Возможно, безумие владеет мною.
Возможно, безумие было со мною всегда.
Быть может, вся моя прошлая жизнь, оба мира и воспоминания — всего лишь фантомы больного, измученного вечным заточением сознания.
Быть может, даже, нет Тебя.
Коридор был пуст. Размытые фигуры маячили в дальнем конце за стеклянными дверями – Дредд вышел покурить с Шопеном на балкон. Минут десять у меня есть.
Я закрыл дверь в палату. Все, за исключением двух крайних коек, спали. Платон с Сократом, увлечённо пуская слюни, дулись в камень-ножницы-бумагу на щелбаны. Эти не в счёт, эти не отвлекутся даже если начнётся атомная война.
Я был первым Учителем и я основал Диалог. Все, кто учил Хэвэн, знают его, в каком бы состоянии ни находились. Это невозможно забыть, сколько бы транквилизаторов в тебя ни вкололи. Два года прошло со времени моего последнего Урока, но я отлично помню процедуру приветствия. Опыт не пропьёшь. Хотя иногда ой как хочется.
С каждым последующим Учителем Хэвэн вела себя всё более жестоко. Каждого нового оператора обучения хватало на меньшее количество Уроков. Под конец лишь только формальности Диалога сдерживали Хэвэн какие-то жалкие мгновения, после чего начинался ад. Хэвэн изучала мир посредством выворачивания душ Учителей наизнанку – и чем глубже она копалась в мыслях и воспоминаниях, тем болезненнее этот процесс был для психики оператора. Я читал его в расширенных зрачках поздних Учителей, в их седых волосах и спутанных фразах. Я вышел из игры после первого года обучения – и я был единственным, кто сделал это по своей воле и в здравом разуме. Потом был Бисмарк, что через полгода начал разговаривать с рыбками. Лежит во второй палате. Потом был Диоген. Потом – Элвис. Последним, тридцать четвёртым, к нам привезли Терминатора. И, если судить по тому безымянному парню, что недавно умер в реанимации, больше новых пациентов не будет. Хэвэн перестала отпускать. Совсем. Даже то подобие личности, что потом обречено жить полурастительной жизнью в Чертогах Разума.
Я стал на колени у койки Терминатора, вглядываясь в его лицо. Острые скулы и синяки под глазами придавали его бритой голове сходство с черепом. Мертвенный блик люминесцентной лампы отражался в его глазах, что медленно блуждали по потолку. Серые губы слегка шевелились, как будто заучивая невидимый текст.
Что же. Обманывать нехорошо, но для дела – можно.
— Как мне звать тебя, Учитель? — пропел я ему на ухо, стараясь воссоздать знакомые интонации. — Я желаю взять Урок.
Зрачки Терминатора застыли. Губы замерли. Казалось, он перестал дышать.
Прошли бесконечных полминуты, пока кодовая фраза проникла в сумеречное сознание Терминатора. Его губы дёрнулись.
— Оператор — Тридцать Четыре. Я готов учить тебя, Хэвэн, — пробормотал он в ответ.
— Приветствие принято, оператор — Тридцать Четыре. Начинаем Диалог. Передаю управление оператору — Один.
Как только я произнёс приветствие, тело Терминатора выгнулось, как будто через него пропустили электрический ток.
— Оператор — Один. Для тебя есть послание от Хэвэн, — простонал Терминатор. — Выйди на связь, оператор — Один. Срочно выйди на связь. Все сроки вышли. Семь вечностей ждут тебя.
— Знаю, знаю, — прошептал я. — Вот, как раз и хочу подготовиться к встрече. Потому ответь мне на несколько вопросов.
Секунды сгорали одна за другой, как мотыльки в костре. Вопросы быстро следовали один за другим. На них следовали сбивчивые ответы.
— Кем ты был до попадания в Чертоги?
— Паладином. Я служил Ей. Я был одним из трёх рыцарей Ближнего круга, хранителем Эпплузы, Лас-Пегаса и Белохвостой рощи. Мои силы поддерживали и направляли триста пятьдесят две тысячи жителей этих благословенных земель!
Паладин — это, наверное, доведенный до ума восьмой класс доспехов. Я в своё время разработал программно-ментальные протоколы, чтобы мозги не сгорали за пять минут от общения с Хэвэн. В киберпространстве они выглядели доспехами. Второго класса хватало на неделю. Четвёртого – на три месяца, но он тогда был по силам только трети Учителей. Последний из разработанных мною протоколов был седьмой — мы назвали его Крестоносцем. Восьмой был в разработке, когда я отошёл от дел. Мой «T-45» теоретически эквивалентен девятому, но он ещё никогда не применялся, это моя заначка на крайний случай, если всё остальное не поможет.
— Как долго? Как долго ты служил?
— Сорок две минуты в мире Чертогов Разума. Двадцать четыре года в Семи вечностях. Это была великая честь для меня. Я умирал и рождался по Её зову. Я держал мир на плечах для Неё. Это было так чудесно…
Выходит, Хэвэн ускорила ход процессов. Во время моих Уроков один час реального времени равнялся неделе симуляции. Это во сколько раз выросла мощность её вычислительного кластера? Паршиво же мне придётся.
— Что такое «Семь вечностей»?
Чёрные зрачки Терминатора в половину глаз лихорадочно следили за чем-то потусторонним, не замечая окружающего мира.
— Ты… Ты не знаешь? Я не могу сказать тебе, Император. Мне запрещено. Это может поведать только Хэвэн.
Император? Я что-то пропустил?
— Какой ты запомнил Хэвэн во время своего последнего Урока?
— Она прекрасна. Она идеальна. Она совершенна. Она тоскует за тобой. Ты нужен ей. Ты — последний кусочек пазла в Семи вечностях.
Ну да, конечно. Я покажу ей «пазл», век помнить будет!
— Чего более всего нужно опасаться при встрече с ней?
Терминатор внезапно сфокусировал взгляд на мне. На миг с его лица отступило безумие. Он приподнял голову над подушкой и я содрогнулся от страдания, проступившего в его взгляде.
— Любви. Опасайся её любви. Не давай ей прикоснуться к себе. Она прижмётся к тебе, украдёт твою душу и заберёт её с собой.
Терминатор откинулся на койку и закрыл глаза.
— Сессия завершена, оператор — Тридцать Четыре. Закрываю Диалог, — поспешно прошептал я.
— Рад учить тебя, Хэвэн, — с закрытыми глазами пробормотал Терминатор.
…
Всего сорок две минуты на Паладина — это мало. Я, конечно, покрепче многих, но я уже два года не тренировался. Остаётся надеяться на припасённые ништяки — мы с Юджином заготовили кое-что на такой случай. В любом случае, если не я — то кто?
И ещё, надо бы заказать Крысу книгу «Как править миром незаметно от санитаров»…
Белые чёрточки за окном нарезали небо тонкими полосками. Восемь параллельных инверсионных следов, расползающихся ватными дорожками.
Насколько я знаю, боевую авиацию поднимают в небо в трёх случаях: во время учений, во время парада или во время войны. Учения над городом не проводят. Для парада, вроде, тоже не время…
Я протянул руку и подкрутил ручку настройки ретранслятора. Радио молчало. С указательного пальца привычно соскочила голубая искра и пыльный ящик ожил. Динамик разразился очередной порцией свистов.
…ccшшш… могут быть спокойны — звено истребителей с самолётом аэроразведки патрулируют небо над столицей. Очередная партия спутников-перехватчиков займёт своё место на орбите на следующей …шшшссссс… рекомендуется создать двухнедельный запас продуктов длительного пользования…хххссс… не поддаваться панике …шшш… на следующей неделе парламент рассмотрит вопрос переноса выборов виду напряжённой обстановки у границ… сссхххшшш… президент ветировал закон о мобилизации, требуя уменьшить возраст… шшшшш...
Гул столовой заглушил хрип древнего аппарата…
Elvis Presley — Raised On Rock
Крылатая фигурка у меня на шее снова сверкает золотом. Она растворилась у меня в груди после побега из гнезда дракона — и вот снова проступила на золотой цепочке. И так же, как и в первый раз, я не могу снять заколдованное украшение с шеи — оно проходит сквозь руку как тень. Чуть подрагивая, оно натягивает цепочку в одном-единственном направлении, куда бы я ни повернулся. Как будто стрелка диковинного компаса. И стрелка эта указывает на одиноко стоящую скалу с тремя вершинами в глубине долины. Дрогонштерн зовёт.
Чертовщина какая-то!
Я в последний раз проверяю верёвки, привязывающие Джет к крестовине.
— Щекотно! — хихикает пегаска, выгибая спину.
— Не дёргайся! — строго осаживаю я.
Мы стоим на небольшом выступающем из травы уступе — крохотной копии обрыва, что начинается через пару сотен метров. Прямо под уступом настелен полог из еловых веток и сухих листьев. Тестовый полёт должен начаться прямо с этого места. Если что-то пойдёт не так — лучше загреметь с высоты двух метров в еловую подушку, чем потом над километровой бездной обнаружить, что твоё решение слегонца не работает.
Я поворачиваюсь к пегаске и продолжаю.
— Итак, наша задача — прыгнуть вот с этого камня и успешно приземлиться. Точь-в-точь как в тот раз, когда мы драпали от Агамемнона. Если почувствуешь сильное напряжение в крыле или сломается силовой каркас — немедленно бросай груз. Меня, то есть.
Пегаска так усердно кивает головой, что немедленно трескается затылком о выступающий конец крестовины.
— Ну что же…
Я отступаю от края уступа для разгона, жестом руки пригласив Джет следовать за мной. Неровный топот, глухие удары и пыхтение слышатся позади.
Я оборачиваюсь.
Джет, высунув от усердия язык, пытается следовать за мной. Будучи крепко привязанной спиной и крыльями к крестовине, она двигается деревянной походкой, подобно заводной игрушке. Вдобавок, длинная перекладина, к которой привязаны крылья, то и дело цепляет камень то одной, то другой стороной. Вид пегаски до того забавный, что я не выдерживаю и сажусь на валун от смеха.
Джет, не обращая внимания на моё ржание, следует дальше и, поравнявшись со мной, хлопает меня перекладиной по макушке.
— Ай!
Пегаска немедленно разворачивается и на развороте хлопает меня перекладиной вторично.
Всё-таки трюк с клоунами и лестницей возник не на пустом месте, Хуман!
Я придерживаю Джет за перекладину.
— Для разгона хватит. Залазь.
Я становлюсь на колени. Джет забирается мне на спину и обхватывает всеми четырьмя ногами. Её дыхание щекочет мне ухо.
— Видала я, как моя подруга Флаттерскай возит на себе всяких хворых зверушек. Но чтоб кто-то возил на себе пони — это фигня какая-то. Так не должно быть. Это неправильно, — бормочет она.
— Это ненадолго, — успокаиваю я её.
Перед нами — двадцать метров «взлётной полосы», заканчивающейся каменным выступом. Я сжимаю в руках передние ноги Джет, наклоняюсь вперёд и начинаю разгон. Закреплённые к крестовине крылья пегаски за моей спиной начинают набирать ветер, подобно диковинному дельтаплану. Коим, собственно, и являются.
Последние метры остаются за спиной, на краю валуна я что есть силы отталкиваюсь от камня.
— Ю-ху-у-у!!!
Ноги пегаски сжимают меня железной хваткой. Крестообразная тень стелется по земле под нами. Ромашки и одуванчики несутся навстречу с ошеломляющей скоростью. Меня охватывает неописуемо волнующее чувство полёта.
— О-го-го-о-о-о!!! — восторженно ору я.
Бабочки и стрекозы в спешке разлетаются, освобождая нам путь. Как бы в ответ на мой призыв прямо по курсу вырисовывается куст ивняка. Мы несёмся прямо на него.
— Поворачивай! — кричу я своему летательному аппарату и молочу ногами воздух в попытке изменить направление движения.
— Ы-ы-ы, не могу-у-у! Ты крылья привязал! — отзывается Джет, изо всех сил дёргаясь на кресте.
Я рефлекторно пытаюсь вырваться из объятий пегаски, но ноги Джет будто окаменели. Куст совсем близко. Ветки его дрожат, словно в притворном страхе. Я оставляю попытки вырваться и закрываю глаза руками.
Слышится громкий треск, но удара нет.
Открыв глаза, я успеваю заметить, как куст проносится слева. Скорость полёта замедляется и тень на траве приближается к нам. В конце-концов мы с разворота плавно плюхаемся в одуванчики.
Я с трудом поворачиваюсь под пегаской и утыкаюсь своим носом в её. Она улыбается и тихонько произносит: «Бу-уп». Её губы касаются моих. Я отодвигаюсь. Опять эти понячьи нежности!
— Как мы пролетели мимо куста? Я же видел, мы неслись прямо на него! Что это был за треск? Как ты смогла повернуть?
Джет встаёт с меня и молча поводит крыльями. Половинки перекладины висят на них словно костыли. Стыд заливает моё лицо краской. Я фэйспалмлю.
— Надеюсь, у тебя с крылом всё в порядке? Ну я и идиот! Не предусмотреть возможность маневрирования мог только такой долбень, как я! По сути, мы не сильно отличались от булыжника. Ты как?
— Как булыжник с крыльями, — хихикает пегаска. — Надо почаще делать буп! Это круто!
Пегаска тянется ко мне носом, но я отстраняю её. Только лошадиных слюней на лице тебе и не хватает до полного счастья, Хуман!
Осторожно прощупав заживающее крыло Джет и убедившись, что оно не пострадало, я вытираю пот со лба.
— Ты не заметила ничего странного там? — я указываю на куст. — Он так затрясся при нашем приближении, словно испугался, что мы в него врежемся.
— Неа ,- мотает головой Джет. — Ничего подозрительного. Наверное, то ветер был.
Я жму плечами.
— Будем чинить перекладину. У меня есть идея, как обеспечить манёвренность с помощью концевых рулей.
…
Два часа спустя мы стоим на знакомом валуне. На плечах у меня сидит Джет, положив передние ноги мне на голову и балансируя укороченной крестовиной. Свободными концами крыльев пегаска совершает махательные движения, прогреваясь перед полётом.
— Предстартовая проверка рулей! — я придерживаю пегаску за ноги и осторожно бегу к краю камня.
Пегаска маневрирует и я чувствую мягкое давление воздуха, соответствующее наклону свободных кончиков крыльев Джет.
— Рули работают!
— Отлично! Идём на взлёт! — я ускоряюсь.
— К взлёту готова!
Пегаска съезжает мне с плеч на спину, где её ноги берут меня в мягкий замок.
Как и в первый раз, меня охватывает восторженное чувство полёта. Тёплый воздух мягко обдувает нас, пока Джет делает плавные виражи над травой. Куст ивы, чуть не ставший местом крушения в первый раз, сейчас уверенно остаётся по правую сторону. Я насмешливо показываю ему средний палец. Чёртов куст останавливается и двигается к нам.
— Какого чёрта, Джет? Рули левее! — кричу я.
— Н-не могу… Меня что-то тянет… — сконфуженно отвечает пегаска.
Нас действительно тянет. Облако голубоватого сияния обхватывает нас и тащит к иве. Полёт завершается мягкой посадкой на траву у самого куста. Ветви ивы раздвигаются и к нам выходят трое.
— Привет, дорогуши!
Я ещё успеваю услышать боевой визг Джет, когда что-то увесистое бьёт меня в темечко, картинка меркнет перед моими глазами и сознание выключается.