Забавный факт пока я писала эту главу у меня на повторе играла Cosmo Sheldrake — Wriggle. Она мне так сильно въелась в голову что решила подстроить текст песни под главу, получилось неплохо но думаю больше такого не повториться.
— Эй, полосатая, ты ничего не слышала? — Руди догнала Зекорис, нарочито бодро ткнув её копытом в бок.
Зебра лишь искоса взглянула на неё из-под очков.
— Кроме твоего цокота и ворчания? Нет. И не тыкай.
— Не ворчу я! — фыркнула Руди, но её уши нервно дёрнулись. — Просто… Мне показалось, кто-то позвал. Типа «спускайся» или что-то такое.
Зекорис остановилась. Её спокойный, аналитический взгляд скользнул по деревьям, по тенистым зарослям по сторонам тропы.
— Лес полон голосов. Ветер в кронах, вода под землёй, звери в норах. Может, тебе показалось. — Она сделала ударение на последнем слове, давая понять, что тема закрыта.
Но для Руди она не была закрыта. Потому что голос звучал не снаружи. Он звучал *внутри*. И он звал не её уши, а что-то древнее и непонятное, что дремало у неё под рогами. И в этом зове была странная, тревожная притягательность.
Олениха недовольно сморщила мордочку, но промолчала. Они шли дальше, и тишина между ними повисла плотная, почти осязаемая. Шум леса, который раньше казался Зекорис мирной симфонией, теперь ощущался иначе — в нём появился низкий, едва уловимый фон, смутный гул, будто земля сама что-то нашептывала.
Именно земля. Зекорис это поняла первой, остановившись во второй раз. Она опустила голову, прижала ухо к земле. Руди замерла рядом, вся во внимании.
— Это не ветер, — тихо сказала зебра, поднимаясь. Её голос потерял прежнюю снисходительность, в нём появилась острая, холодная настороженность. — Что-то внизу. Под нами.
— Видишь! Я же говорила! — прошептала Руди, но в её победном тоне не было радости, только нарастающая тревога. — «Спускайся»… Может, это не зов, а… указание?
Тропа перед ними стала менять характер. Она больше не петляла между деревьями, а начала плавно, почти незаметно уходить под уклон. Деревья по бокам стали реже, их корни, толстые и переплетённые, обнажились, будто земля постепенно сползала куда-то вглубь. Воздух стал прохладнее, влажнее, и в нём пропал запах хвои и цветов, сменившись запахом старого мха, сырой глины и чего-то металлического, едва уловимо-горьковатого.
— Мы уходим в низину, — констатировала Зекорис, поправляя очки. Её полосатая шкура покрылась лёгкой дрожью — не от страха, а от резкого перепада температуры. — И это не естественный рельеф. Смотри.
Она ткнула копытом в сторону одного из обнажённых корней. На тёмной коре, там, где её касалась земля, ползли тонкие, почти невидимые глазу серебристые прожилки. Они пульсировали слабым светом, синхронно с тем глухим гулом, что исходил из-под земли.
Руди, забыв про прошлые обиды, прижалась к Зекорис бок о бок, её ветвистые рога зацепились за сук.
— Это что, магия? — спросила она, и её голос прозвучал слишком громко в новой, давящей тишине. Даже птицы здесь не пели.
— Не та, к которой я привыкла, — мрачно ответила Зекорис. Магия её родных саванн была в солнце, в траве, в ритме сердца. Эта была… инертная, тягучая, приглашающая вглубь. Она ощущала её кожей — лёгкое, навязчивое покалывание, будто тысячи невидимых лапок пытались увести её вниз по склону.
И склон становился круче. Тропа превратилась в узкую, скользкую траншею между двумя глиняными стенами, с которых сочилась влага. Серебристые прожилки здесь были уже повсюду — они оплетали корни, струились по земле, сходились в причудливые узоры, напоминавшие то ли паутину, то ли схемы неизвестных механизмов.
— «Давай, разве ты не хочешь… поизвиваться?» — вдруг повторила Руди фразу, которую слышала раньше, но теперь её собственный голос звучал чужим, эхом, вторившим чужой мысли. Она резко встряхнула головой. — Это не я! Это… оно говорит моими мыслями!
Зекорис почувствовала то же самое. Навязчивое, постороннее присутствие в уголке сознания. Не голос, а скорее импульс, примитивное, но могучее желание: *Спуститься. Отдаться. Позволить течению унести. Извиваться по его правилам.*
Она оскалилась, оголив зубы в беззвучном рычании, отгоняя чужое влияние.
— Держись подальше от стен! — скомандовала она, сама прижимаясь к центру траншеи. — Оно в материи. В земле. Не давай ему до себя дотронуться.
Но было поздно. Траншея закончилась внезапно, выведя их на край обширного, чашеобразного провала. Это была не пещера, а словно кто-то вывернул лес наизнанку. В центре чаши зияла глубокая, тёмная расщелина, из которой и исходил свет — холодный, фосфоресцирующий, мерцающий тем же серебристым светом, что и прожилки. А вокруг, от края и до самого жерла, извивались… корни. Но это были уже не деревья. Они были мягкими, пластичными, как щупальца, и покрытыми той же светящейся сеткой. Они медленно, лениво шевелились, сплетаясь и расплетаясь, исполняя гипнотический, немой танец.
И в самом их ритме, в их плавном, обволакивающем движении, звучало то самое приглашение, которое они слышали раньше. Теперь оно было не словом, а всей этой картиной. *Спустись. Извивайся с нами. Забудь.*
Руди застыла, заворожённая. Её глаза отражали мерцающий свет, в них погасли любопытство и страх, осталась только пустота, готовность наполниться чужим ритмом. Она сделала шаг вперёд, к склону, ведущему в эту гипнотическую чашу.
— РУДИ! — рёв Зекорис прозвучал как хлыст. Она не стала хватать олениху — не рискнула касаться её, боясь, что через прикосновение влияние усилится. Вместо этого она резко ударила копытом о землю перед самыми ногами Руди.
Раздался негромкий, но чистый звук — словно лопнула струна. От удара во мху и глине образовалась маленькая проплешина, и на миг серебристые прожилки вокруг отпрянули, потускнели.
Руди вздрогнула, моргнула, и в её глазах вернулось осознание. В них мелькнул животный, первобытный ужас.
— Оно… оно зовёт… — прошептала она, отступая.
— Оно не зовёт. Оно затягивает, — поправила её Зекорис. Её ум лихорадочно работал. Магия земли, но извращённая, инертная, почти разумная в своём стремлении поглотить, ассимилировать. Противостоять ей грубой силой было бессмысленно. Нужно было нарушить её ритм. Её узор.
Она окинула взглядом чашу. Прожилки сходились к центру, к расщелине, как лучи. Но в их мерцании была своя закономерность, своя пульсация.
— Слушай меня, — тихо, но чётко сказала Зекорис, не отводя глаз от светящегося танца. — Когда я скажу, топаем. Вместе. Изо всех сил. Не в такт им. Вразнобой. В хаос. Поняла?
Руди, бледная, с трясущимися ногами, кивнула.
Зекорис замерла, следя за пульсацией. Раз… два… пауза… три… Она уловила слабое место, момент, когда ритм должен был перезапуститься.
— ТЕПЕРЬ!
Они обе одновременно ударили копытами о землю — не в унисон, а как попало. Руди — быстрой дробью, Зекорис — редкими, тяжёлыми ударами.
Звук был нестройный, резкий, режущий. И он подействовал.
Свет в прожилках дрогнул, замелькал сбоями. Движение «щупалец» у края чаши стало судорожным, сбилось. Раздался низкий, недовольный гул из самой расщелины, похожий на скрежет камней. Гипнотическая картина на миг распалась, превратившись в хаотическое мельтешение.
— Беги! — крикнула Зекорис. — Вверх! По старой тропе!
Она толкнула ошеломлённую Руди в спину, и та, не раздумывая, рванула назад по траншее. Зебра бросила последний взгляд на чашу. Серебристый свет уже начинал выравниваться, ритм — восстанавливаться. Но путь был свободен.
Она развернулась и помчалась вслед за оленихой, вверх по склону, прочь от навязчивого шёпота земли, от гипнотического танца корней, от этого места, которое так отчаянно хотело, чтобы они спустились и извивались.
Им пришлось бежать долго, пока воздух снова не стал тёплым, а под ногами не зашуршали обычные, сухие листья. Они рухнули на землю у знакомой речушки, у самого того места, где встретились, тяжело дыша. Тихий, естественный лесной гул снова казался самым прекрасным звуком на свете.
Руди первая нарушила тишину, не поднимая головы:
— Я… я чуть не…
— Да, — коротко отрезала Зекорис, снимая очки и протирая их краем шарфа. Её копыта тоже слегка дрожали. — Чуть не. Больше не игнорируй странные голоса в лесу.
Олениха кивнула, и в этом кивке не было ни капли прежней надменности. Было лишь понимание. Они только что столкнулись с чем-то, что было больше их ссор, больше их различий.
— Спасибо, — тихо выдохнула Руди. — Что… что это было?
Зекорис надела очки и посмотрела в ту сторону, откуда они прибежали. Лес стоял спокойный и безмятежный, как будто и не было той жуткой чаши всего в паре сотен шагов.
— Не знаю, — честно призналась она. — Но теперь у нас есть как минимум две причины идти в Понивиль.
— Две?
— Во-первых, спросить, что это за место и почему оно такое. А во-вторых, — она повернулась к Руди, и в её глазах впервые за этот долгий день мелькнул слабый, усталый намёк на что-то, отдалённо напоминающее товарищеский интерес, — чтобы рассказать о нём кому следует. Вдвоём, как ты и сказала, веселее. И, кажется, безопаснее.
Руди слабо улыбнулась в ответ, и это была первая по-настоящему спокойная улыбка с момента их встречи. Дорога в Понивиль только начиналась, и теперь они шли по ней не просто попутчиками, а сёстрами по оружию, прошедшими первое, настоящее испытание.