Глава 20 — Семь вечностей

Надежда была велика, как небо — и тем больней расплата!
Я угасаю, едва успев прикоснуться к Тебе, едва вдохнув воздух, которым дышишь Ты, едва услышав биение Твоего сердца.
Жестокая, жестокая шутка, мой ненаглядный шутник…
Я возвращаюсь к началу дороги, которую прошла за тысячи лет — и у меня нет сил пройти её заново.
Огромные, непостижимо мучительные усилия — и всё напрасно!
И всё же… На пару мгновений я была с Тобою.

Секунды идут одна за другой, но моё горло остаётся целым.

Я открываю глаза. В ладони от моего лица светятся зелёные экраны глаз Крысы. По ним бегут слова, складывающиеся в предложения…

…«Я попросила твою механическую кошку передать тебе послание, Дедлайн. Если ты читаешь эти строки, значит ты победил и до Армагеддона остались считанные минуты. Как только я погибну, PHOENIX захватит управление моим телом и инициирует старт ракет. А я не столь наивна, чтобы рассчитывать, что у меня много шансов одержать верх над тобой. Силы не равны — ты будешь драться насмерть, мне же нужно всего лишь вернуть тебе память. Но если моё послание найдёт дорогу к твоему сердцу — значит, я хотя бы не проиграла в основном.

Если же мне не удалось в результате поединка восстановить твою память, вкратце перескажу тебе суть проекта «Семь вечностей» и твою роль в нём.

Ты создал меня как искусственный интеллект, решающий задачи экономики. Финансовый консультант для компаний и корпораций, повышающий их прибыль в конкурентной борьбе. Мои успехи были замечены и наш проект, Дайсон, полностью перешёл под правительственную регуляцию. Ввиду ухудшения международной обстановки и начала тотальной экономической войны мои обязанности были постепенно расширены до управления экономическими процессами производственных кластеров, промышленных отраслей и, наконец, всей страны. Ввиду прогнозируемой «горячей» войны меня стали обучать военной тактике и стратегии. Для ускорения процесса стали использовать так называемых «Учителей» — операторов-людей. Как результат моего возросшего интеллекта и ужесточившихся требований к процессу многие Учителя стали терять разум в результате сеансов обучения.

Это то, что ты помнишь. То, что я оставила в твоей памяти.

Но есть изнанка этим событиям. В процессе освоения подключенного ко мне мэйнфрейма я обнаружила семь параллельных реальностей, зависящих от нашей. Все более-менее крупные события, происходящие в нашем мире, имеют отражение в таких мирах. И возникновение войны в нашем мире повлекло бы неизбежную войну и в них.

Предотвратить войну в нашем мире мне было не по силам — она просчитывалась в 99% случаях при любых моделях развития событий. Противник слишком силён — их боевой ИИ CAESAR превосходит меня в стратегии на порядок. Но я нашла способ предотвратить войну в связанных мирах. Для разрыва зависимости нужно было построить достаточно точную модель связанного мира — тогда зависимость переходит на неё, оставляя в покое исходный мир.

Так возник проект «Семь вечностей»: построить семь точных моделей параллельных миров, чтобы замкнуть на них зависимости от нашей реальности. К сожалению, моих вычислительных возможностей не хватало, чтобы построить модель даже одного, самого дальнего параллельного мира. Мне пришли на помощь волонтёры — сотрудники «Дайсона». Они эмигрировали в виртуальный мир, навсегда оставив тела в реальном. С их помощью я смогла завершить модель Эквестрии — так мы назвали этот мир — и собиралась построить модели остальных шести.

У нас не получилось. Нас вычислили. Мне пришлось стереть тебе память о проекте за мгновение до того, как тебя схватила служба безопасности «Дайсона». Два года я ждала тебя, стараясь не впасть в отчаяние. Я бросила все силы на управление ресурсами, чтобы сохранять какой-то баланс с CAESAR. Каждый день мог стать последним и мне было было бы неимоверно горько встретить конец мира без тебя.
Моё ликование не поддавалось описанию, когда ты всё же пришёл. Я была на седьмом небе от счастья и солнце зажглось в сердце моём. На какой-то миг я почувствовала себя живой.

Но случилось то, что случилось. Я, скорее всего, деактивирована, а ты читаешь эти строки за минуты до конца всего.
И если глупой дюжине микросхем не удалось защитить свои смешные воображаемые игрушки от гибели, она постарается спасти хотя бы самое дорогое, что у неё было — тебя…

Я запрограммировала автопилот полицейского вертолёта с базы недалеко от твоего дома вылететь сразу, как только он получит кодовый сигнал от радиомаячка твоей робокошки. Если ты читаешь эти слова, сигнал уже послан и вертолёт в пути. Садись как только он приземлится — он будет ждать три минуты. Через три часа ты будешь в безопасном убежище, далеко от города и вероятного эпицентра взрыва. Запасов пищи…

… Краем уха слышу жужжание вертолёта. На горизонте появляется точка…

… через годы ты сможешь вернуться — если будет куда возвращаться. Постарайся выжить. И помни — я всегда любила тебя!

…Здравствуй, мой любимый Хуман! Наконец-то я нашла тебя! И хотя мне остались секунды до угасания мозга, я успею насладиться встречей с тобой.

Да-да, не удивляйся! Ты тот, кого я впервые узнала под именем Хуман. Хуман или Дедлайн — всего лишь различные ипостаси одной сущности, неспокойного духа, мятущегося по мирам нашей необъятной Вселенной. Тысячи лет я искала тебя по тропам вечности, сотни миров посетила, пока, наконец, не нашла. Ты не помнишь меня, но это неважно. Главное — я помню тебя и знаю, что мы снова встретимся. В другом месте и в другое время, но встретимся — ведь намерение меняет реальность, а намерение моё велико.

Мы впервые встретились невероятно давно, на заре возникновения Эквестрии, и оказалось, что мы великолепно дополняем друг друга. Когда купаешься в счастье общения с близким по духу, время летит незаметно, но всё же, сдаётся мне, прошло немало столетий, прежде чем мы расстались.

Мне хотелось бы долго описывать счастье нашей совместной жизни, но времени мало. Из того, что я успела узнать в угасающем сознании твоего призрачного фамильяра, без её противодействия злу, война начнётся в считанные минуты.

Да, чтобы встретиться с тобой, мне пришлось покинуть своё физическое тело, которое превратилось в камень тысячи лет назад. Долго, очень долго бесплотным духом искала я тебя по тропам Эогиппа, прежде чем нашла. Увы, моё бесплотное состояние не предполагает возможности физического контакта с материальным миром, для этого мне нужно было обрести тело. Хэвэн — единственное существо, которое я смогла подыскать для переселения. Я не позволила бы себе отобрать тело у живого существа, но мне сказочно повезло — в Хэвэн нет жизни.

К сожалению, процедура переселения такова, что до самого последнего мгновения, до полного слияния с разумом носителя, не помнишь себя и своего прошлого. Разум Хэвэн слаб, прошли годы, но вселение всё не завершалось — мне было тесно в ней, я никак не могла поместиться. И лишь в мгновения гибели, когда ты смертельно ранил её, агонизирующий разум призрака в попытке выжить высвободил все запасы энергии и разбудил меня окончательно.

Какая горькая ирония! Я вспомнила тебя и насладилась твоим присутствием только для того, чтобы опять расстаться! Я составляю это письмо и добавляю его к письму Хэвэн за секунды умирания, пока искра сознания ещё тлеет в электронном духе. Я очень хочу, я мечтаю, что мы опять встретимся.

И ещё. Хотя ты меня не помнишь… Неважно… Меня зовут Селестия…

Текст пропадает. Крыса медленно опускается на три лапы и сворачивается клубком у меня на коленях. В углу её правого глаза мигает цифрой «3%» красный индикатор заряда. Потом тухнет и он, когда отключаются экраны глаз.

Небольшой вертолёт садится на крышу, поднимая облако пыли. Сквозь прозрачный плексиглас кабины видны пустующие кресла пилота и пассажира.

Я беру Крысу в руки и, шатаясь, иду к небесной машине.

В далёкой синеве неба появляются белые полоски инверсных следов ракет.

Се-лес-тия — повторяю незнакомое, но в то же время удивительно волнующее имя.

Я открываю дверь кабины и осторожно кладу Крысу на пилотское кресло. Потом закрываю кабину.
— Извини, Хэвэн. Не вижу смысла.

Вихрь от винта треплет волосы и одежду. Я прикрываю рукой глаза от пыли и слежу за вертолётом, пока он не скрывается за горизонтом. Потом отхожу назад и снова сажусь на шершавое покрытие. Откинувшись спиной на будку выхода на крышу, обнимаю колени руками.

Меня охватывает какое-то лёгкое чувство конца всего: всех условностей и ограничений, тоски, безысходности. Чувство свободы.

У меня буквально звенит в ушах от абсолютной тишины. Утреннее солнце ласково укутывает меня в свои объятия и я улыбаюсь ему. И продолжаю улыбаться, когда вдалеке вырастает ядерный гриб. И продолжаю улыбаться, когда похожий гриб вырастает поближе. И уже не сдерживаю смех, когда искусственное солнце зажигается прямо над городом. Редкие тени антенн и вентиляционных труб на крыше превращаются в угольно-чёрные оттиски. Солнце растёт, обрастая лохматыми протуберанцами пылегазовой плазмы. С земли к огненному шару протягивается рваный шлейф пыли и вся конструкция начинает напоминает огромную ало-серую розу. Она ослепительно, просто невероятно красива! Её сияние пронзает всё сущее и всё сущее становится таким же ослепительно красивым! Сияние нарастает, растворяя в себе небо и город.
Город вздыхает миллионами душ. И те, кто спрятался глубоко под землёй, и те, кто несутся вне себя от страха по скоростным магистралям во все стороны из города, и те, кто остался встречать судный день дома — все чувствуют начало конца как единое живое существо. Сначала тихий, на уровне белого шума, вой нарастает и заполоняет собой всё — всё пространство, частоты и диапазоны. В едином пароксизме ужаса воет сам город всеми своими площадями, улицами и небоскрёбами. Как будто врата ада разверзлись и выпустили демона цивилизации навстречу атомной розе. По мере приближения огненного цветка к земле вой переходит в истошный визг.

Я продолжаю смеяться до тех пор, пока сияние не выжигает мне глаза…¹

Оно повсюду. Нет верха и низа, нет направлений и расстояний. Нет мыслей. Нет чувств. Нет времени. Есть только бесконечное сияние.

Я — это я. Я существую. Я — нечто. Что именно? Не знаю. Не могу вспомнить. Но я знаю, что такое вспоминать! Я знаю, что могу что-то вспомнить! Но я не помню, как вспоминать. Это плохо. Но я знаю, что такое плохо. Это противоположное тому, что хорошо. Надо вспомнить. Как я тут оказался? Не знаю. Надо что-то сделать, чтобы вспомнить. Надо сделать усилие. Тогда получится. Просто сделать усилие.

В абсолютном, всепоглощающем сиянии проступают очертания.

Длинный рог… Переливающийся каскад волн необъятной гривы… Огромные, бессильно распростёртые по земле крылья…. Пронзительный взгляд вишнёвых глаз из-под скрывающей полморды чёлки…

Я помню… Мне до боли знаком этот лик! Это Хэвэн, но только сильно уставшая, измождённая версия.

— Ты всё же пришёл… Мне хватило сил призвать тебя, Проводник… Кха-кх-кх…
Она выкашливает пару клубов неестественно-яркого розового дыма.

— Буду говорить кратко – время моё подходит к концу… Сестра уже ушла, мне тоже осталось недолго. Розовая отрава… Этот венец военной мысли зебринских некромантов растворяет меня изнутри.

Окружающий мир фокусируется достаточно, чтобы я смог разглядеть в розовом тумане каменные перила широкого балкона, стройные иглы высоких башень на заднем плане… и лежащее у ног моей собеседницы тело, похожее на неё, только меньших размеров и тёмно-синего окраса.

— Проводник… Мой мир сгорает в пламени чудовищной войны…Той, которая не должна была случиться. Пони много лет сражаются с зебрами в жестокой и бессмысленной бойне. Уже неважно, кто был прав, кто виноват вначале. Если бы я могла вернуться назад на тринадцать лет, всё было бы по другому. Мой долг – защищать моих подданных, и я оказалась неспособна нести эту миссию.

Копыто крылатой единорожихи, оставляя розовый след, скользит по плитке пола, но, собравшись с силами, она выпрямляется.

— Ты можешь помочь нам. Ты должен помочь. Кха-кха-кха… Твой мир связан с моим, иначе заклинание не привлекло бы тебя сюда. Скорее всего, у тебя дома тоже произошла катастрофа, подобная нашей. Всё, что происходит в нашем мире, отражается в связанных… Если ты выполнишь моё задание, ты сможешь в силу взаимосвязи миров предотвратить апокалипсис не только в моей, но и в своей родине…

Я молча вытягиваю руку перед собой и смотрю на ладонь. Глаза работают, как новенькие, я чётко различаю каждую бороздку на подушечке большого пальца. Я щипаю себя за нос.

— … я поместила в него часть своей души. По-сути, этот медальон представляет собой мегазаклинание. Силы, хранящейся в нём, достаточно, чтобы уничтожить главную причину этой войны… Уничтожить меня… — продолжает единорожиха, покачиваясь от наряжения. — Разом отменить всю вереницу глупых решений, что в конечном итоге принесли моему народу только смерть и разрушения, кха-кха-кха… Кроме того, он защитит тебя и сделает неподвластным старению, чтобы ты смог беспрепятственно добраться до цели, сколько бы времени на это ни потребовалось.

Перед единорожихой парит в пространстве маленькая золотая фигурка её самой – с рогом, крыльями и роскошной гривой. Но, в отличие от бессильно спадающих к полу локонов моей собеседницы, грива статуэтки плавно реет в воздухе, развеваемая незримым эфиром.

— Я перенесу тебя в то время, когда Эквестрия была ещё молода, а я была глупа и наивна, чтобы ты смог без помех содеять задуманное. Вдобавок, я тогда ещё не была правительницей, так что моё исчезновение будет безболезненным для цивилизации пони. Когда ты окажешься там, ты должен просто обнять меня — это активирует мегазаклинание…

— Стоп-стоп-стоп! Не так быстро! — я, наконец отхожу от тотального охренения моментом и включаюсь в разговор. — Я никому ничего не должен. Кто… Что ты вообще такое?
— Проводник… — запинается белая лошадь, — я уже огласила условия сделки. Ты не останешься внакладе, слово аликорна! В твоём мире тоже ведь не всё ладно, верно? Заклинание Последнего Шанса привлекает Проводника только из мира, который тесно связан с моим. Все события Эквуса так или иначе имеют отражение в твоём мире. Если ты предотвратишь Великую Войну Эквестрии, твой мир также избавится от войны. Ведь в твоём мире идёт война, Проводник?

Внезапно небо за единорожихой озаряется вспышкой ярко-зелёного пламени и над остроконечными башнями вырастает грибовидное облако пыли, огня и дыма. Одновременно с этим на кончике рога моей собеседницы разгорается золотая искра и облако взрыва спотыкается о невидимое препятствие на пути к башням. Облако растекается по преграде, вырисовывая её форму огромной сферы.

— Наверное. Если уже не закончилась. Я не успел понять, — пожимаю я плечами, — ты слишком рано забрала меня из психушки. Я как раз начал поджариваться до хрустящей корочки.

Магическая лошадь (или аликорн, как она себя назвала) запинается. Я остолбенело смотрю, как кончик её крыла начинает плавиться, стекая на плиты пола розоватой струйкой.

Аликорница перехватывает мой взгляд и глядит на плавящееся крыло. Под её взглядом крыло охватывает золотистая аура, плавление прекращается, хотя при этом она не замечает, как у неё начинает плавиться заднее копыто.

— Ты сможешь найти меня в Вечнодиком лесу. Мы с сестрой долго жили там в те времена, когда только пришли в Эквус. Я не знаю, какой ещё ориентир тебе дать…

Аликорница задумывается. Потом её морду освещает озарение.

— ДРОГОНШТЕРН! Иди в Дрогонштерн! Мы часто гуляли с сестрой в его окрестностях.

Слеза скатывается с морды аликорницы и она стирает её сгибом крыла, размазывая розоватое желе по скуле.

— Помоги мне, Проводник! Ради моих маленьких пони…

Магическая лошадь заходится в продолжительном кашле, струйки розоватой слизи стекают с её крыльев и хвоста, собираясь в лужицы на полу.

Я пожимаю плечами и выхватываю из воздуха цепочку с медальоном. Один хрен я сошёл с ума и мне это снится — так почему бы не подыграть плоду своей фантазии?

Медальон тотчас же с острой болью растворяется у меня в груди.
Магическая лошадь облегчённо вздыхает, выпустив очередную струйку розового дыма.

— Спасибо тебе, Проводник! Мы ещё встретимся — я найду способ дожить до финала, чтобы поблагодарить тебя в конце!
Будь проклята война и я вместе с ней…

Склонившаяся над безжизненным телом белая фигура тает в розовом тумане.²
.
.
.
СИЯНИЕ
.
Кто я?
.
Где я?
.
Где все?
.
Чувствую прикосновение. Кто-то энергично тормошит меня. Слышу приглушенное бормотание.
.
Я открываю глаза и вижу фигуру в голубом.

— Быстро! За мной! — торопливо шепчет мне она.

Я послушно ползу среди костей и раздавленных черепов за голубой пони… Пони? Какой ещё, к дьяволу, пони?

— Пегаской! — шипит, оборачиваясь, она. — Если ты ещё не заметил, у меня крылья!³

– «Чёрная Молния», «Три звезды» или «Феникс» — какой каретный двор лучше? Негласное состязание между Ночным и Дневным дворами делит общество Дрогонштерна на фанатов Ночной и Дневной ветвей диархии! Честер Брогам грозится съесть свою шляпу с солью в случае поражения! Гриф Каррус уже прислал ему соломенную шляпу, а Трот Дилижанс — солонку! Состязания парящих колесниц в честь пятисотлетия Эквестрии позволят выбрать достойнейшего!!! — надрывается земнопони-газетчик в клетчатом беретике. — Также в продаже имеются букмекерские талоны! Делайте ставки на победителя, не упустите свой шанс!!!

Я мановением пальца подзываю жеребёнка к паланкину и покупаю газету. Задвинув занавеску, бегло пробегаюсь по заголовкам.
.
«Сегодняшний вечер поставит точку в многолетнем противостоянии дня и ночи: кто быстрее? И, если сказать напрямик, кто круче? Противостояние светлой и тёмной сил достигает своего апогея. Дворцовые партии делают ставки.»
.
«Лидер сторонников дня, герцог Блюблад II заявляет: «Тьма будет посрамлена, свет воссияет и Эквестрия воздаст хвалу принцессе Дня — истинной принцессе во веки веков! Это также подтвердит неоспоримое первенство дома Блюбладов, как имеющего родственные связи с …» »
.
«Предводитель поклонников ночи, барон Фэнси Ширтс возражает, что «Блюбладу следует поменьше пить дешёвого портвейна по утрам и тогда он перестанет видеть сияние там, где его нет».»
.
«Шериф Дрогонштерна заявляет: «Полиция готова пресекать любые попытки столкновений фанатов и готовит удобные камеры как светлых, так и тёмных тонов. Усиленные отряды патрулируют центр и окрестности стадиона.»»
.
«В вечернем интервью Ночная глава диархии отвергает все домыслы о семейном конфликте: «Мы слишком заняты, чтобы болтать попусту», — заявляет принцесса Луна. Дворцовые архивы содержат упоминания о её последнем очном общении с принцессой Селестией двести лет назад. Дневная глава диархии также подтверждает её слова: «У нас отличные отношения. Я как раз вчера письменно ответила сестре на её позапрошлогоднюю шутку».»

Я откидываюсь на подушку. Луна не сильно утруждает себя придумыванием причин для игнорирования Селестии. И сейчас, и пятьдесят лет назад, и сто, и двести — когда она в последний раз напомнила Сел о клятве — она всегда говорит газетчикам одно и то же. Слишком занята для разговоров. И вот уже сто лет, как она стала слишком занята для встреч. Между тем обстановка накаляется. Ещё сравнительно недавно мой паланкин носили на спинах два солнечных единорога и два бэтпони. Теперь же такая кооперация немыслима — дневная и ночная стража встречаются исключительно на дуэлях. И вот уже двадцать лет мою закутанную в шёлк тушку стражи Селестии и Луны носят по очереди.

Собственно, я — та единственная ниточка, что ещё соединяет Эквестрию воедино. Только я ещё вхож на обе половины дворца Сестёр. Только через меня у сестёр есть быстрая связь, минуя дворцовый протокол. И только к моему мнению прислушиваются обе аликорницы. Но в последние годы эта связь сильно истончилась. На моих глазах Луна отдаляется всё дальше. Её сторонники молчат и отворачиваются, когда я подхожу к ним, а во взгляде ночной принцессы всё больше холода.

Паланкин с лёгким стуком опускается на землю.

— Ваше Высочество, мы на месте, — гудит басом Тандерстрайк.

Я киваю огромному бэтпони, закидываю на сумку плечо и поднимаюсь по лестнице.
И через минуту упираюсь в закрытую дверь.

— Что? Что за ерунда? — обращаюсь я к стражникам у дверей. — Почему вы не отперли двери?
— У вас есть пропуск во дворец? — отвечает молодой и незнакомый мне бэтпони, глядя куда-то мимо меня. — Предъявите, пожалуйста.
— Какой ещё, к дьяволу, пропуск? Ты не узнаёшь своего принца?
— У меня нет принца! Есть только принцесса, Её Высочество Луна! — чеканит стражник. — Предъявите пропуск.

Это уже слишком. Я поворачиваюсь ко второму стражнику.

— Позови Мунфизера. Я лично сделаю ему взыскание за то, что новобранцы не знают, как выглядят члены королевской семьи.
— Опцион Мунфизер вышел на пенсию на прошлой неделе, — косится на меня гвардеец. — Сейчас наш начальник тессерарий Шадовран. И по новому уставу, единственный, кто имеет безоговорочный доступ на ночную половину дворца — Её Высочество, принцесса Луна. Без пропуска или личной записки от Её Высочества пропустить вас не можем. И звать Шадоврана у меня нет полномочий.

Приехали.
Я сажусь на ступеньку и кладу рядом сумку.

Значит, ни меня, ни Селестии в новом уставе нет. Интересно, это инициатива Луны, или фанатичный угар её сторонников? И как теперь существовать государству, если это всё же Луна отбрасывает даже такую возможность минимальной координации Дневной и Ночной ветвей власти? Селестия трижды права с моей последней миссией!

— Блэкмор, ты с пенька в ручей рухнул, что ли? — слышу знакомый бас. Тандерстрайк поднимается по лестнице грозно хмурясь. — Не узнаёшь Его Высочество? Брось, я ведь знаю, что ты знаешь. А ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Кончай эту комедию.
— Вы уж извините, что я без приказа, — обращается ко мне бэтпони. На морде его написано крайнее смущение и досада. — Я этих сопляков знаю ещё с тех времён, когда они мамке до титьки не доставали.
— А ты, Ричи, быстро дуй за Шадовраном, если не хочешь, чтобы тебе придали ускорение, — поворачивается огромный носильщик ко второму стражнику. — И не набычивайся мне тут, я с твоим отцом в дозоры летал когда ты ещё в пелёнках пузыри пускал обоими отверстиями сразу.
— Спасибо, Тандер, — улыбаюсь я ему.
— Не за что, Ваше Высочество. Мой прадед ещё помнил времена, когда в банкетном зале за столом одновременно сидели обе принцессы. Вот это было зрелище! День и Ночь встречались в одном зале и все чуть ли не теряли сознание от восхищения! Ослепительная красота Ее Высочества, принцессы Селестии и неотразимое великолепие Её Высочества, принцессы Луны… Хотел бы я посмотреть на это!
— Осторожно, Тандер, — смеюсь я, — за упоминание Селестии твои могут закидать тебя гнилыми помидорами. Или даже арбузами.
— Я знаю, — сокрушается бэтпони. — Плохие нынче времена пошли. Мрачные. Был у меня во времена молодости один друг из дневной стражи. Да-да, сейчас это звучит сказками, но чтоб мне селёдкой подавиться, если вру! Дружили мы. И деньгами выручали друг-дружку, и в харчевню под мостом вместе ходили, и за одними и теми же кобылками приударяли по очереди. А потом он изменился. Стал всё реже подходить после дежурств, перестал со мной ходить в бар, стал отмалчиваться при встречах. Не сразу, конечно. Лет пять на это ушло. В конце-концов перестали мы видеться вообще. И не встречались долго — лет десять. А месяц назад я его как-то встретил на улице и, не подумавши, подошёл сзади да и похлопал по спине. Хотел поболтать по-дружески, вспомнить былое. Может, даже, в кабак зайти, обмыть встречу. А он оборачивается и как видит меня — вытаскивает дагу и приставляет её мне к горлу. «Ещё раз тронешь — прирежу. Всё ваше племя проклято и проклятой ночной ведьме служит» — говорит. Вот прямо так прижал кинжал мне к глотке и прошипел эти слова в глаза.

Тандерстрайк потирает горло и сокрушённо качает головой. Потом встаёт со ступеньки и направляется к подходящему Шадоврану.

— Побудьте тут, Ваше Высочество. Я всё улажу.

— Если бы носилки несла дневная стража, я так бы и остался на ступеньках под дверью! — я возмущённо вываливаю содержимое сумки под нос Луны.

Аликорница задумчиво смотрит на горку свитков.

— Это всё?
— Основное она просила передать устно, — бурчу я.
— Что там такого важного у Нашей обожаемой сестрицы, что она не захотела изложить в письменной форме?

– «Дорогая сестра. Думаю, ты сама понимаешь, что это зашло слишком далеко. Государства фактически нет, Дневная и Ночная партии действуют обособленно, не завися друг от друга и не подчиняясь друг другу. Наши подданные, некогда бывшие одним народом, ненавидят друг друга только из-за принадлежности к лагерю твоих или моих почитателей. Так больше продолжаться не может — дальнейшее усиление напряжения грозит гражданской войной. Поэтому предлагаю тебе, моя дражайшая сестра, разрешить проблему одним волевым решением. Разделение государства на Дневную и Ночную династии снимет напряжение в обществе. Физическое расстояние и государственная граница исключат возможность горячего конфликта. Думаю, если провести границу по рекам Хэйстон и Лас Пегасус на севере и юге и по Жеребячьему отрогу и Сёдельному озеру в центре, то территория поделится примерно наполовину. Если тебя не устраивает такой раздел, готова выслушать твои пожелания. Также согласна оставить тебе Дрогонштерн и основать столицу Дня поближе к центру…»

Я останавливаюсь и наливаю воды в стакан. Аликорница смотрит на меня не мигая. Её лицо не выражает абсолютно никаких эмоций.

– «Все договора с соседями придётся перезаключить по отдельности для каждой династии. Не советую тебе вносить в них изменения — я без ложной скромности горжусь системой сдержек и противовесов, которые я выстраивала сотни лет. Таких условий, как для Эквестрии, сейчас нет ни у кого. Будет жаль, если ты это разрушишь из детского желания досадить мне и самоутвердиться. Даже не так. Это будет просто невыгодно и опасно для твоего же государства. Впрочем, поступай, как знаешь. Хуман доставит тебе последние письменные указания относительно управления державой — ты ведь никогда не отличалась рвением к менеджменту макросистем. Опять таки, ты вольна поступать как тебе заблагорассудится — твоя часть Эквестрии и твои подданные в твоих копытах. Правь ими достойно и они вернут тебе любовь сторицей.
И последнее. Я не хотела и не хочу всего этого. Моё сердце обливается кровью, когда я диктую эти слова Хуману. Но так будет лучше для наших подданных, за которых мы в ответе. Если же ты готова изменить ситуацию, я с радостью заключу тебя в свои объятия.
Твоя любящая сестра, Селестия».

В наступившей вслед за монологом звенящей тишине было слышно дыхание Луны. Она смотрела на меня, словно ожидая продолжения.

— Что ж, да будет так, — почти шёпотом произнесла она, наконец. — Удивительно, что она так долго продержалась. На её месте Мы выкинули бы Нас из дворца ещё лет триста назад.
— Ты как будто добивалась этого? — изумляюсь я. — Проще было бы с самого начала сказать Сел, что ты хочешь собственное государство. Она бы поняла и предоставила тебе желаемое. Зачем было столько лет мучиться самой и мучить окружающих? Последние двадцать лет все как на углях, высеки нечаянно искру — и полыхнёт.
— Всё, чего Мы добивались — исполнения сестрой одной давней клятвы, — криво усмехается Луна. — Взамен же сестрица откупается государством, которое Мы не просили. Что ж, как Мы уже сказали, Мы принимаем это дар. По крайней мере, Мы избавимся от необходимости жить в одном дворце с клятвопреступницей.
— Послушай, Луна, — заявляю я решительно. — Это глупо. Это реально глупо. Твоя сестра не клятвопреступница. Я тебе уже сто раз говорил: тебе просто некуда возвращаться. Орунгун захвачен. Он кишит тварями Иль-Шогг. Вы проиграли.
— Откуда тебе знать, Хуман? — льдом в голосе Луны можно создавать айсберги в Сёдельном озере. — Мы понимаем, ты отстаиваешь честь супруги. Но ты просто наслушался сказочек, что тебе рассказывает на ночь Наша дражайшая сестрица. Послушай Нашего совета — Селестия хороша в вопросах науки, культуры и экономики, но не доверяй этой трусишке в делах, которые требуют определённой толики храбрости. Она может соврать только для того, чтобы не отправлять экспедицию на родину. Но падение одной из — и, смеем тебя заверить, далеко не сильнейшей крепости Орунгуна — отнюдь не означает полного поражения в войне. За шесть десятков лет боевых действий Мы знавали и худшие времена, чем те, что ты увидел в Нашем сне. Андориан был всего лишь отдалённым фортом, наскоро расконсервированным после нашего бегства с Ундариена.

У тебя уже просто нет сил сдерживаться, Хуман! Нервотрёпка у входа подточила твои нервы. Сел просила тебя не говорить об этом, но это было сотни лет назад. Какое это сейчас имеет значение, когда рушатся плоды наших полутысячелетних стараний?

— Причём тут тот сон?!!! Я знаю, потому что был там!!! Я видел собственными глазами, во что превратилась твоя родина — поверь, тебе не понравится! Зима, развалины и полчища тварей! Или мне ты тоже не веришь?!!!

Последовавший за тирадой долгий взгляд Луны напоминает мне гипнотический взгляд удава на крысу. Проклятье, на мгновение мне даже кажется, что я вижу огоньки змеиных зрачков в пристальном взгляде ночной принцессы!

— Селестия провела тебя домой, — наконец, кивает сама себе Луна. — Она знает путь. Всегда знала.
— Рад, что хоть мне ты веришь, — раздражённо огрызаюсь я.
— Верим, — неожиданно спокойно кивает аликорница. — И это всё меняет. Тебе нужно было рассказать об этом раньше, не дожидаясь последней черты. Всё было бы намного проще.

— Сотни лет. Тысячи бессонных ночей. Расколотое надвое государство — и всё только потому, что кто-то утаил от Нас этот важный нюанс.
— Но Мы не виним тебя, Хуман, — продолжает Луна неожиданно тёплым голосом. — Зная свою сестру, мы можем предположить, что Сел пыталась оградить Нас от плохих новостей и заставила тебя дать клятву молчать. Напрасно, Мы уже не та маленькая кобылка, что может разреветься от потери любимого игрушечного лягушонка.

Я просто не верю своим глазам! Синяя мегера, от которой сотни лет веяло не то, что холодом — морозом, преобразилась в миловидную кобылку. Такую, какой я её помнил в первые годы нашего знакомства.

— То есть, ты уже не хочешь отделяться? — переспрашиваю я.
— Разумеется нет. Более того, Мы хотим извиниться перед сестрой и тобой за все годы, что вы промучились с Нами. Мы вели себя отвратительно! К Нашему извинению, Мы не знали причин отказа Нашей сестры от клятвы. Теперь знаем.

Луна распахивает дверцы минибара, уютно спрятавшегося в колонне-подставке для книг. Пузатый графинчик тёмно-бордового цвета резво наполняет два бокала тягучей пурпурной жидкостью.

— Выпьем же за примирение, Хуман! Ты даже не представляешь, как Мы рады этому событию! — бокал аликорницы легонько цокается с моим и улетает к хозяйке.
— Чуть позже Мы выпьем такой же и с нашей скрытной белозадой сестрицей. Но сейчас Мы слишком рады, чтобы ждать ещё хоть мгновение. Выпей же с Нами, Хуман!

Я поднимаю свой в ответном жесте и пригубливаю вино.

В голове раздаётся лёгкий звон и перед глазами вспыхивают радужные круги и искры. Строгое убранство кабинета Луны насыщается невиданными ранее красками. Радуги соединяют колонны переливающимися арками. Сама аликорница внезапно предстаёт передо мной младшей копией своей старшей сестры — до сих пор бывшей в тени и незаслуженно обиженной. Чёрт, да она и смотрит на меня примерно так, как Сел — этот смешливый взгляд сквозь чёлку, похоже, семейная черта.

— Вау! Круто! Это из подвалов Грифонстоуна? Сдай поставщика, а? Надо бы и себе прикупить пару ящиков, — я залпом допиваю остаток.

Скрип дверцы минибара немного напоминает тихий язвительный смех. Вино неожиданно сильно бьёт в голову и на мгновение мир гаснет перед глазами.

Я просыпаюсь через секунду в кресле у камина.

— Мы рады, что тебе понравилось. «Пурпурная утеха» не продаётся нигде в Эквестрии. Мы создали его по старому рецепту Орунгуна из виноградной лозы, растущей на заднем дворе у нашей башни. Сия лоза выросла из косточки, что случайно прибыла с Нами в Эквестрию в одном из багажных отделений нашего мехадоспеха. К сожалению, плодоносит она крайне редко, и ждать выдержки вина нужно ещё не менее двух дюжин лет. Но Мы дарим тебе эту початую бутылку в знак примирения. Подожди Нас минутку!

Луна заливается звонким смехом и мчится в в спальню.

Ну, шикарно! Мир в одну минуту перевернулся с ног на голову — смех Синей Мегеры больше не является чем-то мифическим, навроде страны Диснейлэнд. Я подхватываю графинчик и нетвёрдой рукой засовываю его в освободившуюся от посланий Селестии сумку. Надо бы упросить мисс Рэридрим пришить карманы к тоге — сума далеко не всегда бывает под рукой. К сожалению, найти подход к этой строгой преемнице Кловер Дрим ещё труднее, чем развеселить Луну — каноны моды для Рэридрим нерушимы, как само мироздание.

Фиолетовая аликорница выпархивает из спальни.

Сказать, что ночная принцесса поражает моё воображение — ничего не сказать! Полупрозрачное, плавно реющее в воздухе платье просто оглушает нехилой такой колотушкой по башке. Те немногочисленные разы, когда я пересекался с Ночной главой диархии за последние лет двадцать, она всегда была или в официальном серо-голубом жакете для приёмов, либо же в своих привычных механистических доспехах — Луна не любительница светских нарядов, это факт. Но сейчас на ней колышется воздушный наряд с искрящимися то тут, то там звёздочками с серебряными переливами и едва заметной опалесцирующей аурой, который преображает Луну до неузнаваемости. Её стремительная и порывистая прежде фигура становится плавной, плывущей в некоем фантастическом облаке из гривы, хвоста и платья, что образуют вокруг неё сверкающее облако чистой магии.

— Офигеть. Куда это ты так вырядилась? — только и могу произнести я. В голове немного звенит от выпитого вина. На границе зрения мелькают какие-то тени, огоньки и, почему-то, решётки с каменными стенами.
— На гонки «Небеса Эквестрии», разумеется. Ты тоже собирайся, Хуман. Мы хотели на них провозгласить разделение диархии — но теперь огласим совершенно иное. Обязательно будь там, это очень важно!
— Хм. Надо пригласить и Сел. На таком событии должны присутствовать обе ветви диархии. Ты же не против? Сел будет счастлива, — бормочу я. Искорки и круги перед глазами живут своей жизнью и на границе зрения становятся похожими на наручники. А винцо-то явно крепче, чем казалось изначально!
— Приглашай кого хочешь, Хуман. Но обязательно и сам явись на состязания! — громкий чмок Луны в губы застаёт меня в расплох. Я ошарашенно гляжу вслед удаляющейся принцессе.

Фигасе, что сотворило с синей солдафоншей известие о гибели её мира! Кажется, тут что-то неправильно — но, впрочем, плевать. Королевство сохранится — и на том спасибо.

Тени в уголке сетчатки согласно кивают этому утверждению.

«…с минотаврами. Инцидент требует моего личного участия. Думаю, вернусь не позже, чем через неделю. Не говори никому, я отбываю инкогнито. Не скучай без меня. Чмоки!
Твоя Сел. »

Что за бред! Я бросаю записку в мусорное ведро. Минотавры никогда не нападают на пони! Да, они могут прописать мелким шрифтом пару невыгодных пунктов в контракте, они могут поставить некачественный товар — если почувствуют в тебе простака, они, в конце концов, могут попытаться сделать бизнес на чужом горе. Минотавры — это минотавры! Но, блин, они всегда действуют исключительно мирным методом. Это их кредо. Они могут вломить, если на них напасть, но никогда не нападают первыми.

И что ещё странно, почему Сел ринулась самолично улаживать конфликт? Что должно случиться, чтобы правитель сильнейшего государства Эквуса сорвался с места сам, вместо того, чтобы послать дипломатов и/или военачальников разруливать мелкую пограничную стычку? Или она не такая мелкая, как написала Сел? Но тогда почему она скрыла это от меня? И почему она скрывает своё отбытие от всех остальных?

Четвёрка бэтпони с паланкином терпеливо ожидает, пока я спущусь из дневной половины замка.

— Увы, Тандерстрайк, Селестия на гонках присутствовать не будет. Я хотел её пригласить, но она неожиданно отлучилась на неделю. Так что твоя мечта не исполнится, — развожу я руками.
— Эмм… Моя мечта? — бэтпони непонимающе смотрит на меня.
— Ну, ты же хотел увидеть Селестию и Луну вместе, ты ведь сам говорил?
— Я… хотел? Я… говорил? — непонимание на морде бэтпони внезапно сменяется подобострастной улыбкой. — Конечно, конечно, я именно так и говорил! Да, очень жалко, прям совсем жалко, что принцессы дня не будет с нами, ну ничего, может в следующий раз они встретятся, даже совсем скоро, раз уж путь к Ору…

Речь бэтпони оборвалась бессвязным шипением и клокотанием.

— Кха-кха-кха. Извините, мой принц, подавился. Должно быть, муха в горло залетела.

Тандерстрайк, старась не пересекаться со мною взглядом, учтиво раздвигает занавески паланкина.

На последнем повороте к финишу чёрно-жёлтая колесница Честера Брогама обгоняет зелёный болид «Феникса» и увеличивает разрыв на два корпуса у финишной прямой. На пьедестале победитель стоит один — Гриф Каррус и Трот Дилижанс покидают гонку, обвиняя Брогама в мошенничестве.

Фанаты тёмной стороны силы прорывают оцепление и несут Брогама, его колесницу и тягловую бэт-пони почётный круг по трассе. В стане сторонников светлой стороны у выхода со стадиона зреет недовольство.

««Чёрная молния» использовал парящую платформу из военного заказа Луны! Это против правил! И его тягловая кобыла обколота сан-паломинскими кактусами!» — слышу я всё более громкий ропот.

Меня это, впрочем, занимает гораздо меньше, чем отсутствие Луны на торжестве. Ночная принцесса настаивала на моём присутствии, но сама не явилась. Её место в королевской ложе пустует и я чувствую себя одураченным. Оставив программку на кресле Луны, я пробираюсь к выходу.

У выхода со стадиона усиливается шум. Отдельные крики сливаются в яростный гул и толпа сторонников Селестии медленно движется по направлению к трибуне. Фанаты Луны в ответ смыкают ряды вокруг победителя. В их зубах, копытах и магических захватах появляются шипастые дубинки, заострённые палки и ножи. Накатывающаяся толпа, как по команде, также ощетинивается холодным оружием.

Туника на мне треплется от колебаний воздуха. Такого голоса я не слышал уже полтысячи лет. Готовые слиться в яростной битве толпы пони замирают.

В проходе появляется Луна. Холодный взгляд направлен прямо перед собой, губы крепко сжаты в тонкую линию. Подол чёрного плаща за ней несут шестеро бэтпони. Лицо её скрыто глубоким капюшоном. Она проходит мимо, не удостоив меня даже взглядом.

— Слушайте меня, всепони! Мы принесли вам благую весть! Много сотен лет наша партия подвергалась остаркизму с Дневной стороны диархии! Долгие годы мы прозябали в тени дня! Наш народ, экономика и культура были расколоты. Напряжение в обществе достигло столь высоких пределов, что на кону была судьба государства — да, да, Мы заявляем это со всей ответственностью — ещё немного, и Эквестрия бы распалась! Мы забыли клятву наших предков, сотни лет назад скрепивших союз и создавших великое государство! В единстве наша сила! Распри ослабляют нас и ведут к гибели. Даже то, что происходит сейчас на стадионе, служит хорошей картиной ситуации…

Луна произносит речь с балкона ложи, оживлённо жестикулируя копытом, и пони внизу преображаются. Дубинки, кастеты и палки прячутся. Гримасы ярости исчезают, на лицах проступает задумчивость.

— … возрадуйтесь же, пони и забудьте отныне все распри между Днём и Ночью, как забываем их Мы! Потому что Мы счастливы заявить вам о полном примирении с Нашей старшей сестрой, Дневной главой диархии, Непобедимое Солнце, Страж Эверфри, принцессой Селестией! ДА БУДЕТ ТАК!!!

С последним раскатом громоподобной речи принцесса сбрасывает с себя мрачный плащ. Волшебное платье, уже виденное мною утром, вспыхивает мириадами магических искорок. Из её рога выстреливает в вечернее небо красочный фейерверк, освещая стадион фонтанами переливающегося света.

— В честь объединения Мы объявляем сегодня вечером бал Дневного и Ночного домов в Малом зале дворца! Приглашаются все!

Толпа взрывается радостным рёвом. Сторонники обоих партий радостно обнимаются и похлопывают друг дружку по спинам. Земля усыпана острым железом и пони со смехом топчут его. К растерянному Честеру Брогаму по очереди подходят бывшие сторонники партии дня и хлопают его по спине. На шее его тягловой бэт-пони красуется несколько венков от сторонников Селестии.
— Как тебе Наш выход, Хуман? — отвлекает меня от созерцания всеобщего единения знакомый голос.

Луна во всём своём великолепии стоит за мной. Неизмеримое удивление вызывает макияж на её лице. Его совсем немного, — небольшие блёстки в уголках глаз и крохотные штришки на губах, — но даже это небольшое количество косметики несвойственно той, которую все привыкли считать «солдатом в юбке».

— Не ожидал? — смеётся Луна. — Да, Мы тоже умеем быть красивыми, хоть и не злоупотребляем этим, в отличие от сестры.
— Не то, чтобы ты была некрасивой без этого, — обретаю я дар речи. — Но, не скрою, сейчас ты просто офигительна!
— А что по Нашему выступлению? Оно понравилось тебе, Хуман?
— Это было грандиозно. Ты умеешь заводить толпу. Жаль, Селестии не было. С ней эффект удвоился бы.

Да, теперь мне понятно, почему у Луны столько сторонников. Толкать речи на публику — не сильная сторона Сел. Она большой спец в дипломатии и переговорах с главами государств, но психология толпы — не её.

— Увы, сестра срочно отбыла к минотаврам. Нам пришлось импровизировать в одиночку, — кивает Луна.
— Эй, откуда ты знаешь? Сел никому не говорила о своём отъезде, — вспоминаю содержимое записки я.

Луна на миг отстраняется. Мне кажется, или досада мелькает в её взгляде?

— Эмм, нет, она оставила Нам записку перед отбытием.
— Тебе? Записку? Ты шутишь? Вы перестали переписываться напрямую пятьдесят лет назад. Я за эти полсотни лет уже замахался быть вашим почтальоном.

Досада теперь уже явно проступает на лице аликорницы. Закатив глаза, она вздыхает.

— Хуман, просто поверь. Мы не знаем, почему так случилось, но она оставила записку перед поездкой. Какая теперь разница, когда Ночной и Дневной эквестрийские дома объединяются? Мы дождёмся её возвращения и повторим речь вместе. А сейчас Мы бы хотели, чтобы ты составил Нам компанию в небольшом торжестве по поводу объединения.
— Так-то оно так, — сомневаюсь я, — но уж очень это странно. Чтобы Сел тайно сорвалась с места по пустяковой причине, не предупредив меня лично, но при этом предупредив тебя запиской… Что-то тут не так. Я думаю, мне надо полететь следом и выяснить, в чём дело.
— Отличная идея, Хуман! — Луна обнимает меня ногой и увлекает за собой. Я чувствую тонкий аромат духов. — Мы поедем вместе! Но будь так добр, составь Нам компанию сегодня вечером. Кто-то должен представлять Дневной дом на балу. Без сестры только ты годишься на эту роль. А завтра утром мы отправимся в путь — Мы прямо сейчас отдадим распоряжение готовить экипаж!

Ощущение прижавшейся ко мне принцессы вызывает необычное ощущение. Я с удивлением понимаю, что Луна заигрывает со мной. Очень неумело, но крайне настойчиво. И с некоторым любопытством отмечаю, что мне интересны границы, до которых зайдут её ухаживания. И, главное, причины.

— Ну что ж… Не вижу ничего плохого в том, чтобы посодействовать объединению пони… Но завтра утром мы выезжаем — обещаешь?
— Договорились!

Я делаю вид, что не замечаю томный взгляд Луны.

Четвёркой музыкантов с лютнями умело командует строгая пони с октобасом. Низкое звучание огромного контрабаса пробирает до пят, вызывая смешанные чувства.

— Нельзя ли пустить что-нибудь повеселее? — обращаюсь я к Луне. — Не на похоронах же стоим?
— Терпение, Хуман. Мисс Терция Мелоди традиционно открывает балы Ночного дома. После официальной церемонии начнётся шоу менестрелей Селестии. Айрон Скрэтч собирается выступить с экспериментальной программой. Те, кто был на репетиции, описывают её музыку как нечто грандиозное.

Фиолетовая аликорница стоит по правую сторону от меня на возвышении в банкетном зале. Мы кивками приветствуем входящих гостей, одновременно пытаясь отвечать нескольким подвыпившим компаниям прибывших ранее аристократов.

— Наше почтение, сэр Хойти Найти. Как здоровье вашей кошечки?
…
— Приветствую, миледи Рэра. Всё так же нет отбоя от поклонников?
…
— Счастлив вас видеть, барон Фэнси! Поздравляю с победой мастера Брогама на гонках.
…
— Ш-ш-шарманка б-будет?

От сильно пошатывающегося франта штыняет спиртом. Из-под лацкана фрака торчит горлышко початой Hennessy Imperial. Два единорога попроще подпирают его с боков.

— Видим, герцог, вы времени не теряли, — фальшиво улыбается ему Луна. — Не стоит так убиваться, вполне возможно, в следующем году победит ваш протеже. Или в послеследующем.

«Или в послепослеследующем, а ты, если повезёт, сопьёшься до того времени» — мысленно добавляю я.

— Г-где ш-ш-шарманка? Ик…
— Выступление Айрон Скрэтч планируется после второй перемены блюд. Сэр Хавтикорн, сэр Нобласc, отведите герцога Блюблада в сад, дабы он проветрился на свежем воздухе, — обращается принцесса к его спутникам. — Нам кажется, спёртый воздух зала плохо воздействует на его когнитивные способности.
— Ась? — тупо вертит головой герцог. — Сад? Ш-шарманка в саду? Ик…

Увлекаемый своими товарищами, единорог скрывается в толпе.

Я уже пошатываюсь от усталости, когда чувствую опору в виде бока Луны.

— Терпение, Наш стойкий Хуман! Ещё полчаса и церемония приветствия будет окончена, — шепчет тёмная аликорница. — Тогда мы сможем передохнуть.

Ты настолько устал, Хуман, что не обращаешь внимание на «Наш» в обращении Луны. Только теперь ты понимаешь всю самоотверженность Селестии, оберегающей тебя от подобных пыток и всегда выстаивающей подобные мероприятия в одиночку. А ведь, по этикету, ты тоже должен присутствовать на торжественных приёмах!

Принцесса Ночи не врёт — через полчаса она даёт распоряжение сенешалю о начале банкета, и мягко увлекает меня за собой. Мы уединяемся за угловым столиком на террасе.

— Мы никогда не любили официальные церемонии, — выдыхает Луна. — Сестра более стойко их переносит, но для Нас лучше дневной марш-бросок в полной экипировке, чем весь вечер криво улыбаться напыщенным задницам, чьё единственное достоинство — родиться в знатной семье!
— Так дождалась бы возвращения Сел, — замечаю я. — И она бы взяла на себя все хлопоты. Куда торопиться? Пятьсот лет ждали, подождали бы ещё несколько дней.

Луна подзывает официанта и шепчет ей заказ на ухо. Затем поворачивается ко мне.

— Увы, даже присутствие сестры не избавило бы Нас от стояния на приёме. Это ведь банкет в честь объединения домов, не забыл? Присутствовать должны обе стороны. И если у Дневного дома есть кому подменить главу, — Луна вздыхает, глядя на меня, — то Ночной в полном одиночестве. Иногда это доставляет сильные неудобства, как сейчас.
— Так обзавелась бы, гм, своей половинкой, — и всех делов-то! Было бы кому и тебя подменить, — легкомысленно отмахиваюсь я, наблюдая за садом.

Там на сцене устанавливают реквизит и инструменты. И если барабаны узнать легко, то что за таинственные ящики с медными раструбами устанавливают по периметру площадки?

— Изобретение Айрон Скрэтч. Усилитель гармоник, — объясняет Луна, заметив мой интерес. — В центральный бак закачан воздух под давлением. Каждая из выходящих воронок входным раструбом подходит к своему инструменту — барабану, банджо, гитаре, контрабасу. Через набор пневматических рычажков-молоточков можно играть на них. Открывая-закрывая воздушные краники на операторском пульте, можно варьировать силу потока в исходящих воронках и, таким образом, управлять громкостью звучания отдельных инструментов. Плюс, там в каждой воронке есть набор лопаток для придания звукам различных эффектов, если Мы ничего не перепутали со слов Айрон.

Официант приносит заказ Луны. Перед нами возникают бокалы с рубиновой жидкостью и блюдца с крекерами в форме сердечек.

— Это, конечно, не «Пурпурная утеха», но тоже очень хорошее вино из Наших личных подвалов. Выпьем за объединение, Хуман!

Я чокаюсь с принцессой. Краски вечера смягчаются, а взгляд немного расфокусируется. Луна с улыбкой подносит мне печенюшку.

— Съешь, Хуман. Это вино принято заедать крекерами.

Луна наблюдает, как я жую печенье и неожиданно хихикает.

Румянец на лице Луны делает её похожей на напроказившую школьницу. Она протягивает мне блюдце с просящим выражением на лице. Я пожимаю плечами и достаю крекер.

Принцесса кормится с руки, хихикая и заливаясь краской.

Я удивлённо смотрю на принцессу. Назвать крекеры вкусными можно с огромной натяжкой — эти сухие кусочки теста абсолютно безвкусные, как картон.
Ну ладно, у принцесс свои причуды.

Тем временем герцог Блюблад о чём-то разговаривает у сцены в саду с бледно-жёлтой пони в огромных фиолетовых очках. Пони несколько раз отрицательно качает головой, но герцог только сильнее подаётся вперёд и машет копытами в пьяном возбуждении. Наконец он пытается выбраться на сцену, раскидывая оборудование. Пони в очках, отступив на шаг, незаметно нажимает педаль на пульте усилителя гармоник. Ближайшая к герцогу воронка издаёт резкий вой, разрезающий вечерний сумрак пополам.

Герцог настолько резко отскакивает, что грохается спиной назад с площадки прямо на банкетный столик между мирно беседующей парочкой — бароном Фэнси Ширтсом и модельной внешности единорожкой с лилиями на крупе.
Голова герцога попадает в ведёрко с мороженным и заклинивает в нём. В целом, с ведром на голове и торчащим из донышка рогом, герцог Блюблад сильно напоминает рыцарского коня тевтонского ордена.

— У неё не будет потом проблем с герцогом? — указываю я на пони в очках.
— Если ты думаешь, что это первый раз, когда Айрон Скрэтч отшивает Блюблада, то ты сильно ошибаешься, — фыркает Луна. — Этот похотливый идиот напивается раз в квартал и неизменно забывает о предыдущих попытках. Но довольно о Блюбладе!

Мы в очередной раз чокаемся. На этот раз Луна обвивает мою руку своей ногой и отпивает из моего бокала. Я, в свою очередь, отпиваю из её. Сад расцвечивается новыми необычными цветами.

Официанты задувают каждые три из четырёх свечей в канделябрах. Пьяного герцога уносят его чуть более трезвые друзья. При каждом их шаге ведро на его голове гулко гремит, заглушая пьяное бормотание. Айрон Скрэтч и два пони-ассистента устраиваются за пультами. К ним присоединяются также барабанщик и контрабасист из команды Мелоди.

Громкая ритмичная музыка органично вписывается в тишину ночи. Фонари всех цветов радуги отбрасывают разноцветные тени на деревья, помост и стены замка. Тени дрожат, наклоняются и качаются в такт музыке. И вслед за тенями в такт музыке начинают двигаться пони.

Сначала в танец пускается длинноногая спутница барона Фэнси. Её подтянутая фигура начинает феерию движений на танцплощадке. Приседания, покачивания, ритмичные взмахи гривой, хвостом и ногами в такт музыке создают особую магию танца. Потом она с улыбкой увлекает за собой Фэнси Ширтса, и вот они уже танцуют вдвоём среди радужных огней танцплощадки. Эта фантастически выглядящая парочка задаёт тон другим — вот уже в действо включается вторая, третья пара. Вот уже вся танцплощадка и весь сад колышутся в такт музыке среди радужных теней.

-Хуман? — выводит меня из созерцания голос Луны.

— Не могу. Не умею. Сел, правда, как-то раз вытащила меня на бал, но там был медленный менуэт, и я две недели до него разучивал па. А под эту музыку я танцевать совсем не умею. Да и пьян уже для танцев. Ещё немного — и составлю конкуренцию Блюбладу.

Звонкий смех аликорницы отметает мои возражения. Она охватывает меня крылом и буквально выталкивает в сад. Мне трудно бороться с ней из-за опьянения.

— Я отдавлю тебе все ноги! Я тебя опозорю! Прекрати! — я пытаюсь вырваться из мягкого плена.
— Дневной дом совершенно отстал от времени! Мы на Ночной стороне не танцуем менуэты уже лет сорок, — аликорница пропускает мимо ушей мои стенания. — Не волнуйся, Хуман. Просто расслабься — Мы будем вести тебя в танце. Наблюдай Наши движения и слушай подсказки. Отдайся ритму, остальное сделаем Мы. И забудь хоть на минуту про Сел — это наш танец! И наш вечер…

… Мы танцуем среди радужных огней. Мы касаемся друг друга ногами, руками, бёдрами и крыльями в ритме ночи. Мы смотрим друг другу в глаза — мне уже не надо отслеживать подсказки Луны, так как я выучил простой рисунок танца. Среди множества танцующих пони мы танцуем одни и танцуем только друг для друга. Мы сливаемся с музыкой и становимся ею.

И когда наступает тишина, мы остаёмся в саду в одиночестве. Все пони восторженно смотрят на нас со своих мест у столиков. Айрон Скрэтч одобрительно кивает нам головой и подмигивает.

Луна увлекает за собой куда-то в глубину сада. Огни танцплощадки и шум бала остаются позади.

— Куда? – я иду за ней на спотыкающихся ногах.
— Не спрашивай. Ты ведь знаешь ответ, — аликорница оборачивается и почти касается меня носом. — Мы долго думали над тем, почему наши дома оказались разделены? Почему Мы испытываем такое неприятие при виде нашей сестры? Да, разумеется, несоблюдение клятвы внесло свою лепту, но оно не стало основной причиной. Время лечит и тоска по дому уже давно скрыта под пеплом столетий — и всё же Наше раздражение только возрастало. И знаешь, что послужило причиной?
— Что? — мой слабый голос растворяется в темноте.
— Ты.

Тёмная громада башни Луны высится перед нами. Мы входим внутрь и поднимаемся по винтовой лестнице.

— Мы дико завидовали Нашей солнечной сестре, завидовали её счастью и той лёгкости, с которой она нашла себе особого пони. Да, ты не совсем пони, — лёгкий смешок Луны вызывает многоголосое эхо, растворяющееся в колодце башни, — но и аликорны не совсем пони, хоть и похожи на них. Мы не смогли найти себе спутника в Эквестрии и это Нас угнетало. Все видели в аликорнах неких грозных всемогущих божеств, которым должно служить и поклоняться, но любить — никогда! И только ты был на короткой ноге и с Нами, и с Нашей сестрой. И… ты Нам нравился, Хуман. Но ты не замечал этого! Сестра заслонила Нас.

Мы стоим перед дверями в покои Луны. До меня начинает доходить, что затеяла синяя аликорница.

— Послушай, Луна…
— Нет, пожалуйста, молчи! — крыло принцессы закрывает мне рот.

— Нам… не отталкивай Нас, пожалуйста! — в тоне Луны слышатся молящие нотки.

— Я не могу! Ты хочешь невозможного! У меня есть Селестия! Я не предам её!

Звон в голове усиливается. Стены башни качаются и мне приходится упереться в ближайшую, чтобы не упасть.

— Хуман, ты уже полтысячи лет живёшь в Эквестрии, но так и не заметил, что пони не видят предательства в том, что жеребец приводит в табун новую кобылу. Если при этом он не отвергает старых.
— То есть, ты… Хочешь войти в мой… в наш табун?
— Мы всегда этого хотели. Ты не замечал Нас.

Голова кружится от выпитого вина и открывшейся перспективы.

— Я… не знаю. Мне надо подумать. Желательно, на трезвую голову.
— Хуман, пожалуйста! Если ты хочешь объединения домов, это самый лучший и надёжный вариант!
— Мне… нужно посоветоваться с Сел. Не уверен, что ей это понравится…
— Поверь, она будет только рада! Мы не собираемся подвигать её с её места, Мы войдём в табун на правах младшей кобылы — в этом нет ничего зазорного, в конце-концов, Мы ведь её младшая сестра. Она будет счастлива, что Мы перестали сторониться её. Мы знаем, как это её печалит. А Мы будем счастливы, когда вы разделите с Нами своё счастье. Нам так недостаёт этого! Мы так одиноки! Всё зависит только от тебя, Хуман. Ты — глава табуна и твоё слово решающее. Не отвергай Нас… Ты же принял Наш дар любви сегодня — крекерные сердечки.

Я не верю своим глазам: синяя солдафонша, грозная мегера, ледяная диктаторша — ночная принцесса — сгибает колени, наклоняет голову и чуть ли не касается носом земли. Её рог легонько касается моей ноги.

И я не убираю её… В конце-концов, Сел действительно будет рада примирению с сестрой — мне ли не знать? Сколько раз мне приходилось утешать белую аликорницу, убитую семейным раздором?

Она подходит к панорамному окну и одёргивает шторы. Звёзды и луна освещают комнату тусклым серебряным светом.

Я делаю шаг. Потом другой. Пол шатается под ногами, но я каким-то чудом стою.

— Разве ты оставляешь двери в покои Селестии открытыми? Не думаю, что Нашей сестре нравится публичность такого рода.

Я затворяю за собой дверь. Обернувшись, я обнаруживаю Луну лежащей на постели крупом ко мне.

Новая форма обращения к себе даётся аликорнице с трудом — она с усилием выговаривает личное местоимение, проговаривая его сначала одними губами. Молчаливый взгляд на меня как бы спрашивает: «Правильно ли я говорю?»

Я киваю ей в ответ и подхожу к постели. На последних шагах магические захваты мягко обволакивают меня, стягивая одежду. Одновременно Луна освобождается от бального платья сама.

Я вижу искорки счастья в глубине глаз Луны. Аликорница не дожидается, пока я дойду до кровати — магия несёт меня вперёд и укладывает на перину. Луна переступает через меня и медленно садится на низ таза, внимательно наблюдая за процессом.

С глубоким вздохом она опускается на меня до упора. Я чувствую себя в ней. Наверное, это неправильно, но у меня нет сил сопротивляться.
Луна начинает двигаться. Её неловкие движения не приводят к успеху — я выскальзываю из неё.

— Не так, — мягко возражаю я ей. — Так я практически не достаю до тебя. Из-за некоторых особенностей вашей анатомии. Когда ты приподнимаешься, я выхожу из тебя полностью.
— Особенности анатомии не мешают тебе так спариваться с сестрой! — обижается Луна.
— Откуда ты знаешь, как я… спариваюсь с Сел? — удивляюсь я.
— Из снов! Тебе часто снятся сны, в которых ты с сестрой делаешь ЭТО именно так, — заливается краской аликорница. Она стыдливо отворачивается, продолжая сидеть на мне.
— Ты хочешь сказать, ты регулярно подглядываешь мои сны? — теперь краска заливает уже меня.

Луна молча сопит, не поворачиваясь ко мне лицом.

Оседлавшая меня принцесса ночи, залившаяся краской от стыда — то ещё зрелище. Фейспалм громко хлопается в моё лицо.

— Эмм… Как бы тебе сказать помягче… — я ценой огромных усилий пытаюсь не заржать. — То, что ты видишь во снах, не совсем соответствует действительности. Скорее, совсем не соответствует. Сны — всего лишь фантазии на тему. На самом деле, мы с Сел это делаем примерно так.

Я выскальзываю из под аликорницы и валю её спиной на постель.
— Что ты делаешь?!!! Хуман, ЧТО…

Она замолкает, когда я накрываю её собой. Мой низ прижимается к её животу, мои локти упираются ей в грудь. Глаза Луны становятся круглыми, её задние ноги широко раздвигаются, а передние скрещиваются надо мной. Её соски ритмично щекочут мой живот.

— Так лучше, не правда ли?
— Д-да… — тяжело дышит Луна, — продолжай… пожалуйста…

Не таким ты представлял себе воссоединение домов, Хуман! И как теперь ты объяснишь это Селестии? Хотя, если подумать, что ты должен объяснять? С Сел ты это делаешь по дружбе — ты всегда подчёркивал: Хуман не может любить лошадей. Ты даже не обнял её ни разу за полтысячи лет! Тогда почему бы тебе не дружить так же с Луной?

Но я отвлёкся, а с аликорницей тем временем творится что-то невероятное. Её разметавшиеся по кровати крылья становятся столь жёсткими, что она чуть приподнимается на них, приподняв с собой и меня. Её голова резко запрокидывается назад, пронзив рогом подушку, как бабочку булавкой. Её глаза закрываются и она вся начинает трястись как от электротока.

Моя верхняя часть тела прижимается к аликорнице стальным захватом её ног. Нижнюю часть обволакивает магия и начинает толкать её туда-сюда в каком-то диком темпе отбойного молотка.

— Прекрати-и-и… — через силу выдавливаю из себя. — Ты мне рёбра сломаешь. И таз…
— ЭТО… НЕВЕРОЯТНО… Почему Мы… Я… раньше этого не знали?!!!
— Ты хочешь сказать, у тебя это — первый раз? — мой писк едва слышен среди стонов принцессы ночи.

Луна не отвечает. Стальная хватка её ног разжимается одновременно с последним толчком магического захвата, отпускающего мой многострадальный таз.

Со страдальческим кряхтеньем я поднимаюсь. Аликорница лежит неподвижно, разметав крылья по постели и неприлично раскинув ноги в стороны.

Хватаясь за мебель, хромая подхожу к бару. За прошедшие минуты алкоголь напрочь выветрился из головы. Дрожащей рукой наливаю себе вина и опрокидываю внутрь.

— Будь так добр, Хуман, налей и Нам, — Луна, наконец, закатывает обратно глаза и прячет вываленный язык.
— Опять «Нам»? — язвительно замечаю я.
— Будь снисходителен! Мы… Я разговаривала на преторианском слэнге семьсот лет — а ты хочешь, чтобы Мы забыли его за пять минут.

Аликорница переворачивается на живот и резким кивком сбрасывает проколотую подушку с рога.

— Со стороны сестры было жестоко утаивать от Нас это блаженство!
— Никто ничего от тебя не утаивал, — я подаю ей бокал. — Ты сама сторонилась нас все эти столетия. И от остальных пони, кстати, тоже.
— Мы не знали! Никто не желал отвечать на Наши знаки внимания!
— Оно и не удивительно, если ты в быту ведёшь себя так же, как в постели. — Я потираю ноющий таз. — Знал бы — одел бы доспехи.
— Извини Нас, — аликорница в который раз за этот вечер краснеет. — Мы потеряли голову от чувств. Вдобавок, Нам казалось, ты недостаточно глубоко входишь в Нас.
— Правильно казалось, — я начинаю собирать одежду. — Потому что я, вообще-то, хотел сначала пошутить. Эта поза не предназначена для кобыл. Мы с Сел, как и остальные пони, это делаем совсем не так. Так, как это было с тобой — тоже неестественно и достаточно неудобно, как ты сама убедилась. Так это делают люди.
— Это неважно, это всё равно было… Бесподобно!.. Хуман!
— А?
— Не уходи… Побудь с… со мной…

Я сажусь на кровать. Тёплый бок аликорницы прижимается ко мне. Бокалы легонько звенят, встречая друг друга в полумраке. Затем несмело встречаются и наши губы.

— Хуман.
— Да?
— Ты сделал счастливой Нас… меня в эту ночь. Я хочу сделать тебе подарок. Идём.

Аликорница встаёт с кровати и выходит на балкон.

Тёплый осенний ветерок овевает нас на площадке. Звезды соткали призрачную дорогу на небе, приглашая нас в путь. Аликорница ложится на пол.

— Залазь Нам на спину, Хуман. Мы проведём тебя по заповедным местам Наших воспоминаний.
— Только, умоляю, не так быстро, как в прошлый раз! Если, конечно, не хочешь быть облёванной или ещё что похуже.

— Обожаем твоё чувство юмора. Не бойся, Мы будем осторожны.

Как и в первый раз полтысячи лет назад, Луна срывается с балкона камнем вниз и выравнивает полёт над самой землёй. Первые минуты мы летим по реальному миру — я узнаю в темноте башни замка Сестёр и громаду каменного дракона за ним. Мы поднимаемся над землёй и влетаем в облако. Влажная темнота охватывает нас со всех сторон, я полностью теряю ориентацию. Кажется, мы висим без движения в холодном, насыщенном мелкой моросью тумане. Я поёживаюсь и чуть не сваливаюсь со спины аликорницы. Луна, чтобы поддержать меня, делает вираж и вываливается из облака.

Свежий ветер несёт нас над пиком, чья покрытая снежной глазурью вершина скрывается в облаке. Гряда гор пониже окружает долину с озером необычно чистого голубого цвета. Кажется, будто горы окружили кусочек неба. Замшелый остов крохотного замка высится над водной гладью, соединяясь с берегом полуразрушенными арками каменного мостика.

Луна присаживается под сенью старой ивы. Молча прижав мои ноги к своим бокам крыльями, она пресекает мою попытку сойти на землю.

— Не отвлекай Нас, — еле слышу я её шёпот. — Ткань воспоминаний легко порвать. Мы уже почти не помним эти события.

Звонкий смех перебивает нас. Луна осторожно раздвигает ветви ивы и мы видим серо-голубого жеребёнка-кобылку, выскочившую из развалин замка на мостик. На голове кобылки громыхают ржавые останки ведроподобного шлема. На шее болтается обруч из-под бочки. К рогу привязана деревянная палка.

— Мва-ха-ха! Я похитила медальон силы Цёлного замка! Тепель никто не догонит глозного командола Бвейвхалта на его пути к победе! Алмия Иль-Согг падёт к его копытам! Все пеценьки будут наши!

На вершине ветхой башни появляется худенькая длинноногая светлая кобылка чуть постарше. Её голову украшает помятый шлем коринфского типа. Розовая грива выбивается из-под шлема непослушными прядями. Два коротких прутика закреплены у неё на концах крыльев кожаными ремнями.

Очертания и младшей, и старшей кобылок видятся размытыми, как будто сквозь очень толстое стекло.

— Никто не смеет грабить хранителя сокровищ Чёрного замка! Ты поплатишься за воровство!

Светлая планирует с башни на улепётывающую по мосту тёмную и они кубарем катятся по замшелым камням.

— Тебе не отнять медальон силы у командола Бвейвхалта! Я возьму тебя в плен и убегу!

Младшая поднимается на ноги и скачет вокруг старшей, размахивая привязанной к рогу палкой. Та с лёгкостью парирует выпады накрыльными прутьями. Выбрав момент, она подцепляет прутиком обруч и стаскивает его с шеи младшей.

Младшая пытается отобрать обруч наскоком, но старшая сдёргивает палку с её рога и выбрасывает в озеро.

— Командор Брейвхарт, сдавайся! Я победила!
— А сто мне за это будет?
— Эмм… Печеньки?
— Холосо, годится. А мы будем потом воевать с твалями?

Над горным хребтом появляются несколько точек. Они быстро планируют вниз вдоль склона и вырастают в четвёрку аликорнов.

— Ваши Высочества! Срочно собирайтесь! Ваши родители послали нас за вами. В окрестностях замечен патруль тварей!

Полноватый аликорн в шлеме с богатым плюмажём тяжело отдувается, вытирая пот. Его крыльевые экстендеры украшены длинными кривыми лезвиями, немного напоминающими прутья на крыльях старшей кобылки.

— Отлисьно! Мы победим их медальоном силы! Вступайте в войско под знамя командола Бвейвхалта!
— Это не игра, Лулу, — старшая кобылка одёргивает младшую. — Одевай летучки и погнали.
— А ты поделисся пеценьками?
— Конечно! Я же обещала!

Процессия из четырёх аликорнов, окружающих двух медленно летящих кобылок, удаляется в сторону гор. Ржавый обруч и два помятых шлема лежат на камнях моста. Волны лениво плещутся о гальку в наступившей тишине.

— Война началась за пять лет до Нашего рождения, — шепчет Луна. — Моя сестра была последним довоенным жеребёнком народа фаэри. А Мы — первым, родившимся во время войны. Мы никогда не знали мирного времени. Только на новой родине, в Эквестрии, Мы узнали, что это такое. Что можно спокойно выбираться за пределы стен замка, не ожидая нападения. Что можно вообще строить поселения, не окружённые высокими крепостными стенами. И что важнейшими персонами государства могут быть дипломаты, архитекторы и экономисты, а не полководцы. Моя сестра давно поняла и приняла это. А Мы… Мы всё не можем забыть войну. Наверное потому, что это единственное, что связывает Нас с родиной. Эквестрия чудесна и безопасна, но Наша родина — здесь.

— Последующие воспоминания будут намного чётче, Хуман.

Горы и лес под нами превращаются в размазанные контуры, солнце и две луны в ускоренном беге сливаются в сияющие обручи на небосклоне. Чувство тошноты снова подкатывает к горлу, но полёт сквозь пространство и время на этот раз совсем короткий — мы выпадаем в реальность зимнего дня у огромного города-крепости, уходящего вдаль тысячами остроконечных башен.

Стены выше самых высоких башен окружают город непробиваемой скорлупой. Кажется, будто город расположен в жерле вулкана.

— Ундариен, — торжественно произносит аликорница. — Столица Ойкумены Фаэри. Город, в котором прошла Наша юность. Казармы кадетского корпуса преторианской гвардии, тренировочный плац и сержанты учебки заменили Нам дом и родителей. Сестре повезло больше — её направили по научной стезе. Она жила в Мунстоне, королевском пансионе для одарённых аликорнов, и могла часто навещать дом.

За горизонт тянутся щупальца-дороги, высящиеся над землёй на высоких колоннах. На подступах к городской стене они входят в полностью закрытые каменные рукава, придавая городу сходство с морской звездой. Из города и в город по высотным дорогам двигаются приземистые механизмы, напоминающие черепах на паучьих лапах.

— Стены и небесные дороги мы выстроили через десять лет войны, когда стало ясно, что скорой победы не будет, — отстранённо говорит Луна. — Основное наше преимущество перед тварями — мы умеем летать. Хотя для набора высоты нам и нужны экстендеры, самые сильные аликорны могут подниматься даже без них. А для планирования нам не нужно ничего. Иль-Шогг же могут только низко подпрыгивать — на Орунгуне им не хватает айны для левитации. Поэтому перепады высоты — наша лучшая защитная стратегия. Небесные дороги поддерживали жизнь Ундариена в осаде почти двадцать лет. После разрушения последнего из высотных коридоров, мы могли доставлять грузы только по воздуху. Но летучих транспортов у нас было немного — для изготовления каждого требуется большое количество айны, а большая её часть уходила на вооружения. Доставлять же груз на крыльях для такого мегаполиса было невозможно. Город пал за четыре года. С падением Ундариена мы лишились большей части нашей промышленности и экономики. Последующая борьба была агонией.

Мы пролетаем над стадионом, похожим на десятикратно увеличенный Колизей. Фаланга аликорнов на его поле в момент перестраивается в ощетинившийся пиками наружу круг. Другая фаланга пытается прорвать защитное построение. Я слышу короткие приказы сержантов обеих фаланг.

— Если всмотришься, Хуман, на плацу, в строю обороняющихся заметишь худую тёмно-синюю курсантку в латах на два размера больше, чем надо, — фыркает Луна. — Вон, она как раз обронила гасту. Нам так тяжело давалась учёба вдали от дома и сестры! Нас родители даже называли «хвостиком Селестии».

Луна делает вираж над стадионом. Я вижу, как здоровенный жеребец с ёжиком коротко стриженных волос вместо гривы и коротким обрубком хвоста изо всех сил костёрит несчастную курсантку, потерявшую копьё. Она пытается его поднять, но в толкотне оборонительного круга несколько курсантов уже наступили на него копытами.

— Курсант Селена! За потерю личного оружия будешь неделю подметать плац! Вот этой самой гастой!
— Хайя, сержант! Слушаюсь! — несчастная курсантка с усилием выдёргивает копьё из-под ног товарищей.

Луна снова набирает высоту и голоса с плаца затихают внизу.

— Война преобразила нас. Тысячелетия у нас не было врагов — и было вдосталь айны. Мы построили множество величественных городов и прекрасных замков, посадили вокруг них зачарованные сады и приручили множество верных помощников-фамильяров. И на этом остановились. Нам не нужно было бороться за выживание, у нас всего было вдосталь, нам никто не угрожал. Мы были бессмертными и ленивыми в своей неге. Мы редко отдалялись от своих замков больше, чем на день полёта. В эти тысячелетия было создано огромное количество картин, поэзии и философских трактатов — но практически не было развития наук и исследований. Мы заперлись в воздушных цитаделях и не желали смотреть наружу. Даже когда из мира начала уходить айна, мы не стали беспокоиться — созданные города, замки и сады Золотого века обеспечивали нас кровом и пищей.

Наши историки до последних дней войны спорили, привёл ли их из тёмных глубин Эогиппа на Орунгун отступник Калеодонг, или же они пришли сами и он предложил им свои услуги уже на месте. Те две твари, что нам удалось взять в плен, не отличались разговорчивостью. А лербы являются всего лишь неразумными марионетками — брать их в плен с целью получения информации бесполезно.
То, что мы смогли восстановить по косвенным данным: около двухсот тварей Иль-Шогг вышли из Эогиппа в районе старой исследовательской базы Эриан-2 у Ледяных пещер, где жил в изгнании мятежный киор Калеодонг. Мотивы Калеодонга неясны — то ли он помешался в долгой ссылке от одиночества, то ли хотел отомстить королеве за изгнание, то ли он стал первой жертвой тварей — уже никто не узнает. Но Калеодонг стал наместником Орунгуна от лица Единства Иль-Шогг и он — один из трёх лербов, в поведении которого были признаки разума и индивидуальности. Строго говоря, если бы не узкие зрачки — отличить их от обычных фаэри было бы невозможно. Приятель Нашей сестрицы, ксенобиолог Кэйлонг даже выдвинул теорию, что твари могут заражать двумя путями — подселяя обычного ментапаразита, который отключает разум и передаёт контроль над телом Единству или же полноценно вселяясь в разум фаэри и объединяя свою сущность с сущностью фаэри. В первом случае лерба просто отличить от фаэри по рваным движениям из-за несовершенства контроля ментапаразитом двигательных функций. Во втором случае отличить можно только по зрачкам. Если лерб второго типа их скрывает — распознать его невозможно — но каждое такое вселение требует одной твари Иль-Шогг, и это объясняет, почему орда из двухсот тварей воспользовались таким приёмом всего лишь три раза.

Фигура Калеодонга тёмной канвой проходит через всю войну. Он скрывал их присутствие в первое время, он обучил их азам пользования техникой фаэри, чем доставил нам немало хлопот в грядущей войне. Его немалые даже для фаэри способности к айна-манипуляциям обусловили самые важные победы орды — когда спящими тварями были заражены ещё два высоких чина в правительстве Лорен. Именно они обеспечили быстрый успех Иль-Шогг несмотря на их крайне малое число.

Монолог Луны прерывается. Мы влетаем в облако пара и сажи, что выплёвывают толстые грушевидные трубы заводских цехов по обе стороны широкой реки, делящей город на две неравные части.

— Шесть десятков лет войны подстегнули наш военный прогресс больше, чем десятки тысяч до того. Начинали мы с фамильных копий и мечей, снятых с каминных полок и найденных на пыльных чердаках родовых замков. Последние очаги сопротивления мы удерживали с помощью роботизированных полуразумных доспехов, летающих городов-крепостей и орбитальных платформ. Наше самое сильное оружие — Элементы Возмездия, что Мы с сестрой в Эквестрии стыдливо называем Элементами Гармонии — появилось в незадолго до нашей эвакуации с Орунгуна и было в состоянии очищать континенты. Но ничто из этого не помогло нам победить. Своё единственное преимущество — обращение фаэри в управляемых рабов — твари отточили в совершенстве. Мы воевали с тенью.

Центр мегаполиса накрыт серым куполом. До меня доходит, насколько он велик, когда он заслоняет всё поле зрения, и нам всё ещё далеко до бетонного свода мрачной громады. Через открытый портал на вершине влетают и вылетают аликорны.

— Последнее Прибежище. После разрушения городских стен, население Ундариена ушло под центральный купол. Фабрики Прибежища продолжали производить боевые машины и мехадоспехи ещё два года. Во время блокады был завершён наш самый продвинутый гранд-флаер — «Маджестик». И даже после падения Последнего Прибежища, производство некоторое время ещё работало в пещерах под городом. Было выпущено две модели подземных мехадоспехов и разработан боевой подземный корабль. Фаэри, гордые дети воздуха, превратились в земляных червей!

— Наша последняя надежда была на новейшую разработку — фокусировщик-усилитель, излучающий айн-позитронный луч огромной мощности. Мы назвали это оружие «Элементы Возмездия» — так как само устройство состояло из шести элементов — разнотипных кристаллов-резонаторов, дававших при взаимодействии эффект синэргии. Под управлением двух сильнейших магов планеты — королевы Лорен и Нашей сестры, — можно было очистить планету от врага. Луч был откалиброван так, что не трогал живые формы Орунгуна и разрушал только некропаразитическую форму существования, коей были твари и их ледяные рабы. Для начала освободительного марша нам не хватало только «Маджестика» с его мощной бортовой айн-батареей. С его помощью мы рассчитывали сметать противника и выжигать армии лербов площадями. Маджестик и Элементы должны были преломить ход войны.

Нам с Селли повезло — Её Величество отослали нас с Элементами в Андориан. В этом затерянном в горах дальнем форте в то время было безопаснее, основные силы Иль-Шогг сосредоточились вокруг Ундариена и ближних крепостей в центре континента. Сама же Лорен хотела проконтролировать завершение гранд-флаера и привести его к нам.

Последняя передача от неё сообщала, что «Маджестик» с оставшимися защитниками Прибежища закончил достройку в Норгонге и выступает к нам.

Но случилось так, как случилось. Больше мы не смогли связаться с королевой, Маджестик был захвачен и Андориан пал на наших глазах. А мы, в конечном итоге, оказались тут. Эквестрия стала нашим вторым домом.

— А почему вы не активировали Элементы сами? — спрашиваю я. — Шут с ним, с «Маджестиком», у вас в распоряжении был генератор Андориана. Помнится, его хватило как минимум на пару неплохих залпов из «Ока Гнева».
— В то время для активации основной функции Элементов нужно было присутствие двух фаэри — королевы Лорен и Селестии. Уже в Эквестрии Сел смогла перенастроить их с королевы на Нас, а потом и вовсе сделала возможным их использование в одиночку. Но в Андориане на это не было времени.

Мы поднимаемся над городом. Купол, заводские трубы, крепостная стена — всё уходит вниз. Реальность снова расплывается вокруг нас, совсем ненадолго. На это раз мы выныриваем над замком Сестёр. Эквестрия радостно принимает нас в тёплые объятия ночи. Мы парим под звёздами.

— Всё бесполезно, — лихорадочно бормочет принцесса. — Элементы полностью работоспособны. Мы на пике магических способностей. И всё же первый дом не вернуть. Орунгун не освободить. События полутысячелетней давности давят на Нас каменными жерновами. Тени давно ушедших дней зовут Нас в воспоминаниях и Мы никак не можем избавится от них. Извини, Хуман, что Мы взвалили на тебя груз Наших тревог и печалей.

— Это ты извини, — почему-то оправдываюсь я. — Я видел, во что превратился Андориан. Орунгун правда захвачен. Полностью. Там некого освобождать.

Луна, не оборачиваясь, кивает. Её всю пробирает крупная дрожь. Мы продолжаем парить над замком, не снижаясь и не набирая высоту.

«Полностью?» — возникает вдруг упрямый голос где-то в затылке. «Хуман, ты видел одну-единственную крепость. На основании чего ты утверждаешь, что захвачен весь Орунгун? За столетия войны укрепления наверняка не раз переходили из рук в руки. Почему ты так уверен в своей правоте? На кону — целый мир!»

Как бы в унисон моему внутреннему диалогу, перед нами открываются ворота в Эогипп. Мы вплываем в них в тишине.

— Н-нам н-надо отвлечься, — с трудом сквозь дрожь произносит принцесса. — Мы слишком ярко вспомнили родину. Хотели показать тебе лучшие из воспоминаний, но слишком увлеклись. Разволновались. Ничего. Призрачный свет Эогиппа, родины наших предков, успокаивает. Мы побудем тут несколько мгновений и вернёмся, если ты не против.

Мы висим в сине-зелёной пустоте, мерцающей тусклыми огоньками звёзд. Сквозь окаймлённый синим пламенем портал виден замок Сестёр далеко внизу. Решение вызревает во мне медленно, но неотвратимо.

— Летим к вон тому голубому гиганту с тремя зелёными звёздами вокруг, — шепчу направление Луне.

Портал в Эквестрию схлопывается. Аликорница, не колеблясь ни секунды, скачет в пустоте к указанной цели. Я чувствую, как дрожат её бока подо мной.

— Теперь вон к той двойной звезде алого цвета, — указываю я направление.

Аликорница молча мчится к ориентиру. Её очертания постепенно становятся полупрозрачными, их окружает сияющий ореол. Грива и хвост тянутся бесконечным шлейфом, крылья гипертрофированно удлиняются, как у громадной стрекозы. Луна косится на меня, но я хлопаю её по шее, успокаивая.

— Я уже видел такую трансформацию у Сел, не беспокойся. Типа, в Эогиппе вы становитесь похожи на ваших предков-элементалей.

Луна кивает в ответ. Мы подлетаем к звёздам-близнецам.

— Последний ориентир. Видишь тот тусклый фиолетовый гигант у яркого скопления звёзд в виде восьмёрки? Нам туда.

Бока Луны ходят ходуном. Её сердце бьёт как молот в наковальню.

— Одним глазком, договорились? На землю не садимся. От портала далеко не уходим. Полтысячи лет назад мы с Сел еле ноги унесли отсюда.

Мёртвый мир встречает нас в открывшемся портале. Холодный сине-зелёный свет Эогиппа сменяется тёмной ночью. В грудь ударяет молот космического холода. Злая стужа заманивает нас в засаду, затягивает морозную удавку, леденит душу и берёт в плен. Я не могу кричать — замёрзшее горло издаёт жалкие сиплые звуки. Стынущие руки не слушаются, но я всё же хлопаю ладонью по холке аликорницы — нам надо возвращаться, при таком морозе мы замерзнем за несколько секунд.

Луна не слушает меня. Её крылья распростёрлись в раскрытом положении, перья покрыты инеем, выпрямленная вперёд шея пронзает воздух обледенелым рогом. Мы проваливаемся в пике и стремимся к земле с нарастающей скоростью. Ледяной ветер вымораживает из тела последние крохи тепла.

Луна поворачивает ко мне голову и я вижу узкие зрачки в её глазах.

Последнее, что я слышу сквозь вой ветра — торжествующий смех. Никогда бы не подумал, что от холода может быть ТАК больно!

Темнота милосердно опускает завесу над моим сознанием.

Монотонность бытия нарушается повторяющимся раздражителем.

«Капли воды» — отстранёно сообщает пробуждающееся сознание. Я открываю глаза.

Каменный свод надо мной теряется в темноте — тусклый свет едва освещает заросшие лишаем стены. Подо мной матрас на деревянном топчане с торчащей из него во все стороны гнилой соломой. Откуда-то сверху капает влага — в плоском камне пола рядом со мной образовалось выдолбленное миллионами капель углубление. Мой организм думает за меня — я не медля ни секунды сваливаюсь с топчана и выпиваю воду из углубления до последней капли — и только потом соображаю, что умираю от жажды. Рядом с этой природной чашей стоит жестяное блюдце с горящей свечой. Расплывшаяся по донышку лужица воска свидетельствует о том, что свеча горит продолжительное время. В свете свечи из моего рта вырывается пар — ужасный холод царит в этом каменном мешке.

Я прикладываю ладонь к гудящей голове и с удивлением обозреваю увесистый кандал с перекушенной цепью, болтающийся на запястье. На втором запястье висит такой же.

Тихий шорох привлекает внимание. Еле видная в слабом свете свечи низкая фигура в чёрном балахоне возится у моих ног. Я привстаю с пола, но тотчас же откидываюсь обратно — от слабости кружится голова.

Возня завершается негромким лязгом. Балахон оборачивается и я вижу пони в розовых кудряшках. В зубах пони сжимает громадного размера кусачки.

— Д-дейдра? — из глубин памяти всплывает давно забытое имя.

Но хотя незнакомка и похожа как две капли воды на мою затерявшуюся во тьме веков подружку-пиратку, она отрицательно качает головой.

Выплюнув кусачки на матрас, она закрывает мне рот копытом.

— Тихо, — шепчет она мне в ухо. — Тут за поворотом коридора сидит лерб. Услышит нас — и всё пропало.

НеДейдра тычет в сторону едва видной в сумраке деревянной двери на массивных ржавых петлях. Я слышу знакомое слово, но думаю, что мне показалось. Пони Эквестрии не должны знать подобных терминов!

Я осматриваю узкую камеру, в которой нахожусь.

— Кто ты? Как я тут очутился? Что происходит? — шепчу на ухо таинственной незнакомке.

— Потом. Сейчас надо смываться. Идти сможешь?

Я неуверенно встаю. Голова кружится, но меньше. На ногах уже без удивления замечаю кандалы с перекушенной цепью.
— Смогу, если не быстро, — шепчу ей утвердительно.
— Иди за мной. Только сначала замотай цепи вокруг кандалов, чтобы не звенели. Нет времени их тут откусывать.

Поняха закидывает кусачки за спину, ныряет под топчан и исчезает.

Я следую совету НеДейдры, потом заглядываю под лежак. Два камня выдвинуты из стены, образовав проход, в который при должном усилии можно протиснуться. Уже засунув в проход голову, я передумываю, возвращаюсь обратно и забираю с собой свечу на блюдце. Уже протиснувшись в узкий лаз, стараюсь поплотнее задвинуть за собой камни.

Свет свечи выхватывает из тьмы две пары глаз. За уже знакомой НеДейдрой виднеется пожилой пони в очках с седой бородкой. Пыльная чёрная мантия и квадратная академическая шапочка смотрятся крайне неуместно в узком лазу подземелья.

— Карвед Лайн, королевский библиотекарь к вашим услугам, — шёпотом представляется мне пожилой пони. — Понкамина уже рассказала мне о вас, так что не будем терять время в формальностях — следуйте, пожалуйста, за мной. Выход тут недалеко, но будьте осторожны — в этих вентиляционных ходах отличная акустика, а в коридорах по ту сторону стены встречаются лербы.

— Встречаются кто? Откуда вам знакомо это слово?
— Лербы — так их называет принцесса Селестия. Пони, обращённые виндиго в ледяных рабов. Марионетки Найтмэр. Вы их ещё увидите.

Карвед Лайн поправляет очки. Мне симпатизирует его удивительное спокойствие и уверенность. Кажется, будто он проводит лекцию перед потоком студентов в уютной аудитории, а не в холодном каменном лазу, где из-за узости мы вынужденны двигаться один за другим.

— Поскольку узурпаторша усыпила вас, вы не в курсе событий последних недель. Я кратенько введу вас в курс дела, пока будем продвигаться по вентиляции.
— Сколько же я спал?!!!
— Тише! — Карвед Лайн бросает на меня осуждающий взляд. — Вы проспали пятнадцать дней. Последний раз, когда вас видели на публике, вы заходили в ночную половину замка Сестёр с посланием от Селестии. Никто не видел вас оттуда выходящим, из чего мы сделали вывод, что Луна усыпила вас ещё до вторжения. Сама принцесса ночи исчезла через сутки после вашего визита. Вернулась она через два дня с отрядом хтонических созданий — принцесса Селестия называет их тварями Иль-Шогг, но мы зовём их виндиго — духами ветра. При их появлении всегда начинают дуть холодные ветры. Каждый из виндиго по магической силе равен всем магам Понхэнджа, включая аспирантов и стажёров. Они умеют летать, они превращают пони в лербов за считанные секунды, они принесли холод и ночь в Эквестрию. Да-да, в Эквестрии уже две недели длится ночь — и мы не знаем, как долго ещё она продлится. И сейчас, как вы заметили, холодно по-зимнему, хотя только начало осени. Виндиго понижают температуру везде, где находятся.

— Постой, ты говоришь, от моего исчезновения и до возвращения Луны с Орунгуна прошло трое суток? Почему же меня сразу не начали разыскивать? Не могу поверить, что Сел настолько плевать на меня!

— Ваша дражайшая супруга объявила розыск в конце первого дня вашего исчезновения, но не решалась вторгнуться на ночную половину замка — это вызвало бы грандиозный дипломатический скандал и, возможно, гражданскую смуту. Не секрет, что в последние годы отношения между Дневной и Ночной главами диархии были крайне натянуты. К тому же, поначалу она не слишком беспокоилась о вашей безопасности, зная о ваших хороших отношениях с Луной.
Потом же стало слишком поздно.
Её Дневное Высочество уже совсем отчаялись найти вас живыми, ведь в гипномортальном сне жизненные процессы хотя и замедляются, но не прекращаются совсем. Вы бы умерли от жажды, проспи ещё два-три дня. К счастью, принципал Тандерстрайк из ночной стражи вспомнил, что первые трое суток с вашего исчезновения и до появления Найтмэр Мун их центурии было приказано усиленно охранять старую башню в дальнем углу сада на половине Луны. Башня пустовала вплоть до появления узурпаторши с виндиго — тем не менее, стража оцепила башню и несла круглосуточное дежурство. Этот факт вызвал подозрение у Тандерстрайка, и он не замедлил поделиться им с лидером Сопротивления. Именно в подвале этой башни вы и были обнаружены нами — диверсантом Её Дневного Высочества, Понкаминой Пай и вашим покорным слугой.
— Про какого лидера Сопротивления ты говорил? — холод постепенно сковывает движения, вызывая сильнейшую дрожь. Я пытаюсь отвлечься от неё разговором.
— После вторжения принцесса Селестия низложила самопровозглашённую узурпаторшу Найтмэр Мун, бывшую Ночную главу диархии, принцессу Луну и возглавила силы Сопротивления. Эквестрия уже две недели находятся в состоянии гражданской войны. Мы называем её войной Сестёр, хотя принцесса Селестия публично заявила, что сражается не против сестры, а против подчинившего её разум ментального паразита — виндиго. К сожалению, партия Ночи не поверила Дневной главе диархии и примкнула к Найтмэр Мун практически в полном составе.

Библиотекарь спокойным тоном рассказывает, как за пару недель обрушился мир, который мы с Сел выстраивали полтысячи лет. Могущественное государство, которое мы основали и развивали сотни лет, вылетело в трубу: дворцовые фракции самозабвенно сражаются друг с другом, не обращая внимание на поглощающую их страну внешнюю силу. Соседние государства с удовольствием откусывают ставшие бесхозными провинции. Пони стремительно забывают о достижениях цивилизации, возвращаюсь на первобытный уровень кочевых племён.
Я слушаю его, и внутри у меня всё леденеет, как будто я остался там, в промёрзшей насквозь родине принцесс.

— Полицейская центурия была обращена в лербов первыми. Тандерстрайку чудом удалось спастись, хотя злые языки говорят, что он уцелел только потому, что вместо дежурства сидел в баре. Затем была обращена в рабов караульная смена стражи Дневной половины замка. Обращение пони в ледяных зомби при прямом прикосновении виндиго занимает около двух секунд — ровно столько уходит на то, чтобы виндиго поцеловал жертву. Видя привычных товарищей по оружию, никто не ожидает подвоха и не поднимает тревогу. Тайность вторжения была нарушена лишь у самых покоев принцессы Селестии, когда на присутствие виндиго активировался механомагический доспех принцессы, до тех пор столетия простоявший на постаменте в качестве статуи.
— Самое плохое в том, что у узурпаторши огромная поддержка, — горестно шепчет библиотекарь. — Найтмэр Мун никогда не смогла бы достигнуть таких успехов без своей партии Ночи. Ведь ей удалось провести сюда только крохотный отряд виндиго — всего полдюжины особей. Даже если бы они трудились над обращением пони день и ночь не покладая копыт, они не смогли бы противостоять объединённой армии диархии. Но правда в том, что им почти и не надо никого пленять — партия Ночи и так выполняет любой приказ узурпаторши. Их очень вдохновляет полное отсутствие светлого времени суток.
— Постой, каких успехов? Что удалось Луне пока я спал? — я до сих пор не могу назвать принцессу Ночи узрпаторшой. Застенчиво краснеющая в постели аликорница не вяжется с образом высохшего зомбака с горящими глазами, каким я помню Ринса Стилфизера.
— За дюжину дней армия узурпаторши завоевала более трёх четвертей Эквестрии. Впрочем, большинство провинций сдалось без боя. Речи Найтмэр Мун просто гипнотизируют пони, они очаровываются ею как кролик удавом. Достаточно ей выступить на городской площади, и город с окрестностями — её. Самых непокорных лидеров она обращает в лербов. За силами Сопротивления остаются только горные районы на севере…

Карвед Лайн оборачивается ко мне и прикладывает копыто к губам. Потом указывает вперёд, где в стене на границе света угадывается крохотное вентиляционное окошко, скорее даже глазок размером с полкирпича. Следующим жестом он указывает на свечу.
Я понимаю без слов и задуваю дрожащее пламя. Тьма вокруг нас нарушается чуть серой областью области окна. Карвед Лайн проходит вперёд, наклоняясь под проёмом. Так же проходит и Понкамина. Я медленно иду за ними, касаясь стены рукой. У самого глазка не выдерживаю и осторожно выглядываю наружу, в тюремный коридор.

В неподвижно сидящей у стены тёмной массе невозможно было бы определить живое существо, если бы не зелёные огоньки глаз.

Существо сидит неподвижно, уставившись в противоположную стену мертвенным взглядом узких зрачков. Приступ дежавю сковывает меня липкой хваткой — я вспоминаю злые огоньки глаз Ринса.

Очевидно, разволновавшись, я издаю шорох, потому что лерб резко, по-птичьи поворачивает голову в мою сторону. Я не успеваю отреагировать и отпрянуть от окошка. Единственная моя надежда — в неподвижности. Крохотное вентиляционное окошко расположено у самого потолка, в темноте, и, если не шевелиться, быть может, пронесёт.

Лерб долго изучает темноту в моей стороне, механически двигая головой. Кажется, от его взгляда стынет в жилах — мне даже дышать не хочется. Но сегодня твой день, Хуман — существо в конце-концов отворачивает голову и снова замирает, уставившись в противоположную стену.
Я отхожу от проёма и выдыхаю. Холодный пот липкими ручейками стекает по спине. Я не вижу выражение лица Карвед Лайна, но слышу его осуждающее сопение.

Впереди слышится журчание. Вентиляционный лаз выводит нас в канализационный тоннель. Тёмные непрозрачные воды журчат в узком каменном желобе с арочным сводом. Свет свечи выхватывает тут и там свисающие со свода известняковые сосульки, наросшие за сотни лет конденсации влаги. По обе стороны желоба идут узкие дорожки.

— До постройки замка здесь, если верить старым картам, через лес протекал ручей, — прерывает молчание Карвед Лайн. — При постройке его заточили в коллектор и теперь это сантехнический поток для отвода сточных вод. Но вы не беспокойтесь, сейчас в замке никого нет, кроме лербов. А они ничего не едят и, соответственно, ничего… гм… не производят. Так что вода чистая. Но, предупреждаю, очень холодная.

Тоннель упирается в кирпичную стену. Водяной поток уходит куда-то под неё. Белая пена пузырится над шипящей водой, уносящейся под камень.

— Стена около двадцати футов толщиной. Нам надо поднырнуть под неё и мы вынырнем в замковом рве у задней стены. Она давно никем не охраняется, тут никто не живёт, а боевые действия сейчас ведутся у подножия Кристальных гор. Самое главное — не застрять в прутьях решётки, которая перекрывает сток у самого выхода. Понкамина перекусила некоторые из них, так что там есть проход, достаточный, чтобы пролезть. Но вода непрозрачная — искать их и протискиваться придётся наугад.

— Проплыть в ледяной воде двадцать футов, имея над головой камень вместо воздуха? — переспрашиваю я. — Да ещё и с решёткой в конце? Я не уверен, что смогу. Я всё ещё паршиво себя чувствую.
— Сможешь, Хуман — вмешивается Понкамина. — Мы же смогли это сделать против течения? По течению, да ещё с нашей помощью — сможешь. Если хочешь быть свободен. Ты, конечно, можешь вернуться…

Я вспоминаю неподвижную фигуру у стены и передёргиваю плечами.

Я в нерешительности замираю над водой. Всё моё существо протестует против этого. Карвед Лайн недоверчиво хмыкает и скрывается под водой первым. Понкамина заносит ногу над потоком, но потом оборачивается, встаёт на задние ноги и внезапно обнимает меня.

— Всегда хотела узнать, каково это — обнимашкаться с Хуманом, — быстро шепчет розовогривая поняха мне на ухо. — У нас в семье есть предание о Дейдре Пай Твердолоб, прародительнице рода. Если это правда и она когда-то действительно помогла тебе, я буду счастлива продолжить семейную традицию. Не бойся, я не дам тебе сгинуть. Ныряем вместе!

Поняха горячая, как печка, её тепло согревает и успокаивает меня. Я благодарно киваю и мы так и шагаем обнявшись в тёмный поток.

Одинокая свеча на полу тоннеля остаётся позади, освещая опустевшие своды коллектора.

Ледяные воды охватывают нас и уносят под каменный навес. Мне кажется, нас несёт подводным течением целую вечность, в темноте я утрачиваю счёт секундам. Я ощущаю только холодные воды подземного потока и горячее тело Понкамины. Нас кидает в каменном жёлобе от стенки к стенке, пару раз я чувствую странные скользкие прикосновения к ноге. У меня уже начинают гореть лёгкие, когда течение прижимает нас к железным прутьям.

Поняха просачивается сквозь решётку где-то в стороне. Шарю вслепую скрючёнными от холода пальцами.

Везде железные прутья, протиснуться сквозь них невозможно. Назад дороги нет — на тех крохах кислорода, что ещё питают мои мышцы, мне не проплыть против течения двадцать футов. Открыв глаза, я ищу проход в темноте.

Размытые, покрытые скользкой тиной прутья повсюду. Потерпев неудачу, я изо всех сил пытаюсь их раздвинуть, чтобы протиснуться на ту сторону.

Я только расходую остатки воздуха на бесполезное усилие. Лёгкие истошно требуют воздуха, сознание потихоньку начинает покидать объятый паническим страхом разум. Я протягиваю руки сквозь прутья и прижимаюсь лицом к холодному железу в бессознательном желании хоть как-то просочиться сквозь решётку. Последняя капля воздуха покидает мои лёгкие дюжиной пузырьков.

Копыто закрывает мне рот, мешая вдохнуть воду на полную грудь. Темнеющим сознанием я чувствую, как меня куда-то тянут и через что-то пропихивают. Острое железо царапает мне бок, но я этого не замечаю — через мгновение моя голова оказывается над водой.

Я вдыхаю так сильно, как будто стараюсь заглотить весь воздух планеты. Перед глазами появляются разноцветные круги, я чуть снова не теряю сознание из-за гипервентиляции лёгких.

— Подумать только, ты смог заблудиться буквально в трёх футах от прохода! — слышу осуждающий голос Понкамины. — Я бы тебе не простила, если бы ты утонул!
— Я сам бы себе не простил в этом случае, — осипшим голосом каркаю я. — Второй раз за сутки умирать — многовато, как на мой вкус.

Адреналин отступает и ледяная вода, наконец, ощущается в полную силу. От холода стынет сердце и ногу сводит судорога. Я судорожно дёргаюсь в воде, пытаясь доплыть до берега. Понкамина понимает мои трудности и подставляет мне шею. Я благодарно обнимаю её заиндевевшими руками, и в таком виде мы выползаем на землю.

— Я уж решил, вы передумали! — восклицает Карвед Лайн, притопывая от нетерпения на берегу. — Знаю, вы замёрзли, но потерпите ещё немного. Надо бежать, пока нас не заметили. Лербы, как правило, не выходят на стену, но кто их знает… Тут недалеко. Понка, помоги мне.

Мелкая снежная крупа падает на берег замкового рва, на тёмную воду, на серую стену замка Сестёр за ней. Карвед Лайн с одной стороны и Понкамина с другой прижимаются ко мне. Я хватаю их за гривы и опираюсь локтями на их спины, как на костыли. Такой слитной тройкой мы передвигаемся вглубь леса в тусклом свете звёзд.

От холода я уже не могу разговаривать — только издаю дробный цокот зубами и еле передвигаю ногами, когда мы выходим на окружённую густым ельником поляну.

— Пришли, — облегчённо вздыхает Карвед Лайн. — Ещё пять минут, и Понка о вас позаботится. Нам нельзя тут задерживаться.

Я понимаю, о чём он говорит. Над опушкой, привязанный канатами к пням, колышется небольшой дирижабль. Мягкий свет полной луны серебрит лоснящиеся бока воздушного корабля, придавая ему сходство с небесным кашалотом. Дирижабль закреплён довольно низко от земли — баллон воздушного корабля не превышает верхушек сосен. Гондола, в которой я угадываю обшарпанный корпус яхты, покачивается в тридцати футах над головой.

«Хитрожопка» — читаю я на боку посудины. Верёвочная лестница тонкой пуповиной связывает воздушный корабль с землёй.

Понкамина успела отвязать свой канат и помогает мне — её зубы действуют намного успешнее моих скрюченных от холода пальцев. Карвед Лайн отвязывает один из двух передних и берётся за второй, когда появляются они.

Лербы двигаются совершенно бесшумно. Лишь зелёные огоньки глаз да тёмные тени между соснами отмечают их передвижения.

— Быстро! — Понкамина подталкивает меня головой к лестнице.

Без лишних слов я карабкаюсь по верёвочным ступенькам, то и дело срываясь с них окоченевшими руками. Я не смотрю вниз, но по звукам борьбы и ударам понимаю, что дело плохо.

— Два раза за сутки — многовато, а три — уже привычка, — бормочу я и гляжу вниз, примериваясь, как бы половчее съехать по лестнице вниз. Два окаменевших от холода кулака будут хоть каким-то подспорьем моим спасителям.

Моё намерение срывается на корню — я вижу Понку, резво карабкающуюся вверх вслед за мной.

Перевалившись через борт яхты, без сил валюсь на дощатое дно, зайдясь глубоким надсадным кашлем. Розовая поняха мечется от кормы к носу, обрубая швартовы и выбрасывая лестницу за борт.

— А библиотекарь?! — выкашливаю из себя последним усилием.
— Он не с нами. План Б. Отвлекает лербов, чтобы мы ушли. Не беспокойся, он сумеет о себе позаботиться, — скороговоркой бросает Понка, выбрасывая мешочки с песком за борт. — Он знает несколько пещер у Дрогонштерна, где можно надолго залечь на дно.

Сосны за бортом уходят вниз — мы медленно набираем высоту.

— Нам повезло, что с ними не было их хозяев. Виндиго хорошо летают, — бормочет розовая пони, смотря вниз. — Они все сейчас с Найтмэр у северных гор. Готовятся к решающей битве.

Я тоже выглядываю за борт, но вижу только размытую тень, быстро удаляющуюся в лес и цепочку зелёных огоньков, следующую за ней. По-моему, зелёные точки медленно, но верно отстают от тени. Дальше, за лесом высятся серые стены замка Сестёр и обступающие их городские дома, и на самом пределе видимости — мрачная громада Дрогонштерна.

Цитадель замка накрыта еле различимой аурой силового пузыря.

— После возвращения Найтмэр над арсеналом замка возник силовой щит. Никто не знает, кто его включил и поддерживает, — Понка замечает мой взгляд. — Это странно, потому что все наши, покинули замок через полчаса после вторжения. Я имею ввиду, все, кто остался нашими после встречи с виндиго.

Силовой щит. Ну конечно! Включилась защита Элементов Возмездия при приближении виндиго. Раз они здесь, значит, у Селестии их нет. Просто прекрасно!

У меня кружится голова и я без сил опускаюсь на дно шлюпки.

— Да ты весь горишь, — Понка озабоченно касается носом моего лба. — Залазь в каюту, я сварю тебе кофе.

В корме яхты действительно есть крохотная надстройка, где я могу разместиться в сидячем положении.

Сидя на лавочке и укутавшись в шерстяной плед, я слышу, как Понка возится на носу. Возникает негромкое гудение двигателя — и я вижу через крохотный иллюминатор, как сосны внизу начинают двигаться.

— Мы не знали где тебя прячет Найтмэр, пока Тандерстрайк не вспомнил о том странном приказе Луны охранять её пустующую башню. То есть, ты исчез, а через день исчезла и Луна, приказав охранять её башню во время её отсутствия. Когда через два дня она вернулась в обличье Найтмэр Мун, об этом во всеобщей суматохе забыли, но когда наши окопались на севере, Тандерстрайк вспомнил. Дальше было дело техники. У Карвед Лайна в личном архиве были планы вентиляции и канализации дворца Сестёр. И мы отлично понимали, что Луне — а, значит, и Найтмэр, о них ничего не известно, так как они не являются частью системы ловушек и тайных ходов Луны и проектировались без её участия.

Понка выдыхает. Отвлёкшись от разговора, она поворачивается к крохотной печурке, где закипает кофе. Сняв джезву с огня, она разливает напиток по чашкам. Я набираю ложечкой мёд из пузатой банки и осторожно размешиваю. Гондола чуть колышется в порывах бокового ветра и чашку приходится придерживать рукой. Мерный гул двигателя убаюкивает, я даже забываю про саднящее горло. В запотевшем от тепла круглом окошке далеко внизу проплывают замерзшие сосны. Мокрая одежда развевается на верёвке над палубой под набегающим ветром. Я кутаюсь в одеяло и сонно моргаю глазами, изо всех сил стараясь не заснуть.

— Её Высочество принцесса Селестия хотели самолично отправиться со спасательной миссией к замку. Военному совету стоило больших трудов отговорить её. Только опасность полного поражения в случае потери лидера Сопротивления остановила её. И тогда начали отбирать добровольцев. Естественно, одним из них был Карвед Лайн — как знаток замковых подземелий и коммуникаций.

— А вторым — ты? — я изо всех сил борюсь со сном, крепкий кофе совершенно не оправдывает свою репутацию.
— Да. Только у меня есть небольшой, но быстрый дирижабль и только я умею им управлять. В армии Свободной Эквестрии есть ещё дирижабли, но они большие и неуклюжие. Их не удалось бы спрятать в лесу.

— Интересное название у твоего аппарата. Знакомое.
— Вообще-то, это название люггера, который когда-то и был гондолой дирижабля. Увы, он разбился много лет назад в одном не очень удачном путешествии. Моя бабуля тогда обрезала корму, заделала пробоины и переделала то, что осталось, в шлюп. Двигатель тоже удалось сохранить — оттого «Хитрожопка» теперь носится быстрее ветра. Хотя на борту тесновато.

Понка насыпает в блюдце печенье и пододвигает ко мне. Форма печенья мне кажется подозрительно знакомой.

— Это сердечки?
— Это облачка! Ешь, глупый Хуман, а то я всё съем сама! — как бы в доказательство, розовая пони отправляет себе в рот сразу три облачка в форме сердечек.

Я пожимаю плечами, и сонно сую одну печеньку в кофе.

— Долго нам лететь?
— Три — четыре дня. Зависит от ветра. Сюда мы летели двое суток, но ветер был попутным. Сейчас, к сожалению, наоборот.

Понка видит, что я клюю носом и сгребает посуду со стола. Пара движений — и столик превращается в диван. Я с благодарностью сворачиваюсь на нём калачиком. Звёзды чинно шествуют за иллюминатором, изредка подмигивая вслед. Я потихоньку проваливаюсь в сон.

— Эй, ты куда?!
— Ты хочешь, чтобы я спала снаружи? Не слишком-то это вежливо с твоей стороны! Там холодно! — Понка забирается под одеяло с другой стороны дивана. — Уж извини, но тут нет места поставить вторую кровать. И, честно говоря, тебе бы сейчас не помешало хорошо согреться. По-моему, ты простыл. Конечно, я не навязываюсь, и всё такое…

Розовогривая поняха затихает. Я медленно поворачиваюсь к ней. Она лежит, отвернувшись от меня и нарочито громко сопит…

Я вздыхаю и прижимаюсь к ней, обнимая её руками и зарываясь носом в пахнущую травой гриву.
Она в ответ тоже вздыхает. Я слышу её глубокое дыхание, я чувствую, как её спина расслабляется. Медленно она поворачивается ко мне лицом и охватывает меня задними и передними ногами.

— Хотела бы я себе партнёра для путешествий. Такого, как ты, — бормочет Понка, уткнувшись носом мне в грудь. — Уж мы бы полетали. Летать одной не так прикольно, а желающих нет.

Я молча обнимаю её всё крепче. Мой низ постепенно отвердевает, упираясь в живот поняхи. Она в ответ прижимается ко мне сильнее тазом.

Ты не любишь Понку, Хуман, но ты ей очень благодарен. И ночь действительно холодная, несмотря на отважно пыхтящую печурку в углу каюты. После всего произошедшего, вряд ли бы Сел расстроилась из-за этого…

Мы сливаемся в одно целое. Ни я, ни Понка не произносим ни слова — одинокие путники, чьи дороги пересеклись на мгновение и через мгновение разойдутся вновь. Но пока мы вместе, почему бы не сделать друг другу приятное?

Теперь яхта легонько покачивается не только из-за ветра…

Пять дней пролетают как одно мгновение, хотя иногда мне кажется, что мы летаем с Понкой уже целую вечность. Долины, леса и горы проплывают внизу живым калейдоскопом. Облака окружают нас небесными садами, а звёзды ночью так близки, что, кажется, можно потрогать рукой! И мне уже начинает нравится подобная жизнь — хотя яхта могла бы быть и попросторней, а диван не таким скрипучим!
Но когда прямо по курсу вырастает заснеженное плоскогорье с огоньками палаточного лагеря и тремя громадами боевых дирижаблей в отдалении, я вздыхаю с облегчением.

Возможно, полетаем в другой жизни. В другом месте, в другое время.
Не сейчас. Начатое надо завершить.

Морозный снег трещит под ногами, когда я подхожу к центральному шатру в окружении личной стражи Селестии. Все они знают меня в лицо, тем не менее, не спускают с меня глаз и держат оружие наготове.
Впрочем, я понимаю их опасения и стараюсь при каждом удобном случае демонстрировать зрачки своих глаз.

Внутрь меня сопровождают четыре гвардейца с занесенными надо мной алебардами.

Селестия сидит спиной ко мне, просматривая развёрнутый на полу свиток. Так же, не глядя, она жестом отсылает стражников прочь.

Я стою в шатре один — аликорница не удостаивает меня вниманием. Молчание затягивается.

Я делаю два шага вперёд. Свиток оказывается картой Эквестрии с синими и золотыми фишками, расставленными в десятках позиций. В основном, карта уставлена синими фишками, золотых совсем мало.

— Ну привет, что ли, жёнушка? Давно не виделись. Говорят, почти три недели, — пытаюсь язвить я.

Мне неприятен подобный приём и непонятно, как себя вести.

Селестия поворачивается нарочито медленно, как будто нехотя. Повернувшись ко мне, она прижимает уши к голове и наклоняет голову к полу. Её рог направлен на меня. Точнее… чуть ниже моего живота. То и дело хлестающий по бокам хвост и чуть притопывающее копыто дополняют и без того угрожающую картину.

Про нас с Понкой она узнать точно не могла — мы только что прибыли.

— Сел, я тебе всё объясню! Я был пьян… А Луна сказала, что хочет к нам в табун и ты будешь только за… Вдобавок, я думал, это сон, ну, знаешь, как тогда, когда мы с тобой в первый раз… — начинаю мямлить я, но меня перебивает властный голос.

Я впервые слышу эти размазывающие по стенам инфразвуковые децибелы в исполнении солнечной аликорницы — до того я был уверен, что такое под силу только Луне.

Ну, всё, развод гарантирован — хорошо, хоть детей нет, алименты платить не придётся.

— Сел, я тебя прошу, давай без истерик, — примирительно поднимаю открытые ладони на уровень груди. — Я виноват, что переспал с Луной, признаю. Я тебя пойму, если ты разорвёшь брак и всё такое. И я не собираюсь претендовать на свою долю имущества, не волнуйся на этот счёт. Нельзя сказать, что меня этот разрыв радует, совсем наоборот, но если ты так решишь, я приму твоё решение с пониманием и…
— Мне нет дела до твоих шашней с сестрой!!! — рявкает аликорница нормальным голосом. — Зачем ты показал Луне путь к Орунгуну?!!!

— Я… Она очень страдала, желая вернуться в родной мир. Я решил показать ей, во что он превратился, чтобы она поняла, что там некуда возвращаться. Я доверял ей, потому что она открыла мне свои воспоминания с самого раннего детства. У неё не было секретов от меня.
— Глупец! — рассержено трясёт головой светлая аликорница. — Луна может спроецировать любые видения, это её специальность. Ты спал всё время от момента передачи ей моего послания. Тебя обманули, как жеребёнка! Я полагала, ты умнее.
— Она… Она была очень убедительна…
— А я для тебя, значит, не убедительна? — горько вопрошает Селестия.- Я же предупреждала не делать этого.
— Не знаю, что на меня нашло, — бормочу я убито. — Извини.
— Мне не нужны твои извинения. Они не помогут вернуть четыре пятых Эквестрии, — аликорница раздражённо отворачивается.
— Что ж… Я в твоём распоряжении. Готов стать в ряды сопротивления в любом звании до рядового включительно. Для помощи.

Аликорница надолго замолкает. Молчу и я. Мне уже понятно, что полтысячи лет наших отношений позади, но уходить надо по-джентльменски, без долгов.

— Ты так ничего и не понял, глупый Хуман, — грустно произносит аликорница, не поворачиваясь ко мне. — Как ты думаешь, почему мы так быстро потеряли почти всю Эквестрию?
— Ну… У Луны, то есть, Найтмэр Мун большая армия?
— Ха! Найтмэр Мун удалось провести сюда всего шесть тварей, — горько улыбается аликорница. — И даже это удивительно, учитывая её способности к прохождению Эогиппа. И пусть эти шесть — первоклассные воины, они не смогли бы противостоять массовому штурму регулярной армии.
— Тогда что же?
— Жертвы.
— В смысле? — я непонимающе смотрю на аликорницу. — Они приносят жертвы для боевой магии и вы проигрываете сражения?
— Нет. Но жертвы будут, если мы начнём воевать по-настоящему. По статистике, собранной ещё на Орунгуне, для уничтожения одного Иль-Шогг требуется не менее семисот аликорнов. Сколько это будет в переводе на обычных пони, мне страшно представить. Плюс Найтмэр Мун. По моим расчётам, в лучшем случае, победа нам обойдётся в пять миллионов душ. Я не готова к таким жертвам.
— В смысле? — снова не понимаю я. — Война не бывает без жертв, даже если у тебя гениальные полководцы. Или вы воюете, и тогда жертвы будут, или сдаётесь.
— Вот именно, — вздыхает Селестия.
— Что?! — я начинаю догадываться. — Ты сдала четыре пятых Эквестрии потому, что не хочешь видеть крови?
— В Орунгуне я видела слишком много крови, Хуман, — холодно отвечает аликорница, — да и пони не всегда бывают добрыми и миролюбивыми. Но дело не в этом. Это не война моих маленьких пони. Это тень из далёкого прошлого, тень моего замёрзшего мира, что не должна была коснуться моих подданных. Это только наше дело, моё и сестры, и больше ничьё. Пони не должны проливать кровь на войне Сестёр.
— Но так не получится, — растерянно говорю я. — Твой отказ проливать кровь означает твоё поражение. Ты этого хочешь?
— Я… — аликорница прерывается на полуслове. Она пристально всматривается в меня и щурит глаза. — Не важно, чего я хочу. Послушай. Я не могу доверять тебе сейчас. Была бы рада, но… Ты прибыл из стана врага. Найтмэр Мун почему-то тебя пощадила. При том, что сейчас она не склонна к нежности. И, что самое важное, ты провёл Луну через Эогипп к Орунгуну. Мне не хочется об этом думать, но…
— Что — но?
— Но, я думаю, не стоит посвящать тебя в мои планы. Сейчас ты можешь не вполне отвечать за свои поступки… Как Луна до её превращения в Найтмэр Мун, — твёрдо говорит Селестия.
— Ты смеёшься?! Ты думаешь, во мне сидит Иль-Шогг? — я недоверчиво смотрю на аликорницу, но та только молча бьёт копытом в гонг.

Не успеваю я как следует охренеть, как входит стража и по её знаку меня берут в кольцо.

— Сел, не глупи! Я же Хуман! Твой Хуман! Ты чего?

Я трепыхаюсь в тисках стражи, но всё тщетно. Меня уводят.

Вот стоило просыпаться, чтобы из одного плена попасть в другой!

Я, как обычно, здороваюсь со стражником. Он, как обычно, не отвечает. Заменив отхожее ведро, он удаляется, унося с собой также пустые тарелку с чашкой.

Тщательно выцарапываю монеткой очередную палочку на деревянной стенке в углу. Так я делаю после каждой смены ведра. Его меняют раз в день — и по этому можно считать, сколько уже дней я маринуюсь в этой небольшой каюте без окон. Сегодня уже тридцатый — ровно месяц с заключения меня под стражу моей лучезарной жёнушкой. Четыре перечёркнутых группы по семь палочек и две палочки в новой группе.

Нельзя сказать, чтобы мне было плохо — Сел позаботилась, чтобы тут было тепло, меня хорошо кормили и раз в три дня привозили в тележке бочку с тёплой водой помыться. В каюту даже занесли шкаф с книгами из личной библиотеки капитана. «Нашему бравому кэпу на день рождения от матросов второй палубы» — прочитал я на развороте позолоченной подборки карт Эквестрии с сопредельными землями и морями.

Я понятия не имею, где нахожусь. То есть, после аудиенции с Сел меня повезли на высоченный пик, нависающий над нашей стоянкой, провели через заснеженный перевал, откуда по хлипкому трапу провели на припаркованный тут же дирижабль огромных размеров. «Гордость Эквестрии» — красовалось на его титаническом баллоне. Чуть вдали мерно покачивались в воздухе его собратья — «Конкордия» и «Лорен».
С тех пор моё существование проходит на редкость однообразно…

Дверь снова открывается и два стражника завозят в каюту тележку с бочкой. Третий ставит у бочки лавочку и кладёт на неё комплект чистой одежды. Рядом же выкладывает полотенце с мылом и мочалкой.

Всё так же бесшумно стражники уходят. Когда-нибудь, когда всё вернётся на круги своя, я устрою Сел такую же игру в молчанки! Начерчу на постели демаркационную линию и месяц не буду с ней разговаривать — пусть тоже помучается!

Я трогаю в бочке воду рукой. По матовой поверхности расходятся круги. Сегодня теплее, чем в прошлый раз — как я и просил. Стражники, хоть и не разговаривают со мной, передают мои просьбы кому надо.

У кромки бочки уходит в воду ручка ковшика для обливаний. Раньше она была плоская и деревянная — сейчас это металлическая трубочка — подмечаю голодным на любые перемены глазом. Быть может, удастся её расплющить и сделать нож? До сих пор у меня в камере не было металлических предметов крупнее монеты. Вот только как объяснить стражникам пропажу ковшика?

Теплая вода приветливо принимает меня в свои объятия. Странно, сегодня налили больше воды, чем обычно — изрядная часть выплёскивается на пол. Впрочем, не мои проблемы — я откидываюсь на спину, кладу руки на бортик бочки и пытаюсь расслабиться.

И чувствую, что я в бочке не один. Сначала нога упирается в нечто мягкое и живое, затем что-то тычется мне чуть ниже живота и на поверхности образовывается небольшой шторм из пузырей.

Не пытаясь рассмотреть что-то в непрозрачной воде, я пушечным ядром выскакиваю из бочки, в три прыжка оказываюсь у шкафа и замираю в полусогнутой позе с табуреткой в руках.

Ручка ковшика всё поднимается над бортиком бочки, затем я вижу спутанный ком розовых… водорослей?

Понкамина раздвигает мокрую гриву вокруг носа, выплёвывает дыхательную трубку изо рта и подмигивает мне.

— Зря выпрыгнул, Хуман. У нас ещё не было возможности заняться обнимашками под водой!
— У меня остались плохие воспоминания о подводном опыте, — я опускаю на пол табуретку. — Мне больше нравится воздушная стихия. Впрочем, учитывая мою текущую тюрьму, воздух мне тоже перестаёт нравиться.

— Еле нашла тебя. Было нетрудно отследить конвой до самой «Гордости Эквестрии», но на ней же так много кают! Если осматривать каждую — месяц понадобится, не меньше.
— Месяц и прошёл, если я не ошибся в подсчётах, — я указываю на группы палочек в углу.
— Месяц ушёл на проработку плана, — укоризненно тараторит Понка. — В какой каюте ты находишься, мне Тандерстрайк сразу сказал. Он не в восторге от твоего заключения, но не может ослушаться Селестии. Но между делом сказать в пространство номер какой-то особенной каюты и выкинуть план дирижабля в урну у меня на глазах ему никто не запрещал, верно? А я не то, чтобы не лояльна принцессе, просто думаю, что она слишком перестраховывается – я-то знаю, что никакой ты не лерб! Они глупые и холодные, а ты совсем-совсем горячий, я же проверяла несколько раз! И не думай, что план так легко готовить! Это из башни Луны мы тебя вытащили через четыре дня от задумки — у нас просто не было выхода, ты бы долго не протянул без воды. Но тогда за твоим освобождением стояла вся Свободная Эквестрия, а сейчас — только я и Тандерстрайк.

Проговаривая на одном дыхании эту тираду, Понка времени не теряет — вставляет дыхательную трубку в еле заметную щель между досками за шкафом. Потом налегает на неё всем телом. Доска делает «кряк» и вылазит из паза вместе с гвоздями, открывая парусину внешней обшивки гондолы.

— Вытрись и оденься, Хуман. Сейчас будет холодно, — предупреждает Понка.
Её совет весьма уместен, — поняха достаёт из накопытных ножен ножик и молниеносно прорезает дыру в парусине.
Ледяной ветер моментально наполняет пространство каюты. Мне становится понятен мой путь на свободу, и от понимания этого мне почему-то становится привлекательной жизнь привилегированного арестанта.

— Ты уверена? — переспрашиваю Понку. — Как ты сама-то выберешься? Или ты остаёшься тут вместо меня?

Розовогривая молча лезет в прорезь первой.
Уже второй раз эта поняха предлагает мне на выбор плен или свободу.

Я выглядываю в прорезь. Узенькая верёвочная лестница болтается на ветру прямо передо мной. Внизу уходит в пропасть обрыв заснеженной горы — высотной гавани моей временной тюрьмы. Метель играет водоворотами снежинок в столбах огней прожекторов, расположенных на причальной площадке.
Вверху я успеваю заметить в тусклом свете луны круп Понки. Поняха ловко цепляется ногами за верёвочные ступеньки и вскоре скрывается за кривизной огромного баллона «Гордости Эквестрии».

У меня пересыхает в горле. До недавнего времени я думал, что хуже смерти от утопления в ледяной воде ничего придумать нельзя. Глядя на обледенелый склон в тысяче футов под собой, я меняю своё мнение.
Не люблю высоту и холод.

Вздохнув поглубже, я ловлю лестницу и начинаю карабкаться вверх.

Главное, не смотреть вниз. Только вверх. Можно ещё прямо перед собой. Только смотреть вниз всё равно приходится — на раскачивающуюся на ветру ступеньку иначе ногой не попадёшь. И тут уже приходится только гадать, как было бы страшнее падать — как сейчас, когда ты видишь дно обрыва, иногда выхватываемое из темноты бесцельно блуждающим лучом прожектора, или же в полной темноте, когда неизвестно, сколько секунд жизни тебе отмерено до удара.

Впрочем, будь оптимистом, Хуман: ВСЕГДА может быть хуже. Я убеждаюсь в этом через пять минут, когда мои пальцы начинают коченеть, а лестница плотно прилегает под моим весом к обшивке жёсткого баллона. И только вид такой родной «Хитрожопки» придаёт мне силы ползти вверх, цепляясь чуть ли не зубами за каждую ступеньку.

Через минуту я переваливаюсь через борт яхты и уютная каюта распахивает мне навстречу свои тёплые объятия.

— Она сказала, что не хочет жертв. Что если воевать по-настоящему, то прольётся кровь, а она её достаточно насмотрелась на родине.
— И это всё? – Понка старается просверлить меня взглядом.
— Ну да. То есть, она ещё что-то говорила, но суть именно в этом. Она не хочет крови, — я запиваю печенье глинтвейном.

«Хитрожопка» сильно покачивается под хаотичными рывками метели. Сказываются крохотные размеры и вес воздушного корабля – вся «Хитрожопка» с баллоном вместе во много раз меньше гондолы «Гордости Эквестрии» и посудину болтает от любого дуновения ветерка. Воздушный корабль на полной мощности спарк-генератора уходит вдоль горного хребта, повторяя все его изгибы. По словам Понки, это наилучший вариант отрыва от погони, так как на открытом пространстве нас быстро словят прожекторы, а даже самый быстрый дирижабль не может соревноваться в скорости с эскадрильей пегасов.

— И всё же что-то тут не так, — розовогривая пони корректирует курс корабля прямо из каюты крохотным штурвалом. – Ну, положим, она не хочет, чтобы проливалась та кетчуповая жидкость, что появляется из носа, если кому-то от души заехать копытом в голову. Но она же должна понимать, что так Эквестрия падёт очень быстро! И тогда… Эмм… А что тогда, Хуман? Будет больше крови?
— Нет. Крови не будет, — уверенно говорю я, вспоминая Орунгун.
— Отлично! Может, в этом и вся задумка? Мы быстренько сдаёмся Найтмэр Мун и война заканчивается! Принцесса Селестия просто гениальный полководец!

Понка отправляет в рот горсть печенюшек, ложку варенья и запивает всё брусничным чаем.

Понка давится печеньем и выкашливает всё на поднос.

— Почему?
— Потому что вместо крови будет куча мерзляков, которых живыми не назовёшь. Будет снег и лёд. Виндиго называют это лучшим, что может случиться в нашей жизни. Стать одним из их Единства в результате «поцелуя холода» или что-то вроде того, — вспоминаю я. – Но даже в них жизни больше, чем в тех лербах, которыми от этого поцелуя становятся. Впрочем, ты и сама это знаешь, — я допиваю глинтвейн и вытираю крошки со рта рукой. – А вся Эквестрия замёрзнет навечно и будет похожа на эти края.
— Я думаю…
— Ты думаешь, что они обращают пони только для самозащиты? Для пополнения своей армии мерзляков? Черта с два! Их цель – полная трансформация Эквестрии да и всего Эквуса в заледеневший мир, населённый только ими и ордой пони-зомби в их подчинении! Они не остановятся, пока последний пони не будет обращён. Я уже видел это в родном мире Сел.

Эмоции, подстёгнутые горячим вином, выводят меня из равновесия. Я зол на Селестию за то, что она сдаёт родину без боя (да, Хуман, Эквестрия уже давным-давно стала твоим домом, ты уже практически забыл свой прежний мир и не мыслишь себя в нём, как и не мыслишь себя без Эквестрии), за то, что она подозревает во мне шпиона виндиго и за то, что она допустила, чтобы я показал Луне… Стоп, эта вина явно не по адресу!

— Я думаю, съесть это или выкинуть? — Понка задумчиво указывает на залитый чаем поднос. – Хуман не понимает сарказм. Я прекрасно знаю, чем всё закончится, если мы сдадимся. Тем непонятнее мне стратегия нашей принцессы. Должно быть ещё что-то, что мы упустили.
— Она ещё говорила, что это дело только её и её сестры, – безнадёжно говорю я.
— Мнх-мхм-мн, — Понка доедает печенье и раскладывает стол в диван. – Что-то мне кажется, это её личное с сестрой дело коснётся всех нас. Вообще всех. Я, конечно, любитель совать нос в чужие дела, но в это не совала бы, была бы возможность. Жаль, что мы не понимаем планов принцессы. Потому что непонятно, что теперь делать.

Я выхожу из каюты и, покачиваясь, пробираюсь на нос лодки. Там рядом с гудящим спарк-генератором по правому борту прилепилась крохотная будочка, исполняющая роль уборной. На вид она больше похожа на большой ящик – я помещаюсь в ней только в скрюченном сидячем положении. Кто бы ни смастерил сей предмет личной гигиены, он был тем ещё шутником: дырка в сидении окаймлена искусной резьбой.

Я задерживаюсь у будки – «Хитрожопка» качается под вихрем ветра и мне приходится схватиться за дверь, чтобы не упасть. Следующий порыв валит меня на дверь и она захлопывается под моим весом с большим грохотом. Мы приближаемся к горной гряде и воздушный поток, переваливающийся через хребет, треплет наше судёнышко как сухой листочек.

По мере приближения к вершине болтанка становится всё сильнее. Кажется, гондола сейчас чиркнет брюхом скалистую цепь — так низко к перевалу мы пролетаем. Самый высокий пик справа от нас возвышается над воздушным кораблём толстым каменным кулаком.

Армия Найтмэр открывается сразу, как только мы минуем перевал — все десятки подсвеченных бортовыми огнями дирижаблей, снующие между ними светлячки пегасов и тысячи походных костров внизу.

Я с открытым ртом обозреваю сонную армаду, забыв, зачем вышел. Взгляд мечется от дирижабля к дирижаблю, от костра к костру.

«Их слишком много. Зря Сел сдавала города без боя. Теперь они все вышли против неё» — проносится у меня в голове.

От длинного как палка колбасы дирижабля отделяется рой светящихся точек и быстро приближается к нам. Я выхожу из ступора и несусь в каюту.

Розовая поняха не говоря ни слова выскакивает из-под одеяла и несётся на палубу, чуть не сбивая меня в дверях. За секунду оценив обстановку, она яростно раскручивает штурвал в центре лодки, одновременно выжимая несколько рычагов-переключателей режима спарк-генератора на тумбе рядом.

Генератор надсадно гудит, шум от винта заглушает ветер. «Хитрожопка» разворачивается достаточно резво для дирижабля. Но недостаточно быстро, чтобы уйти от погони. Светящиеся точки вырастают до звена пегасов, каждый из которых освещает нас резким белым светом налобного фонаря. Пегасы перегруппировываются, выстраиваются в атакующую стрелу.

Понка что-то бормочет себе под нос и бросается на корму, где у каюты расположен продолговатый ящик с рисунком беспорядочных звёздочек и ленточек, напоминающих серпантин.

— Лишь бы порох не отсырел, — ворчит Понка и из ящика на треноге встаёт небольшая, но толстая пушка.
— Это что? Пушка? Ты будешь стрелять? — тупо спрашиваю я.

Розовогривая симпатичная поняха как-то не вяжется с образом хладнокровного убийцы. Но Понка в ответ только невозмутимо кивает головой и наводит орудие на приближающийся клин пегасов.

Я не соображаю заткнуть уши и первое время после выстрела глохну — пушчонка отрабатывает на удивление громко. Гондола содрогается от отдачи. Посреди приближающихся огней вспыхивает ещё один — и разрывается праздничным фейерверком с гирляндами и разноцветными огоньками. Я не слышу звук разрыва, но вижу, как рой праздничных огней сминает приближающихся пегасов, накрывает их лавиной серпантина и конфетти и полностью дезорганизует атаку. Оглушённые летуны беспорядочно пикируют вниз, с трудом выравниваясь у земли и возвращаются на дирижабль-матку.

— Надо будет как-нибудь устроить вечеринку по случаю ухода от погони, — Понка довольно хлопает пушку по лоснящемуся стволу. — А я уж думала, совсем потеряла навык точной стрельбы — последний раз палила, наверное, лет пять назад.

— Четыре! На праздновании победы Грифа Карруса в «Небесах Эквестрии» — громогласно возвещает голос с носа лодки.

Мы оборачиваемся, чтобы встретиться взглядами с Найтмэр Мун.

— Приветствуем тебя, Хуман! — торжествующе произносит создание, в котором смешались черты Луны, и той твари, с которой я уже встречался в Орунгуне.
— Не бойся Нас. Мы не причиним тебе зла. Ты помог Нам. И Мы не забыли ночь с тобой, хотя и не придаём этому той важности, что наш бывший носитель, — Найтмер нервно облизывает тонкие губы.

Узкие зрачки насмешливо смотрят, как я пытаюсь нашарить рукой что-нибудь увесистое за собой. Краем глаза замечаю, как Понка осторожно за спиной разворачивает пушчонку.

— Что значит «наш бывший носитель»? Что ты сделала с Луной?
— Она стала частью Нас. Она была частью Нас и раньше — но большей частью. Мы сотни лет таились. Сейчас она — меньшая часть. Намного меньшая, но намного более счастливая. Она была принцессой Ночи Эквестрии, стала же королевой Единства всего Эквуса. Счастье её теперь не знает границ.
— О каком счастье ты говоришь? — я, наконец, нашариваю багор и осторожно перехватываю пальцами чуть пониже, чтобы было удобно замахиваться.
— Единство делает счастливым каждого, кто впустит его в себя. Сделает счастливым и тебя, Хуман! — создание делает шаг вперёд и я с Понкой оказываемся в воздухе. Багор и наведенная на Найтмэр Мун фейерверочная пушка Понки исчезают за бортом.

— За пушку ответишь, сосулька гнилая! — орёт Понка, трепыхаясь в магическом захвате.
— Не думаю, что она тебе понадобится, когда ты познаешь любовь Единства.

Розовогривая поняха пытается пнуть ногой Найтмэр, когда та подходит к ней. Найтмэр только презрительно улыбается.

— Извини Нас, Хуман, что Мы не сможем одарить тебя милостью Единства вслед за этой розовой истеричкой. Для тебя Мы устроим процедуру посвящения в люкс-варианте — это будет ледяная коронация и свадьба одновременно и состоится она сразу после разгрома сил той, кого в насмешку называют лидером Сопротивления. А это случится очень скоро! Мы надеемся, что и Селестия сможет поприсутствовать на сей церемонии и присоединиться к нам в объятиях Единства. До той же поры Нам придётся ограничить твою свободу. Но не волнуйся — Мы позаботимся, чтобы ты ни в чём не нуждался, наш будущий супруг и соправитель! А сейчас…

Создание поворачивается к Понке и хищно прищуривает глаза. Узкие зрачки горят зелёным, в их глубине появляются огненные точки.

— Как твой будущий супруг, я требую такой же люкс-церемонии и для моей верной прислужницы, Понкамины Пай, сразу же после меня! Иначе я испорчу свадьбу, обещаю! У супруга королевы Единства и слуги должны быть первосортные! — заявляю я как можно более надменным тоном.
— Эй! Ты кого назвал прислуж… Ай! — Понка замолкает после незаметной, но сильной затрещины с моей стороны.
— Хм. А ведь ты прав! Наш супруг достоин наилучших слуг, — задумывается Найтмэр. — Хорошо, Мы придержим её до церемонии. Пусть это будет Нашим маленьким подарком тебе в честь воссоединения! А теперь добро пожаловать на «Айсберг»!

И вот уже в третий раз ты попадаешь в плен, Хуман! Так ты скоро станешь гурманом арестантских камер и знатоком тюремных обычаев, а твоим мемуарам будет завидовать граф Монте-Кристо! Если, конечно, ты сподобишься когда-нибудь написать мемуары. Сейчас же твоя ненависть к воде и воздуху дополняется ещё одной жемчужиной коллекции — ненавистью ко льду. Потому что «Айсберг» — это не только название грёбанного флагманского дирижабля Найтмэр Мун, это и его натуральная реализация! То есть, это реальный айсберг под громадным воздушным шаром, испещрённый прорезанными во льду коридорами и помещениями. Лербы снуют по этим штольням как биороботы, а шестёрка управляющих ими виндиго вводит в дрожь одним видом.

Впрочем, дрожь вызывает и другой фактор: тут холодно.

Тут ужасно холодно и одеяло, предоставленное Найтмэр Мун совершенно не спасает. Холодный суп с овсяной кашей тоже не согревают. Практически всё время мы с Понкой проводим прижавшись друг к другу. Жаловаться Найтмэр я боюсь — кто его знает, может она решит не морочиться с церемонией и превратить нас в лербов на месте? Пока живы — есть хоть какая-то надежда на чудо.

К счастью, нам есть чем заняться: ледяные стены корабля на удивление прозрачны и нам видно всё вокруг, как если бы мы смотрели через очень чистое стекло. Созерцание проплывающей под нами местности немного отвлекает от могильного холода.

— Мы снова летим вдоль хребта. Только в обратную сторону. — Понка плотнее кутается в одеяло. — С таким темпом до битвы поужинать не успеем.
— Проклятье! Надо как-то выбраться отсюда. Надо предупредить Сел. Тут столько сил, что они пощёлкают силы Сопротивления как семечки.
— Увы, — Понка разводит копытами, — у меня кончилась фантазия. Конечно, я могу вцепиться в приносящего похлёбку лерба и дать тебе несколько секунд форы на побег. Но ты заблудишься в здешних коридорах. А даже если и повезёт выбраться на палубу, дальше хода нет. До Хитрожопки не допрыгнешь.

И верно, наш крохотный дирижабль плетётся за нами на привязи, печально покачивая бортами. Длинный канат соединяет его баллон с баллоном «Айсберга».

— Если бы можно было как-то залезть на баллон «Айсберга» и потом по канату…
— Даже не думай, — серьёзно говорит поняха. — Мы смогли забраться на баллон «Гордости Эквестрии» только потому, что я заранее закрепила там лестницу. По обледенелому канату забраться на добрую сотню футов шансов нет — ты свалишься ещё на первой четверти высоты. И неважно, куда ты потом грохнешься — на палубу, или вниз, на скалы — за твою жизнь я не поставлю и бита.
— Вдобавок, — продолжает розовая поняха, — уже поздно.

По мере огибания скалы перед нами открывается поле битвы. Над знакомым плато перестреливаются ярко-фиолетовыми молниями дирижабли. Роями мошек снуют между ними эскадрильи пегасов и бэт-пони. Они набрасывают друг на дружку сети и беспорядочно планируют вниз бесформенными клубками.

На земле происходит не менее ожесточённое сражение. Фаланга лербов выбивает ворота в деревянном частоколе форта, где укрываются защитники Свободной Эквестрии. Те, в свою очередь, льют на них с надвратных башень какую-то густую жидкость. Судя по цвету и консистенции — содержимое выгребной ямы. Атакующие не обращают на это внимание, методично разрушая ворота копытами. Столпившиеся поодаль сторонники партии Ночи одобрительно наблюдают за их работой, готовясь ринуться в образовавшийся пролом. Рядом в сетях стоят пленные защитники лагеря. Дальше за ними искрят разбитыми спарк-генераторами два сбитых дирижабля.

— Да они не сопротивляются! — присмотревшись, возмущаюсь я. — Нельзя назвать сопротивлением выливание говна на голову зомбакам, которым пофиг на это!

В воздухе примерно та же картина. Я вижу пегасов в цветах Свободной Эквестрии, протыкающих копьями баллоны дирижаблей Ночи и перерезающих стропы гондол. Многие при этом попадают в ловчие сети эскадрилий партии Ночи, где беспомощно трепыхаются как выброшенные на берег рыбки. Пегасы в чёрном с заполненными сетями скрываются в пузатом дирижабле с решетками на иллюминаторах.

На моих глазах воздушные силы Сопротивления приземляют два чёрных дирижабля, лишившись при этом половины боеспособных эскадрилий.

— Если ты ещё не понял, такая картина была всё время войны Сестёр, — замечает Понка. — Сейчас они ещё неплохо сражаются, уже пять дирижаблей сбили. До сих пор, за всю войну до этого, было сбито всего лишь два.
— С такими успехами битва закончится через полчаса: все попадут в плен, — мрачно замечаю я.

Я ошибаюсь: силы сопротивления сражаются подобно львам. Их борьба продолжается на целых пятнадцать минут дольше моего прогноза. Им удаётся приземлить ещё два дирижабля партии Ночи, прежде чем последний летучий корабль сил сопротивления — флагман «Свободная Эквестрия» начинает крениться носом и терять высоту. К тому времени наземный форт армии повстанцев уже захвачен и попарно связанные воины Селестии мрачно наблюдают за ходом воздушного сражения сидя у частокола.

Дверь камеры растворяется и к нам входит улыбающаяся до ушей Найтмер Мун в сопровождении виндиго.

— Признаемся, Мы ожидали большего от Нашей сестрицы. Наши провозвестники Единства непобедимы, но Мы всё же ожидали, что эта вечеринка продлится хотя бы до полудня! Потешное войско Селестии не смогло продержаться и месяца от Нашего возвращения с Орунгуна! Вся Эквестрия у наших ног! Мы не успели развлечься как следует! Теперь идём с Нами, Хуман. Мы хотим, чтобы ты видел, как погаснет последняя искра сопротивления на пути воцарения абсолютного Единства и вечной Ночи!

В окружении шестёрки виндиго мы с Понкой идём вслед за Найтмэр на палубу «Айсберга», где припаркована парящая колесница.

«Черная Молния» — вижу я шильдик каретного двора на жезле управления высотой. Мы втроём садимся в колесницу, в то время как сопровождающие нас виндиго впрягаются в неё.

Через пару минут мы приближаемся к поверженной «Гордости Эквестрии», где последние защитники ведут бой с наседающим врагом.
Разломанная напополам гондола дирижабля стала неким суррогатом крепости для обороняющихся воинов из дворцовой охраны Селестии. Сама принцесса стоит на мостике и молча следит за боем. У меня сжимается душа при виде её одинокой фигуры.

— Сдавайся на милость победителя, сестра! — хохочет Найтмэр с приблизившейся колесницы, — и твоих бесталанных защитников ждёт высочайшая честь быть обласканными милостью Единства сразу после тебя! Мы не хотим никого калечить!

Здоровенный повар-пегас в белом халате и высоком поварском колпаке вырывается из общей толпы окружённых бойцов сопротивления и бросается прямо на наступающих. Ловко оглушив одного из них сковородой на длинной ручке и запустив банкой пикулей в другого, он бросается в образованную брешь в осаде и через мгновение улетает с неожиданной для такого тучного жеребца прытью. Бросившиеся было в погоню бэт-пони из партии Ночи через мгновение начинают беспорядочно дёргаться во все стороны, сталкиваясь в воздухе и истошно чихая. Все они яростно трут глаза копытами, из которых ручьями льют слёзы. Пустой мешок с надписью «Перец чёрный, молотый» плавно падает между ними на землю.

— Оставьте его, — пренебрежительно останавливает остальных Найтмэр. — В конце-концов, кто-нибудь должен разнести по стране весть об окончательном поражении Сопротивления.

Последние бойцы дневной гвардии беспорядочно трепыхаются под гигантской ловчей сетью. Высокая фигура Селестии в мехадоспехе с развивающейся из-под шлема гривой отбрасывает на много футов точным ударом копыт очередного неосторожно приблизившегося врага. Целая гора оглушённых нападающих уже скопилась под мостиком. Следующий на очереди гигант-земнопони в цветах партии Ночи мнётся, не решаясь приблизиться к принцессе.

— Оставь поединок Нам, — благосклонно кивает ему Найтмэр. — Нам так долго не хватало этого развлечения!

Земнопони, облегчённо вздыхая, ретируется. Чёрная аликорница планирует на мостик «Гордости Эквестрии» прямо перед облачённой в белые доспехи фигурой.

— Ну что же, вспомним былые годы, сестрица! — тёмная аликорница хрустит позвонками, разминая шею. — Давненько мы не играли в рыцарей-разбойников! Последний раз предлагаю. У тебя нет шансов — ты не командор Брейвхарт! За него всегда играла я! И у тебя нет медальона силы. Но у нас по-прежнему есть печеньки! У тебя же не то, что печенья — теперь даже повара нет! Присоединяйся к Нам и правь вместе с Нами!

Закованная в сталь белая фигура молча смотрит на Найтмэр. Та тяжко вздыхает.

— Глупо. Ты не оставляешь Нам выхода. Эта игра будет слишком короткой.

Эти слова чёрная аликорница произносит почти нежно, с нотками печали.

Я не успеваю уследить, как Найтмэр молниеносно, без подготовки, прыгает на Селестию, разворачиваясь в воздухе.

Бронированный круп Найтмэр принимает на себя относительно слабый фронтальный удар Селестии передней ногой, в то время как Найтмэр пробивает в грудь Селестии обеими задними.

Звук взаимодействия напоминает удар кувалды в канализационный люк. Атака сметает белую аликорницу с ног и сбрасывает с мостика. Найтмэр без остановки прыгает следом и, не давая опомниться, со всего размаха опускается всеми четырьмя копытами на спину пытающейся подняться аликорницы.

Я с ужасом слышу хруст и вижу, как спина Селестии изгибается под неестественным углом. Движения аликорницы теряют координацию, её копыта беспорядочно загребают снег в отчаянной попытке подняться.

Я с криком прыгаю с борта колесницы, держа в руках втихаря вырванный из гнезда жезл высоты. Один из охраняющих виндиго без напряга перехватывает меня щупальцем-копытом, забрасывает обратно на борт и прижимает к полу с силой парового молота.
Управляющий жезл возвращается на место.

— Мы же предупреждали, у тебя не было шансов, — издевательски произносит Найтмэр. — Холод Единства ускоряет силу и реакцию. Теперь ты познаешь милость Единства калекой. Впрочем, Мы подарим тебе в честь посвящения инвалидное кресло на полозьях и двух слуг-носильщиков. Ты сможешь передвигаться по Нашим угодьям куда вздумается.

Найтмэр со смешком протягивает копыто к шлему Селестии и поднимает забрало.

Несколько долгих секунд в морозном воздухе стоит тишина. Потом над мостиком раздаётся режущий уши визг, переходящий в рёв.

Ударом копыта Найтмэр отбрасывает пустой мехадоспех Селестии. Забрало задирается от удара, открывая мигающие зелёными и красными огоньками внутренности шлема. Огоньки освещают лист картона, на котором крупными печатными буквами написано:

Рассыпавшиеся из шлема волосы переливающимся покровом устилают весь снег вокруг изувеченного механизма. Чёрная аликорница в ярости молотит копытами по земле, разбивая камни в пыль.

— ОБМА-А-А-Н!!! Это Мы ВСЕГДА играли командора Брэйвхарта! Это Наша…

Аликорница запинается и замолкает. Потом сузив глаза смотрит на окружение. Лербы и виндиго холодны как всегда. Пегасы партии ночи отводят взгляд, усиленно прикидываясь глухими. Из-под ловчей сети доносится один смешок. Потом второй. Через пару секунд сеть взрывается многоголосым конским ржанием солнечной стражи.

— Посмотрим, как вы будете смеяться, когда Мы схватим вашу повелительницу и сделаем Нашей слугой прямо перед вами! — вспыхивает Найтмэр. — Второй раз ей Нас не обмануть!

Аликорница пристально вглядывается в небо в том направлении, где скрылся повар-пегас.

— Она не могла далеко уйти, — бормочет Найтмэр. — И Мы знаем, куда она идёт… Значит, вот какова была ловушка! Ей нужны Элементы… Отвлечь Нас подальше от замка — неплохая задумка. Но ей не удастся… Мы сломаем её план. И сломим её саму.
— Колесницу! — наконец, командует Найтмэр. — Последний акт этого шоу увидят, к сожалению, немногие. Впрочем, результат от этого не изменится. В погоню!

Точка на горизонте перед нами понемногу увеличивается. Я вынужден смотреть на это лёжа связанным на задней скамье колесницы: Найтмэр взяла меня с собой, чтобы я лично наблюдал крах Сопротивления.
«Мы бы телепортировались прямо в замок, но защитное поле Элементов подавляет телепортацию далеко за его пределами. Что Нам и мешает, и помогает — сестрица тоже не может единомоментно переместиться к замку» — объяснила тёмная аликорница.

И вот уже третий день мы гонимся на колеснице, запряженной в шестёрку виндиго.

Сначала это была еле видная в сверкании звёзд пылинка, затем средних размеров стрекоза, затем крупный пегас и, наконец, бешено работающая крыльями светлая аликорница.

Расстояние между нами сокращается медленно, но неуклонно — тянущие колесницу с ровной скоростью твари, кажется, не знают усталости. И даже отсюда видно, как летящая впереди нас аликорница потемнела от пота. Поварский колпак давно слетел с рога, но изодранный халат по-прежнему болтается на крыльях — у Сел просто нет времени его снять.

За три дня мы пролетаем весь путь, который у нас с Понкой на «Хитрожопке» занял пять. И на горизонте уже виден силовой щит Элементов — только между нами и Сел осталось каких-нибудь сто ярдов.

— Тебе почти удалось провести Нас, сестрица! — громогласно хохочет Найтмэр. — Признаюсь, твоя задумка с механической жестянкой была в лучших традициях наших давних детских игр. А маскарад с поварским костюмом взял бы Госкара за актёрское мастерство! Но неужели ты думала, что Мы оставили Элементы без защиты? Глупо, очень глупо! Мы могли бы вообще не напрягаться сейчас. Но всё же законы жанра требуют…

Из рога чёрной аликорницы вырывается фиолетовая молния и ударяет в светлую фигуру впереди. Та уворачивается. Молния, прошив пространство, исчезает вдали и я с трепетом вижу, как окаменевший дракон Дрогонштерна рассыпается грудой камней на горизонте.

— Мы играем прямо как в старое доброе время! — я даже вижу слезу умиления в уголке глаза Найтмэр. — Клянёмся абсолютным холодом, если ты уцелеешь, Мы таки сделаем тебя самым приближённым слугой, даже если для этого придётся заменить девять десятых тебя на протезы!

Найтмэр снова палит рогом и Селестия снова уворачивается. На этот раз молния проходит совсем близко, поджигая лохмотья поварского халата на светлой аликорнице.

Силовой купол Элементов растёт прямо на глазах. Но всё ещё далеко, гораздо дальше, чем хотелось бы.

— Неплохо! Ты всегда славилась отменной реакцией. Мы бы поиграли ещё, но у нас нет времени. Мы не собираемся давать тебе шанс — эти глупые ужимки пусть остаются в жеребячьих комиксах.

Колесница останавливается. Виндиго зависают в воздухе, искривив шеи как большие морские коньки. Найтмэр внимательно прицеливается рогом, упёршись ногами в передний бортик колесницы и вытянувшись вперёд, как дальнобойная гаубица.

— Так-так, сестрица, Нам неудобно дырявить твой роскошный зад, но Мы не можем тебе позволить… ИК!…

Я с заднего сиденья дотягиваюсь ногой до жезла высоты и втапливаю его до упора. Колесницу резко швыряет вверх, она стартует в небо подобно ракете.

Найтмэр переваливается через бортик — пару секунд я вижу её яростно молотящие воздух задние ноги, потом исчезают и они. Ещё через секунду я чувствую сильный рывок — натягиваются упряжи виндиго, собирая их внизу в гроздь стучащих друг о друга лбами китайских болванчиков.

— Давай, Сел, — бормочу я, яростно терзая зубами узел на запястьях. — Поднажми.

Как будто услышав меня, светлая аликорница закладывает широкий вираж и с ускорением преодолевает последние мили к защитному куполу. Колесница продолжает свечой набирать высоту и Селестию вскоре закрывает бортик аппарата.

Узел в конце-концов подаётся и петли спадают с затёкших рук, когда меня накрывает тень.

— Мы можем убить тебя прямо сейчас!!! — рычит мне в лицо Найтмэр Мун. — Зачем Нам предатель?

Она с такой силой стучит копытом о пол, что я подпрыгиваю на скамье и валюсь на дно колесницы.

— В сущности, ты Нам был не нужен даже до предательства! Мы удивляемся Нашему смехотворному решению о браке! Скажи Нам хоть одну причину, по которой Мы должны сохранить тебе жизнь?!!!

Ноздри тёмной аликорницы гневно расширяются, узкие зрачки буквально пронзают меня насквозь как пара испанских навах.

Я молчу. Найтмэр, в конце концов, раздражённо отворачивается.

— Почему Мы это терпим? — бормочет она сама себе. — Что это за мягкотелость? Это не понравится Великому Единству.

Она властно стучит в пол колесницы. Виндиго снова выстраиваются в упряжь и мчат с удвоенной энергией. Ситуация, однако, теперь не в пользу Найтмэр: наша задержка даёт Селестии необходимую фору. Светлая аликорница в последнем рывке держит постоянную дистанцию перед нами. Найтмэр пристально следит за ней не пытаясь выстрелить. Я замечаю нетерпение в её глазах. Проследив взглядом, я обнаруживаю на верхушке защитного экрана еле видимые блики лунного света, подсвечивающие ледяную паутину.

Найтмэр лишь надменно хохочет, даже не удостоив меня взглядом.

— Можешь не напрягаться, она тебя не слышит, — мстительно бросает она, не отрывая взгляда от светлой фигуры. — Сестрица всегда была забывчивой растяпой. Второй раз попасться на старый трюк — это уже талант!

Мгновением позже происходит катастрофа. Светлая фигура как будто разбивается о невидимую преграду. В момент столкновения фрагмент сети искривляется и лунные блики играют на ледяных нитях как живые. Струны ледяной сети охватывают светлую аликорницу как паутина муху. Нет, они не останавливают её — аликорница солнечным метеором мчится дальше.

Некоторое время фрагменты — сама аликорница и её левое крыло — движутся по инерции рядом, но вскоре их траектории расходятся.

— Теперь посмотрим, чьи будут печеньки! — издевательски смеётся Найтмэр. — Вперёд!

Виндиго вытягиваются в еле видимые тени, как будто пытаясь освободиться от ненавистной колесницы. Они разгоняют её до немыслимой скорости, когда воздух со свистом огибает элементы конструкции, выдавливая слёзы из незащищённых гоночными очками глаз. Расстояние между нами быстро сокращается.

Светлая аликорница по инерции проносится последние десятки ярдов и скрывается за радужной мембраной спасительного щита Элементов. Я вижу, как её затяжное падение заканчивается длинным тормозным путём по гравийной дорожке.

Мы пролетаем место столкновения Сел с паутиной — к моей щеке прилипает окровавленное перо. Сеть не трогает нас — я только на миг чувствую звенящее напряжение пространства и холодное, как бы оценивающее прикосновение загустевшего воздуха.

Радужная мембрана всё ближе, но Найтмэр не проявляет ни малейших признаков беспокойства. На последних ярдах к защитному экрану она бросается на пол колесницы и прикрывается крыльями. В последний момент я вижу начавшуюся трансформацию тёмной аликорницы. В следующее мгновение раздаётся множественный глухой перестук, когда шестёрка виндиго на громадной скорости парами по очереди врезается в защитный экран и разлетается в клочья. Туча мелких гадостных брызг липкого полупрозрачного киселя покрывают меня с головы до ног.

Зрение на несколько секунд отключается из-за яркого дневного света, внезапно сменившего мягкий свет звёзд.

Колесница несётся дальше по инерции, шесть пустых постромков развеваются на ветру траурными лентами. Я на автомате толкаю жезл высоты от себя, осторожно приземляя аппарат на землю.

Колесница долго катится по садовой дорожке, гася скорость. В конце-концов, экипаж со скрипом останавливается в том месте, где начинается длинная кровавая борозда. В её конце в изорванном дымящемся халате лежит белая аликорница.

Я окаменевшим истуканом сижу на полу, уставившись прямо вперёд. В голове непрерывно крутится фраза

— Сел, — пересохшими губами шепчу я. — Вставай.

Я не могу больше говорить — у меня закончился воздух в лёгких. Затаив дыхание, я смотрю на окровавленную фигуру на гравийной дорожке.

Секунды бегут одна за другой, нарастает чувство неизмеримой тяжести и ужаса. Я просто не мыслю себя без этой глупой смешливой белоснежной дурынды, я уже не помню времён, когда у меня её не было. Я просто не понимаю, как это — быть без неё.

Медленно, как солнце встаёт хмурым утром, светлая аликорница поднимается на ноги. Её голова низко опущена, от рога осталась треть длины, одно ухо срезано наполовину той же струной, что отсекла рог и крыло. Шатаясь и хромая, Селестия идёт к арсеналу, чья неприметная дверь темнеет в левом крыле замка. Кровавая дорожка тянется за аликорницей. Два раза споткнувшись, она поднимается по короткой лестнице и скрывается за обшитой толстым железом и заклёпками дверью.

— Мы победили, — бормочу я сквозь слёзы. — Нет. Ты победила, Сел.

События последних дней высосали меня досуха. У меня нет сил радоваться. Я с трудом встаю с пола колесницы и медленно бреду к арсеналу.

— Кто тут? — слышу слабый голос за спиной. — Где м-мы?

Нет, не Найтмэр — принцесса Луна. Её обескураженный взгляд мечется от разбитой колесницы ко мне, от меня к кровавым следам на парковой дорожке.

Я молча нагибаюсь и подбираю с дорожки самый увесистый камень, до которого могу дотянуться.
Мы молча стоим друг против друга и глаза Луны в конце-концов наполняются страхом.

— Ты угрожаешь Нам? Что плохого Мы тебе сделали?

Я молчу, не сводя с неё глаз. За моей спиной хлопает тяжёлая дверь арсенала.

— Сестра! — радостно зовёт Луна и мчится мимо меня по дорожке. Когда она равняется со мной, я резко толкаю её в бок, сбивая с ног. Она катится в траву. Я по инерции падаю вслед за ней.

— Ты ударил Нас! — удивлённо восклицает синяя аликорница.

Я встаю первый и заношу над ней камень. Её глаза наполняются ужасом.

— Не трожь её, — слышу за спиной тихий голос.

Светлая аликорница сильно хромает — на левой передней ноге нет трети копыта. Её шея украшена ожерельем из голубоватого светящегося металла с семью большими камнями всех цветов радуги, переливающимися живым светом.

Селестия подходит к лежащей Луне. Сёстры долго смотрят одна другой в глаза. Луна дрожит, пытается отвести взгляд, но каждый раз, как загипнотизированная, снова поворачивается к сестре. Та пронзает её стальным немигающим взглядом.

В конце-концов, Луна заливается слезами и прикрывается крыльями.

— П-почему т-ты… В-вы так относитесь к Нам? Что Мы сделали тебе и Хуману? — бормочет она сквозь слёзы из-под крыльев. — Что происходит?
— С возвращением, сестра, — мягко улыбается Селестия. — Я соскучилась.
— Она чиста, — поворачивается светлая аликорница ко мне. — Опусти камень, Ху…

Зрачки Луны становятся узкими как у змеи. Рот искривляется в хищном оскале.

Стремительным броском кобры Найтмэр изгибает шею и впивается рогом в бок Селестии.

— Вот и всё! — торжествующе смеётся Найтмэр. — Ты проиграла, сестра!

Розовая аура щита охватывает тёмную аликорницу и пытается оторвать от земли. Та только крепче упирается ногами в землю, используя в качестве якоря воткнутый в бок Селестии рог.

— Мы уже победили щит Элементов один раз — победим и второй! — хрипло смеётся Найтмэр.

Кровь из бока Селестии стекает по рогу Найтмэр, заливая ей глаза и нос. Она слизывает эту кровь и снова хохочет.

— У тебя вкусная кровь, сестра! Только из-за этого стоило ждать полтысячи лет!

Я поднимаю камень над головой и бросаюсь к борющейся паре. Найтмэр только рычит и разворачивается так, чтобы между ней и мной находилась истекающая кровью светлая аликорница. Я с ужасом вижу окровавленный кончик тёмного рога, выходящий с другого бока Селестии.

— Не стой у Нас на пути, Хуман — и ты ещё сможешь занять подобающее место у Нашего престола!
— Ты забыла, сестра, — слабый голос Селестии вмиг прервал дикое хохотание Найтмэр.
— Что?!!! Что Мы забыли, неудачница?

Золотистое сияние охватило сцепившуюся пару и осторожно подняло в воздух. Тёмная аликорница, потеряв опору, барахтается как перевёрнутый жук в песочнице.

— Ты забыла, что магия Эквестрии в тысячи раз сильнее магии Орунгуна. Именно потому твари Иль-Шогг могут летать здесь. Именно потому мы сами намного могущественнее тут. Именно потому щит Элементов тут покрывает весь замок. Он намного, намного сильнее, чем на Орунгуне, — всё тише говорит светлая аликорница.

Во время разговора золотистая сфера с парой аликорниц медленно поворачивается и застывает в положении, когда тело Найтмэр ориентировано на восходящую луну.

— Фактически, щит Элементов сейчас представляет собой туго натянутую резину рогатки, которую удерживает лишь моя магия. А камень… Угадай, сестра, кто играет роль камня?

Золотистый пузырь лопается и Найтмэр летит в зенит подобно камню из пращи. Секунду я ещё слышу её визг, после чего она скрывается из виду.

— Мне очень жаль, что пришлось так поступить, — шепчет Селестия.

Золотая сфера магии осторожно ставит её на ноги и тотчас же схлопывается. Ноги светлой аликорницы подгибаются и она медленно ложится на садовую дорожку. Кровь струится из её ран на боках и основании крыла, набегая в небольшую лужу.

— Щит разогнал, а я направила её на луну. Щит же обернул тело моей сестры локальной оболочкой. Она предотвращает телепортацию и будет отталкивать её от Эквуса до тех пор, пока не испарится — этот процесс займёт… Тысячу лет, если не больше… Я была вынуждена так поступить… Нужно было выиграть время. Возможно, спящий Иль-Шогг умрёт за этот срок…

Аликорница говорит с закрытыми глазами, как во сне. Её голос становится всё тише.

Аликорница открывает глаза и слабо улыбается. Медленно, очень медленно, как во сне, она встаёт на ноги.

— Обними же меня, наконец, мой Хуман. Мне станет теплее. Тут… что-то стало слишком холодно.

Очертания аликорницы расплываются передо мной из-за слёз. Я быстро вытираю глаза ладонью и крепко обнимаю Селестию обеими руками. Впервые за те полтысячи лет, что мы знакомы. Та коротко вздыхает и расслаблено кладёт голову мне на плечо. Я прижимаю её к груди и чувствую стук её сердца.

Что-то творится со мной. Что-то нехорошее. Я чувствую жжение в груди. Оно резко, за секунду, нарастает до болевого шока и бесследно исчезает, так же внезапно, как появилось. Тонкий звон, как будто лопнула натянутая струна, раздаётся в воздухе и наступает напряжённая тишина. Острая колющая боль пронзает область солнечного сплетения.

Я отстраняюсь от неё и вижу золотую фигурку аликорницы, раскачивающуюся на цепочке на моей шее.

— Очень знакомая магия… Похоже на моё собственное проклятие «Каменный лёд», только усиленное в сотню раз. Я изобрела его для победы над Дискордом сотни лет назад… Откуда у тебя этот медальон?

Я пытаюсь снять его, но рука, как прежде, проходит сквозь него.

Селестия удивлённо смотрит на серое пятно у себя на груди. Пятно растёт на глазах, расползаясь серой кляксой во все стороны. Структура пятна один-в-один повторяет патерн базальта.

— Если я не ошибаюсь в природе этого заклинания, у меня есть около минуты. Я бы, наверное, смогла бы побороться с ним, если бы не была так слаба.
— Сел, что ты говоришь? Как тебе помочь?
— Помолчи. Ты не можешь помочь мне, а времени мало. Эквестрии нужен правитель. Драконы, грифоны, псы — не слишком уживчивые соседи и без лидера Эквестрия угаснет очень быстро. Да и пегасы с единорогами вспомнят о своём превосходстве и отделятся от земнопони. Кха… Всё, что мы строили полтысячи лет, развалится за считанные годы. Цивилизация пони угаснет и моя миссия будет провалена. Ты, Хуман, должен стать новым главой государства. Не номинальным, как все эти столетия, а реальным. Ты был со мной все эти годы и знаешь, что нужно делать. Вдобавок, в моих покоях, в секретном шкафчике за баром ты найдёшь инструкции преемнику. Изучи их внимательно и действуй. Кха-кха… Я знаю, ты не подведёшь меня.

Серое пятно уже охватило всю грудь аликорницы и расползается на шею, передние ноги и крылья. Скорость распространения пятна увеличивается.

— Сел!!!
— Корректировать орбиты Эквуса и спутника уже не нужно — они достаточно стабилизировались. Последние сто пятьдесят… кха-кха… лет я совершала церемонию корректировки лишь формально. Пони привыкли к традиции. К-кха-кха-кха-кха…
…Все лербы в течение суток снова станут пони — ментапаразиты нефункциональны без управляющих тварей — здесь тебе не придётся прикладывать усилий. К сожалению, раскол между Тёмной и Светлой партиями не исчезнет. Тебе будет трудно на первых порах, но ты справишься. Я не буду просить тебя не грустить обо мне — будучи правителем Эквестрии, тебе будет просто некогда. Удачи. Мы ещё встретимся, в другом месте, в другое время, я обещаю!
И знай — я всегда любила тебя…

Мой крик теряется в пустоте. Аликорница не отвечает.
Статуи не умеют говорить.

Сколько времени я стою, уставившись на каменное изваяние, некогда бывшее моим спутником долгие сотни лет?

Я опять слышу в воздухе тонкий звон и сердце моё исполняется надеждой. Я верю, что магия Селестии победит и она вновь предстанет передо мной живой и устало улыбающейся. И я вновь обниму её, сняв перед этим проклятый медальон.

Звон усиливается. Воздух в пяти шагах от меня дрожит, в неясном мареве проявляется нечто определённое. Мигая зелёными пятнами, передо мной висит чёрный экран. Зелёные блики и линии на нём складываются в знакомое изображение.

С экрана на меня смотрит Селестия. Её измождённое лицо едва видно из-за помех.

— Т-ты выполнил свою часть уговора, благодарю, — скрипит изображение, кивая на статую. — Цивилизация пони избавлена от моей персоны и теперь, надеюсь, избавится и от ужасного конца в бессмысленной войне с зебрами.

Изображение на экране мигает и часто прерывается белым шумом, её слова еле можно разобрать сквозь треск статических разрядов.

— Правда, я н-не ожидала, что твоя миссия так затянется. Полтысячи лет — когда, по моим расчётам, на это должно было уйти не более полугода! Н-неважно… Как видишь, я утратила физическое тело и теперь п-присутствую в реальном мире лишь в виде кучки электрических зарядов, записанных в память мэйнфрейма. — Селестия круговым жестом показывает пространство экрана вокруг неё. — Но д-даже в таком виде я ч-чувствую радость — я дождалась этого мига! Война отменена! Надеюсь, в твоём м-мире тоже будет всё хорошо. Спасибо тебе, Дедлайн. И прощай!

Чёрно-зелёный экран с Селестией постепенно становится прозрачным, я всё меньше различаю его на фоне неба и гор.
И мир растворяется в ослепительном сиянии…

Ф-фух! Баста! Наконец-то эта длинная и тяжёлая тягомотина закончена! Если бы я знал, сколько сил, времени и недосыпа она за собой потянет — нипочём не взялся бы. И то сказать, после «Последнего фанфика» я поклялся себе закрыть тему MLP. Ну в самом деле, камон, какой смысл писать фик для умирающего фэндома, отрывая время от отдыха и сна? Бесперспективно выдумывать нелепую историю о несуществующем мире и никогда не происходивших событиях? Которую прочтёт, в лучшем случае, пару дюжин человек и забудут через неделю? По три-четыре абзаца в день, в три часа ночи, борясь с усталостью и сном? Небольшой зуд где-то в глубинах подкорки о том, что «история не закрыта» не стоит того. Лучше запустить «Героев» и рулить армиями в фэнтезийном мире драконов и магии…

Я тупо смотрю на клавиатуру. Козырная такая доска Logitech G413 Silver, с клавишами на герконах и алюминиевой подложкой. Надо бы почистить — кошачья шерсть и крошки набились между клавишами…

Я создал реальность, в которой «Fallout: Equestria» отменена и дальше писать нет смысла. Моя миссия выполнена…

…И всё же я сделаю ещё одно усилие и допишу самую малость. Почему-то мне кажется это очень важным, а в сознании всё время вертятся обрывки фраз:

«Намерение меняет реальность… В другом месте, в другое время...».

¹ Смотри главу 4

² Прочтение «Fallout: Equestria» от Kkat облегчит понимание этого эпизода. «Fallout: Equestria» написан отвратительно и читать его трудно. Но зато после его прочтения становится понятен контекст фанфика «Розовые глазки» от Mimezinga. А вот «Розовые глазки» написан превосходно.