# Самый острый нож

Kecks

Что время делает с тем, кто слишком долго носит одну маску? Что остаётся от личности, когда она на тысячелетие сливается со своей ролью? Сегодня Принцесса Ночи узнала на собственном опыте, что время — не только лекарь. Оно может и убивать, не оставляя ран.

Вернувшись из изгнания, Луна увидела, что Селестия — больше не просто сестра и не просто правительница. Она — совершенный, неизменный символ Дня. Мудрый, безупречный. И до ужаса пустой.

Я верю, что у них всё наладится.

## Фикция

Мнение автора по тексту: Вроде нормально написано, а вроде хрень.

«Сей аликорн пред Нами — не Сестра Наша», — именно так думала Луна, молча взирая на восседавшего напротив правителя, с великим благородством вкушавшего миндально-сливочный торт.

Вопреки отчаянному желанию бывшей изгнанницы списать всё на клона, собственный психоз или обман чейнджлингов — лишь бы не верить, — в глубине души она уже давно потеряла почти всю надежду. Величественный аликорн, перед которым она чувствовала себя столь ничтожной, когда-то действительно был её сестрой.

Когда хранительница ночи вернулась, вырвавшись из тысячелетней тюрьмы и плена прошлого, она наивно верила, что отношения с сестрой удастся наладить быстро. И надо отдать должное старшей — та прилагала все усилия, чтобы восстановить былую связь, за что младшая испытывала искреннюю благодарность.

Однако уже в первый день в Кантерлоте всё пошло не так и покровительница снов тотчас это почувствовала. По личному приказу государыни Эквестрии, её — ту самую, что недавно была Кошмарной Луной, — провозгласили равной единоличному правителю.

Следующий день обернулся для Луны подобием ада. Подданные, уповая на почти божественный авторитет Солнца, безропотно приняли её волю — они уверовали, будто Луна обладает мудростью, подобной тысячелетнему монарху. Заблуждение, разумеется, но кто посмел бы усомниться в повелении самой Государыни?

Но было бы полбеды, если бы личный ад этим и ограничивался. Действительность, как всегда, оказалась куда страшнее. Ослеплённая Солнцем, как ни старалась, не могла разглядеть в том повелителе, с коим общалась изо дня в день, и тени той сестры, которую помнила. Нет, конечно, Владычица Солнца изредка воскрешала в памяти эмоциональные моменты прошлого.

Пожалуй, лишь этими общими воспоминаниями она и сходилась с той сестрой, которую знала ночной аликорн — эта мудрая, безупречная и лишённая слабостей правительница была ей совершенно чужда.

«Довлѣетъ», — окончательно решив расспросить двойника, темнокрылая отодвинула от себя тарелку с нетронутым десертом. Звук фарфора о полированное дерево прозвучал неожиданно громко.

Принцесса Луна подняла взгляд и впервые за этот вечер посмотрела прямо на ту, что сидела напротив. Не как на сестру, не как на соправителя. А так как она еë воспринимала — как на марионетку, до боли похожей на еë сестру.

— Принцесса, — пауза, которая, впрочем, вскоре продолжилась словами, наполненными стальной решимостью, — мы желаемъ вопросити тя.

— Конечно, милая Сестра. Что ты желаешь знать? — улыбнулась собеседница и отложила вилку. Улыбка её, как всегда, была безупречной: тёплой, открытой, поощрительной.

— Гдѣ еси, Селестия? — прямо, без утайки сказала маленькая Вуна, в надежде, что этот мудрый аликорн сможет найти ответ, который успокоит её недетские терзания.

— О чём ты изволишь говорить, Сестра? — с видимым смущением спросила правительница дня. — Я же здесь, пред тобою. Неужели не видишь?

— Ты храниши скрижали жития нашего. Брежно уложены суть они по полкам. Но она, иже наполняша дѣла сія дыханиемъ жизни… она, иже Сестрою Нашей была… въ чертозѣ семъ несть. Не бысть ея зде отъ дне, егда азъ возвратихся.[1] — резко, почти рыча, огрызнулся бывший кошмар.

Теперь на лице Селестии появилось выражение — лёгкое, томное выражение:

— Сестра, твои слова причиняют мне боль. Я здесь. Я всегда была здесь. Я ждала тебя все эти долгие годы.

— Ни, — тихо ответила Луна. — Ждала мя Селестия. А ты… — она обвела взглядом роскошные декорации, кушанье, корону на голове у аликорна, — …ты ждала еси Княжну Нощьную. Да впишеши ю въ устроение своё лепо́е. Да свершиши икону. Обрѣла еси ей мѣсто въ уставе законнемъ, въ чину дневнемъ, въ строении владѣния твоего. Но въ животе твоемъ… мѣста не остася. Зане и живота твоего не остася. Есть токмо Служение. Чин. Светило дневное на цепи златой.[2]

— Ты не можеши дати ми, егоже сам не имаши[3], — тихо изрекла Луна. С этими словами вся борьба, вся стальная решимость из неё ушли. Осталась лишь пустота и холод. — Прощай, Селестия.

Она развернулась и пошла к двери. На этот раз её шаги были тихими, безжизненными.

— Луна, подожди, — позвала её подделка, с голосом, в котором вдруг, на миллиметр, дрогнула безупречная гладь. — Мы должны…

Бах — дверь закрылась, отсекая слово «должны».

Проскакав мимо ночного караула, Луна остановилась в пустом, холодном мраморном коридоре. Звёзды за высокими окнами казались такими же далёкими и безразличными, как взгляд существа, оставшегося в том зале.

Она медленно подняла голову и посмотрела на луну в ночном небе. Свою луну, символ греха ночи. — У Эквестрии не было сестры. У Эквестрии был только идеальный, вечный правитель, с которым её связывали общие архивные записи и взаимные обязательства.

А потом принцесса Луна заплакала. Беззвучно, отчаянно, по-настоящему. Впервые за тысячу лет она плакала не от ярости, а от горя. Горя по сестре, которая умерла, так и не дождавшись её возвращения.

* * *

А в уединённом обеденном зале Селестия всё так же сидела за столом. Её безупречная улыбка исчезла. Она внимательно смотрела на закрытую дверь, затем её взгляд медленно переместился на нетронутый кусок ананасового торта на тарелке Луны.

Она протянула к нему магией. Десерт, сияя золотистым сиянием, мягко поднялся в воздух и, описав плавную дугу, Покрылся белым пламенем.

Никакой боли на лице. Никаких слёз. Лишь легкая, дрожь в глазах, которую мог бы заметить только тот, кто очень хорошо знал её тысячу лет назад. Но такого пони больше не было в этом зале — в зале вообще никого не было.

Селестия поднялась, неторопливо направилась к окну и медленно подняла голову и посмотрела в высокое окно, на висящую в небе луну. На висящий в небе символ её ада.

1

Ты хранишь скрижали нашего бытия. Аккуратно разложены они по полкам. Но та, что вдыхала жизнь в эти деяния… та, что была Нашей Сестрой… в этой обители отсутствует. Не было её здесь с того дня, как я возвратилась.

2

Ты ждала Княжну Ночную. Чтобы вписать её в своё прекрасное устройство. Чтобы завершить икону. Ты нашла ей место в уставе законном, в дневном чине, в строении твоего владения. Но в жизни твоей... места не осталось. Ибо и жизни твоей не осталось. Есть только Служение. Чин. Светило дневное на золотой цепи.

3

Ты не можешь дать того, чего сам не имеешь.