Рваные раны на ее теле болели. Отсутствие боли в тех немногих местах, которые она залатала, только усугубляло боль в остальных. Глубокая тоска внутри нее требовала удовлетворения.
Она то скользила, то плыла, уносимая причудливыми потоками эфира вместо более предсказуемых воздушных потоков.
Благодаря защитному куполу, накрывшему деревню, иней сделал ее похожей на снежный шар, который достаточно было лишь слегка встряхнуть.
— Сделай это.
— Позволь мне, позволь мне.
— Пусть пойдет снег.
Ее друзья перебивали друг друга, порхая вокруг, думая о заклинаниях, которые могли бы это осуществить.
Глаза и клыкастые рты мчались по ее эфирной форме в погоне за извивающимися геометрическими рунами. Это выглядело довольно забавно.
Она наблюдала некоторое время, прежде чем голод снова заставил ее взглянуть на добычу.
Несмотря на мороз и поздний час, они стояли начеку. Золотая зачарованная броня резко выделялась на фоне обыденного окружения.
Она облизнула губы — или, возможно, облизнула бы, в зависимости от того, можно ли считать, что у нее действительно были губы.
Щит не оказался для нее препятствием. Немного покусала здесь, немного покусала там, и он потрепался настолько, что ее не слишком плотная масса смогла проскользнуть сквозь него.
Она недовольно ворчала. Магия щита была безвкусной — в лучшем случае, как мятый картон. По сравнению с источником пони она была почти фальшивой, слишком незначительной, чтобы помочь ей даже с одним швом, не говоря уже о полном зашивании дыры.
Несколько ее друзей прервали игру, чтобы посмотреть на свою добычу.
— Убейте их, убейте их.
— Съешьте их глаза.
— Хе-хе.
— Надень их как мясной костюм.
— Это подло, мы не можем так поступить.
— Просто подумай, что...
Вопль пронзил ее тело, словно удар молнии в сломанный зуб.
Она зарычала и задрожала. Эта дыра сейчас зашивалась.
Ее друзья собрались вокруг, забыв о своей игре. Некоторые утешали ее, другие насмехались над ней.
— Тихо, или ничего не получите. — И вот так, наступила тишина.
Что-то в ней просило сделать глубокий вдох. Но, не имея для этого легких, она просто начала свой путь к первому приему пищи.
— Ты поступаешь правильно?
— Если они не хотели стать пищей, им не стоило следовать за НЕЙ. — Горькая ненависть была идеальным топливом, чтобы заглушить любые раздражающие уколы совести.
Кипящая тьма могла заглушить голос сомнений, но она не могла ничего поделать с их вниманием к деталям. Их позиция была неправильной. А довольная улыбка заставила бы их вернуться к базовой подготовке.
Что еще более важно, заклинания на их доспехах были старыми. Они не соответствовали современным требованиям, и архаичная волновая магия была на грани полного коллапса из-за отсутствия поддержки.
Она гневно посмотрела на них. Как вы смеете не следить за моим десертом? Их неловкое ерзанье и оглядывание по сторонам не были достойной реакцией на такое преступление.
Она уже собиралась бросить тонкости к черту и просто обрушиться с критикой на безответственного болвана, который допустил такое состояние своих доспехов, когда чей-то голос заставил её остановиться.
— Э-э, как они это почувствовали?
Она посмотрела на подругу, которая говорила из ее скакательного сустава, и подняла его поближе.
— Бу.
— Ц-ш-ш.
— Я голодна.
— Предатель.
— Блокировщик еды.
— Злая служанка вестибюля.
Она обдумала все эти варианты, но загадка не давала ей покоя.
Мысленно она пожала плечами. Ну, проверить это не займет много времени.
Одно из преимуществ бестелесной души заключалось в том, что игнорировать физическое было проще простого. Зрение в визуальном мире не было даже третьим чувством, если она не заставляла себя сосредоточиться на нем.
С помощью щупалец намерения, вооруженных скальпелями любопытства и лупами сомнения, она потянулась к ним.
Они задрожали, и страх и защитная реакция вспыхнули, переплетаясь в решимости действовать.
С голодным хрустом она поглотила их страх — их беспокойство — поглотив даже саму идею о том, что сейчас есть о чем беспокоиться.
Это не было источником, но еда вызвала у неё тихое, довольное мурлыканье. Она обвилась вокруг них, прижимая частичку своей обнажённой души ближе к нем.
За броней, за плотью не было настоящего источника единорога. О, он казался таким, выглядел таким, но... на вкус был пустым. Поверхностный вкус был оскорблением для ее чувств, но ложь, скрывавшаяся за ним, была вызовом, который она не могла игнорировать, поэтому она заглянула глубже. Щупальце воли скользило по нему, словно язык, пробующий мороженое. Магия единорога зашипела и исчезла на ее небе. За всеми деталями, которые пытались убедить мир, что это единорог, скрывались две вещи. Первая ощущалась как родственная ей сущность; она разделяла с ней какую-то тайную, глубокую истину — глубокую пустоту, бездонную жажду:
— Чейнджлинг? — размышляла она, исследуя вторую вещь. Тепло. Оно было уютным на вкус и ощущалось как розовые розы на ее языке. Она скривила морду. Это было слишком тошнотворно, слишком сладко и не имело ничего общего с тем восхитительным страхом, который только что разжег ее голод.
Полностью отвлекаясь от физического, она ничего не слышала. Нет, то, что заставило ее уши насторожиться, а ум остановиться, было знакомое гудение в эфире. Одновременно электрическое и гармоничное. Множество мыслей были сосредоточены на чем-то, предвкушение и воображение загрязняли мир и проникали в мир грез. Было только одно, что могло это сделать: история.
Еще до того, как ее галоп приблизил ее настолько, что она смогла их услышать, ритм слов почувствовался как игла и нить, на мгновение затягивающие рваные слёзы в её душе.
— Время рассказывать истории.
— Книга.
— Можно озвучить персонажей?
— Но я голоден.
— Мы можем поесть позже.
— Тише, ты перебиваешь!
Услышав насыщенный, но старый голос величественной, кобылы-матроны, она замедлила шаг. Слабое мерцание источника старой кобылы казалось подкрепленным и защищенным ярким потенциалом всех многочисленных жеребят, собравшихся вокруг.
Несмотря на то, что это было не питательно, часть ее хотела быть там, сидеть с друзьями и слушать рассказ доброй старой кобылы, которая любила каждое мгновение, проведенное за рассказыванием своей истории. Никто из ее друзей не перебивал ее; некоторые были так же очарованы, как и она сама, другие уходили, ожидая чего-то более подходящего их вкусам.
— Ты тоже любишь истории?
Она вздрогнула. Если бы у нее еще было сердце, оно бы замерло. Она резко обернулась на голос, готовясь к любому повороту событий — так ей казалось — пока то, что она увидела, не заставило ее застыть на месте.
Там стояла белоснежная кобылка, смотрящая вверх с восхищением. Ее глаза следили за руной заклинания “чур мое, беру себе”, которая лениво проплывала по телу Миднайт. Маленькая пони казалась бесстрашной, ее яркий молодой источник был настолько сочным, что Миднайт пустила бы слюни, если бы еще могла.
— Ты выглядишь голодной. — Кобылка полезла в свою крошечную седельную сумку. — Хочешь мое печенье?
Миднайт замерла. В месте, где должно было быть ее сердце, появилась странная боль. Я была... Она не смогла даже додумать эту мысль в частичной уединенности своего собственного разума. Эти слишком большие глаза казались пронзительными, а половина печенья выглядела как самое острое оружие во всей деревне.
— Можно мне немного? — спросила одна из подруг Миднайт.
— Э-э, конечно... — она извлекла еще несколько кусочков защитной выпечки и, не задумываясь, бросила их в пасть с клыками на передней ноге Миднайт.
Она вспомнила, каково это — плакать. Часть ее отчаянно хотела этого. Одно дело — иметь дело с королевской гвардией: они работали на НЕЕ, они были врагами, законными целями войны. А этот жеребенок? Как она могла даже подумать об этом? Ее собственная боль не давала ей на это права, особенно когда было много других целей, которые заслуживали этого.
Шумное поедание печенья было идеальным прикрытием для легкого шипения руны распада, которой друг накормил физическую материю лакомства. Кобылка потянулась, чтобы погладить их. Часть ноги Миднайт подпрыгивала и вела себя как ласковый котенок, привлекая ее внимание.
— Хотела бы я завести себе питомца, — вздохнула кобылка. — Ну, мне пора, а то пропущу горячий шоколад. — Она повернулась и поскакала обратно к дому.
Миднайт обменялась взглядом со своим другом, поглощающим печенье:
— Подожди, — слово вырвалось, прежде чем Миднайт осознала, что говорит.
— Но горячий шоколад?
— Это займет всего минутку.
Она пришла сюда, чтобы питаться, чтобы стать сильнее, а не для этого. И всё же, когда её магия схватила часть её тела и разорвала его на части, она не колебалась и даже не могла представить себе, как остановиться.
Ей потребовалось все свое мужество, чтобы не выдать боль в голосе, не задрожать и не закричать, когда части ее существа одна за другой ломались:
— Когда я была маленькой, я высидела своего первого друга, и я думаю, что этот хочет остаться с тобой. — Пока Миднайт говорила, деформированная клякса тьмы забурлила и изменила форму, превратившись в яйцо.
Глаза, настолько широкие, что казалось невозможным, чтобы они поместились в глазницах полностью материального существа, смотрели с надеждой:
— Для меня?
Миднайт кивнула.
— Что мне делать?
— Просто держи яйцо поблизости. Твой новый друг скоро вылупится, помоги ему расти, научи его, и у тебя будет компаньон на всю жизнь.
Как будто священную реликвию, кобылка взяла яйцо обоими копытами. Через несколько секунд момент прошел, и она внезапно бросилась вперед. Ей пришлось осторожно использовать свою ауру, чтобы принять тактическое объятие, вместо того чтобы рисковать тем, что кобылка погрузится в нее и растворится под воздействием мощной души Миднайт.
Она продержалась в объятиях несколько мгновений, а затем, вспомнив, как это делается, погладила жеребенка носом:
— Тебе лучше пойти внутрь. Здесь холодно, а тебя ждет горячий шоколад.
— Ты хочешь пойти со мной? — Снова широкие полные надежды глаза были как кинжал в сердце.
— Извини, я не могу. — Миднайт мягко подтолкнула жеребенка к дому.
— О, ладно, может, в следующий раз.
— Может быть.
— Ладно, пока, — сказала кобылка, радостно помахав копытом.
Боль и утрата боролись в ней за то, что причиняет больше страданий, пока кобылка скакала прочь со своим подарком. Быть такой беззаботной казалось ей чуждой концепцией, математической невозможностью, которая не может существовать в физической реальности. Когда дверь наконец закрылась, Миднайт задрожала и чуть не упала. О, как это было больно — не так сильно, как в начале, но гораздо сильнее, чем всего час назад.
— Время охотиться.
— Сейчас.
— Еда.
— Сейчас.
— Съесть их всех.
— Сейчас.
Самая громкая из ее подруг требовала, чтобы она нырнула в толпу пьющих горячий шоколад и наелась.
— Нет, — прорычала она и убежала из деревни, как будто от этого зависела ее жизнь. В данном случае это было вполне вероятно.