Вода. Противная морось, от которой шерсть промокает насквозь. Дождь прибивает гриву к голове, бежит вниз по спине холодными каплями.
Я измучена. Не устала, а именно измучена, как будто пробежала много часов без отдыха.
В каком-то смысле именно это я и делала, так?
Я пытаюсь поднять голову, и мир наклоняется в ответ. Я лежу на боку в мелкой луже. Сумка прямо подо мной, она промокла бы, если бы не вощёная ткань. В мою щёку впивается асфальт, холодный, потрескавшийся и острый. Вода в луже блестит от радужной бензиновой пленки.
В луже, кроме бензина, отражается ещё одна радуга, но я поначалу не воспринимаю её. Она похожа на разбегающиеся жилки в витражном стекле.
Я встаю. Неловко пошатываюсь, обнаружив, что мой центр тяжести поменялся, — и это очень нехорошо. Через мгновение меня охватывает страх.
Потому что с моими крыльями что-то очень сильно не так. Я пытаюсь вытянуть крыло и согнуть его. Слышу чужеродный, тихий хруст, как будто сухие листья скребут по стеклу.
Я медленно оглядываюсь через плечо. Движение это даётся мне нелегко, и кольцо ужаса вокруг моего сердца сначала расширяется, а потом сжимается в точку, вцепившись острыми зубами, как только я вижу это.
У меня четыре прозрачных стрекозиных крыла. Они гигантские — не менее сорока четырёх дюймов в длину. Из стеклянистого кружева, которое улавливает этот скудный свет и разбивает на дюжины маленьких радуг. Абсолютно чуждые — очевидно, прощальный подарок к сделке. Я чувствую, как набухают горячие слезы, и плачу — третий раз за свою жизнь я чувствую себя осквернённой. Третий и худший.
В этот момент я осознаю нечто ещё более ужасное: я больше не чувствую погоду: ни сейчас, ни будущую. Ничего. Я не знаю, когда кончится этот дождь. Не могу ощутить атмосферное давление. Пытаюсь сосредоточиться и не чувствую ничего.
Я пытаюсь сильнее. Ещё. И ещё. Плачу в отчаянии, нащупываю что-нибудь, хоть что-нибудь…
…и нахожу что-то на самом дне. Слабую искру, такую тусклую, что я даже не пытаюсь ею воспользоваться. Значит я не лишилась магии, я только высосана досуха. Опустошена. Чем бы ни занималось чудовище, оно израсходовало мою магию до последней капли.
Я пытаюсь взлететь. Как ни странно, крылья меня слушаются. Они раскрываются с тем же треском, превращаясь в четыре узкие плоскости, раскидывая каскады радуг на непрекращающийся дождь, всё так же моросящий с низкого серого утреннего неба.
Я делаю взмах… и не взлетаю. Только чувствую, как меня болезненно дёргает за плечи. Той магии, что во мне осталась, недостаточно для полёта.
Оглядываюсь вокруг, сложив крылья.Их кончики заходят далеко за основание хвоста.
Я иногда помогала маме с сортировкой почты, так что знаю город хорошо, но где точно я сейчас — не пойму. Какие-то склады или гаражи. Одинаковые стены ржавой жести и грязного бетона. Полустёртые лого транспортных компаний: красный GXO, синий Northern Network Logistics. Сетчатый забор со спиралью колючки поверху между дорогой и безлюдными погрузочными терминалами. Если бы только я могла взлететь, то сориентировалась бы быстро. Несколько белых стрелок на полу предлагают путь: они ярко выделяются, указывая на высокую, тяжёлую дверь. Она закрыта.
Мне нужно выбраться отсюда. Я знаю примерное направление — мой дом к юго-востоку от Дарлингтонской промки. Гляжу наверх, и отмечаю, с какой стороны облака лёгким блеском указывают мне рассвет.
Тень обещала мне «верный путь, если только у меня хватит сил не сойти с него». Значит, здесь — первое испытание моих сил.
Я вернусь домой.
Ходьба — это пытка, к которой я не готова. Четыре чужих крыла постоянно напоминают о себе. Они шевелятся с каждым шагом, их сухой шелест контрапунктом сопровождает цоканье моих копыт по асфальту. Они издают звук осенней листвы, умершей и хрупкой, не пегасий, не небесный звук.
Промышленный парк — настоящий лабиринт. Нахожу полустёртую дорожную разметку, иду по ней. По ней я понимаю, что рядом с кольцевой развязкой. Я пытаюсь держаться прямой линии, но все эти склады и сараи совершенно одинаковые. Грузовик проносится мимо, обдав меня стеной воды и промочив до самых костей. Водитель, человек с усталым лицом, притормаживает, проезжая мимо, его глаза в зеркале заднего вида расширяются. Я ему не интересна — скорее, он испуган. Он вновь давит на газ, и я остаюсь позади в облаке дизельного дыма.
Его взгляд пробивает первую трещину в моей решимости. Я крепче поджимаю эти хитиновые крылья, стараюсь сделаться как можно более маленькой и как можно менее подозрительной. Но их не спрячешь.
Технически, сделка выполнена. Моя рана зажила, от пореза камнем осталась только розовая полоска голой кожи на боку. Моя шёрстка достаточно чистая, не считая грязи этого места. Но вот это… это шрам на душе. Они забрали мои крылья; часть моего естества, и заменили их этой уродливой, блестящей, бесполезной чертовщиной. Они забрали погоду из моих костей. Оставили пустоту там, где жила моя магия.
Каким образом хоть что-то из этого поможет найти обещанный мне путь? Что это, если не нарушение сделки?
Мне требуется полчаса, чтобы выбраться из промки и выйти на западную Оклендскую дорогу. Иду медленно — я не то, чтобы смертельно устала, но держусь ближе к стенам — прислониться и отдохнуть, набраться сил и идти дальше. Я привыкла смотреть на улицы, бурлящие жизнью, сверху, но когда иду по ним сама, они такие пустые. Иногда кажется, словно за мной следят, тогда я нахожу укрытие и жду, пока это чувство пропадет.
Мне придётся объяснять это маме и папе. Нужно придумать легенду. Я представляю, как рассказываю им, что ночевала в палатке в Шотландии и со мной случилась странная аллергическая реакция, причудливая мутация от редкого растения. Но ложь ощущается так, будто я глотаю песок, оставляет горький вкус на языке.
Я скажу им правду, может, слегка подправленную. От этой мысли почему-то становится легче.
На выходе из парка ко мне приближается пара пегасов. Оценив мое состояние, предлагают отвести меня домой или хотя бы указать направление. От них я узнаю дату и время; что ж, эта часть сделки исполнена точно. Низко летя и болтая между собой, они не обращаются ко мне, но присутствуют рядом как что-то настоящее, что-то нормальное, за что можно уцепиться после всех этих ужасов, и это чувство я никогда не забуду. Они, кажется, не обращают внимания на мои бесполезные крылья, и осторожная надежда снова пробуждается в моем сердце.
Мы поворачиваем по Бринкберн-Роуд, пересекаем зелёный язык Северного парка. По дороге я начинаю подмечать закономерность, и на сердце вновь холодеет.
Пони, кажется, воспринимают меня нейтрально или дружественно. Они машут мне или зажигают маленькую радугу у меня над головой — и это нормально. В это раннее серое воскресное утро я чувствую себя особенно заметной. Несмотря на то, что кажусь себе чудищем, с этими жуткими, бесполезными крыльями, я чувствую себя неожиданно комфортно. Мне почти нравятся радужные отблески, которые они отбрасывают. Почти.
Люди — не то чтобы их было много в это время — иногда делают вид, что не замечают, или бросают быстрый взгляд и ускоряются, или тычут в меня пальцами. Нет, несколько людей приветственно машут мне, но половина из машущих — это дети, и как минимум две мамаши шипят на них и уводят от меня подальше.
Наверное, условие про «связи с друзьями не пострадают» не распространяется на просто знакомых.
Вскоре я вижу шиферные крыши и маленькие сады знакомых с детства домов.
Я возвращаюсь домой. Теперь, успокоившись, хотя бы уверена, что возвращаюсь именно я.
Вокруг воскресная тишина. Мне приходится лавировать между машинами, припаркованными наполовину на тротуаре — из-за этой упрямой местной привычки пройдёт между ними разве что детская коляска. Для меня это превращается в досадный расчёт до дюйма: протискиваюсь сквозь узкие зазоры, стараясь не задеть жёсткими крыльями пыльные бамперы или низкие садовые ограды. Воздух пропитан запахами холодного дизеля и мокрой резины, и я вздрагиваю, когда задеваю боком сырую кирпичную стену. Моя короткая шерсть от этой мерзости почти не защищает.
И все же, какой бы тесной ни была эта улица, на душе становится легче. Пегасы желают мне удачи, затем прощаются со мной и исчезают в небе, которое теперь так недосягаемо. Медленно выдыхаю — теперь я в безопасности, и чувствую это шкурой. Почти дома.
Я стучу, и скоро дверь отворяется, я оказываюсь в маминых объятиях. Крылья болезненно сгибаются об её шерстку, с ясно различимым хрустом. Мама не напугана — скорее, очень рада, что я жива. Она ослабляет объятия, зубами отстегивает мою сумку, отставляет её в сторону и заглядывает мне в глаза.
Позади неё я замечаю горшок с розмарином миссис Эдвардс... Пьера, как сказала Люси. Свежий хвойный аромат пробивается сквозь облепившую меня уличную пыль, пытается успокоить сердце, но запах слабее, чем я помню: яркие сосновые нотки затенены привкусом пыльной земли. Несколько нижних иголок сломаны и пожелтели, а прежде прямые стебли слегка согнуты, склонены к полу. Мои чуждые крылья снова шуршат, я вздрагиваю, но не могу отвести взгляд от растения. Контракт всё ещё в силе.
— Вчера получили письмо от мисс Моссмэйн, милая. Я его уже отнесла, и зелье для мистера Эдвардса тоже, — говорит она, и в её голосе всё ещё дрожит пережитый ужас. — Как только прочли, сразу бросились звонить Сирин — дозвонились с четвёртого раза, надеялись, ты уже у неё. А она тебя и в глаза не видела. Единственная причина, Роуэн, по которой мы не подняли на ноги всю полицию в ту же минуту, — это что Сирин нас предостерегла. Сказала, что если тебя прибрали холмы, констебли не помогут. И что она сама тут же отправляется к нам.
Я благодарно киваю. От двери меня практически несут в ванную. Там, пока мама меня отмывает, я обнаруживаю, что могу отдельно управлять каждым из своих крыльев и двигать ими с большой точностью — и с тем же противным звуком. Я обещаю рассказать маме всё. Однако сразу же, там и тогда я этого не делаю, потому что, по-видимому, там и засыпаю, В тепле и медленных потоках маминой заботы в ванне с пеной.
Во всяком случае, совсем не помню, как добираюсь до постели после ванны.
Вечером этого же воскресенья, после бесконечных, изматывающих снов, как я брожу по Эквестрии и лечу за заходящим солнцем, до которого раз за разом опаздываю долететь, я просыпаюсь. Испуганная, промокшая от пота. Необходимость попасть туда, пока не стало слишком поздно, набатом звенит в ушах. Сосновый запах подушки чуть-чуть успокаивает.
Сон не уходит и не забывается, но я отталкиваю золотисто-голубые видения и снова пытаюсь сориентироваться.
Крылья всё ещё тут, я лежу на животе, чтобы их не тревожить. Всё ещё неестественно длинные, их концы заходят за основание хвоста, что редко бывает даже у самых необычных пегасов. Только недавно в полицейских базах данных стало можно вводить отрицательное значение для этого параметра — я узнала об этом, когда с помощью Дилана вытаскивала одноклассника из одной… небольшой проблемы. Если бы меня арестовали – в этой ячейке появились бы отвратительные минус десять дюймов, а то и ещё больше. Не то чтобы я собиралась нарушать закон, но это, наверное, ещё одна причина никогда не попадаться.
Вспоминаю о существовании стульев. На большинстве из них есть вырезы на спинке, так что я смогу просунуть крылья туда. Это… успокаивает.
Сосредотачиваюсь на своей магии. Её по-прежнему нет… но её чуть менее нет, чем раньше, пустота уже не такая бездонная.
Хорошо. Есть надежда, что я не искалечена навсегда.
Оглядываюсь в поисках книги о Шотландии — это библиотечная собственность, с ней надо аккуратнее! — но ничего не нахожу. Наверное, отец её прибрал.
Моя сумка на столе. Открыв её я обнаруживаю внутри пироги — числом полтора; нетронутую пачку «Педигри» и почти полную флягу.
«Оно что, совсем не ело?» — гадаю я. Что же я ела всё это время? Могло ли оно отравить меня по ошибке? Вряд ли, думаю я, стараясь успокоиться прежде, чем в голову полезут ещё более жуткие вопросы.
Я проверяю боковые карманы, и сердце тревожно ёкает. Светодиодный фонарик, который дал мне Дилан, — тот самый, чтобы светить с земли, если не смогу летать, — лежит не там, где я его оставила, а обёртки, в которую его завернула Элспет, вообще нет. Я припрятала его глубоко в основное отделение, но теперь он небрежно болтается во внешнем сетчатом кармане. Я достаю его; холодный металл кажется тяжёлым, каким-то неправильным, вызывающим тошноту. Пользовалась ли им тень? Подавала ли она кому-то знаки в темноте, пока ходила на моих копытах? Нет. Для сидов холодное железо омерзительно. И сталь, теперь я знаю это точно. Я содрогаюсь, и мои крылья шуршат.
Блокнот и карандаш покоятся на самом дне сумки. Я лениво пролистываю блокнот, страницу за страницей; податливая бумага легко переворачивается кончиком языка. В голове крутится какая-то смутная мысль, но она не обретает чёткости, пока я не вижу это своими глазами.
Меж страниц выпадает нечто невозможно тонкое, слетает на кровать, затем на пол от моего удивленного вздоха.
Я падаю за ним и не сразу замечаю его — лист бумаги, настолько белой, чистой и гладкой, что сквозь него видно ковер. Лист слегка блестит в тусклом освещении. На нём какая-то схема. Отражённая и странно искривлённая, словно не просто в зеркале, но ещё и в неровном. Мне требуется минута, чтобы глаза привыкли, и это оказывается схема той промки, где я очнулась утром. Бумага пахнет чем-то одновременно гниющим и неуловимо приятным. Я вдыхаю — и на минуту моя голова наполняется образами осеннего леса, полного таких ярких, огненных листьев, что смертные не в состоянии оторвать от них глаз.
Я чихаю, встряхиваю головой, и видение уходит.
Карта нарисована фиолетовыми чернилами, тончайшими, изящными штрихами, Каждая линия — элегантна и точна. От всех входов вдоль дорог идут стрелки, чтобы слиться в одну, показывающую на дверь внутри комплекса.
Строчка текста — мне приходится прищурить глаза, пытаясь разобрать мельчайший почерк, только чтобы разочарованно понять, что я не могу его прочитать. Я раздобываю в ванной маленькое зеркало и прислоняю к странице.
Я могла бы перевернуть страницу, но не хочу рисковать повредить её.
В отражении прочитать сообщение оказывается проще. Твой истинный путь ведёт сюда, повторено дважды, с обеих сторон от сливающихся стрелок, ближе к концу.
Я вздыхаю.
Ну ладно.
Я оставляю карту на месте и спускаюсь вниз к маме и папе. Она обнимает меня и не отпускает дольше обычного.
— До меня дошёл твой звонок, — говорит она, уткнувшись мне в гриву. — Только первые несколько секунд. А потом связь оборвалась.
— Я знаю, — отвечаю я. — У меня не получилось дозвониться снова.
Она отстраняется и внимательно смотрит на меня.
— Теперь ты здесь. Это самое главное.
Я рассказываю… практически про всё, кроме феникса и Эквестрии. Я также намеренно избегаю упоминания той части, в которой исцеление — это путешествие в Эквестрию. В общем, стараюсь придерживаться правды, только избегаю тем, к которым не готова.
Хотя бы пока они не примут всё остальное. Как бы мне начать? — «Мам, ты случайно, на самом деле, не мигрант из идеального мира великолепных пони? Почему ты покинула его? Ничего, если я собираюсь превратить человека в пони, знаете, как во время Волны?»
Просто… нет. Не сейчас.
Переживая за меня и гневаясь на монстра, они сочувственно слушают, подкладывая мне сырник за сырником — просто проверить, есть ли у меня аппетит, и да, он очень даже есть. Густой запах творога, вместе с маминым кофейным и папиным лимонным запахами, наполняют мой нос, окончательно изгоняя образы осеннего леса.
Мама отвечает только, что она сожалеет, что переехала сюда с юга. Знать бы раньше, но родители отца настаивали. Отец качает головой:
— Сирин, рогатая голова, переехала бы в Шотландию в любом случае.
Он слегка вздыхает:
— И, Роуэн, не в обиду тебе будь сказано, но не думай, будто я не заметил, что ты умудрилась потерять путеводитель, который мне теперь нужно как-то найти и вернуть в библиотеку. В твоей сумке его нет, и в комнате ты его совершенно точно не оставляла.
Я моргаю, переставая жевать. Открываю рот, чтобы возразить — ведь я оставила его прямо на кровати перед тем, как улизнуть, — но слова застревают в горле. Я отчётливо помню, как он там лежал. Может, он завалился за изголовье? Или тень заглядывала в мою комнату, пока носила мою шкуру? Решаю, что лучше не спорить. Пусть думает, что я выронила его в какое-нибудь шотландское болото; это куда предпочтительнее, чем гадать, зачем древнему духу сдался подержанный туристический путеводитель.
— Прости, пап, — говорю неслышно, не поднимая голову от чая.
Дилан присоединяется к нам за столом, вскоре после того, как я всё объяснила и наелась, отполировав чаем с повидлом. Я гляжу на него и боюсь, что он испугается, но он только улыбается, гладит мою гриву и поздравляет, что я вернулась. Он изучает мои крылья, заметив, какие они гибкие и одновременно жёсткие, почти как слюда, пока не приложишь усилие. Я не чувствую ими почти ничего, только давление. Они лежат на спине мёртвым грузом. Неужели я лишилась своих мягких, живых крыльев навсегда?
Это ужасно. Эта мысль должна быть ужасной, но вместо этого я чувствую как будто онемение, я словн гляжу на себя со стороны и... надеюсь.
Сид связан обещанием. Он сказал, что я бнзорпмно вернусь в своё тело. Значит, это изменение не должно меня искалечить, я просто не понимаю... сути подарка. Он обязано быть... благоприятным, хотя бы в каком-то смысле.
Если же это и правда настоящий, постоянный вред, то... в общем-то, совершенно незачем и нет смысла дальше жить. А это, в свою очередь, меня совсем не устраивает. Значит, такой вариант мы не рассматриваем.
Эта наскоро склеенная логическая конструкция, абстрактная надежда с тонкой ноткой Эквестрии, поднимает мне дух. Хотя бы на какое-то время.
Дилан подтверждает, что крылья не иллюзия — их видят приборы и они рассеивают свет, пусть и красиво, но вполне по законам оптики. По его просьбе я пытаюсь ими пожужжать и, хотя по-настоящему не взлетаю, в этот раз отчётливо чувствую подъёмную силу.
У меня просто нет магии.
Он проверяет — на всякий случай — нет ли у меня переломов костей. Мне кажется, что это напрасная трата времени, раз сид обещал не вредить моему телу. Дилан поднимает бровь и легко постукивает пальцами по крыльям. По всем четырём.
Я понимаю. Всё ещё пытаюсь возражать, но он настаивает на осмотре. Который, как я и думала, ничего не показывает.
С ним, у него на руках, мы идём навестить Пьера Эдвардса. Даже так мне передвигаться тяжело — я просто не могу уложить эти длинные жёсткие крылья, чтобы они не мешали.
Да, Пьер получил зелье, и это заметно — он не то чтобы счастлив, но … расслаблен. Он выслушивает историю моего путешествия, из которой я вновь удаляю феникса, и я вижу, как он благодарен. Мой новый вид его не беспокоит, так что отвращение — это, видимо, не то проклятие, которое действует на всех людей одинаково.
Пьер первым замечает, что мои глаза тоже изменились: их радужная оболочка всё ещё зелёная, но поверх неё легкая радуга. Дилан заглядывает мне в глаза и подтверждает.
Мы назначаем разговор на потом: на завтра. Мне нужно рассказать о предложении, просто — не раньше чем мы поговорим наедине, желательно в присутствии его жены, в их комнате.
Через несколько часов в комнате Дилана — технически эта комната не его, но он живёт у нас, можно сказать, всегда, с тех пор как Потоп шестнадцатого года унёс жизни всей его семьи — я гляжу на отсканированную, увеличенную и отражённую схему и на то, как Дилан накладывает её на скачанные топографические карты.
— Частный подземный промышленный комплекс, — говорит он. — Закрытая территория с вооружённой охраной. Военный подрядчик.
Сразу же, прежде чем я успеваю что-то спросить или Дилан продолжить, мама влетает в открытую дверь и зовет меня: «Роуэн, там к телефону, срочно! Спрашивают тебя, они ужасно грубы и говорят, что я не та пони, которая им нужна.»
Я бегу за ней, новые крылья хрустят чуть менее противно, теперь, когда я к ним слегка привыкла, и через пару поворотов запрыгиваю на кресло у телефона со снятой трубкой. Кресло делает полный оборот от моего приземления.
— Роуэн Эшворт у телефона, — выдыхаю я. Голова слегка кружится.
Голос с той стороны — низкий и грубый, постоянно прерываемый влажной, хриплой одышкой, как будто в лёгких у человека застыл вековой слой никотина. Из него сочится усталая злоба.
— Так, жеребёнок, — хрипит он. — Слушай внимательно. И даже не думай повесить трубку. Мой умник сделал нам десять минут приватного разговора. Разговор с тобой обойдётся нам нам в три тысячи. Не заставляй меня об этом жалеть.
Я киваю, дрожа, горло сжимается, не способное произнести ни звука. Я оглядываюсь на мамины испуганные зелёные глаза, так близко. Мама слышит каждое слово.
— Д-да, — выдавливаю я наконец. — Я слушаю.
— Ты послужила лошадкой для наездника. — продолжает голос, прерываясь на мучительные попытки дышать.— Скажу прямо и в лоб: я говорю от имени Истинных Людей. Твой наездник пришёл к нам. Сделал нам предложение. Мы заключили с ним взаимовыгодную сделку. Мы тебе не друзья, в этом можешь не сомневаться. Но сейчас, Роуэн Эшворт, ты единственное разумное существо на Земле, с кем мы можем поговорить об этом. Нам нужно поговорить, понятно? Нет, ясно, что нихрена ты не понимаешь. Если ты откажешься, мы сделаем так, что всех, кого ты любишь, не станет. И это не будет быстро. Поняла?
Я всхлипываю. Голос, сам по себе, такой… такой, что я просто знаю: это не пустая угроза. Я лихорадочно машу на маму, чтобы уходила; она шипит на меня — звук, которого я раньше от неё не слышала — и отказывается уходить.
Человек на телефоне, видимо, это слышит:
— Скажи серой кобыле расслабиться. Мы знаем всё про дом номер четыре. Про парня, который живет с вами. Пожары в наши дни — это просто ужас. Несчастные случаи с высокими карнизами. Неосторожное обращение с оружием. Мы в отчаянном положении, милая. Не принуждай нас прибегать к таким же отчаянным мерам.
— Чего вам надо? — я пытаюсь вывести себя из состояния чистейшей паники. Пытаюсь дышать. Это чуть-чуть помогает.
— Встретиться. Вот и всё. Ты будешь жить. От мёртвой тебя нам пользы нет. Ты единственный вариант. Я знаю, что пожалею об этой сделке. Уже жалею. — Он испускает вздох, переходящий в приступ мучительного сухого кашля. — Просто приходи. Завтра, на нашу базу. Ровно в полдень. Промзона «Аргент», за кольцевой развязкой. Не беспокой полицию. У нас там друзья. Мы будем наблюдать. Куда бы ты не улетела, мы тебя найдём.
— Могу ли я взять с собой друзей? — cпрашиваю я. Нет, я не настолько глупа, чтобы давать им заложников. У меня на уме совсем другое, кое-что, в чем я однажды участвовала. Мне нужна соседская поддержка. Надеюсь, он согласится.
Сухой звук, трескучий, как змеиный хвост — его смех.
— Друзей? — говорит он с издевкой, — Да пожалуйста. Приводи группу поддержки. Для нас разницы никакой. Если это значит, что ты не подохнешь от сердечного приступа, пока мы говорим. И скажи спасибо своему наезднику — он настоял, что ты должна прийти сюда по доброй воле и тебе не должны причинить вреда, даже притом, что ты уже была в наших руках.
Звонок прерывается, я поворачиваюсь к маме, крепко обнимаю её и, наконец, позволяю себе заплакать.
Как только слёзы прорываются, я всхлипываю и говорю ей:
— Сказать, что я навлекла неприятности, значит немного преуменьшить, да? — я слабо улыбаюсь, и она снова меня обнимает; крылья слушаются, и теперь это объятие не так больно.