Начинается разговор, в котором я старательно не касаюсь темы Песни. Не потому, что я не могу говорить о ней — я могу. Скорее, не знаю, как проложить курс беседы, чтобы у миссис Чокли не спеклись мозги если, а точнее когда Песнь отреагирует на то, что о ней говорят, и заставит её отвлечься. Мне и в самом деле некогда объяснять, но и отослать маму Люси прочь я не имею повода. Поэтому мы также не говорим и о Волне, хотя Эш Трейс очень хотелось бы.
Я кратко объясняю им всё остальное. В основном я говорю с Пьером. Его внимательные карие глаза, лицо и тело, мелкие повороты ушей, показывают, что он не просто слышит, но и слушает меня. Когда я слишком долго замолкаю, он легким жестом приподнятой передней ноги побуждает меня продолжать. Когда в середине истории я слегка отхожу, он следует за мной, вместе с Хелен, от которой он теперь не отходит дальше чем на шаг. Я чувствую как между ними прямо над моей спиной плывет поток их любви с тонкой нотой страсти — на вкус как темный шоколад с добавкой чили, слегка жгучий, такой притягательный. Я слегка касаюсь этого потока, немного отщипываю от него. Это сразу меня оживляет.
Я боялась что превращение может травмировать их — но боялась напрасно. Твайлайт попыталась донести до меня, как долго и тяжело она работала над созданием и улучшением этого зелья. Формула, в которую за долгие годы были внесены бесчисленные улучшения, теперь щедро одаривает превращённых счастьем. И, как бы странно это ни звучало, это правильно.
Со временем, эйфория сойдет на нет, но здесь и сейчас они, за неимением лучшего слова, опьянены превращением. И не буду отрицать, их любовь… питательна.
Похоже что трансформация ускоренно приучила их к новым телам, переписав моторные навыки и мускульную память. Как и должно было быть, но Твайлайт Спаркл попросила меня всё равно проследить, не будет ли проблем: зелье ещё далеко не идеально.
Голос Пьера — приятный тенор с легкой хрипотцой, такой же как прежде, до того как он заболел. Он говорит мало но выговаривает чётко. На мгновение я задумываюсь, было ли превращение Волной таким же... эффективным в конечном итоге. Память Эш Трейс с готовностью подсказывает — чаще всего нет, даже и близко нет. Я жалею что вообще спросила и больше этой темы не касаюсь. Немногих теней её памяти, которые я успеваю отметить, более чем достаточно.
Я продолжаю наблюдать за ним. Я описываю, со слов Твайлайт, ожоги и распад тканей, которые их неконтролируемое сияние причинит людям и животным. Возможно, немного слишком подробно, но лучше, если они понимают опасность. Он фыркает и прижимает уши — так же, как сделала бы Люси.
Они смотрят на меня, как будто ждут что я поведу за собой. Даже миссис Чокли сказала что хочет вернуться домой до ночи и не уходит. Я чувствую что она в изумлении от этих эквестрийских гигантов, возможно завидует их стати. Возможно, я тоже.
Что ж, будем оправдывать ожидания. Это моё приключение. Я наверняка что-то упущу, но это проблема для будущей меня, приспособимся на лету.
— Итак, — говорю я Пьеру куда более серьезным тоном. — Этой ночью вам придется сделать важный выбор. Завтра, в пятницу, кто-то постучится в вашу дверь. Или медсестра, или охранник из школы. Они поймут что вас нет дома, но потом вас начнут искать и ситуация усложнится. Камеры засняли вашу машину, выезжавшую из города. Я уверена мы оставили и другие следы, кроме пустых флаконов и того мерзкого сгустка.
Я жду пока до них дойдет. Я вижу как Хелен поднимает копыто к губам и тихо охает, когда понимает. Хорошо.
— Есть некий… волшебный эффект, который заставляет большинство людей думать, что пони не совершают преступлений. — говорю я. Пытаюсь протиснуться в игольное ушко между прямой ложью, к которой я испытываю всё большую неприязнь с каждым днем, прожитым с крыльями чейнджлинга, и опасностью, что Песнь отреагирует на свое упоминание. Что ж, я произнесла это, о втором больше не нужно беспокоиться. Первое же не было такой уж большой проблемой — да, я не могу лгать, но намного лучше вижу возможность сказать полуправду или недоговорить. Я избегаю последнего, сказав им:
— Пожалуйста, не задавайте вопросов. Не спрашивайте об этом, просто поверьте, что всё будет хорошо и мы постараемся вовлечь людей настолько мало, насколько это возможно.
Хелен глядит на свою машину, я киваю,
— Да. Я попрошу Дилана разобраться с ней, но теперь о вас… у вас три выбора. Первый: вы эмигрируете в Эквестрию, которой теперь, будем честны, принадлежите. Второй, вы можете остаться на Земле. Возможно, вам даже не придется покидать Дарлингтон. Дело в том, что существуют некие… посредники между Эквестрией и Землей, которые содействуют контактам, миграции и… своего рода туризму. Если вы выберете это, тогда вы будете работать на них. Вы будете встречать и сопровождать путешественников. Это международная организация, которая отчаянно нуждается в рабочих копытах, но она требует определённой конспирации.
— А третий? — спрашивает Хелен, её голос полон дрожи нового, незнакомого мне раньше — уж точно не от неё! — волнения.
— У меня есть друг-пони, чей особенный талант — потаённость. Вы не привлечете вообще никакого внимания. Камер и автоматического наблюдения всё равно придется избегать, но пони и люди будут смотреть в другую сторону, не замечая вас. Мы проведем вас через Шотландскую границу, к моей тете, Сирин Спарк. Даже если никто не заподозрит пони в преступлении, придется выдумать подходящую легенду… что вместо того чтобы умирать от рака, вы двое выбрали уйти на своих условиях. Вместе. Что вы выберете?
Пьер глядит на Хелен. Решение, видимо, принимать ей. А он — примет любое будущее, в котором есть она.
Хелен, песочного цвета единорожка с мягкими серебряными глазами, глядит за карьер, на далекий свет Дарлингтона. Её рог, длинная тонкая спираль, сверкает в последних лучах солнца.
— Я была учительницей, — говорит она, её голос эквестрийски мелодичен, даже притом, что говорит она по-английски — Я прожила жизнь, помогая другим найти путь. Прятаться и бежать… значит предать это. А Эквестрия… — она глядит на своё незнакомое копыто, — Что-то во мне поет при звуке этого имени, как будто это земля обетованная, рай. Но это не наш мир, разве не так? Наши жизни, наша память — дома. — Она поднимает подбородок, глядя в сторону города. ‘Всё хорошее и всё плохое в нашей жизни было на Земле. Я не хочу это бросать.
Она поворачивается к Пьеру.
— Мы выбираем второй путь, Роуэн. Мы остаемся и будем помогать. Так будет правильно. Мы не бежим от чего-то, мы бежим к чему-то.
Пол тыкается в нее носом в безмолвном одобрении. Миссис Чокли, которая слушала молча, с широко открытыми глазами, испускает небольшой, впечатленный ох. — Ну, чтоб меня...
— Хорошо, — говорю я, чувствуя одновременно облегчение и новую ответственность. Хотя бы, теперь мне не придется поджигать дом Эдвардсов. Слава Небу, эта часть плана отменяется. ‘Тогда нужно провести тест.
Я открываю коробку, принесённую миссис Чокли, и достаю оттуда три рации. Даю одну Хелен и прошу немного пройтись с ней, затем включить. Я должна увидеть, переживёт ли рация надевание на эквестрийского единорога. Другую даю Пьеру с теми же инструкциями.
Походка Хелен грациозна и легка, ремень рации плотно облегает её переднюю ногу. Пьер ступает медленнее и основательнее, хотя рысит с такой же превосходной легкостью. Незаметно это переходит в парный танец. Я гляжу на них со смесью умиления и неловкости. Их всё ещё может увидеть какой-нибудь сумасшедший пегас, или другая семья, вопреки всему решившая устроить пикник поздно ночью в карьере.
Через несколько минут я выясняю, что теперь у нас две рации. Сложное человеческое устройство после контакта с Хелен Эдвардс, превратилось в пластиковый кирпич, пытаться разбудить который — всё равно что меня в три часа утра в воскресенье. Отличный способ испортить гарантию, если бы она у нас была.
С другой стороны, две это намного лучше чем одна или вовсе ноль. Те рации, которых Хелен напрямую не касалась, уцелели. Обе, в том числе пристегнутая к ноге Пьера, которая временами находилась от Хелен на расстоянии всего нескольких футов. Значит, их сильнее не так уж намного ярче, чем обычное для пони Земли. Я не чувствую рядом с ними ничего подобного тому, как ощущала Флаттершай.
Я уверяю упавшую духом Хелен что мы этого ожидали. Затем выставляю частоту на рациях на 145 МГц, беру одну из них, и подлетаю на три сотни футов вверх. Оказавшись там, нажимаю кнопку «говорить». Треск помех режет слух в тихом вечернем воздухе.
«Дилан? Это Роуэн. Ты слышишь меня?» Мой собственный голос отзывается с земли из оставшейся рации, на мгновение пугает Пьера. Хорошо, значит она работает.
Ответ приходит почти сразу, знакомый бас с шумом помех и нотками беспокойства. «Ро? Где ты? Твоя мама себе места не находит! И, пожалуйста, говори „приём“ когда заканчиваешь говорить. Это полудуплекс. Прием».
«Знаю! У меня всё хорошо. Мы на карьере Кокфилд. Слушай, нужна твоя помощь. Приезжай сюда, прямо сейчас... Прием».
Пауза. Я представляю, как он хмурится, пытаясь понять запрос. «Карьер? Что ты там делаешь? У тебя неприятности? Прием».
«Это… сложно» — говорю я, аккуратно подбирая слова. Миссис Чокли слушает снизу, наклонив голову. — «Помнишь нашу миссию? Всё получилось. Возьми с собой Хэйза. Таись. Выезжайте из города, избегая камер наблюдения. Со мной трое друзей. Мы вас встретим. Я объясню здесь. Но что бы ни случилось, не подходи к другим пони, кроме меня и мисс Чокли, ближе чем на десять метров. На самом деле, безопаснее даже пятьдесят метров, слышишь? Почувствуешь внезапное тепло, или боль, или онемение, и сразу отходи от них. Хорошо? Здесь история, которую я расскажу только лично. Не по этому каналу, он небезопасен. Прием».
Молчание тянется, наполненное пустым шумом статики. Затем голос Дилана пробивается снова, уже без паники, с хорошо знакомым мне спокойствием. — «Понял. Возьму Хэйза. Мы едем. Будем через два часа. Оставайся там. Дилан, конец связи».
Радио со щелчком выключается. Я сажусь, мои крылья издают мягкий шелест который кажется громким в тишине карьера. План запущен.
Мы ждем, день становится сумерками, которые становятся звездным вечером. Два часа кажутся вечностью. Пьер и Хелен исследуют свои новые тела с жеребячьим любопытством. Пьер обнаруживает, что может легким движением заставить камушек на копыте подпрыгивать и танцевать. Рог Хелен загорается серебряным светом, она пробует поднять магией опавший лист. Они грациозны, могучи и полностью поглощены новизной своего существования. Их радость ощутима физически, она как теплый сладкий запах летних цветов, которым упиваются мои крылья.
Миссис Чокли смотрит на них со смесью восторга и чего-то что я не вполне разбираю — тоски, возможно.
— Никогда не видела ничего подобного, — почти шепчет она, скорее себе, чем мне. — Они великолепны.
— Да, — соглашаюсь я, но мой взгляд прикован к дороге ведущей к карьеру. ‘И у них большие проблемы.
Ребята не приезжают в обычном смысле. В один момент на шоссе пусто; в следующий, Дилан и Хэйз уже здесь. Так это увидели бы нормальные глаза — но я всё-таки чуяла их приближение за несколько минут до того: спокойную силу Дилана, его запах озона и сгоревшей кожи, и рядом с ним сладкий шоколадный запах глубоко спрятанной любви Хэйза ко мне Я не выдаю их раньше времени перед другими. Вместо того просто улыбаюсь Хэйзу и чувствую, как слегка горят щёки.
Дилан переводит взгляд с меня на две сияющие фигуры далеко в карьере, его глаза широко распахнуты. Хэйз просто смотрит, раскрыв рот.
— Ого, — всё что ему удаётся сказать.
— Это уж точно, — говорю я, рыся к ним. Когда они рядом, вполголоса добавляю: — Миссия успешна. Знакомьтесь: Пьер и Хелен Эдвардсы.
Я объясняю им всё — зелья, превращение, сияние, и выбор сделанный ими — остаться на Земле. Дилан слушает, его практичный ум уже работает над тем, как это устроить. Он глядит через меня на двух эквестрийцев, которые приостановили свои исследования и глядят на него любопытными глазами.
— Заброшенная ферма, — решительно произносит Дилан. — К северу отсюда, в сторону леса Хамстерли. Принадлежала моему двоюродному деду. Там никто не жил много лет. Электричества нет, воды нет, полная изоляция. До ближайшей дороги несколько миль. Это единственное место которое приходит на ум, где достаточно безопасно.
— Я отведу их туда, — добавляет Хэйз, первоначальный шок сменяется гримаской решительности на его светло-голубом лице. — Мой талант лучше всего работает ночью. Я могу доставить их туда до рассвета и никто ничего не увидит.
Очень надеюсь, что они будут осторожны. Не могу решить, кто из них мне более дорог.
В ночи, мы вместе обсуждаем план, пока все его кусочки не встают на место. Миссис Чокли, выглядящая бледной но решительной, соглашается забрать поджаренную, мёртвую рацию и быстро вернуться домой, в сопровождении Хэйза. Её работа жизненно важна, обеспечить алиби: ничего не знаю, провела тихий вечер дома.
— Миссис Чокли, — говорю я ей, доставая из сумки плотную карточку. — Это для Люси. Скажите ей, что это те самые проценты, которые я обещала.
Она берёт её, и распахивает глаза, когда яркий эквестрийский закат вспыхивает в звёздной темноте у каменоломни. «Ох, милая... она будет просто на седьмом небе». Она бережно прячет открытку в шарф, прежде чем последовать за Хейзом в ночную темноту.
Хэйз возвращается с запасом еды и бутилированной воды; он поведет новосозданных эквестрийцев в ночное путешествие к заброшенной ферме. Дилан избавится от сгустка плоти, а потом, еще до рассвета, поднимется на пару Пеннинских вершин, чтобы установить на двух хребтах пару пассивных ретрансляторов: так сигнал из леса Хамстерли сможет обогнуть холмы и вернуться в Дарлингтон. Потом он спрячет машину и подберет Хэйза, когда его миссия будет окончена. Моя роль — вернуться домой, встретиться с родителями, и затем быть посредником между прошлым Эдвардсов и тайным новым будущим.
Прежде чем мы разделимся, я говорю Пьеру:
— Носи рацию. Не меняй частоту. Если будут неприятности, любые, обязательно вызови меня.
Он берет устройство и продевает копыто в ремешок. Переводит взгляд с радио на меня, и благодарность в его глазах не требует слов. Но он произносит, и это тоже верно и правильно:
— Спасибо, Роуэн. Смотри: я всё ещё я. Я знаю, что ты спасла мне жизнь. Так что… спасибо.
Хелен касается сияющим рогом моего лба. Касание это искра чистого, теплого света, молчаливое благословение которое посылает дрожь переданной магии сквозь меня.
— Мы не забудем этого — говорит она мягко.
Я смотрю, как они удаляются. Два прекрасных, чуждых создания, уходящие в новую жизнь, и, если я правильно понимаю недомолвки Твайлайт Спаркл, эта жизнь действительно будет новой.
Затем, я разворачиваюсь и лечу домой, с рацией в сумке. Огни Дарлингтона радуют глаз, но мне ещё много чего нужно сделать. Кое-что из этого я откладывала слишком долго.
Я мягко приземляюсь на свой подоконник, вдыхаю знакомый сосновый запах моей комнаты — ничего не может быть приятнее. Мама встречает меня, в её зеленых глазах тысячи вопросов. Я приветственно утыкаюсь в нее носом, вдыхаю её кофейный запах, напитываюсь силой от её присутствия.
Переход из прохладного ночного воздуха в тепло моей спальни кажется резким. Мамино крыло дарит привычный уют, но даже когда я утыкаюсь мордой ей в шею, я чувствую укол чужого присутствия в доме. Что-то древнее, как омытый всеми ветрами камень на вершине далёкой горы.
— Она на кухне, Роуэн, — говорит мне мама. — Она даже не захотела подниматься по лестнице. Сказала, что воздух у твоих дверей переполнен.
Я отстраняюсь, мои крылья издают знакомый шорох. Я всё еще ненавижу этот звук. Я чувствую себя полой флейтой, ждущей, когда монстр снова решит вдохнуть сквозь меня жизнь.
— Я должна её увидеть, — произношу я сквозь приступ кашля, удивлённая — собственный голос кажется мне тоньше, площе, в нём будто не хватает дыхания жизни.
Спускаясь по скрипучей лестнице, я чувствую, как запах подгоревших тостов и дешевого чая прорезает аромат настолько резкий, что на глаза наворачиваются слезы: розмарин, сразу двух видов. Первый — дикий розмарин, приземистый от гебридских штормов, его вкус на моём языке — почти что металл. Но под этим пронизывающим холодом я улавливаю более мягкий пульс жизни. Горшок с растением Хелен всё так же стоит у кухонной двери, излучая тихое, ровное тепло от влажной земли, которую мама заботливо поливала. Стебли прямы, а на иголках — ни следа болезненной желтизны. Я чувствую, что невольно улыбаюсь. Контракт исполнен.
Тётушка Сирин Спарк сидит за кухонным столом.
Она не поднимает глаз, когда мы входим. Сирин — единорог; её грива цвета серебра и сланца, а шерсть — как зимнее море. Рог у неё короче, чем у эквестрийцев, но ненамного; он покрыт тонкими спиральными бороздками, которые, кажется, ловят тусклый кухонный свет и превращают его в нечто более холодное. Она держит чашку чая в копытах — никакой магии, просто физический хват, словно она не доверяет воздуху в этом доме держать заклинание.
— Ни шагу дальше, Роуэн Эшворт, — произносит она. Не слишком громко, но в этом голосе безусловный приказ.
Она поворачивает голову к моей матери:
— Ты можешь идти, София. Или мне стоит называть тебя Синдер? Ты выбрала жизнь попроще. Ты предпочла отойти в сторону и жить долго и счастливо. Если только ты не собираешься наконец-то проснуться — просто уходи. Потому что мы будем говорить о том, что реально.
Мама вздрагивает. Не могу понять, только ли от резкого тона, или же слова тёти Спарк отозвались болезненной правдой. Я не задерживаюсь на этом надолго — в памяти начинает всплывать кое-что поважнее. Я хмурюсь. Вспоминаю… ту, другую жизнь. Или, скорее, ту же самую, но с иными акцентами. Ту, в которой Синдер Хармони — символ иного, куда более трудного выбора. Ту, в которой над этим именем в нашей семье никто не шутит; никто не хочет напоминать ей об упущенном пути или о стыде и сожалении, связанных с той пони, которой она недолго пыталась быть.
Похоже, никто, кроме Сирин Спарк, её старшей сестры.
Не проходит и семи секунд, и я забываю об этом. Почти. История о том, что «я просто думала, будто это имя поможет мне в карьере певицы, а я этого не хотела», вновь восстанавливается в моей голове, такая же безупречная, какой она была всегда. Почти.
Мама уходит, прижав уши и даже не пытаясь возразить. Но не совсем — остаётся у двери, в страхе и готовности защитить меня.
Я замираю в трёх шагах от стола. Мои крылья подёргиваются, отбрасывая лихорадочный, многоцветный сноп света на цветочные обои. Папа стоит у раковины с беспомощным видом; его лимонный запах прокис от усталости, которую он не в силах скрыть.
Наконец Сирин смотрит на меня. Её глаза — как два осколка кремня. Она не вскрикивает при виде моих крыльев и не плачет. Она лишь прищуривается, и я чувствую себя под микроскопом мастера-садовника, ищущего гниль.
— Глупый, героический маленький жеребёнок, — ставит она диагноз.
— Тётушка, я…
— Молчи. Твои слова сейчас не принадлежат тебе. Они эхом отражаются от стен, которых ты даже не видишь. — Она со стуком ставит чашку на стол. — Ты ходила к границе. Ты ступала по старым дорогам. И ты позволила чему-то оседлать тебя.
— Я спасла его, Сирин, — огрызаюсь я, и искра моего собственного огня вспыхивает в пустоте груди. — Пьер жив. Он цел. Я сходила на ту сторону и принесла чудо.
— Чудеса — для святых, Роуэн. А ты совершила сделку. — Сирин встает. Она не великанша, подобно тем эквестрийцам, среди которых я провела полтора дня — но с каким-то отстраненным удивлением я вижу теперь, что она гораздо выше любого другого пони в моей семье. в этой маленькой кухне кажется огромной. Она медленно обходит меня кругом, принюхиваясь. Я вздрагиваю, когда её хвост задевает мой бок. — Эти крылья — морок, но у них есть вес. Это значит, что долг физический. Ты привила кусок Леса к своей душе. Ты позволила ему прорубить дверь в наш мир прямо сквозь себя.
Она останавливается передо мной, её морда — в дюймах от моей. На мгновение я вижу в ней ту самую волшебницу звезд и роз. Я понимаю, что — как и моя мама, сколь ни велика разница между ними — она тоже эквестрийка по обоим родителям, если не по планете, где она выросла, и отрицать этот дар крови сейчас невозможно. В её глазах — пугающая глубина, синяя, как озеро, но это озеро промерзло до самого дна где-то в русской тундре.
— Что ты ему пообещала? — спрашивает она.
— Три дня, — шепчу я. — Семьдесят два часа моего тела. Всё кончено. Срок оплачен.
Сирин издает резкий, лающий смех, от которого мама в дверях вздрагивает.
— Кончено? С Аос Ши ничего не заканчивается просто так. Говорю тебе: ты открыла в себе дверь, у которой нет засова. Я чую на тебе Улей. Он спит, как семена в засуху, но дождь уже близко.
Она протягивает копыто и касается полупрозрачной мембраны моего верхнего крыла. Прикосновение ледяное. Я чувствую внезапный, резкий резонанс — низкий гул, от которого вибрируют зубы. На долю секунды кухня исчезает, и я снова вижу осенний лес, багряные листья, пылающие голодом, от которого сводит желудок.
Я отступаю, задыхаясь.
— Видишь? — говорит Сирин, и её взгляд смягчается до мрачной жалости. — Ты протекаешь, Роуэн. Ты — сосуд с треснувшим корпусом.
— Ты можешь это исправить? — спрашивает папа от раковины, и его голос срывается. — Сирин, ты же садовод, целительница…
— Я подрезаю розы, Томас. А не богинь. — Она снова поворачивается ко мне, её взгляд непоколебим. — В тебе есть тень, которой я не могу коснуться. Она придет за тобой, или ты падешь перед ней, и скоро.
Я смотрю на свои копыта. Вздыхаю. Мне нечего сказать, кроме одного:
— Мне нужно сдать отчет, — произносим я, и слова будто вытягиваются из меня на леске. — Я еще не закончила. Я должна встретиться с ними в последний раз.
Сирин Спарк вздыхает — долгий, усталый звук, пахнущий старой землей. Она подходит к буфету и достаёт из него небольшую связку сушеных ягод рябины, перевязанную серебряной нитью. Она набрасывает её мне на шею; её прикосновение мимолётно и беспристрастно.
Амулет обжигает меня — не как огонь, а как пронзительный ветер, полный мелких кристалликов льда. Кожа немеет. Зато проясняется разум; я судорожно вдыхаю и смотрю на неё широко раскрытыми глазами
— Рябина оберегает от Доброго Народа, — говорит она. — Она не остановит то, что у тебя внутри, но, возможно, поможет тебе помнить, где заканчивается твоя кожа и начинается тень. Не снимай её. И ради всех звезд, Роуэн… когда встретишь Королеву того места, не вздумай кланяться.
Я касаюсь ягод подбородком. Они жёсткие и настоящие.
— Я постараюсь, — говорю я.
— Постарайся получше, — ворчит Сирин, уже возвращаясь к своему остывшему чаю. — Я не для того проделала путь со Ская, чтобы смотреть, как моя племянница превращается в марионетку призрака только потому, что старалась не очень хорошо..
Я оставляю её там, сидящую в сердце моего дома — стражницу, которая знает, что её уже обошли. Когда я трушу обратно к лестнице, мои крылья снова шуршат, но на этот раз в этом звуке я улавливаю слабую, диссонирующую ноту — шепот обещания, которое я еще не давала.
Я подхожу к маме, сажусь рядом с ней, напротив кухонной двери. История, которую я ей рассказываю, отредактированная, в ней нет самых страшных подробностей, но основная часть остаётся. Я не упоминаю ни Песнь, ни истинную природу тени, ни Чернобыль. Я не спрашиваю, помнит ли она свою мать, Эш Трейс. Этот отдельная тема — и я боюсь снова разрыдаться, если коснусь её. Но я говорю об Эквестрии, о моем путешествии туда, о чудесах, что я видела. Про Пьера и Хелен я не говорю почти ничего, кроме того что они вылечены и теперь всё должно быть в порядке. Это полуправды, которых прежняя я постыдилась бы, но я так понимаю, Чейнджлинги очень скользкие существа. Я чувствую отчужденность от собственных слов. Они слетают с моих губ, звучат моим голосом, но я почти не ощущаю их своими.
Мама слушает, её выражение меняется от страха к удивлению, и наконец к тихой гордости. Она понимает не всё, но самое важное:
Я сделала то, что обещала. Я всё исправила.
Или как минимум, сделала шаг в верном направлении.
Осталось сделать две вещи.
Я звоню в Дорсет по проводному телефону, по номеру из записки Твайлайт Спаркл. Отвечает женский голос, звонкий и весёлый, и я говорю, неровно, с трепетом как в голосе, так и в ногах:
— Сообщение для Кози Глоу. Лавандовый источник, двое пони. Действуйте. Они согласились работать на вас. Они слушают на частоте 145 МГц.
Мгновение на том конце линии молчат, затем женский голос возвращается, такой же деловой, как и раньше.
— Кози Глоу слышала вас, — отвечает она кодовой фразой с ноткой удивления. — Лавандовый источник подтверждаю. Ресурсы будут собраны в течение сорока восьми часов. Не нужно сообщать нам координаты. Хорошая работа.
Звонок обрывается. Я вешаю телефон и делаю глубокий вдох. Сделано. Эдвардсы теперь под защитой тайной организации, о которой я ничего не знаю. Я их передала, вот так просто. Я могу только надеяться что это было правильным решением, и верить в Твайлайт Спаркл.
Надеюсь, именно передала. А не предала.
Мама всё ещё здесь, её присутствие это теплый, молчаливый вопрос. Я выдавливаю слабую улыбку.
— Просто доделываю хвосты, мама.
Она не давит. Только ласково касается носом щеки, жест который я возвращаю.
— Ты совсем вымотана, Роуэн. Пошли. Отец испек пирог с овощами. Твой любимый.
Знакомый уют дома это так странно, учитывая околокосмические ставки на которые я играю. Я за нашим кухонным столом, вкусный пар от пирога поднимается вокруг меня, и я чувствую растущую пропасть между той пони которой я была, и пони которой стала. Отец глядит на меня, со смесью беспокойства и гордости. Он не спрашивает о деталях. Однажды, когда будет безопасно, я откроюсь им и расскажу всё.
Остается ещё одно. Самое пугающее.
Вернувшись в комнату, я устраиваюсь на кровати. Сейчас следующий шаг плана уже не кажется такой уж хорошей идеей, мягко говоря. Я пока не могу на это решиться.
Я достаю из сумки свой чёрный цилиндр и водружаю его между ушами. Затем вытаскиваю радио и ставлю его рядом с кроватью. Я расставляю по местам две оставшиеся после поездки книги, затягивая последние минуты перед тем, что вполне может стать колоссальной ошибкой.
Вытаскиваю из сумки карандаш и чистый лист прозрачной бумаги. Бумага слегка пахнет спелыми яблоками. Я пишу:
Твайлайт Спаркл? Я не думаю что готова, но если не сейчас, я не думаю что потом смогу решиться. Мне очень страшно.
В течении минуты, другая строчка начинает появляться в фиолетовом сиянии, изысканно каллиграфическая.
Мы готовы. Обе принцессы не спят и ждут наготове. Я тоже буду с ними. Не спеши, и пожалуйста, верь в дружбу. Если всё пойдет не так, помни, что Пинкамина Диана Пай любит тебя, и я также считаю за честь называть тебя своим другом.
Ещё одна строчка, ярко-красная, появляется дальше, параллельно с этой, Да, всем сердцем! Только не смешивай Пинкамину со мной, это будет немножко взрывоопасно, Ро!
Снова Твайлайт Спаркл, её почерк невозмутимо ровен, Приношу извинения, она просто появилась прямо за мной и отодвинула меня чтобы это вписать. Всё же, береги себя и удачи тебе, Эш. Мы держим копыта за тебя.
И всё же, мне требуется не менее получаса прежде чем моё дыхание успокоится, прежде чем дрожь остановится, ритм сердца хоть немного придет в норму. Прежде чем меня немного отпустит холодный ужас.
Чейнджлинги — ульевые существа. Их связь с Ульем имеет мало общего с обычным трехмерным пространством, ограниченным линией взгляда, ландшафтом или человеческими границами.
Я закрываю глаза и направляю свою магию не наружу, а внутрь, вглубь себя. Глубже, в самую душу, и ещё глубже, пока глубина не перестает иметь значение. Там, в сингулярности, в центре абсолютного ничто, я оглядываюсь. Невероятная паутина расходится в шести измерениях, тянется во всех стороны, какие могут существовать. Я в коконе. Я поймана. Только это не кокон, и его нити тянутся и распространяются сквозь всё сущее, будучи всем сущим.
Королева? — думаю я, и мои мысли расходятся вокруг, бежевыми нитями, светящимися кадмиевым красным.
Ничего не приходит в ответ кроме знания, что я должна использовать другой титул или другую позицию в Улье. После нескольких неудачных попыток — Архитектор? Узел сущего? Великая мать? Ничего из этого — я наконец разбираюсь, как проникнуть мыслями в сеть Улья. Твайлайт Спаркл полагала это возможным, хоть и маловероятным.
— Богиня, ты слышишь меня? Это Роуэн Эшворт. Я желаю отдать тебе крылья, которые ты хотела.
Здесь нет хода времени: И я не могу сказать что это происходит через мгновение, потому что в той точке нет ни пространства ни времени. Она приветствует меня по имени, моему единственному подлинному имени, тому, что полно пепла и сожаления.
Я тянусь к ней, но ожерелье, подаренное Сирин Спарк, обжигает шею, словно кольцо раскаленных углей. Горький аромат сушеных ягод прорезает сладкое, такое невыносимо сладкое благоухание Улья. Это напоминание о земной почве; оно не позволяет «Эш» во мне окончательно поглотить «Роуэн».
Богиня улыбается шире, и яростное сияние моего амулета меркнет; с каждой секундой этого контакта я проваливаюсь всё глубже.
Я вижу её. Чувствую её. Слышу её. Я не вижу, не слышу и не чувствую ничего, кроме неё. Она больше не призрачная тень, если когда-то и была ею — а она была, остатки моего «я» пытаются возразить, но они гаснут. В тесном коконе вокруг меня она присутствует одновременно в белом и золотом, в зеленом и черном; я не могу не видеть её красоты. Её вытянутое лицо — лишь маска, ведь увидеть её истинный лик — значит стать частью её воли, значит расчленить саму себя и скормить ей, по кусочку, и вскоре я узнаю, что это вовсе не метафора.
У меня не осталось ничего, кроме желания служить. Она не приказывает. Я сама откусываю свои крылья, отрываю их одно за другим, но когда мои зубы смыкаются на призрачной плоти, я чувствую, как серебряная нить амулета впивается в шею. Она одергивает меня — ровно настолько, чтобы я поняла: я не скармливаю ей себя, а лишь сбрасываю кожу, которую она мне одолжила. Ягоды рябины чётко держат границу: я возвращаю Богине её плоть, а не свою жизнь.
И всё же я отдаю ей откушенные мною же крылья, и жалею лишь об одном — что у меня было всего четыре крыла, а не десятки, чтобы продлить это мгновение. Мои глаза полны слез боли, так безупречно смешанной с восторгом и покорностью.
Вероятно, я бы окончательно потеряла себя там, если бы не амулет и цилиндр. Всё это время они на мне, рядом со мной — частички моей настоящей жизни, моей семьи, моей собственной родовой магии. Сама нелепость происходящего дарит мне крошечную каплю юмора, самоиронии — мысли о том, как странно я, должно быть, выгляжу сейчас со стороны. И благодаря этому искра моего рассудка не гаснет.
Мне ничего не нужно. У нас нет сделки. Мне не о чем просить. И всё же она задает мне вопрос и дарует пару других крыльев, совершенно не заслуженных таким ничтожным существом, как я. Следующие несколько вечностей я провожу в блаженстве прекрасной боли. Я не могу это описать; я буду помнить об этом всю оставшуюся жизнь и знать, что это никогда не повторится, и слабая тень этого чувства никогда не покинет тайные уголки моих снов, напоминая о том, что я могла бы иметь и что потеряла навсегда.
Самое невыносимое во всем этом — то, что одновременно с этим Улей отвергает меня. Я чувствую, как связь тускнеет, становится всё более далекой. Как никогда больше мне не будут здесь рады.
Затем ожерелье рвется, исчерпав свои силы, и Богиня проходит сквозь Барьер в Эквестрию, увлекая меня за собой.