваю:
— Но этого мало. Есть ли что-то получше? Феникс... говорил о другом мире. Там есть магия сильнее этой?
Я знаю что шансов никаких. Но обязана спросить.
Взгляд Элспет мрачнеет. Она глядит в маленькое окошко, на красную луну над холмами.
— Есть, — отвечает она медленно. — Но магию в бутылку не нальёшь. Единороги старых мест. Некоторые были там до того, как появились пони этих, не прошлых дней.
— Где они? — решительно напираю я. Дыхание перехватывает.
Она указывает копытом на север, между тёмных гряд холмов.
— Там, за тремя холмами, долина, где камни шепчут и ручьи текут назад. Ты найдешь её только когда завеса тонка. Когда луна кровоточит. — Она глядит на меня, её светло-жёлтые глаза слегка светятся, в её тоне мрачное предупреждение. — Но луна садится — и врата закрываются. Если идёшь, иди сейчас. А деньги давай мне, — низким ровным голосом. — Честная плата за мою работу. И... те места не любят холодного железа. С этими монетами не пройдёшь.
Я перевожу взгляд с фиала успокоения в её копытах на тёмные холмы снаружи. Луна всё ещё отчётливо красная, но неуклонно движется к горизонту. Пора выбирать.
Эхо обещания, данного себе в тишине моей комнаты, отзывается в моём разуме. Я помогу мистеру Эдвардсу.
Нет у меня никакого выбора. Малое зелье обещано, но теперь я должна целиться выше.
Я выворачиваю сумку, вытряхивая монеты на стол.
Я вспоминаю о фонаре Дилана. Он, без сомнения, тоже сойдёт за холодное железо. Может, не буквально, но не думаю, что сталь понравится духам. Лезу в сумку, чтобы расстаться с ним, и в тот же миг понимаю: если я оставлю его здесь прямо сейчас, меня застрелят, и я останусь истекать кровью на ледяном бетоне.
— Я не могу уйти без него, — я протягиваю ей маленький, но тяжёлый цилиндр. — Но это железо. Ты не могла бы?..
Элспет прицокивает языком и быстро выхватывает его зубами прямо с моего копыта. Она плотно заворачивает его в лоскут толстой вощёной кожи, накрепко обматывая грубой бечёвкой.
— Спрячь поглубже, — ворчит она. — И чтоб ни единый его отблеск не коснулся их воздуха.
Я заталкиваю его обратно, так глубоко, как могу.
— Спасибо тебе, Элспет. Пожалуйста, черкни ещё на Мидоу-Стрит, 4, в том же Дарлингтоне, что я была у тебя этой ночью. Что у меня всё в порядке. — говорю я и поворачиваюсь к двери. Боль в моём боку, утихнув, теперь всего лишь тупо ноет.
В любом случае, нужно бежать в лунный закат.