Я замечаю это издалека — земля впереди слегка подсвечена красным. Между трёх холмов лежит небольшая продолговатая каменистая лощина. Воздух внутри неё мерцает. Подходя, я вижу ручеёк, что втекает в неё вверх по склону. Подхожу ближе, ложусь и окунаю в воду кончик крыла. Да, он определённо течёт вверх.
Лунный свет искажается над лощиной, как будто проходя сквозь стекло.
Врата открыты. Теперь, когда я видела Эквестрию, мне, наверное, уже не стоит удивляться порталу в неземное. Но он всё ещё восхищает. То, что показал мне феникс, тем более. Хотя прямо сейчас, настолько усталой, наверное, не стоило бы слишком сосредотачиваться, заглядывать слишком глубоко в эти видения. Но изнеможение разливается по моим мышцам, сон обволакивает, и мой разум переключается на видения сам.
Они были такие прекрасные! До боли. То немногое, что я увидела, — лишь кусочек их мира, но он был прекрасней, чем всё, что я видела на Земле. Может быть, прекрасней, чем всё, что Земля когда-либо сможет мне предложить. Прежние поколения землян успели угробить климат, прежде чем наш голос был услышан. Они умерли и оставили гибнущий мир нам в наследство — у них хватило совести умирать, оставив после себя такое. Теперь мы медленно, но верно перегреваемся, дышать с каждым годом становится всё тяжелее, океаны поглощают побережья по мере таяния ледников. Земнопони могут сделать лишь очень, очень немногое, чтобы заставить хоть как-то родить прогоревший песок и сухую, отравленную кислотами и солью почву. Особенно когда столько пони занято на военной службе, и именно земнопони чаще всех забирают в армию. Даже в эти десятилетия относительного мира.
Я читала «Дверь в стене» Уэллса. Пару раз пробовала галлюциногены с Полом. И всё же…
Я буду свободна и от страданий, и от долга. Эти пони… такие прекрасные, их жизнь наполнена смыслом, они счастливы. Феникс сказал, что в волшебном мире меня ждёт любящая семья. Сердце шепчет, что жить в одном мире с Принцессами — само по себе благословение. Разве не так говорят сказки? Разве не должна я следовать своей судьбе? Стать кем-то, будучи здесь никем?
Там меня ждёт дом. Самое худшее в разговоре с фениксом было то, что всё это — правда. Видения не пытались меня обмануть — ни в малейшей детали.
Я ведь никогда этого не забуду?
Подумаю об этом снова, обещаю я себе, когда-нибудь потом. Сейчас — у меня моя миссия.
Зачем ты страдаешь, ради какой цели? тихо спрашивает Эквестрия у моего измученного разума, и я должна быть не менее честной, чем мир зелёных холмов и чистых небес.
Я слишком устала чтобы обманывать себя — или отрицать, что, кажется, эта мысль пришла снаружи. Отшелушиваются слои того, что мне хотелось бы о себе думать.
Дело не в клятве; я никогда не держалась за свои обещания так крепко, как хотела бы, чтобы об этом думали другие,
И даже не в том, что я должна спасти Пьера. Конечно, я знаю его, мы виделись меньше недели назад, пони легко привязываются к людям, но даже это не настоящая причина…
И остается голая правда:
Я чувствую себя бесполезной. Я для людей что-то вроде котёнка, или живого домашнего климат-контроля.
Так думаю я — и, как я чувствую, ответ принят с добром и пониманием на той стороне. Медленно думаю снова. Так ли должна я идти через портал? Я всё ещё могу отправиться к тёте, как планировала. Я пролетела треть пути, хотя немного отклонилась в сторону.
Я знаю, что тётя мне не поможет, но не потому, что не попытается. Никто на Земле не поможет. Элспет это ясно сказала. Искать помощи у Сирин Спарк бесполезно, и я это знаю. И всё же совсем другое дело — не попытаться вовсе.
Мышцы сдаются, сон наползает, я встряхиваю головой, поднимаюсь и вглядываюсь в мерцающий воздух.
Что если я пройду и окажусь в Эквестрии? Хватит ли у меня решимости там?
Я делаю глубокий вдох и прохожу сквозь непрозрачный красный вихрь.
Как будто пройти сквозь водопад. Я хватаю ртом холодный воздух, чувствую давление в ушах, и секунду спустя — я на иной стороне. Сонливость отступает, отогнанная прилипчивым острым запахом, вроде амииака, что просачивается сквозь ноздри в мой ум. Я встряхиваюсь и чувствую себя куда бодрее.
Мир на той стороне всё ещё напоминает Шотландию. Те же гряды холмов, заросшие низкорослым вереском, огромное, усыпанное звёздами небо. Но всё чуть более отчетливое, цвета глубже, запах сосен и мокрой земли сильнее. На небе нет облаков, и моё погодное чувство в замешательстве — как будто здесь и вовсе нет погоды. Лунный свет словно притягивается к древним стоячим камням, рассыпанным по лощине, те отвечают мягким красноватым сиянием.
Я бегу галопом, и за очередным холмом нахожу кое-что, или, точнее, кое-кого.
Там — пони. Маленький табун в центре лощины. Единороги, чьи рога отражают красный свет, но не те единороги, что в видениях Эквестрии. Приземистые и крепкие, цветов гранита, мха и торфа. Их гривы прямые и нечёсаные. Через мгновение они замечают меня.
Глядят неприветливо и подозрительно. Крупный седой жеребец с рогом, похожим на кручёную дубовую ветвь, выходит вперед, наклонив голову.
— Соседи осмелели, ходят средь нас в столь неубедительном обличье, — говорит он, его голос как низкий рокот перекатывающихся камней. — Какое коварство ты затеваешь, творение недоброй магии?
Моё сердце сбивается с ритма. Ну конечно. В месте настолько скрытом одинокая пони в глухой ночи это явный шпион.
— Я не одна из них, — нервно прочищаю горло. — Я Роуэн Эшворт. Я прибыла из… снаружи. Из Дарлингтона. Из Англии.
Жеребец фыркает, выпустив в холодный воздух султан пара.
— Слова лишь ветер. Соседи — мастера обмана и фальшивых обличий. Покажи нам правду, которую нельзя подделать.
Какую? Мое удостоверение в сумке, но кусочек пластика здесь ничего не значит. И тут боль в боку напоминает мне о недавнем падении. Боль, за которую я, как за якорь, удержалась в этом мире. Это подойдёт. Морщась, я поворачиваюсь к ним разодранным боком.
— Разве у народа холмов идёт кровь? — мой голос дрожит. — Разве волшебную плоть может ранить обычный камень? Вот моя кровь. Я такая же настоящая, как и вы.
Пони перешептываются. Седой жеребец осторожно подходит и нюхает рану. Слегка расслабляется. Кровь — это железо; и пахнет железом.
— Нет, — заключает он, его взгляд мягчеет, в нем мелькает сочувствие. — Поистине, нет. Прости нашу осторожность. Мы живём в мире с духами этой лощины, но это мир высоких заборов и глубокого недоверия. Их немного, но они древние, и их причуды опасны. — Он оглядывает меня. — Ты ранена и ты в отчаянии. Зачем ты искала это место в эту ночь, когда завеса тонка?
Надежда, светлая и хрупкая, просыпается огоньком в моей груди.
— Я ищу лекарство. Настоящее. Для человека, умирающего от болезни. Ваша магия… в ней должно что-то быть.
Он глядит мне в глаза, и несколько секунд я кажусь себе прозрачной, неспособной спрятать от него секреты. Я открываюсь ему, в отчаянии, как он и сказал, и надежде. Открываю мои страхи, мою жизнь, саму себя.
Всплывает яркое воспоминание — Пьер, каким я видела его неделю назад, в первый день школы. Он стоит перед глазами, как живой, поверх настоящих шотландских холмов в этой ночи: улыбаясь, идёт рука об руку с миссис Эдвардс. Он уже знает про диагноз, но не показывает этого.
Воспоминание исчезает, и единорог медленно качает головой.
— Ты борешься не с болезнью. Мы тебе не поможем. Твоими глазами я видел — его жизнь подошла к концу. Его нить оборвалась. Мы — хранители жизни, дитя, но не хозяева её. Мы были здесь до Волны. Мы лелеяли землю. Мы можем срастить сломанную кость или успокоить воспалённый ум. Но то, о чём ты просишь… обратить вспять, когда тело поглощает себя… такая сила у тех, кто творит миры, не у нас. Мы не можем ни снадобьем, ни заклинанием дать твоему другу новую жизнь, он прожил отведённый срок. Мне жаль.
Это бьёт больнее, чем когда-либо били люди. Конец. Всё было зря. Слёзы наполняют мои глаза, горячие и колющие.
— Понимаю, — шепчу я, чувствуя, как слабеет воля. — Спасибо за честный ответ. Но погоди… отведённый срок? Нить? Ему всего тридцать!
Единорог кивает:
— Я вижу это ясно. Дело не в длине нити, но в качестве. И в лезвиях, что могут её рассечь.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти; мои ноги кажутся свинцовыми, тяжелее, чем когда-либо в жизни. Слова единорога мало меня утешают, а для миссис Эдвардс в них будет и того меньше проку. Но пока я иду, во мне вспыхивает последняя искра моего внутреннего огня. Элспет сказала, что Сирин — чародей. Здешние пони могут называть себя «хранителями жизни», но в них нет моей крови. Они меня не знают. Я покину эту лощину, говорю я себе. Я найду путь на Скай. Я доберусь до тёти Сирин, даже если мне придётся измерить шагами каждый дюйм Нагорья.
Я ускоряю ход, направляясь к мерцающей алой завесе, отмечающей выход. Я уже почти там, почти в мире, где смогу хотя бы двигаться вперёд — и воздух, сам воздух передо мною, перестаёт быть живым.
Это не просто холод. Крыльями я чую невозможное: воздух вокруг мгновенно теряет лётность, он плотен и неподвижен. Давление падает так резко, что в ушах звенит, а в костях, привыкших читать малейшие капризы неба, разливается стужа. Как будто бы нет больше жизни в самой атмосфере.
Из тени стоячего камня раздаётся голос — шуршащий, точно шелест сухого терновника на костях земли.
— Маленькая кобылка желает поторговаться с бренностью.
Я замираю. Выход прямо передо мной, но чтобы дойти до него, надо пересечь дыхание... не зимы даже, но самой смерти.
Это не может быть так плохо, как кажется, но все мои инстинкты кричат, что шаг вперёд — и я погибну, стану ледяной статуей на самом краю лощины.
Я застываю. И вижу, как из теней складывается фигура. Её почти нет — только марево, дымка, напоминающая по форме непропорционально искаженную пони. Конечности длинные и тонкие, рог — как искорежённый обломок дымчатого кварца, глаза — колодцы бездонной тьмы.
— У тебя нет того, что мне нужно, — говорю я безразлично. Холод пьёт саму мою надежду, к которой мне больше нет пути. — Мне нужно спасти мистера Эдвардса.
— Нужно? Нужда — это то, чем связывают себя смертные. Мы не предлагаем то, в чём ты нуждаешься, — шепчет сид ровным гипнотическим голосом. — Мы предлагаем то, что ты хочешь. Мы не сращиваем сломанное. Мы предлагаем иной путь. — тень наклоняет голову неестественным птичьим движением. — Ты слышала зов иных мест, не так ли? Эквестрии?
Моё тело застывает.
— Феникс говорил мне о ней.
Смех сида звучит как сухие листья, шуршащие по камню.
— Ах-х, огнептица. Посланник, оставленный, чтобы доставить тебя в страну миленького блеска и фальшивого порядка. Золотую клетку, называемую домом, — холодное презрение сида физически ощутимо, — Но в птичьих сказках есть частица правды. Говорят, что в Эквестрии тело — лишь сосуд, его можно размягчить и вылепить заново.
— Что ты хочешь сказать? — говорю я, стараясь не дрожать.
— Твоего человека невозможно исцелить, — шипит сид, — не рак, так что-то другое покончит с ним. Но стал бы он пони, он начал бы жить сначала. Заново, лучше, чем в ветшающей тюрьме двуногой плоти.
Намёк повисает в воздухе, мерцающий и прекрасный. Если бы Пьер Эдвардс превратился…
— Ты можешь отправить меня туда? — Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться.
— Дорогу в то место не так-то легко отыскать на Земле. Ты уже упустила свой шанс, — в голосе существа звучит нотка разочарования. — Но можно направить тебя к тем, кто знает иные двери, в срок достаточный, чтобы взваленный тобою на себя долг мог быть исполнен.
Мои мысли несутся вскачь.
— Чего ты хочешь за это? — спрашиваю я. Я читала достаточно сказок, эти существа не помогают бесплатно.
Сид улыбается, хотя у него нет различимого рта — тени неуловимо искривляются.
— Платой станет реальность. — тень наклоняется ко мне, интимно шепчет в ухо. — Три дня твоей жизни. Начиная с этого момента; твоя радость, твои слёзы, твоя усталость, любовь и надежда, твоя магия — всё, что составляет твою жизнь на этот срок.
Я осторожно обдумываю. Мой ум снова затуманен после той ясности, которая наступила, когда я вошла в это место. Я пытаюсь думать. Я помню сказки. Я должна бороться.
— Нет, — говорю я. Непрерывно меняющаяся фигура существа застывает. — Это написано дымом. Если мы хотим договориться, будем писать чёрным по белому. Вот мои условия.
Я глубоко вдыхаю.
— Первое: чего я хочу от вас. Вы дадите мне нечто осязаемое — зелье, артефакт или заклинание, — что будет иметь ровно один эффект: даст человеку Пьеру Эдвардсу возможность, с его согласия, попасть в Эквестрию и превратиться в пони. Трансформация должна превратить его в здорового пони, сохранив его воспоминания и личность, насколько возможно. Те же условия для его жены. — выдыхаю. Вижу лазейку и спешу закрыть её, борясь с усталостью. — Магии должно хватить на обоих людей, но не чрезмерно. У них должен быть выбор, принять трансформацию или нет.
Переливающаяся тень сида неподвижна, теперь его шелестящий голос шипит, как сыплющийся песок.
— Какая милая точность. Какая дерзость для столь жалкого существа — требовать чуда в упаковочке. — В его шёпоте слышится веселье. — Но твои слова показывают непонимание нашей природы. Мы не возимся с материальным, кобылка. Мы не куём ключи; мы лишь указываем на замок. Я не могу дать тебе вещь, мы не создаём их в нашем мире. И врата тоже не в нашей власти.
— Однако, — продолжает шептать тень, отчего у меня возникает отчётливый образ балансирующих весов, — твои условия выражают слабую тень искусности договора, и, поскольку это очаровательно, я подправлю своё предложение. Я не отведу тебя к тем, кто может знать дорогу. Я направлю твои копыта на единственный верный путь к тому, кто держит ключи от того, что ты ищешь. Никакой двусмысленности, если только у тебя хватит сил не сойти с пути.
Мгновение я обдумываю.
— И ещё. О моей плате. По истечении срока направь меня в Англию. В Дарлингтон.И оставь меня там. И пока ты... катаешься, не навреди ни одному земному существу, ни пони, ни человеку. Ни лично, ни через меня. Хорошо? Тогда я вручу тебе моё тело на семьдесят два часа, по английским солнечным часам. Но я должна оставаться в нём же. Я должна видеть то, что ты видишь, и слышать то, что ты слышишь, как пассажир.
— Это неприемлемо, в той части, где ты остаёшься. — говорит тень.
— Почему?! — выпаливаю я гневным тоном. Я чувствую как в мой голос снова вползает страх.
— Носитель с тобой внутри — несовершенный инструмент, — поясняет сид тоном учителя, наставляющего нерадивого студента. — Твоё сознание, ты сама, привязана к этому миру. Оно будет сопротивляться, пусть и пассивно. Чтобы ходить моими тайными путями, чтобы быть незримым, носитель должен быть свободен. Как ветер, не знающий, откуда и куда он дует. Чтобы мне полностью обжиться в твоем теле, тебя в нём быть не должно.
Существо чувствует мои сомнения. Оно говорит не спеша, с необычным сочувствием
— Такова сделка, юная кобылка. Единственный настоящий путь к твоему чуду. В обмен на три дня, когда я буду в полном праве обитать в твоей оболочке. Безопасность всех, кого ты требуешь защитить, твоё безопасное возвращение в тело, обещание не причинять вреда земным созданиям в точности так как ты это сформулировала, твоё возвращение в Дарлингтон, будут исполнены честно и без обмана.
Я гляжу в бездонную тьму на месте её глаз. Водоворот бесчисленных оттенков белого, серого и абсолютно чёрного, кажется, поглощает и впитывает свет.
Страх ощущается физически, как ледяной осколок в груди. Но мысль о том, чтобы вернуться домой с пустыми копытами, предстать перед миссис Эдвардс ни с чем, кроме оправданий, — такого я вынести не могу.
Мой голос — шёпот, который я с трудом выдавливаю из глотки, но я выговариваю себе ещё немного страховки:
— Если через семьдесят два часа я вернусь в своё тело, в безопасности, за это время не пострадают ни мои связи с друзьями, ни тело, ни разум, и ты, вернув мне всё, что взяла на время, вернёшься сюда, быстро, и здесь останешься…’
Я чувствую, что совершаю ужасную ошибку. Но я не могу принять поражения. Дойду до конца, каким бы он ни был.
Я делаю ещё несколько выдохов и вдохов перед терпеливо ждущей тенью. И когда я снова заставляю глаза сфокусироваться, мои слова звучат ясно — по крайней мере, на это надеюсь:
— Тогда я согласна.
Сотканная из теней конечность существа тянется ко мне.
— Твои условия приняты. Сделка заключена.
Прости, Люси, отстранённо думаю я. Кажется, ты всё же не получишь открытку из Шотландии.
Она касается моего лба. Ощущение не холода, но внезапной необратимой потери. Моё сознание, моё бытие гаснет как свеча в буре. Я чувствую, как меня опустошают и стирают.
Моя последняя мысль не страх, но мольба без слов.
Мама—
Затем — ничего.