Свит Дримс аккуратно засунула одно из своих перьев между страницами, пока последний отголосок её голоса не затих. Маленькая плюшевая копия ее любимой Твайлайт лежала, уютно устроившись под одеялом, в безопасности в стенах книжного форта.
Каждый раз, когда иллюзии рушились, ей было больно. Кинжал правды еще сильнее впивался в ее сердце. Что бы ни случилось, ее Твайлайт ушла. Только страх осквернить это святейшую из святынь сдерживал ее раскаленную ненависть.
— Не волнуйся, моя любовь, я скоро вернусь, и мы сможем продолжить историю. Сейчас настанет твоя любимая часть. — Ее голос был таким же шелковистым, как всегда, но слезы, капавшие из ее глаз, опровергали это.
Каждый поворот и каждый проход шептали о совместных моментах, а ритмичный стук ее копыт по деревянному полу Большой Библиотеки Золотой Дуб только подчеркивал, насколько она здесь одинока.
Найт вернулась к Луне. Нова была сейчас снаружи, узнавая, каково это — снова иметь физическое тело. Звезды знали, куда делась Грей. Какое-то время это было домом, мечтой. Но, как и все мечты, она подошла к концу.
Перед ней лежали некоторые из ее лучших работ: пряди из волос ее возлюбленной, которые она использовала, чтобы защитить разорванные души тех, кто имел гораздо меньше права на жизнь, чем ее Твайлайт.
Когда злобные прихоти и фантазии танцевали в ее голове, она игнорировала их. Мгновенное удовлетворение не стоило того, чтобы предать память о возлюбленной:
— Обещание есть обещание.
Даже с другого конца комнаты она могла видеть, как все развивается. Все больше и больше того, что когда-то было частью Твайлайт, вымывалось и поглощалось, чтобы сделать эти смертные души более чем целостными.
Возможно, еще оставалась надежда, крошечная возможность, что все можно исправить, если она вернет украденные части божественности. Но, несмотря на то, что эта идея пела диссонансную мелодию в ее сердце, она не могла предать одну из последних просьб Твайлайт.
— Рэрити… Эпплджек… Пинки Пай. Вы никогда не поймете, чем она пожертвовала ради вас, — презрительно сказала она. Но они были не в том состоянии, чтобы слушать.
Как бы ей ни хотелось сделать что-нибудь другое, она закрыла глаза и подошла ближе. Ее уши навострились, и все ее чувства сосредоточились на малейших признаках проблем с ее подопечными.
И там, за рыданиями ее собственного сердца и ревом ее собственной ярости, они были.
Несочетающиеся мелодии и расстроенные инструменты сталкивались друг с другом; вместо гармонии было похоже, что жеребята соревнуются друг с другом в том, кто из них сможет произвести самые странные звуки с помощью своего инструмента. Под всем этим проскальзывал намек на изношенные нити.
— Вы даже это не можете сделать правильно? — вздохнула она. Мало того, что ей приходилось за ними присматривать, теперь ей еще и приходилось спасать их от их собственной глупости. Разве они не чувствовали, что их души были разорваны на куски и им нужно было отдохнуть?
Она начала с Эпплджек; кошмары простаков всегда были о простых вещах. Напеваемая мелодия усиливала серебряную нить и укрепляла кокон, пока она мысленно погружалась внутрь.
Разбитая душа фермерской кобылы сделала переход более болезненным, чем это было необходимо. Она ожидала увидеть монстров, напавших на город, заражение в роще или потерянного члена семьи, пожранного лесными волками — кровь, слёзы или долги, возможно, изгнание с семейных земель.
Вместо запаха крови или гнили, или даже резкого зловония от экскрементов летучих мышей, был только призрачный аромат старой бумаги и чернил. Запах, который был так знаком Твайлайт, когда она училась.
— Я не училась, — хныкнула вдали фермерская кобыла.
Свит Дримс подняла глаза, и перед ее глазами простирались поля Яблочных акров. Вместо ожидаемого естественного расположения старых яблонь, здесь были высажены ровные ряды деревьев, которые заставили бы любую военную кобылу плакать от радости.
— Я не училась для сбора урожая! — снова закричала фермерская кобыла, когда с деревьев начали падать карточки, роясь вокруг Эпплджек и выкрикивая вопросы о составе почвы и фиксации азота.
Эпплджек, полуплача, полукрича, отвечала на них.
— Неправильно, неправильно, неправильно, — кричали карточки в ответ, звуча как безумная смесь Селестии и гиены. — Ты не справишься! Ты провалишься, провалишься, провалишься! — издевались они.
С каждым издевательским словом Эпплджек сжималась в комок, пытаясь защитить свои жизненно важные органы от клыков воображаемого хищника.
Одна-единственная нота заставила весь мир содрогнуться, и этого было достаточно, чтобы понять, что легкого пути нет. Свит Дримс вздохнула еще раз:
— Что я только не делаю ради тебя, моя любовь.
Ее облик изменился, миазмы затанцевали и преобразовались, пока профессорская мантия не украсила ее теперь уже очкастую фигуру.
Она прислушалась на несколько ударов сердца, впитывая противоречивые ритмы и мелодии. Она зажгла свой рог новой симфонией, идеально подходящей к обеим сторонам этого фарса. Она вздохнула и заговорила, и новая песня стала почти бесшумным фоном для ее слов.
— Карандаши на стол! — рявкнула Дримс, подбирая голос под строгий тон экзаменатора из Кантерлота.
Карточки замерли в воздухе. Крики прекратились. Эпплджек вздрогнула, подняв глаза, полные слез.
— Экзамен закончен, — солгала Дримс, перешагивая через кучу уравнений. Она протянулась и коснулась дрожащего плеча Эпплджек. — Ты получила проходной балл. Урожай одобрен.
Эпплджек уставилась на нее, в ее глазах мелькнул маниакальный блеск:
— Я... я сдала?
— С отличием, — прошептала Дримс, ненавидя ложь, но радуясь умиротворению, которое она приносила.
Карточки превратились в безвредные листья. Таблица-сад смягчилась, прямые линии превратились в органичные изгибы. Эпплджек прислонилась к ней, напряжение ушло, как только исчезло беспокойство, похожее на Твайлайт, и осталась только уставшая фермерская пони.
Ее глаза скользнули по уставшей кобыле. Почти вся она была такой, какой Дримс помнила эту сильную кобылу, за исключением ног. Ее голени и копыта были как у Твайлайт. Та же мягкая лавандовая шерсть и идеально сформированные копыта были привиты оранжевой земной пони.
Пока фермерская кобыла спала, Свит Дримс повернулась спиной и начала петь. Ей никогда не приходило в голову, что ей придётся описывать яблоко с помощью математического уравнения, но здесь и сейчас это было необходимо.
Первое дело сделано, подумала Дримс, хотя победа имела привкус пепла. Осталось еще два.
После сновидения Эпплджек Свит Дримс думала, что готова ко всему. Обстановка казалась вполне нормальной, но почти маниакальная кобыла в ней была совсем не такой.
Ее лицо исчезло. На его месте была маска из фиолетового кристалла. Светящиеся шары плавали в кристаллических глазницах, а зазубренный рог, похожий на лезвие, больше напоминал оружие войны, чем элегантный шпиль, который обычно украшал голову кобылы. Классическая красота Рэрити была полностью сохранена везде, кроме головы.
Свит Дримс показалось, что кто-то вырезал маску для Найтмер из кристальных костей самой Твайлайт.
— Извини, дорогуша, Бутик Карусель сегодня больше не принимает заказы! — крикнула Рэрити, даже не отрываясь от работы.
Это было изысканное платье из струящегося лавандового шелка. Но Рэрити не любовалась им. Она его анализировала. Долгое время Свит Дримс видела только содранную шкуру Твайлайт, накинутую на манекен.
— Структурно ненадёжно, — пробормотала Рэрити резким, клиническим тоном. — Прочность шифона на разрыв недостаточна, чтобы выдержать сдвиговую нагрузку при вращении. Нам нужно усилить магическим плетением лиф, иначе вся конструкция не выдержит социального давления! Где источник информации об этой ткани? Мне нужны рецензируемые источники!
Что с вами тремя не так? — подумала Дримс, сердце ее колотилось в груди. Вчера вы были в норме.
Пока Рэрити вчитывалась в одну книгу за другой, все больше и больше нервничая из-за приближающегося срока сдачи, Свит Дримс размышляла, что делать.
— Рэрити? — начала Свит Дримс, но кобыла просто проигнорировала ее. Ни эта попытка, ни десяток других не смогли вывести кобылу из ее сосредоточенного безумия. Единственные две вещи, которые, казалось, существовали для нее, были лавандовое платье и бесчисленные фолианты, разбросанные по рабочей поверхности.
Слова были бесполезны, а задушить кобылу был не вариант, поэтому оставалось только одно. С помощью магии, которая заставляла ее плакать, она потянулась к тому, что когда-то было пространством Твайлайт. Одна из сотен пустых книг появилась из ниоткуда, и тихий гул подкрепил видение, противостоящее турбулентности ее появления.
Она прижала книгу к себе; это была простая вещь, просто сделанная по высоким стандартам. Твайлайт когда-то написала целую исследовательскую работу о плюсах и минусах бумаги, которую использовали различные книгопечатники.
Это была просто пустая книга, но использовать ее таким образом было как отдать что-то незаменимое. Она не стала использовать простое перо, чтобы осквернить пустые страницы; это заняло бы слишком много времени. Все, что ей было нужно, — это маленький трюк, которому она научилась у Литтл Стар: совсем немного магии, и слова текли на страницу так же быстро, как она их придумывала.
Некоторые слова были правдой, другие — чистым вымыслом, но здесь? Здесь это не имело значения. Важно было лишь то, чтобы эта дилетантская копия академических способностей богини Твайлайт поверила в это.
Пока она писала, она взглянула на книги, разбросанные Рэрити. Некоторые из них были модными журналами в твердом переплете, но большинство представляли собой таинственные научные фолианты. В одной стопке было три книги с почти одинаковыми названиями: “Прикладное эфирное напряжение в высокомагических текстильных изделиях, т. 1, 2 и 3”.
Не задумываясь, она назвала свое творение “Прикладное эфирное напряжение в высокомагических текстильных изделиях, том 4” и швырнула его на стол.
Тук.
Все остальные книги подпрыгнули, и хрустальная маска, заменившая лицо Рэрити, резко повернулась в сторону звука. Ее светящиеся глаза застыли на книге. Ее магия вырвалась наружу и притянула книгу к ней, как голодное животное, требующее свою добычу.
Рэрити схватила ее, грубо разорвав обложку своей магией.
— Том четвертый? — прошептала Рэрити дрожащим голосом. Она лихорадочно листала страницы. — Я… я пропустила том четвертый? Как я могла пропустить том четвертый?
Она переворачивала страницы одну за другой, едва ли в четверть скорости, с которой это делала бы Твайлайт. Десятки карандашей танцевали в такт магии Рэрити, исправляя и дополняя многочисленные страницы заметок.
Теперь осталось ждать...
Спустя некоторое время...
— Ах! Вот оно! — вздохнула Рэрити, и ее голос затрепетал от радости, когда она запрыгала на месте.
— Обратный Коэффициент Радости. Если одежда создана с достаточной страстью, коэффициент сопротивления воздуха нивелируется Правилом Крутости.
Свит Дримс сделала фейсхуф. Я действительно написала это? Я, наверное, схожу с ума.
Рэрити обмякла, напряжение покинуло ее тело, как будто перерезали нити марионетки:
— Это цитируется. Это рецензируется. Этот принцип работает. — Она опустилась на землю, как в замедленном кино. — Слава, Селестии.
В тот момент Рэрити чуть не умерла. Только благодаря тому, что Свит Дримс сразу же ушла, последнее обещание, которое она дала своей любимой Твайлайт, не было нарушено.
Свит Дримс позволила последним словам сорваться с ее губ, закрывая книгу, игнорируя легкое дрожание в голосе. Все, что действительно осталось от ее возлюбленной, смотрело на нее немигающими глазами из книжного форта. Гнев, который она испытывала ранее, исчез; его пламя угасло, обнажив пустоту, которую оно скрывало. Гнев был чище, яснее; по крайней мере, он заставлял ее чувствовать себя менее мертвой внутри.
Она положила книгу обратно на полку. С грустной улыбкой она отметила ее в списке. Ее взгляд скользнул по оставшимся названиям, отмечая те, которые уже забрали Кэндис и Инсайт. Она пометила следующую книгу о Дэринг Ду; Твайлайт всегда любила их.
Ее копыта тяжело стучали, унося ее прочь от единственного места в мире, которое действительно имело для нее значение.
— Обещание есть обещание, — пробормотала она про себя, направляясь к пони, которая, как она знала, доставит ей больше всего хлопот.
После последней проверки, чтобы убедиться, что остальные не дестабилизировались, она подошла ближе к кокону Пинки. Она действительно не хотела видеть, что может скрывать сон этой розовой инкарнации Дискорда в образе пони. Но все же она это сделала.
Как только она протянула копыто к серебристой поверхности, что-то розовое бросилось на нее.
— Что?
Она появилась в сновидении. В одно мгновение она стояла в прохладном, тихом воздухе Бастиона. В следующее мгновение она падала.
Хлопковые облака разбивались на мелкие комки из шоколадного молока, липкие нити мгновенно склеивали ее перья. Это ощущение вызвало у нее дрожь отвращения.
— Ты знаешь, сколько времени понадобится, чтобы это убрать с моих крыльев? — прорычала она, когда ее копыта плюхнулись в что-то, пахнущее приторным медом и карамелью. На мгновение ей захотелось закричать. Она чувствовала, как ужасная субстанция впитывается в шерсть ее нижней части тела, портя ее привычное совершенство.
Найтмер разорвала дракона пополам, и полученный в результате беспорядок каким-то образом казался менее ужасным, чем это.
Она сделала успокаивающий вдох и чуть не задохнулась; воздух был настолько сладким, что она почти чувствовала, как сахар кристаллизуется в ее легких.
— Пинки, — вздохнула она, осматриваясь по сторонам.
Пещера, в которой она оказалась, не была пещерой; это была искаженная версия кухни Сахарного уголка в увеличенном масштабе. Она была настолько огромна, что казалось, будто ее создали для Старших Драконов, а не для пони.
Вместо камня и дерева, она была сделана из имбирного печенья и торта. Повсюду было столько дырок, что пони с трипофобией умер бы на месте от сердечного приступа. Имбирные части медленно пульсировали, как будто дышали, а в тортах были мясистые вены, по которым, казалось, различные напитки мчались по комнате, как на сумасшедших американских горках.
— Ку-ку! — Слишком радостный смех Пинки раздался сверху, эхом разносясь по пещерному пространству, несмотря на мягкость стен, которые должны были заглушить звук.
Свит Дримс резко обернулась. Ее крылья пытались расправиться, но даже с ее силой они были слишком заклеены, липкие нити притягивали их обратно к телу:
— Пинки?
— Да?
Она вздрогнула и повернулась. Голос доносился прямо из-за ее спины.
— Ты опоздала. — Тон Пинки был таким же безжизненным, как и ее грива.
Тело и голова кобылы выглядели неповрежденными; она даже была в поварской шапке, хотя ее голова была невозможно сильно наклонена в сторону. Но там, где должны были быть ноги, раскинулись восемь многосегментных конечностей с панцирем. Эти жуткие конечности были испещрены дырками, из которых, казалось, капало шоколадное молоко на липкий пол.
Ее заставил застыть не страх, а смесь замешательства и отвращения.
Чуждые конечности двигали Пинки вперед с гипнотическим, щелкающим ритмом.
Покончить с этим безобразием сразу было невозможно. Поэтому, вместо того чтобы броситься в атаку, Свит Дримс постаралась не обращать внимания на состояние своей шерсти и перьев и бросила на нее свой самый невозмутимый взгляд.
— Пинки, как я могла опоздать, если ты мне не прислала приглашение?
Ужасные тонкие конечности Пинки замерли:
— Я не прислала?
— Нет, не прислала. Я бы добавила это в ежедневное расписание.
— Ой.
Раскаяние на лице Пинки и затянувшаяся тишина позволили Свит Дримс лучше рассмотреть, во что превратилась эта вечериночная кобылка.
Если бы не лавандовый оттенок, едва заметный под слоем шоколада и посыпки, Свит Дримс никогда бы не догадалась, что эти бронированные, похожие на насекомых ноги были подарком ее Твайлайт для Пинки.
— Упс! — щебетала Пинки, и раскаяние мгновенно исчезло, когда ее восемь ног застучали по полу. — Ну, нет смысла плакать над пролитым молоком. — Одной из своих чудовищных ног она прикрыла рот, пытаясь безуспешно подавить приступ смеха.
Свит Дримс вздохнула:
— Пинки...
— Но если мы не починим духовку, все пони будут плакать! — Пинки схватилась за пол двумя конечностями и потянула.
Для Свит Дримс это совсем не было забавным, когда желудок подскакивает в одну сторону, потому что тело думает, что она движется, а глаза говорят, что она стоит на месте.
На мгновение ей показалось, будто она полностью выпала из сна. Мир размылся, создав впечатление, будто под ее копытами переворачивается титаническая-страница, но затем она вернулась в нечто, напоминающее рациональное место.
Ошеломленная, она покачала головой, пытаясь прояснить мысли:
— Я начинаю понимать, почему Твайлайт отказалась изучать тебя, — проворчала Свит Дримс под нос, совсем не по-дамски.
— Потому что она была книжной умницей, глупышка! — щебетала Пинки, при этом каким-то образом выполнив тройной сальто назад прямо перед ней.
— Твайлайт...
Лицо Пинки дернулось, и слезы цвета щербета потекли по ее щекам, несмотря на ее слишком маниакальную улыбку.
В сердце Свит Дримс зародилось чувство сострадания. В отличие от других двух, эта знала. Эта заботилась. Эта действительно ценила жертву, принесенную ради них.
Свит Дримс проигнорировала неприятное ощущение, возникающее от слипшейся шерсти, и протянула успокаивающий копытце к Пинки.
В тот момент, когда ее копыто коснулось хитиновой оболочки, ее пронзил шок. Она не была холодной. Она была голодной. Это было похоже на пустоту в груди Пинки, которая кричала, чтобы ее заполнили.
Пинки замерла, ее ярко-голубые глаза расширились, пока не стали почти идеально круглыми:
— Ты... ты теплая? Как раньше печь? — Она наклонилась ближе, почти как мотылек, очарованный пламенем.
Улыбка Пинки изменилась. Она больше не была грустной. Она была отчаянной:
— Ты можешь помочь! — пискнула она, и ее восемь ног застучали в обнадеживающем ритме по липкому полу.
Она схватила переднюю ногу Свит Дримс и потащила ее за собой. Получившийся в результате шаг — наполовину бег, наполовину галоп — был отвратительным, как ничто другое, что когда-либо видели в Эквестрии.
Только сочувствие к скорбящей кобыле позволило Свит Дримс с достоинством перенести это унижение — или, по крайней мере, с таким достоинством, на какое позволяло ее растрепанное состояние.
Они резко остановились:
— Вот и пришли! — просияла Пинки, указывая своей облитой шоколадом ногой на черную пустоту в стене.
Как будто отдергивая занавес, Пинки прорезала толстый слой чернильной тьмы, который медленно отслаивался от стены.
За ним лежала спутанная масса панцирей и кондитерских изделий, сплетенных вокруг искривленного кристаллического дерева. Все это скопление отчаянно пыталось имитировать гигантскую печь.
Пинки подошла ближе к печи. Ее медленные, размеренные движения больше подходили для кладбища, чем для кухни.
Когда она приблизилась, в кристалле зажглись несколько тусклых цветных искр, похожих на мерцающую нить старой лампы накаливания.
Сначала синий цвет Смеха стал ярче, когда Пинки прикоснулась лбом к шероховатой коре. Как будто отвечая на зов, бледно-розовый цвет Доброты и красный цвет Верности запульсировали рядом с ним.
Наконец, оранжевый цвет Честности и фиолетовый цвет Щедрости ответили слабым мерцанием, похожим на пламя угасающей свечи.
Освещение только подчеркнуло то, чего не хватало: там, где должен был гореть пурпурный свет, не было ничего.
— Искра угасла, — прошептала Пинки Пай так тихо, как будто сами слова были грехом. — Без Искры огонь не разгорится. Будет только дым
Она повернулась к Свит Дримс своими заплаканными глазами:
— Как мы можем устроить вечеринку воссоединения, если не можем испечь для нее торт?
Это не было книжным фортом, на полках не было книг, а академические тексты не были собраны в готовности, но по-своему это было точно то же самое.
Безмолвно Свит Дримс притянула Пинки Пай к себе в объятие, которое было явно так необходимо. Она не обращала внимания на то, что смесь щербета и шоколадного молока сделала с ее шерстью.
— Мы еще не можем устроить встречу, Пинки, — тихо сказала Дримс. Она провела копытом по одной из чудовищных конечностей Пинки с той же нежностью, что была и в ее голосе. — Часть ее всегда будет с тобой.
Ответное объятие Пинки было скорее тюрьмой из панциря, чем объятием, но искренность намерения была очевидна:
— Я как птица в клетке, — пробормотала она с оттенком веселья.
— Хорошо, — прошептала она, и ее голос наконец зазвучал как голос старой Пинки Пай. Ее взгляд обратился к своим конечностям, как будто она только сейчас действительно их увидела.
— Отдохни, Пинки Пай. Те, кто тебя любят, будут ждать тебя, когда ты проснешься. — Свит Дримс продолжала успокаивающими движениями гладить ее копытом, напевая нежную мелодию. В отличие от других, тебе нужно было всего лишь немного утешения.