Том II: Пролог

Пара слов от автора

Приветствую всех, кто решил продолжить путешествие и открыл второй том «Беглой Чародейки»!

Я пишу эти строки 18 апреля. Передо мной — завершённый черновик пролога. Он почти полностью удовлетворяет меня и выполняет те цели, которые я ставил перед собой, когда начинал работу над второй книгой.

Хочу сразу предупредить: этот пролог — довольно специфическая штука. Вы, возможно, несколько раз спросите себя: «Зачем я вообще это читаю?» Но мне было важно, чтобы второй том начался именно с такого повествования. Не беспокойтесь, как только я начну первую главу, всё станет привычнее.

Пролог можно воспринимать как отдельный рассказ, но я сильно рискую, выкладывая его без хотя бы пары готовых глав.

Если у вас возникнут вопросы (а они, скорее всего, появятся), не стесняйтесь писать комментарии. Мне будет очень интересно поболтать с вами, услышать ваше мнение и, конечно же, раскрыть задумку — в разумных пределах, разумеется.

Как только выйдут последующие главы, это предисловие будет стёрто.

На момент написания этих строк я работаю над сюжетом и деталями второго тома уже четыре месяца. Я поставил перед собой огромную задачу, с которой оказалось чертовски интересно разбираться. Пожалуйста, дайте мне время! Я хочу, чтобы эта история получилась именно такой, какой я её вижу, и очень надеюсь, что пролог не станет отпугивающим фактором🙃

Shuxer

Раньше в сказках говорили «за тридевять земель».Все думали, что это где-то далеко, за морями да горами. А не в том дело.За тридевять земель — это в другой соте.Наш мир как ячейка в пчельнике, а рядом их ещё тьма.Вот и говорили, чтоб попасть туда, надо путь длиной в сказку пройти.Не расстоянием, путём другим.Герой в сказке уходил не просто далеко, он переходил в чужую соту.Там и змеи, и вихри, и колдуны — всё другое, не наше.А потом возвращался обратно. Вы-то теперь забыли, что это значит, а старики помнят.За тридевять земель — это не про километры, это про мир за стенкой. Другая сота, вот где они жили.

Пролог

Когда это случилось, он ещё бегал под брюхом у матери.

Рыжий не помнил, как впервые поднялся на ноги. Казалось, они всегда были с ним — длинные, тонкие, ещё неуверенные, как у всякого жеребёнка. Всё вокруг было широким, мягким и полным запахов. Трава доставала почти до живота, а мать всегда была рядом — пахла молоком и покоем. Если страх вдруг подступал холодом к сердцу, достаточно было ткнуться мордочкой в её бок — и страх исчезал, словно роса под первым солнечным лучом.

Тогда копыта у Рыжего были ещё лёгкими, следы на земле — мелкими и неглубокими. Грива едва начала пробиваться короткими мягкими прядями, а мир вокруг звал играть без устали.

Кузнечик была старше. Её следы ложились глубже, и тяжесть в копытах чувствовалась крепче. Она знала всё: где трава слаще, как ловко прыгать через узкие ручьи и как одним взмахом хвоста прогонять всех мух со спины. По ночам, когда звёзды опускались низко над пастбищами, она ложилась рядом, прижималась тёплым боком и грела его своим теплом. Кузнечик тихо рассказывала ему о духах — тех, что шепчут в реке, прячутся в старых камнях и гуляют на ветру. Рыжий верил каждому её слову. Пока рядом был сестринский бок, мир держался ровно.

В тот день они отошли далеко от стойбища.

Трава там пахла особенно сладко, а воздух был полон трепещущих крыльев: бабочки садились на цветы и мягкие макушки трав, и, если подкрасться совсем тихо, можно было осторожно ткнуть в бабочку носом, — и она снова взлетала, лёгкая, живая, будто оторвавшийся лепесток.

Кузнечик звонко смеялась, гонялась за ними, разбрызгивая копытами солнечную пыль, поднятую с травы.

— Смотри, Рыжий! — крикнула она.

Бабочка взлетела прямо у самой её мордочки, едва не задев ресницы. Рыжий засмеялся от брюха. Ему было так хорошо, как бывает только жеребятам — когда нет в мире ничего, кроме бега, кроме сестры, кроме тёплого запаха прогретой земли. Этого хватало всему сердцу.

Он бросался за сестрой, пытаясь ухватить зубами её развевающийся хвост, но Кузнечик каждый раз ловко уворачивалась, и её смех разносился над травой.

— Догони! — звонко бросила она и помчалась вперёд, высоко вскидывая ноги.

Рыжий рванул следом. Солнце било в глаза, ветер трепал короткую гриву, а копыта радостно стучали по мягкой земле.

Так они забрели далеко.

Зелень под ногами постепенно редела, становилась жёстче, пока вдруг не кончилась совсем. Теперь под копытами лежали твёрдые камни, горячие от солнца.

Кузнечик внезапно замерла. Смех оборвался, будто его отщипнули зубами.

— Тихо, — прошептала она.

Рыжий прижался ближе и осторожно выглянул из-за её тёплого бока.

Впереди был Край.

Земля обрывалась резко и страшно, словно кто-то большой откусил и проглотил кусок пастбища. Дальше ничего не было — только пустота и далёкий шум реки внизу.

— Кузнечик… — позвал он. — Куда мы пришли?

Сестра не ответила. Стояла неподвижно, глядя вперёд. Ноздри её мелко дрожали, ловя ветер.

На самом краю, где земля кончалась, стоял белый.

Рыжий никогда не подходил к белым близко — они жили рядом со стадом, но не в стаде. Его грива тяжело развевалась на ветру, а взгляд был устремлён вниз, туда, где под обрывом текла река.

— Кузнечик… — снова позвал Рыжий чуть громче. — Что он там смотрит?

Сестра молчала.

Белый постоял ещё немного. Ветер принёс его запах — сухой как кости, долго лежавшие под солнцем. А потом он сделал шаг.

Казалось, сейчас он вернёт копыто назад. Так должно было быть. Земля кончилась — значит, копыто должно искать землю.

Но он шагнул ещё раз.

Передняя нога повисла над пустым. Ещё миг — и белый ушёл туда, где не было пастбища.

Рыжий моргнул.

Белого не стало. Только ветер продолжал трепать траву у самого Края.

Кузнечик тонко вскрикнула, как будто её укусил острый жук. Попятилась, толкнула Рыжего задом, и они оба едва не потеряли равновесие.

— Что… — начал Рыжий.

— Молчи, — оборвала сестра. Голос её стал совсем чужим. — Молчи и иди за мной. Сейчас.

Она развернулась и быстро пошла назад, не оглядываясь. Рыжий побежал следом, путаясь в собственных ещё неокрепших ногах.

Вопросы толкались в горле, но Кузнечик сказала молчать. Значит, рот должен быть закрыт. Так было правильно. Только внутри поселилось холодное. Там, где ещё недавно плескалось тёплое солнце.

Они шли вдоль низких утёсов. Взрослые всегда говорили не ходить под высокие скалы — там живут орлы, гнев Великой Ночи.

Кузнечик вела их там, где камни были мельче и не резали копыта. Рыжий плёлся следом, всё ещё не понимая, что только что видел.

Кузнечик внезапно остановилась. Бока её тяжело вздымались, дыхание вырывалось шумно и часто. Рыжий ткнулся мордочкой ей в шею, ища прежнюю сестру — тёплую, солнечную, пахнущую бегом и игрой. Но Кузнечик стояла твёрдо, как камень у воды, и не отзывалась.

— Кузнечик… — тихо позвал он.

Она не ответила. Только подняла голову и долго смотрела вверх. Потом двинулась дальше, уже медленнее, будто каждый шаг давался с трудом.

Солнце клонилось к кровавому краю неба. Тени от камней и сухих кочек вытягивались длинными тёмными языками, лизали землю, ползли навстречу друг другу, сливались. Рыжий смотрел на них и не мог понять, на что они похожи — то ли на чёрных змей, выползающих из нор, то ли на корни, которые тянутся из земли, чтобы обвить копыта.

И вдруг быстрая тень упала сверху.

Кузнечик вскрикнула — точно так же, как у Края, — и метнулась в сторону. Её копыта взбили пыль и сухую траву, и она исчезла из виду раньше, чем Рыжий успел моргнуть.

Воздух над головой разорвался хлещущим шумом. Так бьёт по воде тяжёлая ветка, сорванная бурей. Он припал к земле, вжался в неё всем телом, зажмурился так крепко, что за веками вспыхнули красные искры. Нечто огромное пронеслось совсем близко, задев гриву резким дыханием крыльев.

Раздался глухой, тяжёлый удар.

Рыжий лежал, не смея шевельнуться. Тишина набилась в уши мокрой глиной.

— Рыжий! Рыжий!

Кузнечик толкала его носом, трясла, быстро лизала мордочку. Он приоткрыл глаза. Сестра была цела, только вся дрожала, как лист на сильном ветру.

— Вставай! Скорее вставай!

Ноги слушались плохо. Земля качалась. Рыжий поднялся и медленно повернул голову туда, откуда пришёл глухой удар.

На камнях, раскинув широкие серые крылья, лежал орёл. Огромный. Из клюва тянулась тёмная кровь. Жёлтые глаза смотрели вникуда. Когти несколько раз сжались, будто искали живую спину, и замерли навсегда.

Орёл приходит с неба, хватает и уносит. Орёл должен быть наверху. На камнях лежать он не должен.

Рыжий смотрел, и жеребячье сердце не знало, как принять такое.

Кузнечик подняла голову, тревожно оглядела небо и утёсы. Взгляд её скользнул по мёртвому орлу — и застыл.

— Надо уходить, — сказала она дрожащим голосом. — Скорее!

Она сильно толкнула его в бок, и они побежали.

Бежали, пока трава снова не стала мягкой и знакомой, пока в нос не ударил родной запах большого табуна, пока впереди не показались спины сородичей.

В ту ночь Рыжий долго лежал, крепко прижавшись к сестре, и смотрел на звёзды. Веки тяжелели. Дыхание становилось глубже. Наконец он закрыл глаза — и ушёл. Кузнечик не спала. Мелко дрожала всем телом, будто уже знала: через много лун, произошедшее в этот день случится снова.

ᛉᛉᛉ

Рыжий почти забыл тот страх. Жеребячья память коротка, как хвост ящерицы. Но с тех пор голова чаще поднималась к небу.

В то утро они паслись недалеко от стойбища. Место было доброе — мягкий склон, широкий мелкий ручей внизу, а по берегам густо росли кусты.

С Рыжим были братья. Самого старшего звали Крепкое Копыто. Быстрые Ноги был младше, а Короткий Хвост получил своё имя совсем недавно. Старшие редко паслись вместе с мелюзгой, но сегодня позволили младшим пойти рядом.

Крепкое Копыто щипал траву, изредка поглядывая на жеребят, что брызгались и визжали в воде. Пя́тна и Полоска скакали вместе с Рыжим по ручью, выбивая копытами светлые брызги.

Вдоволь наигравшись, Рыжий вышел на берег, мокрый до самых ушей. Отряхнулся, наклонился к воде и посмотрел на своё отражение в воде.

Просто рыжий.

Интересно, какое имя дадут ему шаманы, когда тяжесть копыт станет по-настоящему взрослой?

Пятна тоже выбрался из воды и принялся щипать траву. Всё норовил отойти дальше, туда, где зелень казалась слаще. Полоска ещё немного гонялась за бабочками, но крыльев над травой было мало, и вскоре она присоединилась к Пятнам.

Быстрые Ноги стоял выше по склону. То опускал морду к траве, то снова вскидывал голову и смотрел в небо. Короткий Хвост, утомлённый утренней беготнёй, лежал в тени кустов и лениво отмахивался от мух.

Рыжий жевал траву и краем глаза косился на братьев, завидуя их взрослости. Уже скоро его копыта оставят такие же уверенные глубокие следы, и с ним будут говорить как с равным.

— Рыжий, смотри! — фыркнул Пятна.

Он ткнул носом в низкий куст, спрятавшийся за серой корой старого трухлявого пня. Меж веток краснели ягоды — яркие, будто на них попала свежая кровь.

— Там сладко!

Рыжий мотнул головой и поскакал к нему. Ягоды всегда были желанными. Они жевали их с хрустом, и сладкий сок стекал по губам, щипал язык, оставлял во рту тёплую терпкость.

— Мать вчера нашла добрую поляну, — похвастался Пятна, когда на ветках не осталось ничего красного. — Там клевер! Пойдём после звёзд с нами?

Рыжий кивнул, всё ещё чувствуя сладость на языке.

Солнце поднималось всё выше, тени поджимались к камням и кустам. Быстрые Ноги снова резко вскинул голову и замер.

— Крепкое Копыто, — позвал он негромко. — Смотри.

Крепкое Копыто задрал голову. Рыжий проследил за их взглядами.

Высоко в небе кружила тёмная точка. Она медленно спускалась, делая широкие круги.

— Видишь? — тихо спросил Быстрые Ноги.

— Вижу, — ответил Крепкое Копыто.

Он быстро отбежал к Короткому Хвосту и толкнул его в бок. Тот вскочил сразу, готовый бежать.

— Все ко мне! — громко позвал старший.

Тело Рыжего дёрнулось раньше мысли, бросившись к братьям. Рядом топотали Пятна и Полоска.

Они сбились в плотный живой ком. Крепкое Копыто встал впереди, Быстрые Ноги и Короткий Хвост — с краёв, закрывая младших. Рыжий оказался в самой середине.

— Бежим, — сказал Крепкое Копыто. Спокойно сказал, но твёрдо. — Не быстро. Ровно. След в след.

Они побежали. Копыта застучали по земле. Трава хлестала по ногам. Рыжий слышал дыхание братьев, слышал, как всхлипнула Полоска, споткнулась, но удержалась и снова попала в общий шаг.

Точка в небе стала крупнее. Покружила над ними, потом ушла вперёд. Теперь орла было видно ясно в свете высокого солнца.

— Не останавливаться, — сказал Крепкое Копыто. — На меня смотрите. Не вверх.

Рыжий опустил глаза на брата. На тёмную полосу вдоль его хребта. На мускулы, что ходили под шкурой.

Солнце грело спину. И вдруг — погасло.

Рыжий не понял сразу. Просто холодная быстрая тень накрыла его. Такая же, как тогда, возле утёсов. Это, словно из ниоткуда, появился другой орёл.

— В стороны! — крикнул Быстрые Ноги сорвавшимся голосом.

Живой ком распался.

Пятна сбило с ног чьим-то боком. Полоска метнулась не туда — прямо под раскрытые когти. Взвизгнула тонко, страшно, и земля потеряла её. Орёл намертво сжал когти и взмыл в небо.

А та тёмная точка, что прежде кружила впереди, уже не кружила. Падала. Камнем падала прямо на них.

Рыжий побежал. Не думая, не выбирая путь — просто прочь от тени. Не туда, куда рванули остальные, а в сторону, к старой коряге, выбеленной солнцем и дождями.

Но тень была быстрее.

Она росла за спиной, темнела, ветер от могучих крыльев уже бил по крупу. Тогда Рыжий нырнул под корягу, вжался в землю, зажмурился и замер, стараясь стать меньше травинки, меньше жука, меньше собственного дыхания.

Что-то тяжёлое рухнуло сверху. Ветки громко хрустнули, но выдержали. Над ним билось огромное тело. Когти скребли по дереву, крылья молотили воздух, перья сыпались на спину. Рыжий не дышал.

Потом всё стихло.

Долго было тихо.

Рыжий лежал неподвижно. Слышал только сердце — громкое, частое, будто копыта целого табуна стучали внутри.

Потом пришли голоса.

— Рыжий! Рыжий!

Крепкое Копыто осторожно приближался к коряге. Голова низко, ноздри широко раскрыты, уши насторожены.

— Здесь… — пискнул Рыжий.

Крепкое Копыто сунул морду под корягу и обнюхал его с головы до хвоста. Тёплое дыхание коснулось шерсти.

— Цел? — коротко спросил он.

И быстро лизнул Рыжего в лоб — так делала мать, когда тот падал и ушибался о камень.

Рыжий не ответил. Дрожь ходила по телу, не выпуская слов.

Тогда Крепкое Копыто ухватил его зубами за холку и осторожно вытащил наружу.

В глазах брата было что-то новое. Рыжий не знал, как это назвать. Не страх. Не радость. Что-то другое, от чего внутри стало ещё холоднее, чем тогда у Края.

Выбравшись, Рыжий увидел орла.

Тот висел на коряге. Толстый сук вошёл ему в грудь и вышел из спины, удерживая тяжёлое тело над землёй. Крылья обвисли. Голова склонилась набок. Жёлтые глаза больше ничего не искали.

Пятна стоял поодаль и тихо плакал тонким голосом, не решаясь подойти ближе. Братья приблизились осторожно, шаг за шагом, будто мёртвый гнев ветра мог вдруг ожить и снова ударить когтями.

— Надо рассказать белым, — сказал Короткий Хвост. — Бежим!

Всю дорогу Рыжий чувствовал на себе взгляды братьев. Внутри уже росло что-то совсем чужое. Мысль, которую он не мог сложить в слова.

Орёл приходит с неба — и кто-то уходит. Так знали все.

Но тень падала на Рыжего, а уходил орёл.

ᛉᛉᛉ

Шаманы перешёптывались между собой. Старый Белая Кость — тот, чья шерсть была светлее облаков, а глаза провалились глубоко, как омуты в тихой заводи, — подошёл к Рыжему с приходом звёзд. Долго стоял перед ним. Долго смотрел.

Потом сказал тихо, будто не Рыжему говорил, а самому небу:

— Духи земли дважды отвели когти. На то есть их воля.

Рыжий не понял тогда этих слов. Но запомнил их накрепко. Запомнил на всю жизнь — потому что после них шаманы начали смотреть на него иначе.

ᛉᛉᛉ

Когда земля снова стала мокрой от Большой воды, тяжесть копыт Рыжего уже не была жеребячьей. Тело вытянулось, грива отросла, ноги больше не путались на бегу. Теперь он мог мчаться целый день не сбивая дыхания, и знал каждое пастбище — от ближних утёсов до густой хвои.

Но в груди всё равно жил тот холодный, старый страх.

Когда шаманы объявили, что те, чьи копыта стали тяжёлыми, а следы глубокими — пойдут со старейшинами — страх этот шевельнулся особенно сильно.

Их собрали в сухой день, когда солнце только начало клониться к краю неба. Рыжий хорошо знал всех, кто стоял рядом. Был там и Пятна — его следы тоже стали глубже, но держался он в стороне. После того дня, когда орёл унёс Полоску, они редко бегали бок о бок.

Никто не объяснял, что будет. Сказали только:

— Идите за старейшинами.

Старейшины — самые мудрые сородичи — шли молча. Среди них была мать Рыжего. Держалась с краю, не поворачивала головы, но родной запах всё равно доходил до него — тёплый, молочный, знакомый с самых первых дней. Хотелось подойти. Прижаться. Спрятать морду в её шерсти как прежде, но она смотрела только вперёд, и он не посмел.

Их привели в низину между холмами. Здесь не было ничего, кроме голой земли и высохших, ломких кустов. Ни единой травинки для еды.

— Останетесь здесь столько восходов, сколько копыт под вами, — сказал самый старый старейшина, чьи бока были все пробиты сединой. — Воду пейте из ручья внизу, но не ешьте. А шерсть покройте грязью так густо, чтобы даже родная мать не узнала.

И старейшины ушли.

Долго Рыжий смотрел, как их спины медленно исчезают за холмом. Мать так и не обернулась.

Он первым спустился к ручью. Глина на берегу была жидкая, липкая и пахла тиной. Рыжий лёг в неё всем телом, перекатился на спину, поднялся, встряхнулся. Повторил. Уткнулся мордой в холодную грязь, измазал уши, шею, грудь, гриву.

Когда поднялся, шерсть стала серой, почти чёрной. Родной запах спрятался под запахом мокрой земли. В отражении воды он не узнал себя. Чужой жеребёнок смотрел на него круглыми глазами.

Остальные делали то же самое. Валялись в глине, толкались, брызгались водой и на время забыли думать, почему их сюда привели. К тому мигу, когда солнце ушло за кровавый край, все они стали одинаковыми — серыми, грязными, чужими друг другу.

С восходом смех пропал. Животы неприятно тянуло, а засохшая грязь на шкуре превратилась в жёсткую корку, от которой всё нестерпимо чесалось. Они лежали в тени холма и молчали. Только жеребчик и до грязи бывший серым — всё поднимал голову и смотрел туда, где скрылись старшие.

— Может, не придут? — прошептал он едва слышно.

— Придут, — ответил Пятна.

Рыжий молчал. Смотрел в небо. Там, высоко-высоко, кружила точка. Орёл. Он следил за ней, пока глаза не заболели.

С последним рассветом за ними пришли старейшины. Рыжий сразу узнал среди них отца — Широкого Лба, вожака.

— Встаньте, — сказал он низким, тяжёлым голосом.

Ноги дрожали и плохо слушались, животы тянуло к траве, но все поднялись.

Широкий Лоб обвёл их взглядом.

— Много Большой воды вы пережили, много шагов по мокрой земле сделали. Копыта ваши стали тяжёлыми, следы — глубокими. Вы сильны, иначе не стояли бы здесь.

Он сделал шаг ближе.

— Но сильное тело — ещё не взрослый. Взрослым делает то, что здесь.

Вожак наклонил голову и толкнул одного из старших лбом в грудь, туда, где под шкурой билось сердце.

— Сегодня вы войдёте в Чрево. Кто выйдет, тот родится заново.

Старейшины окружили их, и повели.

Шли долго. Солнце поднималось всё выше, тени становились короче. Впереди показался Край, откуда когда-то шагнул белый жеребец. Но старейшины свернули раньше. Они привели молодых к чёрной дыре в земле. Из неё тянуло холодом и сыростью.

Чрево.

Рыжий никогда не входил туда. Те, чьи копыта ещё легки, не касаются Чрева. Шаманы строго запрещали. Он слышал, как говорили: там живут духи, не светит солнце, и, если зайти слишком глубоко — уже не вернёшься к свету.

Внутри всё сжалось в холодный ком. Копыта хотели попятиться, но за спиной стояли старшие. Плотно стояли.

У самого входа ждал шаман.

Рыжий не узнал бы его, если б не знал, кто это. Белая Кость вывалялся в ягодах, и шерсть его стала тёмной как небо перед дождём. Лишь на крупе с обеих сторон остались светлые пятна.

Белая Кость долго смотрел на молодых оценивающим взглядом. Потом сказал тихо, но так, чтобы все слышали:

— Кто войдёт в Чрево — умрёт. Кто выйдет — родится заново. Если страх сильнее сердца — бегите. Тогда земля ещё не готова держать ваш след.

Белая Кость повернулся и вошёл в пещеру, и все отправились вслед за ним, оставив старейшин позади.

Сначала вокруг была только злая темнота. Рыжий не видел ни собственных копыт, ни спины впереди идущего. Были только запахи: сырой камень, плесень и что-то древнее — такое древнее, будто лежало здесь ещё до первого следа на земле.

А голос Белой Кости приходил отовсюду, отражаясь от невидимых стен:

— Здесь стойбище духов земли. Они держат пастбища на спинах. Если проснутся — всё провалится вниз. Ступайте мягко.

Копыта пошли тише. Даже дыхание стало осторожным. Вскоре впереди появился свет — кровавый, дрожащий.

Огонь.

Рыжий покосился на огонь — и сразу отвёл глаза.

Больно было смотреть на него. Он метался, рвал темноту зубастыми языками, пожирал сухие ветки, облизывал камни. Ни шерсти не было у него, ни копыт, ни дыхания, а всё же жил он. Сам двигался. Сам менял облик. Щипал воздух, щёлкал, плевался злыми искрами.

Ни у одного племени, ни в одном другом стойбище не было такого. Только белые умели держать огонь. Сажали его в каменную яму, не давали расползтись, не позволяли сожрать всё вокруг.

У костра собрались все остальные шаманы. Рыжий узнал Ходящего в Тени — старейшего из всех, чьи слепые глаза смотрели сквозь шкуру, будто видели то, что другим не положено. Напротив, склонив голову, дремал Ступающий с Грозой. Рядом, щурясь на огонь, сидел Лежащий под Солнцем. Поодаль стоял Пьющий Дым: в зубах у него был пучок высушенных трав, а ноздри широко ловили горький запах листьев, умирающих в огне.

Кто-то из белых ударил копытом по пустотелому бревну, и звук прокатился по Чреву — гулкий, низкий, будто сама земля застонала.

Молодые прошли мимо.

Ход становился уже, тёрся о бока. Рыжий чувствовал, как безудержно колотится сердце. Воздух сделался тяжёлым, мокрым, тесным.

Потом стены разошлись в стороны, и он увидел рисунки.

Они были везде. Кровавые, цвета спелой ягоды, чёрные, как ночная тень. Вот дух воды — длинный, гибкий, похожий на ручей. Вот дух земли — тяжёлый, широкий, вместо ног у него корни, уходящие в самую глубь мира. Глаз у него не было, только множество ноздрей, втягивающих тепло стада. А дальше тянулись духи ветра — тонкие, ломаные, похожие на хвосты испуганных кобылиц. Тел не было у них, только зубы, чтобы кусать шерсть. Их было много, они летели со всех сторон, и в свете огня казалось, что они движутся.

Уши Рыжего лихорадочно дёргались, пытаясь поймать звуки этих нарисованных духов. Но камень молчал, и это пугало сильнее всего.

Кто-то всхлипнул. Кто-то задышал часто-часто.

Сзади снова ударили по пустому бревну. Рыжий вздрогнул всем телом. Гул прокатился по Чреву. Потом удар повторился. Потом ещё. К нему добавился сухой шорох — будто ветер тряс мёртвые стручки.

— Это духи, — сказал Белая Кость, не оборачиваясь. — Они смотрят. Они слышат всё. Не кричите.

Рыжий боялся. Хотел развернуться и помчаться обратно к свету, но заставлял себя смотреть только вперёд. На спину шамана, на выкрашенную шерсть, и думал: «Если он идёт — значит, можно. Если он не боится — значит, нечего бояться».

Они спустились глубже, и там тоже горел огонь. Вода капала сверху тяжёлыми холодными каплями и каждый раз, когда капля ударяла по спине или голове, Рыжий вздрагивал — казалось, что невидимый дух коснулся шерсти мокрым носом.

Позади всё ещё гремело бревно. Шуршали сухие стручки. Потом к этим звукам прибавилось пение белых — низкое, тянущееся, без слов, которые могли бы лечь в ухо.

Потом и впереди зашумело. Рыжий услышал воду — быструю, громкую, полную силы. Они вышли к подземной реке. Шаман остановился.

— Здесь грань, — сказал Белая Кость. — Там осталось лёгкое копыто. Здесь начинается тяжёлый след. Переходите. Как хотите. Как сможете.

Он первым ступил на камень, торчавший из воды. Пошёл медленно, переступая с одного выступа на другой. Течение бурлило под ним, но не доставало его копыт. Белая Кость прошёл на другой берег, обернулся и стал смотреть.

Большинство тут же бросилось следом, перепрыгивая с камня на камень. Пятна тоже пошёл так: копыто его сорвалось, тело качнулось, но он удержался. Другие разбегались и перемахивали через поток одним сильным прыжком.

Один за другим молодые переходили реку, и вскоре все уже стояли на той стороне.

Все — кроме Рыжего.

Перед ним бежала вода. Холодная, сильная, злая. Мокрые камни редко торчали из потока — не угадаешь, поскользнёшься или нет. Прыгать он не умел так далеко.

И вдруг он понял: не хочет прыгать. Не хочет идти по камням. Ему захотелось войти в эту воду — встать против течения, почувствовать, как оно бьёт в грудь, как смывает всю засохшую грязь, которая так долго мучила его.

И он шагнул.

Поток сразу толкнул сильно, норовя сбить с ног и унести в темноту, где русло уходило под землю. Рыжий упирался, расставлял копыта шире, искал дно. Грязь сползала с него кусками, уносилась прочь. Он чувствовал, как шерсть становится чище, легче, как под коркой проступает рыжий цвет — его цвет.

На другой берег он вышел тяжело дыша. Мокрый. Дрожащий. Чистый. Вода стекала с него ручьями, падала на глину и размягчала её.

Рыжий сделал шаг. Копыто утонуло в мягкой глине и оставило след — глубокий, чёткий, будто сама земля запомнила его.

Белая Кость взглянул на этот след. Что-то изменилось в его глазах.

— Этот след останется здесь, — сказал шаман. Он подошёл совсем близко и посмотрел Рыжему прямо в глаза. — Крепко держит тебя земля.

Рыжий не понял. Но запомнил.

Подождав, пока все отдышатся, Белая Кость повернулся и пошёл дальше, ведя молодых за собой.

Ход раздался в стороны и вывел их в большой грот. Здесь было светло — белые развели и тут огонь — много огня.

Это было самое просторное место в Чреве, какое видел Рыжий. Свод уходил высоко вверх. Там, в темноте под самым верхом, висели каменные зубы, закопчённые дымом. Но взгляд Рыжего не поднимался туда. Его держала стена напротив.

На камне жил огромный след, нанесённый чёрным и кровавым.

Ничего страшнее Рыжий не видел.

Чёрная тень нависала над всем гротом, хотя была всего лишь краской на камне. Пасть её была раскрыта, полная длинных, острых зубов. Глаза — два пустых пятна — смотрели вниз, на маленьких нарисованных лошадей, припавших к земле у её ног.

Великая Ночь.

Рыжий знал это имя. Все знали. Но громко его не говорили. Только если ветер дул в другую сторону, можно было выпустить его шёпотом — и то боязливо оглянувшись.

Рыжий смотрел и не мог отвернуться. Ему казалось, что Ночь смотрит на него. Ещё миг — и сойдёт с камня. Шагнёт вниз. Схватит. А копыта не унесут. Ещё слишком хорошо помнили они лёгкий жеребячий шаг. Слишком мало ещё было в них тяжести.

— Опуститесь, — голос шамана прозвучал непривычно грубо, и эхо громко разнесло его.

Все жеребчики и кобылки вздрогнули и подогнули ноги. Рыжий опустился тоже. Рядом тяжело дышали другие. Кто-то тихо всхлипывал. Холод шёл снизу, через живот, через грудь, через ноги. Дрожала шерсть. Дрожали уши. Дрожало всё до самого хвоста.

Шаман медленно ходил между ними. Подходил к каждому, наклонялся низко, шептал что-то прямо в ухо.

Он остановился перед серым с тёмными боками. Шепнул. Тот поднялся, и страх ещё стоял в его глазах, но шея сама вытянулась выше.

Дошёл до Пятен. Шепнул ему тоже.

Рыжий ждал. Сердце колотилось так громко, что казалось, все слышат этот стук.

И вот Белая Кость остановился перед ним.

— Рыжий, — произнёс он тихо. — Ты видел, как уходят навсегда. Ты видел, как духи отводили от тебя когти. Ты перешёл воду и оставил след там, где не оставил никто. Ты готов к имени.

Рыжий замер. Внутри всё оборвалось и снова забилось — быстрее, чем прежде.

Белая Кость наклонился и коснулся губами его уха. Шёпот был тёплым, почти ласковым:

— Отныне ты — Уводящий Когти. Ты будешь отводить от племени смерть.

Белый отступил. Рыжий — нет, Уводящий Когти — поднялся. Имя легло на него тёплой тяжестью. Вошло в грудь, как вода входит в сухую землю. Будто всегда ждало там, в глубине, под прежним именем.

Белая Кость вышел в середину грота, встал перед огромной Ночью на стене и обернулся ко всем.

— Вы стали взрослыми, — сказал он. — И теперь узнаете правду. Та, кто дала нам долину, траву и воду, кто закрыла нас от тех, кто внизу, — это Она. Великая Ночь.

Огонь дрогнул, и чёрная тень на камне пошевелилась в красном свете.

— Она сильнее всех духов. Сильнее земли, сильнее воды, сильнее ветра. Она дала нам всё. Но голод есть и у Ночи. К ней уходят те, кому пришло время. Прыгают с Края — и несут ей свою траву, свою воду, своё дыхание. Если перестанем кормить её, она придёт сама. Тогда солнце закроется. Вода поднимется. Земля раскроется. И не останется ни жеребёнка под брюхом, ни старого бока у огня, ни копыта, что могло бы бежать.

Тишина стала такой густой, что Уводящий Когти слышал лишь треск голодного пламени да капли, что падали сверху и разбивались о холодный камень.

— Вы будете жить, — продолжал шаман. — Щипать траву. Пить из рек. Растить тех, чьи копыта ещё легки. А когда придёт срок — уйдёте к Ней. Так было всегда. Так будет всегда.

Он поднял голову к нарисованной тени.

— Великая Ночь — мать долины и пасть долины. Быть выбранными Ею — наша судьба. Мы отдаём себя, чтобы оставались другие. Это знание взрослых. Несите его в груди. Не разбрасывайте языком.

Он замолчал. Потом повернулся к выходу.

— Теперь бегите. Выходите к свету. Родитесь снова. Теперь вы — свои.

И они побежали. Мимо огней, мимо духов на стенах, мимо реки под землёй. Свет впереди становился всё ярче. Уводящий Когти мчался вместе со всеми, и новое имя стучало в такт копытам: Уводящий Когти, Уводящий Когти.

Он вылетел из Чрева, и солнце ударило в глаза, ослепило, согрело.

Перед входом кружили сородичи. Он сразу узнал мать, братьев, сестру. Всё племя бежало широким кругом, и голоса сливались в один гул, копыта взбивали пыль, сверкающую в солнечных лучах.

Уводящий Когти вбежал в круг, и его приняли. Толкнули тёплыми боками, ударили копытами о землю рядом с его копытами.

Ноги сами нашли общий бег, и он наконец почувствовал себя частью целого.

А в середине круга стоял вожак — Широкий Лоб. Смотрел на новых взрослых, и в его глазах была гордость.

— Уводящий Когти! — крикнул кто-то.

Имя покатилось над пастбищем, над рекой, над скалами.

Он бежал среди своих — мокрый, чистый, с именем, которое духи дали ему через уста шамана.

Рядом мчался Пятна, теперь Вольный Ветер. Восторг сиял на его морде. Чуть впереди скакал серый с тёмными боками — теперь Резвый Камень, и другие уже выкрикивали его имя.

В тот вечер Уводящий Когти впервые лёг на тёплую землю среди взрослых, смотрел на звёзды и беззвучно повторял про себя новое имя.

Уводящий Когти.

Имя грело.

Но пытаясь уйти, за закрытыми глазами ему ещё долго представлялась та тень со стены. Великая Ночь. Самый сильный дух.

Он знал теперь, зачем они прыгают с Края. Зачем отдают себя.

ᛉᛉᛉ

Трава сменилась. Потом сменилась ещё.

Небо раскрывалось тяжёлыми долгими дождями. Большая вода приходила и уходила в землю, оставляя после себя мокрые камни и густой запах прелой листвы.

Уводящий Когти больше не искал материнского бока. Шея и спина налились силой, след его стал тяжёлым.

Он научился читать небо.

Не так, как шаманы — те смотрели на звёзды и видели духов. Уводящий Когти смотрел на небо днём. Знал, где любит кружить старый орёл с выщербленным клювом, а где — молодой, с рыжими перьями. Замечал тень прежде, чем она ложилась на траву. Слышал свист крыльев раньше, чем табун поднимал головы.

Он смотрел за небом чаще других. Не потому, что был сильнее — Вольный Ветер был быстрее, а Резвый Камень — выносливее. Но Уводящий Когти замечал орла раньше, чем тот становился точкой. Читал тени на скалах, умел чувствовать, как ветер меняет запахи, и знал: если тишина вдруг густела — значит, кто-то смотрит сверху.

Много лун прошло с тех пор, как орёл забрал его брата. Самого малого, с ещё лёгкими копытами. Тот отбежал от матери на открытое место. Тень накрыла его, клюв вонзился глубоко в спину и кровь залила траву. Орла прогнали, но брат ушёл навсегда.

Уводящий Когти помнил крик. Не брата — тот не успел крикнуть. Мать кричала. Долго. Так долго, что шаманы потом дали ей дышать горьким дымом, от чего глаза мутнеют.

Сегодня он пасся недалеко от места, где это случилось: на отшибе, у старых деревьев. Здесь ветки сплетались над землёй, образуя навес. Воздух после долгого жаркого дня стоял тёплый, тяжёлый, полный запахов: хвои, размягчённой смолы, пряной свежей листвы и старой, гниющей под копытами.

Любил это место Уводящий Когти.

Трава здесь была жёстче, зато запах — глубже, а тишина держалась дольше. Здесь можно было укрыться от солнца и, если встать правильно, видеть сразу многое: пастбище, скалы, полосу неба над рекой.

Табуны рассыпались по низине: кто-то щипал молодые побеги у самой земли, кто-то лежал переваривая, кто-то просто стоял, смотря на облака.

Голову надолго он не опускал. Несколько вдохов — и взгляд снова шёл вверх: по гребню скал, по облакам, по светлой пустоте над пастбищем. Поднял голову в очередной раз, прожёвывая очередной пучок, и замер.

Точка. Высоко. Слишком высоко для малой птицы. Она кружила над дальним краем пастбища и медленно смещаясь к середине низины.

— Орёл! — крикнул он. Голос сорвался хрипом, но его услышали.

Табуны дрогнули. Кобылы сбивали жеребят в кучу, толкали их к хвое. Мелькнула рыжая спина матери.

А точка наверху перестала кружить. Уводящий Когти понял телом: тень идёт к нему — стоявшему на отшибе, где вокруг было слишком много пустого места.

Ещё мгновение — и тень ударила по земле, закрыв солнце. Уводящий Когти рванул к деревьям, к низким густым ветвям, куда не проходит широкое крыло.

Когти скользнули по шее. По шерсти побежало мокрое, но кроны уже приняли его. Он споткнулся о корни, упал, тут же вскочил и развернулся.

Орёл промахнулся.

Тяжёлое тело опустилось на камень, торчавший из земли. Крылья хлопнули, поднимая облако пыли, и хищник остался сидеть на валуне, широко расставив ноги. Жёлтые глаза смотрели на Уводящего Когти.

Шея горела, но рана была неглубокой. Можно было остаться под ветвями. Стоять там, где широкое крыло не пройдёт. Ждать, пока гнев ветра устанет и снова поднимется в небо.

Можно было.

Но он смотрел в жёлтые глаза и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Не страх. Другое.

Он вспомнил брата. Траву под ним. Вытянутые ноги. Открытые глаза, в которых уже ничего не жило.

Духи ветра забрали его жизнь, он ушёл зря, не к Великой Ночи. Не к прямым лугам. Где теперь его дыхание? Кружит над горами, или её теперь нет вовсе?

Духи ветра не дают ничего. Они только забирают, посылая свой гнев. Земля даёт еду, даёт место для бега. А ветер только бросает сверху когти и уносит тех, кто ещё не успел узнать своего имени.

Горячее поднялось выше, подступило к горлу, и повело его копыта против воли. Он вышел из-под деревьев громко фыркая — резко, угрожающе. Шаг. Ещё шаг. Трава шелестела под копытами. Орёл повёл головой и прищурился.

Уводящий Когти знал: если ошибётся, клюв ударит в морду, когти вцепятся в спину, и тогда уже не спрячешься.

Он громко заржал — зло, хрипло, так, что сам не узнал своего голоса, — и ударил копытом оземь.

Гнев ветра взлетел. Тяжело, медленно, но сразу набирая высоту. Крылья распахнулись широко, закрывая небо.

Удар пришёлся в плечо. Когти рванули шкуру. Хищник дёрнул его вверх, стараясь взять крепче, но Уводящий Когти вывернулся всем телом, рванулся в сторону, развернулся — и лягнул задними копытами со всей силы.

Орёл кувыркнулся в воздухе и тяжело рухнул на землю. Забил крыльями, пытаясь подняться, но Уводящий Когти не позволил.

Копыта прижали его к траве. Вдавили в траву.

Удар.

Ещё удар.

Ещё.

Крылья ломались, перья летели во все стороны. Когти царапали грудь, оставляя кровавые полосы. Клюв щёлкнул совсем рядом с мордой. Он топтал, бил, давил, пока тело под ним не перестало трепыхаться.

Сородичи замерли, глядя на холм. Никто никогда не видел, чтобы гнев ветра пал под копытами.

Плечо саднило, по ноге текла кровь, но боли почти не было. Только удивление. И страх — но уже другой, не тот, что гонит прочь, а тот, что шепчет: так не должно быть.

Уводящий Когти смотрел в пустые жёлтые глаза, и боялся собственных копыт, сделавших это.

Когда всё племя собралось у водопоя, весть уже прошла через всех. Кто-то смотрел на него с уважением, кто-то — с опаской. Кобыла, потерявшая жеребёнка в одну из Больших вод, подошла к нему молча. Коснулась носом его раны. Постояла миг — и отошла, так и не издав ни звука.

За ней подошёл Вольный Ветер. Он смотрел на глубокие царапины, на запёкшуюся кровь.

— Правда? — спросил он. В голосе было недоверие и что-то ещё, словно тот сам хотел быть на его месте.

Уводящий Когти опустил взгляд на свои ноги. На них ещё держалась кровь орла.

— Он пришёл за мной. Я не хотел бежать.

Слова вышли тяжёлыми. Не хвастливыми.

— Может, духи смотрели, — добавил тише. — Может, проверяли, куда пойдут копыта.

Вольный Ветер ничего не ответил. Постоял ещё немного, втягивая ноздрями запах крови, и отошёл.

Ходящий в Тени тоже пришёл. Долго смотрел на него своими белёсыми глазами.

— Ты забрал орла, — сказал он наконец.

— Да.

— Орёл — гнев ветра.

Уводящий Когти молчал.

— Гнев ветра приходит сверху, — продолжил белый. — Берёт — и уходит. Так было всегда. А ты положил его под копыта.

— Я боялся, — ответил Уводящий Когти.

Ходящий в Тени усмехнулся — беззвучно, одними глазами.

— Ты первый, кто пошёл против воли духов. Кто знает, чем это обернётся.

Когда солнце ушло, Уводящий Когти долго смотрел на звёзды.

Раны болели. Плечо саднило. На шее тянуло запёкшуюся кровь. Но жалости к боли не было. Боль знала своё место: коготь рвёт шкуру — шкура болит. Таков мир.

Он вспомнил малого брата. Белые тогда сказали: ветер унёс его. Такова воля.

Чья воля?

Если Великая Ночь выше земли, выше воды, выше ветра, если все духи кланяются Ей, зачем Она позволяет ветру брать тех, кто ещё не дошёл до Края?

Он думал о тех, кто уходит к Ней. Так правильно, говорили белые. Так нужно, чтобы другие жили дальше.

Но куда уходят те, кого смерть нашла не у Края?

Куда уходит орёл? Куда уходит жук, раздавленный копытом?

ᛉᛉᛉ

Солнце клонилось к кровавому краю, когда Ходящий в Тени встал посреди стойбища, собрав всех взрослых. Старый шаман поднялся на плоский камень, и голос его разнёсся над головами:

— Великая Ночь голодна! Мы дадим ей пищу. Пусть пасть Её не придёт сама. Пусть долина останется целой.

Племя молчало. Это было так же неизбежно, как смена травы, как приход Большой воды, как-то, что после каждой сухой поры снова проливаются дожди. Так было всегда. Никто не спрашивал почему. Такое не спрашивают.

И шаманы ушли в разные стороны — в соседние племена, забирать избранных.

Пока их не было, старейшины выбирали своих. Уводящий Когти старался не думать об этом. Пасся. Смотрел за небом. Но под рёбрами всё равно скакало давящее напряжение.

Солнце уходило и возвращалось. Потом белые начали приходить обратно.

Один за другим выходили они к стойбищу, и за каждым тянулись чужие избранные. Уводящий Когти не знал их морд, только чувствовал чужой, усталый запах дороги. Они встали молча у одинокого старого дерева, и молчали. Смотрели туда, где небо темнело над Краем и готовилось принять ночь.

С последним погасшим лучом старейшины назвали тех, кого выбрали здесь, в собственном племени.

Когда ушли последние звёзды, все двинулись к утёсам, туда, где внизу шумит река.

Племя встало двумя длинными рядами — от чёрной пасти пещеры до самого обрыва. Жеребят не взяли. С ними осталась Та, Что Греет и ещё несколько кобыл.

Уводящий Когти стоял недалеко от отца. Он чувствовал запах — шаманы уже разожгли костры, и белый дым тянулся из чёрной дыры, стелился по земле, заползал в ноздри, щипал глаза. Где-то в глубине кто-то ударил копытом по пустотелому бревну — раз, другой. Глухие удары, друг за другом, всё чаще, всё быстрее.

Вскоре из чёрной пасти вырвались первые — вылетели, как испуганная стая птиц, сбились в плотный, дрожащий табун, гонимые шаманом с погремушками. Глаза их были дикими. Дым ещё клубился из их ноздрей.

Много их было. Слишком много. Копыта гулко били по камню, напоминая гром.

Уводящий Когти стоял с опущенной головой, как все, но смотрел.

Вот Крепкий Зуб — он скакал легко, и морда его была светлой, будто уже видел те ровные луга, о которых рассказывали белые.

Вот старая Длинная Грива — она смеялась громко, звонко, как смеялась, наверное, тогда, когда была ещё молодой и сильной.

Уводящий Когти невольно поднял голову выше, чем следовало. И увидел Резвого Камня.

Тот бежал в середине, зажатый другими боками. Глаза его были широко раскрыты, и не было в них радости. Не было покоя. Там было что-то другое — острое, безымянное.

На одно короткое мгновение их взгляды встретились.

Табун вырвался на открытое место. Копыта застучали чаще, громче. И один за другим бегущие исчезали за Краем.

Уводящий Когти слышал крики. Короткие. Обрывающиеся.

Шаман подошёл к Краю, посмотрел вниз, потом обернулся.

— Великая Ночь приняла жертву! — прогремел его голос, и слова эхом отразились от утёсов. — Пасть Её сыта! Долина будет жить!

Племя склонилось.

Потом все стали молча расходиться. Никто не смотрел на Край. Никто не оборачивался.

Уводящий Когти шёл рядом с отцом. Его морда была спокойной, как старый речной камень, который ничто не может сдвинуть.

— Ты первый раз видел, — сказал вожак, не глядя на сына.

— Да, — ответил тот. Голос плохо вышел из горла.

— Что лежит в груди?

Уводящий Когти долго искал ответ. В груди лежало много: дым, гул копыт, крик, глаза Резвого Камня, дрожащая земля. Всё лежало вместе и не становилось одним.

— Не знаю, — сказал он наконец.

Широкий Лоб прошёл ещё несколько шагов в молчании.

— Тяжело, — произнёс отец. — Так и должно быть. Лёгким такое не бывает. Но тяжёлое не значит неверное.

— Резвый Камень… — начал Уводящий Когти.

— Ему дана честь, — перебил Широкий Лоб. — Не клади на него жалость. Он теперь там, где трава не грубеет, где вода не мутнеет, где предки стоят бок к боку.

Уводящий Когти сглотнул.

— Он смотрел на меня. Перед тем, как…

Отец остановился.

Стадо текло дальше вокруг них, тёплыми боками обходя вожака и его сына. Широкий Лоб повернулся. Глаза его были спокойными.

— Смотрел, потому что знал тебя с лёгкого копыта. Потому что хотел унести твой запах в прямые луга. Не ищи в этом знака. Не ищи того, чего нет.

Уводящий Когти хотел сказать, что в глазах Резвого Камня не было прямых лугов. Было что-то другое.

Но слова не вышли.

Они вернулись в стойбище, когда ещё не потускнела на небе кровавая полоса заката. Стадо расходилось по своим местам. Кто-то ложился, кто-то стоял, прижимаясь боками.

Уводящий Когти опустился на землю, закрыл глаза. Долго лежал, но так и не смог уйти. Внутри всё шевелилось, тесно было под рёбрами. Он не понимал, что это. Не знал, как назвать. Но оно тянуло его. От стойбища. От тепла сородичей. Тянуло обратно к тому месту, куда не стоило возвращаться.

Он поднялся, когда луна уже прошла половину неба. Тихо обошёл спящих. Никто не вернулся. Даже сторожевые жеребцы, утомлённые тяжёлым днём, стояли с опущенными головами и не услышали его шагов.

Ноги несли сами. Он не думал. Не хотел думать. Просто знал, что должен посмотреть. Надо было понять, почему в груди пусто и больно, если всё было правильно.

Предутреннее зарево уже расползалось над долиной, когда Уводящий Когти добрался до утёсов.

Он медленно подобрался к Краю по гладким камням, боясь оступиться и упасть туда, откуда нет возврата.

Сначала он увидел реку. А потом — камни. Острые, белые, торчащие из воды. Отсюда они казались совсем маленькими.

А потом увидел их.

Они лежали внизу грудами.

Наваленные друг на друга, как сломанные ветви после большой бури. Ноги торчали в разные стороны. Шеи вывернуты, спины переломаны, бока пробиты острыми камнями.

Кровь была всюду. Так много её было, что казалась чёрной. Она залила всё вокруг, тянулась к реке тёмными ручьями.

А из реки уже выходили… кто-то. Уводящий Когти никогда прежде не видел их.

Длинные, как упавшие стволы, но живые. Спины их покрывала твёрдая кора. На коротких ногах они тяжело выползали из реки, волоча животы по мокрым камням. Пасти их раскрывались широко, показывая белые острые зубы. Они хватали то, что ещё недавно было лошадьми, тащили в воду, крутились, рвали, били хвостами.

Рядом мельтешили другие — меньше, с острыми ушами и полосатыми спинами. Эти ссорились друг с другом, выдёргивали куски, отпрыгивали, снова кидались, и морды их были окровавлены до самых глаз.

Уводящий Когти стоял.

Смотрел.

Не мог отвернуться.

Слова белых пришли в память.

Прямые луга.

Сладкая трава.

Чистая вода.

Слова стояли в голове, но глаза их не принимали.

Из разорванного живота выскользнуло что-то блестящее, мягкое, чему место было внутри. Малые страшилища тут же вцепились в это, потянули в разные стороны, и оно разошлось между их зубами. 

Если это и был путь к Великой Ночи, то почему он пах распоротыми боками?

Слова белых больше не держали увиденное.

Они рвались.

Распадались.

Уводящий Когти стоял ещё миг, а потом понял телом: больше нельзя.

Он развернулся и побежал.

Не в стойбище, прочь. Вдоль низких утёсов, по твёрдой земле, навстречу ветру. Бежал, пока дыхание не стало жечь грудь. Пока ноги не налились тяжестью. Пока внутри не осталось ничего, кроме грохота копыт и того страшного, безымянного, что теперь бежало вместе с ним.

Солнце уже поднялось, когда он вернулся.

Стойбище просыпалось. Кто-то потягивался, кто-то шёл к ручью. Уводящий Когти шагал спокойно, стараясь не привлекать внимания.

Но сестра заметила.

— Где ты был? — Та, Что Греет стояла на его пути. Глаза её были встревоженными.

— Бегал. Не смог уйти.

Сестра подошла ближе, обнюхала. Наверное, пахло от него кровью и страхом.

— Ты ходил туда, — сказала она. Голос дрогнул. — Зачем?

— Хотел увидеть, — ответил он, помедлив. — Понять, куда они ушли. Там нет прямых лугов. Там камни. Кровь. И зубы что едят их.

Та, Что Греет закрыла глаза.

На короткий миг он увидел перед собой не взрослую кобылу, а ту самую маленькую Кузнечик, что когда-то дрожала у Края и не знала, как объяснить ему увиденное.

— Тела остаются земле, — сказала она наконец. — Дыхание уходит к Ночи.

Ветер прошёл между ними.

— Наши предки, и предки наших предков и те, кто был до них — тоже шли к Краю. Если Великая Ночь не будет сыта, Она придёт сама. Тогда уйдут все. Не только выбранные. Все.

Коснувшись носом его лба — точно так же, как раньше — она ушла прочь, оставив его одного на тропе.

Уводящий Когти нашёл тихое место в стороне от табуна, лёг под куст, закрыл глаза и быстро ушёл. Там был Резвый Камень. Он стоял на Краю и смотрел вниз, и на морде его не было страха. Лишь удивление. Словно только сейчас понял, куда вели его копыта.

А кровь всё стекала в реку, и река уносила её, но новая кровь всё прибывала и прибывала.

ᛉᛉᛉ

Луны сменяли друг друга. Трава снова поднялась высокая и сочная, а жеребята, что недавно жались к матерям, уже носились по склонам, пробуя силу своих ног. Жертва ушла в память, как уходят в землю дожди: все знали, что она была, но жизнь брала своё, и табуны паслись, грелись на солнце, бежали по кругу привычных дней.

Однажды утром он пришёл к реке напиться. Здесь вода стояла спокойно, широкая и почти неподвижная, и в ней ясно отражалось небо. Уводящий Когти опустил морду чтобы сделать глоток — и замер.

Из воды на него смотрел чужой. Рыжий, как и он сам, но на лбу пятно. Маленькое, как бабочка.

Уводящий Когти резко отдёрнул голову. Вода дрогнула, чужой рассыпался кругами.

Он постоял, тяжело дыша. Затем снова наклонился.

Пятно было на месте.

Он тёр лоб о кору деревьев, о шершавые камни, о сухую траву. Шерсть становилась грязной от пыли и земли, но стоило отряхнуться, и светлое пятно проступало снова.

С того дня он перестал пить из той реки. Искал быстрые ручьи, где течение не давало отражению собраться. Но каждый раз, опуская морду, краем глаза замечал эту метку, которая росла, ползла по лбу, и не останавливалась.

Ночами, лёжа на земле, он чувствовал, как светлеет его шерсть, и боялся уйти — а вдруг вернётся уже совсем белым?

Минуло немного лун, и пятно захватило почти весь лоб, спустилось к глазам и ноздрям. Он смотрел на отражение и не узнавал себя. Тот Рыжий, который был всегда, уходил, и вместо него появлялся кто-то другой.

ᛉᛉᛉ

Однажды, когда солнце уже коснулось кровавого края, к нему подошёл Крепкое Копыто.

— Идём, — сказал брат. — Белые зовут.

Уводящий Когти молча пошёл за ним чувствуя, как тяжелеют ноги и холодеет внутри.

Они пришли к знакомой скале, к Чреву — туда, куда когда-то он вошёл с лёгкими копытами, а вышел с именем.

Внутри горел огонь.

Один большой огонь сидел в середине грота, терзая темноту зубастыми языками. Шаманы сидели полукругом. Уводящий Когти шагнул вперед и замер прямо между ними и пламенем, низко опустив голову.

— Ближе, — сказал Белая Кость.

Уводящий Когти сделал ещё один шаг. Огонь грел спину. На стене перед ним дрожала его собственная тень — длинная, ломкая, чужая. Она легла прямо на Великую Ночь, на раскрытую пасть, на маленьких лошадей у её ног.

— Знаешь, зачем позвали?

Уводящий Когти кивнул не сразу.

— Шерсть… — начал он. — Она светлеет.

— Белеет, — поправил Ступающий с Грозой. — Великая Ночь метит своё.

Уводящий Когти сжался. В животе похолодело так, будто напился ключевой воды.

Белая Кость поднялся. Медленно подошёл к стене, где на камне была Великая Ночь — чёрная и кровавая, с раскрытой пастью, нависшая над нарисованными лошадьми и над живыми тоже.

— Смотри, — сказал он.

И кивнул ниже, под огромную тень.

Под рисунком виднелись тёмные пятна. Уводящий Когти не заметил их сразу — они почти сливались с тенями. Но, присмотревшись увидел: отпечатки носов, сделанные углём, въевшимся в камень за многие-многие дожди.

— Это мы, — сказал Белая Кость. — Когда нас выбрала Великая Ночь, каждый оставил свой след.

Огонь треснул, и Уводящий Когти вздрогнул.

— Духи земли хранят тебя, — продолжал шаман. — Когда был мал, они отвели когти. Потом ты прошёл воду и оставил след, который земля не отпустила. Потом вырос — и положил гнев ветра под копыта.

— Ты крепко держишься земли, — прохрипел Ходящий в Тени. — Крепче многих.

— Мы стары, — снова заговорил Белая Кость. — Ходящий в Тени уже не видит солнца. Пьющий Дым еле жуёт. Ступающего с Грозой и Лежащего под Солнцем почти не держат ноги. Нужен тот, кто будет слушать Великую Ночь после нас.

Уводящий Когти поднял голову.

— Почему никто не стал шаманом после вас?

Белая Кость помолчал. Потом сказал:

— Великая Ночь не объясняет. Она ждёт. И выбирает. Может, те, кто были до тебя, не выдержали её взгляда. Может, их следы не держались в земле. Может, духи не берегли их.

Он подошёл ближе.

— Но ты оставил след. Там, у воды. Мы видели. След остался, и никто из тех, кто переходил до тебя, не оставлял такого глубокого.

Уводящий Когти смотрел на тени.

Они бежали по стенам, прыгали, кружились, и все тянулись к Великой Ночи, будто хотели слиться с ней.

— Если не оставить следа, можно уйти слишком далеко и не найти обратной тропы, — заговорил Ступающий с Грозой. — Шаман не уходит, как другие. Шаман всегда на краю. Между жизнью и смертью. Между светом огня и тенью за ним. Как думаешь, свет сильнее тьмы?

Уводящий Когти молчал, не понимая вопроса.

— День приходит и прогоняет ночь, но она всегда возвращается. Ждёт, когда день устанет, и тогда поглощает всё. Свет и тьма — неразделимы. Один не может быть без другого. Чем ярче свет, тем темнее тень. Этот огонь горит с самого начала, с того дня, когда Великая Ночь дала нам долину. Мы следим, чтобы он не погас.

— Если к приходу Большой воды ты станешь белым весь, — сказал Ходящий в Тени, — значит, быть тебе шаманом. Такова воля Великой Ночи. А если нет — значит, её взгляд лёг на другого.

— Но я не хочу, — сказал Уводящий Когти, склонив голову. Голос его прозвучал глухо, и он сам испугался своих слов.

Шаманы переглянулись. Белая Кость грустно усмехнулся:

— Никто не хочет. Но выбирает Великая Ночь. Не мы.

— Почему не хочешь? — спросил вдруг Лежащий под Солнцем.

Уводящий Когти поднял голову. В его груди всё кипело, и слова рвались наружу, но он сдерживал их.

— Я видел, что за Краем, — сказал он тихо. — Видел, как их рвут. Как кровь течёт в реку. Я не хочу… не хочу стоять там и гнать других вниз.

Тишина стала долгой.

— Шаман не гонит, — сказал наконец Ходящий в Тени. — Шаман провожает. Говорит с духами. Просит принять тех, кто уходит. Это не то же самое.

— Я буду стоять у Края, когда они бегут. Буду смотреть, как они падают. Это то же самое.

Ходящий в Тени медленно поднялся, подошёл к нему, и коснулся носом его лба, там, где белое пятно уже захватило почти всю морду.

— Ты сильный. Земля держит тебя крепко. Орлы падали, а ты стоял. Устоишь и теперь.

Уводящий Когти не ответил, лишь глядел на огонь, и думал о том, что они правы: он действительно сильный. Но не хотел быть сильным. Не хотел быть шаманом.

Из Чрева он вышел, когда уже пришли звёзды. Крепкое Копыто ждал у одинокого камня, и когда увидел, подошёл, ничего не спросив. Просто пошёл рядом, и они молча вернулись в стойбище.

Уводящий Когти не ложился в ту ночь. Стоял в отдалении, смотрел на звёзды и думал.

Вспомнился день, когда он был ещё малым. Когда сестра увела его от Края, а потом тень упала сверху, и орёл разбился оземь. Тогда не понял, что видел. Но теперь — теперь знал, почему тот белый шагнул за Край. Он не был выбранным. Он был отмечен Великой Ночью чтобы стать шаманом.

Но решил выбрать свою судьбу сам.

ᛉᛉᛉ

В день, когда отец объявил, что Та, Что Греет уходит в соседнее племя, она медленно опустила голову. Губы её дрогнули, но не издали ни звука. Нельзя было плакать, когда вожак объявляет волю.

И только когда все разошлись, Уводящий Когти подошёл к ней. Слов не было.

— Это честь, — сказала сестра, и голос её дрогнул. — Я должна гордиться.

— Ты не хочешь.

Она дёрнула ухом и посмотрела в сторону холма, где Широкий Лоб стоял среди старейшин.

— Не важно, чего хочет одно сердце, — прошептала она. — Стаду нужен общий шаг. Так надо. Так всегда было.

Уводящий Когти хотел сказать: общий шаг не должен ломать ноги.

Хотел сказать: не должно быть правильным то, от чего в груди рвётся живое.

Но посмотрел на её глаза, на сжатые губы, на прямую спину, будто она несла на себе всё небо, — и промолчал.

— Я пойду с тобой, — сказал он вдруг. — Провожу. Отец не откажет.

Сестра подняла глаза. Что-то мелькнуло в них — но она быстро отвела взгляд.

— Зачем? Ты нужен здесь.

— Я нужен там, где ты, — ответил он. — Ты была рядом, когда я боялся. Теперь моя очередь.

Та, Что Греет ткнулась мордой ему в шею, и он почувствовал её дрожь.

— Рыжий, — прошептала она.

Он стоял, чувствуя её тепло, и думал о белизне, которая уже почти добралась до плеч. А если уйдёт с сестрой, если окажется далеко от шаманов, от пещеры с негаснущим огнём — может, тогда белизна остановится? Может земля, которая всегда его хранила, поможет ему сбежать от судьбы?

Он закрыл глаза и представил, как идёт вдоль реки, оставляя позади утёсы, пещеры, запах дыма и крови. Как солнце греет спину, и на морде его — только рыжая шерсть, чистая, без единого белого волоска.

«Останусь там, — подумал он. — Не вернусь. Не побелею. Не стану шаманом».

На следующий восход он подошёл к отцу и попросил позволения проводить сестру.

Широкий Лоб долго смотрел на него. Тяжёлым взглядом смотрел. Таким, что, казалось, видел всё: и белизну на шее, и страх в глазах, и то, что застряло в горле, не вырвавшись наружу.

— Хорошо, — сказал вожак. — Проводишь её. А после вернёшься.

— Вернусь, — ответил Уводящий Когти.

И это слово обожгло губы.

ᛉᛉᛉ

Солнце только поднялось из-за скал, когда они вышли. Уводящий Когти шёл рядом с сестрой, чувствуя, как её бок то приближается, то отдаляется — она дышала ровно, но ноздри были широко открыты, будто пытаясь запомнить каждый запах родной земли.

Позади тесно сбились кобылы. Их отдавали в соседнее племя, и они часто оглядывались.

Впереди шли жеребцы, которых старейшины дали в сопровождение. Они уже не раз провожали кобыл в чужие земли.

Путь тянулся вдоль реки, против её бега. Слева поднимались песочные скалы, местами поросшие кривыми деревьями. Справа лежала низина, где трава стояла по грудь, а дальше снова вырастали каменные стены. Небо было чистым, солнце припекало спины, но ветер с реки нёс прохладу.

Уводящий Когти смотрел на скалы, на изгибы берега, на тени, которые менялись с каждым шагом, и думал: если не вернётся, то никогда больше не увидит этих скал. Ни этой реки. Ни запаха травы, где играл с Резвым Камнем.

Он отгонял эту мысль, но она возвращалась, как назойливая муха. Смотрел на сестру — на её тёмную спину, ровные ноги, гриву, которую трепал ветер. Та, Что Греет не оборачивалась. Хотелось сказать ей что-то, но слова не шли.

В пути не говорили без нужды. Только копыта стучали по камням, только вода шумела в перекатах, только ветер гулял над травой.

Несколько раз пришлось перейти реку. Первый брод был узким, и они прошли его быстро, не сбавив шага. Следующий оказался глубже — вода доставала до брюха, и дно скользило под копытами. Последний брод встретил их в сумерках. Солнце уже спряталось, и в ущелье быстро темнело. Вода казалась чёрной, и слышно было только как она гудит, разбиваясь о камни. Сопровождающие вошли первыми, проверяя путь. Уводящий Когти пошёл за ними, слыша, как фыркают кобылы позади.

На ночлег остановились в ложбине между холмами, где скалы нависали с боков, защищая от ветра. Кобылы встали плотным кругом, бок к боку. Та, Что Греет легла с краю, Уводящий Когти опустился возле неё и положил голову ей на спину. Под щекой ходило её дыхание. Родное тепло поднималось сквозь шерсть.

На следующий день шли быстрее, и к коротким теням добрались до места, где река делала широкий изгиб и уходила туда, где пряталось солнце. Там сопровождающие остановились.

Один из жеребцов поднял голову, втянул воздух и сказал:

— Дальше чужая земля. Нам туда нельзя. Кобылы пойдут сами.

Уводящий Когти шагнул вперёд.

— Мне позволено проводить сестру до конца.

Жеребец посмотрел на него долго. Взгляд скользнул по белой морде, по шее, по плечам. Задержался там, где рыжего оставалось всё меньше. Потом кивнул.

— Ступайте. Мы будем ждать здесь, пока восход не сменит восход.

Здесь они и расстались.

Река преградила им путь в последний раз. Вода сперва казалась неглубокой. Холодная, быстрая, но не страшная. Затем дно внезапно ушло из-под копыт, и пришлось плыть.

Чужая земля встретила их запахом сухой травы. Пастбища здесь были узкие, а вдали виднелась одинокая гора с крутыми склонами, изрезанная ущельями.

Говорили, что это племя уважает духов воды больше иных, ибо здесь, среди сухих холмов, лишь Большая вода пробуждала зелень. Трава поднималась медленно, и, если дожди запаздывали, становилось голодно. Но с их приходом пастбища оживали, и племя могло кормиться досыта.

Вскоре они увидели лошадей, стоящих на склоне — чёрные, рыжие, серые — и ни одного белого. Их было много, они смотрели на пришлых, а ветер доносил их чужой запах.

Племя собралось на широкой поляне у подножия горы, встречая чужих кобылиц, пришедших из дальних земель, где дыхание уходит к Великой Ночи.

Вожак этих высот вышел из тени скал. Молодой был он. Сильный. Чёрный, как ночь под камнем. Широкая грудь. Тяжёлая шея. Копыта его били по сухой земле коротко и глухо, и каждый удар будто говорил: здесь держит меня земля, здесь лежит мой след, здесь моё дыхание первое.

Та, Что Греет первой шагнула ему навстречу, не склонив головы. В тёмных глазах её стояла холодная гордость родных пастбищ.

Вожак приблизился. Он обдал её горячим, влажным дыханием, пробуя на вкус её запах. И в тот миг Та, Что Греет резко вскинулась на дыбы и ударила копытами о воздух прямо перед грудью вожака.

Уводящий Когти замер.

Вожак не отшатнулся. Навалился всем весом своего плеча, заставляя уступить. Сестра оскалила зубы, готовая укусить, но в последний момент тело её дрогнуло и обмякло. Голова опустилась. Челюсти начали мелко, часто жевать пустой воздух.

Она признала его право вести.

Потом остальные кобылы одна за другой повторили тот же танец. Каждая показывала зубы и силу своей шеи, проверяя: выдержит ли он? Не отступит ли? Не дрогнет ли перед той, кого должен будет вести?

А потом вожак шагнул в самую гущу пришлых — туда, где стояли все они, чужие, с ещё не остывшим запахом дальней дороги. Кобылы сомкнулись вокруг него плотным живым кольцом. Бока коснулись боков. Ноздри втянули новый общий запах.

И когда круг закрылся, над склонами разлилось ржание — оно сказало всем, кто слышал: отныне они не чужие. Отныне они — его табун.

Уводящий Когти стоял в стороне, и никто не смотрел на него.

Когда всё кончилось, вожак подошёл к нему. Он был тяжелее и выше в холке, а на горле блестели шрамы от зубов — глубокие, давно зажившие, но всё так же рассказывающие о былых битвах.

Он посмотрел на Уводящего Когти пристально, потом спросил:

— Как твоё имя? Ты уже шаман?

— Уводящий Когти, — ответил тот. — Не шаман ещё. Я только провожаю сестру.

Вожак фыркнул.

— Твоя сестра теперь с нами. Когда свет вернётся, с тобой уйдут наши, и станут вашими. Жди у реки.

Но ещё до прихода света пришли дожди. Небо разверзлось, и вода хлынула сплошной стеной. Река вздулась, потемнела, вышла из берегов, и броды исчезли в мутной пучине.

Племя уходило в ущелья. Уводящий Когти смотрел, как лошади тянутся вверх по склону, туда, где скалы сходились узкими проходами. Там, в глубине горы, были пещеры, где поколениями укрывались от ветра и воды.

К нему вышел вожак.

— Наших кобыл теперь не поведёшь, — сказал он. — Вода взяла броды.

Уводящий Когти посмотрел на реку, что залила низину, на сестру, что стояла у входа в ущелье, и сказал:

— Прошу позволить остаться, пока Большая вода не уйдёт.

Вожак посмотрел на его шею, где рыжий цвет уже почти уступил место белому.

— Оставайся, — сказал он. — Посмотрим, что принесёт вода.

ᛉᛉᛉ

Уводящий Когти задержался на много долгих шагов по мокрой земле.

Дожди всё шли. Ручьи превращались в злые потоки, пастбища — в вязкую топь. Туда не спускались без нужды: все знали — вернёшься с больными копытами.

Племя кормилось на склонах. Здесь, на уступах, среди камней, росли горькие кусты, кислые ягоды, незнакомая трава. В дни, когда дождь слабел, лошади расходились по горе, искали, что можно съесть. В дни, когда дождь не шёл совсем, они спускались вниз, паслись там, где могли, наедаясь вдоволь.

Уводящий Когти быстро понял, почему вожака зовут Тот, Кто Владеет Тропами. Он знал каждый выступ, каждую расселину. Вёл по таким кручам, что у Уводящего Когти замирало сердце, но ни один камень не падал из-под копыт.

Белела его шерсть быстро. Белое уже захватило грудь, начало проступать на боках. Однажды, когда они снова поднимались в гору, вожак сказал:

— Ты уже почти белый, тот, кто забрал орла.

Уводящий Когти молчал.

— О тебе говорят. Оставайся насовсем. Будешь нашим.

— У нас есть свои шаманы, — продолжал он. — Они слушают воду, просят не гневаться. Но они не белые. Слово белого сильнее. Если научишься говорить с водой, здесь тебя будут держать высоко.

Уводящий Когти не ответил.

Но слова вошли внутрь.

Остаться.

Не возвращаться, не становиться шаманом Великой Ночи. Быть с сестрой. Быть здесь, где нет белых, нет огня, нет тени с разинутой пастью.

И если вода сама взяла броды, разве не она удержала его?

Разве не она сказала: останься?

Та, Что Греет узнала о словах вожака вечером. Она подошла к брату, когда тот стоял на краю утёса, и глаза её блестели.

— Тебе нельзя оставаться, — сказала она грустно. — Ты обещал отцу. Твоя судьба — стать шаманом.

— Почему? — Голос его был тихим, но внутри всё поднималось. — Шаманы говорят: Великая Ночь выше всех. Она дала долину. Духи клонятся перед Ней. Если шерсть белеет — значит, Она метит своё. Но тогда почему вода держит меня здесь? Почему не даёт идти туда, куда зовёт Ночь?

Он сглотнул.

— Если всё под Ночью, почему духи встают поперёк Её воли? Может, шаманы ошиблись?

Сестра вздрогнула. В её взгляде был страх.

— Не говори так.

— Я хочу остаться, — сказал он растерянно. — Хочу быть здесь. С тобой. Не хочу стоять у Края. Не хочу говорить тем, кто бежит, что их ждут прямые луга, если глаза мои видели зубы.

— Ты сомневаешься, — прошептала сестра. — Говоришь, что шаманы ошибаются. Но я видела.

Уводящий Когти поднял голову.

— Что видела?

— Сердце мне говорило: не ходи к Краю. Внизу земля чужая, нечего смотреть на неё. Но пошла. Видела я там тень, не нашу тень. Как в Чреве.

Та, Что Греет закрыла глаза, будто снова увидела это. Потом добавила тише:

— Что-то смотрело оттуда. И я больше не хочу говорить, будто шаманы ничего не знают.

ᛉᛉᛉ

Дожди всё шли. Земля не просыхала. Реки разлились так широко, что ни один конь не смог бы переплыть. Уводящий Когти ходил по горе, искал еду, и думал.

Если он не вернётся, Великая Ночь может разгневаться. Тогда сестра, мать, отец, братья — все племена исчезнут, и не станет никого.

Но другая мысль шла рядом.

Здесь, в этой земле, вода смывает все следы. Здесь путь может исчезнуть, будто его никогда не было.

Он не знал, как быть.

А потом дожди кончились.

Вода ушла, грязь перестала засасывать копыта, и в тот же день, когда броды открылись, на холме показались они.

Пьющий Дым шёл впереди. За ним — братья. Крепкое Копыто, Быстрые Ноги, Короткий Хвост, и ещё несколько сородичей. Все они были угрюмы и нервно били хвостами.

Тот, Кто Владеет Тропами вышел им навстречу. Ему не понравилось, что чужие вошли на его землю без зова. Но пришедшие не остановились. Пьющий Дым подошёл к вожаку, поднялся на дыбы, и голос его прогремел так, что Уводящий Когти вздрогнул.

— Я говорю волей Великой Ночи! — закричал он. — Тот, кто ушёл от нас, должен вернуться! Уводящий Когти! Ты обманул отца, ты покинул племя! Большая вода шла дольше обычного! Ступающий с Грозой и Лежащий под Солнцем не поднялся после неё! Это ты разгневал духов!

Все отступили. Никто не хотел стоять на пути белого.

Уводящий Когти вышел вперёд. Ноги плохо слушались. Но он шёл.

Братья смотрели на него. В их глазах не было радости встречи. Только упрёк, острый, как камень, впившийся в копыто.

— Ты обманул отца, — сказал Короткий Хвост. — Ты вернёшься! Вернёшься и примешь свою судьбу!

Уводящий Когти посмотрел на братьев, на шамана, на его горящие глаза. На чёрного вожака, который стоял в стороне и молчал. Внутри всё сжималось.

— Я вернусь, — сказал он тихо, и опустил голову.

ᛉᛉᛉ

Они уходили на рассвете. Пьющий Дым шёл впереди, за ним — выбранные, которых старейшины назвали накануне, и кобылы, что должны были уйти в их племя взамен тех, кто пришёл сюда перед Большой водой. Уводящий Когти шёл последним, и копыта его ступали тяжело.

Прощались на краю пастбища, там, где начиналась тропа к броду.

Та, Что Греет стояла перед ним, и глаза её были мокрыми.

ᛉᛉᛉ

— Отец, я вернулся, — позвал Уводящий Когти.

Вожак молчал, только дёрнул ухом.

— Нет, — сказал он наконец. Голос был ровный, но от этой ровности всё сжалось внутри. — Тебя привели.

— Я хотел… внутри меня сказало…

— Молчи, — Широкий Лоб повернулся. Глаза его были тяжёлыми. — Великая Ночь завещала нам обмениваться кобылами, чтобы кровь не слабела, чтобы жеребята рождались крепкими, чтобы род не угасал. Твоя сестра сделала то, что должна была. А ты…

Широкий Лоб замолчал.

Потом отвернулся.

— А ты хотел оставить нас.

Уводящий Когти стоял, теряя землю под копытами. Он хотел сказать, что это духи задержали его. Что не знал, куда идти, если земля, вода и Ночь тянут в разные стороны.

Но слова не вышли.

Мать он нашёл у водопоя. Та стояла одна, смотрела на воду.

— Мать.

Она вздрогнула, но не обернулась.

Уводящий Когти подошёл ближе. Вода была тёмной после дождей, и отражение в ней дрожало: белая морда, белая шея, белая грудь. Рыжего не осталось.

— Я не знаю, что мне делать, — сказал он. — Я запутался. Шаманы говорят, Великая Ночь создала долину и держит всех духов под своей пастью. Но земля хранила меня. Орлы падали, а я оставался. Вода задержала меня в чужой земле, не дала вернуться. Если всё под Ночью, почему духи тянут меня в разные стороны? Почему я должен служить Ей, если земля и вода говорят иначе?

Мать медленно повернулась. Глаза её были сухими, но в них стояло что-то, от чего стало ещё тяжелее.

— Я помню, как ты родился. Рыжий, как солнце. Помню, как ты ткнулся мне в бок в первый раз. Помню, как ты учился стоять. Ты был мой.

Она прильнула щекой к его щеке. К белизне, которая съела прежний цвет.

Уводящий Когти закрыл глаза.

На миг ему показалось, что он снова малый, что бок матери рядом, что стоит только ткнуться мордой — и страх уйдёт, как роса под солнцем.

Но страх не ушёл.

Мать отстранилась.

— Но теперь ты белый, — сказала она тихо. — Ты принадлежишь Великой Ночи, не мне. Если не примешь свою судьбу, то никто не сможет смотреть на тебя. Мы будем отворачиваться. Не потому, что не любим. Потому что боимся. Боимся, что страх твой станет нашим.

Он хотел сказать, что он не боится. Но это была ложь.

— Прими то, что должно случиться. Я буду просить землю держать твои копыта. Воду — не уносить твой след. А Великую Ночь — не раскрывать пасть шире, чем нужно.

Мать повернулась и ушла.

Уводящий Когти остался у воды.

Смотрел вниз.

Из тёмной дрожащей глубины на него смотрел белый.

ᛉᛉᛉ

Он бродил по стойбищу, как тень, которую никто не отбрасывал. К нему не приближались. Братья отворачивались, стоило оказаться рядом. Кобылы уводили жеребят, едва завидев его белую шерсть. Даже те, кто раньше смотрел с уважением, теперь проходили мимо.

Через несколько восходов вернулись остальные шаманы, ведя за собой выбранных. Потом старейшины назвали тех, кого выбрали здесь. Уводящий Когти не слушал имён. Знал: его не назовут.

Его ждало другое.

ᛉᛉᛉ

Племя выстроилось двумя рядами. Из пещеры тянуло дымом. Шаманы запели, застучали по брёвнам, и из Чрева вырвался табун. Лошади бежали, спотыкаясь, глядя вперёд пустыми глазами.

Уводящий Когти стоял опустив голову, и не смотрел.

Копыта сами рвались вперёд. Один шаг — и будешь среди них. Один шаг.

Бежать вместе. Падать вместе. Уйти навсегда, прежде чем белые посадят у огня. Прежде чем сородичи начнут слушать и бояться. Прежде чем придётся самому стоять у Края и говорить другим, что там ждут прямые луга.

Но он не двинулся.

Остался слушать, как крики обрываются внизу.

Как ему стать шаманом, если сердце уже пошло криво?

Шаман должен слышать Ночь. Должен знать её волю. Должен стоять у Края и не сомневаться, когда другие бегут вниз.

А он сомневался.

Видел зубы за Краем и не мог поверить в прямые луга.

Если Великая Ночь увидит страх?

Увидит неверие?

Разве примет такого?

Что сделает она с тем, кто бел снаружи, но дрожит внутри?

Как отвести Её взгляд? Как спрятаться? Белая спина так хорошо видна в темноте. Она всегда будет видна.

ᛉᛉᛉ

Ночью шаманы пришли за ним. Просто встали вокруг не сказав ни слова, и повели за собой.

Его привели к пещере, о которой он не знал. Она была у самой реки, заросшая вьюном, и пахло от неё сыростью и тиной.

Белые остановились у входа.

— Здесь начинается твой путь, — сказал Ходящий в Тени. — Когда выйдешь, увидишь Край. Под ним лежит камень. Чёрный камень. Возьми его и неси туда, куда поведёт река.

— А что потом? — спросил Уводящий Когти.

— Если Великая Ночь примет тебя, — сказал Пьющий Дым. — она научит. И вернёт обратно. Как нас.

— А если не примет?

— Тогда останешься там, — сказал наконец Белая Кость. — Иди. Найди свой путь сам.

Уводящий Когти шагнул вперёд. Темнота сомкнулась за спиной, и он услышал, как шаги шаманов удаляются.

Пещера уходила вниз, и воздух становился всё сырее. Ничего не видя, он шёл на шум воды, вытянув шею, боясь удариться мордой о камень.

Река текла сверху вниз, била по камням, взлетала брызгами. Уводящий Когти смотрел на неё, вспоминая другую реку — в Чреве, где когда-то переходил грань между лёгким копытом и тяжёлым следом.

Путь был только один — сквозь неё.

Вода ударила в спину. Холодная, тяжёлая, и сила её была такова, что ноги подкосились. Он упёрся, расставил копыта шире, чувствуя, как шерсть намокает и прижимается к телу, как вода заливает глаза, нос, уши.

Поток кончился. На той стороне оказалась заводь, где вода доходила до плеч. Он вышел на берег мокрый, дрожащий. Сзади осталась пещера, скрытая теперь падающей рекой.

Берег был каменистым. Уводящий Когти пошёл вдоль воды, и река текла рядом. Вскоре над ним навис Край.

Подойдя ближе, в его ноздри ударил такой густой запах, что он чуть не отступил. Кровь. Кровь и ещё что-то, чего он не знал, чего не мог назвать. Разложение. Смерть.

А среди тел уже бродили твари.

Уводящий Когти замер, рвануть прочь. Ждал, что они кинутся на него, что станет таким же — разорванным, растерзанным, открытым для мух.

Было так страшно, что ноги не слушались. Но твари не обращали на него внимания. Они были заняты.

Ели.

Живой им был не нужен.

Тогда он нашёл в себе силы двинуться дальше, обходя груды тел, стараясь не наступить на чью-то ногу, не задеть чей-то бок. Голова кружилась. Воздух был густым и тяжёлым, каждый вдох — словно глоток крови. Её вкус лежал на губах, хотя он не пил её. Внутри всё кричало, но он шёл.

Костей почти не было у подножия скалы. Большая вода уносила их вниз по течению. Туда же, куда теперь должен был идти он.

Наконец перед глазами предстало неправильное.

Кровавый ручей. Сила его давно угасла. Он тёк по ровному, гладкому руслу в скале. Ничто не могло сделать его таким. Ручей вёл к небольшой полости в камне — круглой, как полная луна. Там, в луже крови, лежал камень.

Чёрный. Чернее ночи, чернее шерсти самого чёрного жеребца.

Уводящий Когти остановился. Он смотрел на камень, и внутри всё кричало: не бери. Не трогай. Уходи. Но он знал, что должен.

Расставив ноги пошире чтобы не свалиться в кровавую лужу, он опустил голову, зажмурился, разжал зубы и взял камень. Ручей пах страшно.

Камень был тяжёлым. Тяжелее, чем любой камень такого размера.

Зубы крепко сжали его. Кровь стекала по губам, по шее, капала на грудь. Голова кружилась, и мир плыл перед глазами — груды тел, кровавая вода, пасти, что рвут, глотают, едят.

Он не выдержал и побежал. Копыта скользили по камням, но он бежал не останавливаясь, не оглядываясь, лишь чувствуя, как ветер бьёт в морду, как вкус крови заполняет рот, как сердце колотится, а в ушах шумит, шумит, шумит.

ᛉᛉᛉ

Кровь на губах давно засохла коркой. Камень тяжело лежал во рту — будто сердце, вырванное из чужой груди. Уводящий Когти шёл, не поднимая головы. Копыта ступали по мокрым камням, порой проваливаясь в мягкую грязь. Солнце уже сползало к краю неба, кровоточило, как рана, и тени тянулись всё длиннее.

Не знал он, сколько прошёл. Думал об одном: донести. Отдать. И тогда, может быть, его отпустят к своим, к сестре, к запаху знакомой травы.

Река вдруг свернула резко, будто кто-то огромный толкнул её в бок.

Глаза уловили свет. Слишком яркий. Будто все закатные лучи собрались в один огромный ком и опустились на склон горы. Уводящий Когти остановился. Сердце ударило так сильно, что камень чуть не выскользнул из зубов.

На горе стояло нечто.

Белое.

Белое, как самые старые кости, выбеленные солнцем и ветром с тех пор, как первая река раскинулась по земле.

Слишком ровно стояло оно.

Слишком прямо.

Будто сам мир вытолкнул из земли огромный белый зуб и поднял его к облакам.

А наверху этого зуба лежало что-то круглое, выгнутое, похожее на огромное брюхо рыбы, поднятое кверху. И от этого брюха отражался свет — так ярко, что глаза резало. Будто само солнце растеклось по нему и застыло навсегда.

Застывшее солнце.

Оно сияло даже теперь, когда настоящий закат уже почти угас.

Уводящий Когти стоял и не дышал.

Только духи могли сотворить такое.

Только духи.

Или то, перед чем сами духи склоняют головы.

От подножия горы, где вздымался белый зуб, вверх тянулись длинные ровные уступы. Один над другим. Один над другим. Они были гладкие, вылизанные, как камень в быстром потоке, но не потоком сделанные. Слишком ровно лежали они. Слишком послушно.

Уводящий Когти сделал шаг, копыто встало уверенно. Так и пошёл вверх, чувствуя, как каждый новый уступ поднимает его всё выше к белому зубу. Сердце колотилось. Ноги дрожали. Но он шёл.

Стоило лишь подняться на самую вершину, как его охватило другое потрясение.

Здесь росли растения. Но не так, как в долине. Они стояли ровными рядами, будто чья-то воля поставила каждое точно на своё место и велела не шевелиться. Цветы были яркими — таких он никогда не видел. Одни были цвета языка новорождённого жеребёнка. Другие — раздавленной спелой ягоды.

Уводящий Когти смотрел на них и чувствовал, как по шкуре идёт холод.

Даже трава не смела здесь расти, как ей хочется.

Он пошёл между ровными рядами. Запах поднимался густой, сладкий, тяжёлый, чужой. Каждый шаг уводил его дальше от знакомой земли.

В конец концов ряды расступились, и перед ним вырос сам белый зуб.

Теперь, стоя под его тенью, Уводящий Когти понял: это не кость.

Камень был это.

Ровный, и такой высокий, что казалось — и правда касается неба. А в нём — две огромные ровные глыбы, гладкие и блестящие, как камни на дне быстрого ручья, где вода течёт с незапамятных дождей. Они стояли плотно друг к другу, преграждая путь. По ним тянулись тонкие прямые полосы — слишком прямые, слишком одинаковые.

Уводящий Когти остановился перед ними.

Всё внутри кричало: беги. Это не для живых. Это мир духов, куда нельзя входить.

Но камень нужно было отдать. Он осторожно толкнул мордой тяжёлые плоские глыбы.

Они подались легко, без звука.

Внутри открылась светлая пещера. Свет был не такой, как у солнца. Не такой, как у огня. Не такой, как у луны. Он лился отовсюду — из круглых камней, висящих сверху. Эти камни не горели, не дымили, не трещали. Они просто светили. И от этого света стены казались ещё белее.

Уводящий Когти стоял и дрожал, осматривая своды пещеры. Долго не смел шевельнуться. А когда всё же решился сделать шаг, копыто ушло во что-то мягкое. Под ногами лежала густая шкура цвета свежей крови. Она покрывала весь пол ровно, как мох, но это был не он. Это было что-то невообразимо чужое. Что-то огромное, плоское, прижавшееся к полу. Оно притворилось мёртвым, как те страшилища внизу, что лежали среди разорванных тел, а потом вдруг хватали добычу зубастыми пастями.

Уводящий Когти замер, не смея ступить дальше. Ждал, что сейчас шкура вздрогнет, вздыбится, и из-под неё вырвутся когти, челюсти, голодные глаза. Но плоский зверь не дышал.

Может, спит? — подумал Уводящий Когти. Осторожно перенёс вес на другое копыто. Шкура прогнулась, но не шевельнулась. Тогда он сделал ещё шаг. Потом ещё один. И только когда ступил на холодный камень у стены, позволил себе выдохнуть. Зверь так и не проснулся.

Перед ним белые стены поднимались дальше вверх. Они закручивались уходя в высоту, как раковина огромной улитки. Уводящий Когти ступил на первый выступ и начал подниматься.

С каждым новым витком открывалось ещё больше неправильного. Стены были покрыты знаками и образами — но не такими, какие оставляют белые в Чреве. Здесь линии были тонкими, ровными, и цветов было много — таких, которых не бывает. Некоторые изображали растения, другие — звёзды, третьи — непонятные формы, похожие на застывшие облака.

Страх медленно сплетался с чем-то другим. С чувством, от которого холодеют копыта, а голова сама клонится ниже. Если бы язык не прилип к нёбу, если бы горло не сжалось так крепко, Уводящий Когти, может быть, выдохнул бы: белые не лгали. Они видели это.

Наверху, на новом витке костяного хребта, место вдруг стало шире.

Здесь было ещё светлее. Вдоль стен стояли высокие, ровные куски дерева — будто молодые стволы, очищенные от коры, только слишком гладкие, без единого сучка. А в них теснились тонкие пластины разного цвета, похожие на высушенные листья, только гораздо ровнее и тоньше. Они были покрыты разными мелкими чёрными следами, похожими на муравьёв.

Посреди этого места жил огонь. Он сидел в стене, зажатый в камне, и горел ровно, смирно, будто над ним стояла воля крепче его голода и велела: стой так. Не бушуй. Не рвись наружу.

А возле этой огненной пасти…

Оно сидело.

С закрытыми глазами сидело оно на странном возвышении — высоком, на тонких древесных ногах.

Уводящий Когти замер.

Это было похоже на лошадь… и совсем не похоже.

Тело — слишком малое для такой головы. Голова — круглая, тяжёлая, будто спелая ягода, налившаяся до предела и вот-вот готовая треснуть. Морда — короткая, плоская, словно кто-то придавил её камнем. Изо лба торчал длинный острый отросток — гладкий, блестящий, с завитками. Шерсть была цвета неба перед самой тяжёлой грозой — тёмная, глубокая, неправильная. В гриве виднелись пряди: одна — как молоко, в которое капнула кровь; другая — как последний жар ушедшего солнца, когда день уже умер, а небо ещё не остыло.

Глаза — даже закрытые — казались огромными. Они занимали почти всю морду, выпирали, как две луны, готовые выпасть из своих берегов.

На груди и плечах лежало что-то твёрдое, блестящее, как рыбья шкура, только не живая. Оно было собрано из множества малых круглых чешуек, сидевших одна к другой так тесно, будто их нарочно прижали вместе. И при каждом дыхании эта чужая кожа тихо звякала.

Уводящий Когти попятился. Внутри всё рухнуло куда-то вниз.

Неправильным было это существо. Во всём неправильным! Голова слишком велика. Морда слишком коротка. Отросток на лбу — чужой, страшный. Шерсть — цвета того, чему нет места под этим солнцем. Казалось, будто шаманы попытались нарисовать лошадь, но ошиблись во всём.

Мысль ударила в него сразу, без слов, как холодная вода в грудь: вот Она.

Он смотрел — и ноги переставали держать его.

А потом существо шевельнулось.

Отросток на лбу вспыхнул, непомерно огромные глаза распахнулись и сразу нашли его.

Уводящему Когти показалось, что взгляд прошёл сквозь шкуру и кости. Проник глубже — туда, где ещё таился жеребячий страх. Увидел его сомнения, сестру, мать, отца и братьев, ушедшую рыжесть, весь его короткий путь от лёгких копыт до этого мгновения.

Уводящий Когти попятился, коротко вскрикнул, и выронил камень. Тот упал перед ним с глухим стуком, весь в засохшей крови и слюне. Он хотел развернуться и броситься вниз по костяному хребту, прочь от этого света, прочь от этих глаз. Но земля вдруг перестала держать.

Он взмыл вверх.

Копыта беспомощно дёргались, пытаясь найти опору. Он висел, как жеребёнок, которого схватил орёл, но орла здесь не было. Была только Великая Ночь.

И Она заговорила.

Голос её был странный. Текучий, мягкий, почти как журчание ручья в тёплый день. Но слова… слова входили не через уши. Они раскрывались прямо внутри головы. Он понимал их, хотя никогда не слышал.

— Кто ты? И что здесь делаешь?

Из горла вырвалось лишь жалкое мычание. Он дёргался в воздухе, глаза его побелели от ужаса.

Существо чуть наклонило голову. Свет на его лбу стал мягче. Уводящий Когти почувствовал, как его медленно опускают. Ноги подкосились, и он рухнул на бок, дрожа всем телом.

Он сжался, прижал уши к голове, зажмурился и замер, ожидая конца. Ждал, что сейчас огромные зубы сомкнутся на его шее, или отросток пронзит его, или тьма просто проглотит целиком, без следа.

Но вместо этого раздался тихий шорох.

Уводящий Когти приоткрыл один глаз.

Камень поднялся вверх сам. Без зубов, без копыт, и повис перед мордой Великой Ночи, медленно вращаясь. Она долго смотрела на чёрный камень, будто видела в нём что-то скрытое.

Потом развернулась и пошла в середину пещеры.

Камень поплыл за ней.

На гладком камне вдруг проступили знаки. Сначала тонкие линии, бледные, как след улитки. Потом они налились светом. Два круга раскрылись один рядом с другим, соединённые тонкой прямой жилой.

В первый круг Великая Ночь опустила чёрный камень. Во второй легла странная вещь — мягкая на вид, высокая, с острым верхом, покрытая знаками звёзд и лун.

Уводящий Когти отполз к стене и прижался боком. Дрожал так сильно, что зубы ходили из стороны в сторону.

Отросток снова засветился. Комнату залил свет — яркий, белый, проникающий даже сквозь закрытые веки. Когда свет погас, странная предмет взмыла вверх словно птица, и мягко опустилась на голову Великой Ночи, сев ровно, будто всегда там была.

На Её плоской морде мелькнуло удивление. Потом глаза закатились, веки тяжело опустились. Рот растянулся в широкую улыбку, обнажившую слишком ровные, слишком белые зубы.

— Наконец-то… — выдохнула она.

Удовлетворение в её голосе было таким глубоким, что Уводящий Когти почувствовал его каждой шерстинкой, каждой костью. Будто кто-то огромный, старше скал, старше дождей, старше самой долины, долго поднимался на самую высокую гору — и наконец достиг вершины.

Великая Ночь повернулась к нему.

Он сжался ещё сильнее, пытаясь стать меньше, вжаться в стену, исчезнуть.

Шаги её были лёгкими, почти бесшумными, когда она подошла ближе.

— Не бойся, — Голос теперь звучал мягче. — Ты принёс мне то, чего я ждала очень долго. Ты в безопасности.

Уводящий Когти не двигался. Только дышал часто-часто, как загнанный жеребёнок, у которого нет сил бежать дальше.

— Встань, — приказала она.

Он поднялся медленно и неуверенно, будто в самый первый раз. Поднял голову и посмотрел в её глаза.

Вблизи они были ещё огромнее. В них будто лежало то, что было прежде, и то, что ещё не пришло, и то, чего не должны видеть живые. Непостижимость этого взгляда вводила в оцепенение.

Только теперь он понял: каждое её слово ясно ему. Голос был приятным — совсем не таким, каким должен быть голос самого страшного духа.

Если дух велел не бояться, значит, надо не бояться, сказало в нём что-то малое, ещё не успевшее умереть от ужаса.

Он попытался унять дрожь, но взгляд был слишком тяжёлым. Он отвёл глаза.

Великая Ночь засмеялась. Смех был звонкий, почти жеребячий.

— Ты принёс мне радость, — сказала она. — И я вознагражу тебя. Я отвечу на всё, что ты захочешь узнать.

Вдруг раздался громкий чистый звук. Похож был он на птичью трель — но слишком ровный, слишком громкий. Ни одна птица так не звала.

— О! Как вовремя! — воскликнула Великая Ночь весело. — Пойдём со мной. Осторожно, лестница скользкая.

И осторожно ступая, пошла вверх по закрученному костяному хребту, напевая себе под нос какую-то песенку — будто всё это было не страшным испытанием, а забавной игрой.

Уводящий Когти постоял мгновение, и осторожно последовал за ней, всё ещё дрожа так сильно, что копыта выбивали по выступам мелкую дробь.

Выше стоял плотный, незнакомый запах — тёплый, сытный, сладковатый. Такой запах, от которого внутри начинало щемить, а ноздри сами собой расширялись, пытаясь втянуть его глубже. Запах был невозможным. Он будоражил что-то глубоко в груди — там, где живёт голод, только голод этот был не от пустого желудка, а от чего-то другого, чему у него не было имени.

Он вошёл и замер.

Здесь было ещё больше безымянного. Плоские выступы тянулись вдоль стен, ровные, как слои глины после ушедшей воды. На них стояли вещи. Много вещей. Малые, гладкие, круглые, плоские, блестящие, непохожие ни на камень, ни на кость, ни на дерево. А в середине — камень, внутри которого что-то тихо гудело и пахло теплом.

Великая Ночь подошла к нему. Отросток на её лбу засветился мягким светом. Камень раскрыл пасть, и из неё само выплыло плоское широкое нечто — горячее, солнечное, источающее тот самый сытный запах. Оно повисло в воздухе, не касаясь ничего.

Великая Ночь повернулась к нему и улыбнулась.

Уводящий Когти смотрел на неё и не мог ничего сказать.

В голове было пусто. И в той же пустоте билось столько вопросов, что было страшно даже подумать о них — вдруг она услышит.

Как дух может быть таким?

Разве белые не говорили, что духов нельзя видеть?

А дух ли это?

У Неё есть глаза.

Ноги.

Уши.

Она смеётся.

Она поёт.

Зачем же она требует столько крови? Зачем?

И вдруг в нём поднялось горячее.

Не страх. Злость.

Если Она живая…

Если у неё есть кости…

Если копыто может ударить в грудь, если зубы могут сомкнуться на шее, если тело можно повалить, как орла…

Тогда, может быть, можно остановить Её?

Может быть, если Великая Ночь упадёт, больше никто не побежит к Краю.

Может быть, стадо перестанет отдавать дыхание.

Может быть, кровь перестанет течь в реку.

Но мысль не успела лечь ровно.

Великая Ночь уже закончила свой ритуал. Она села на малое возвышение за плоским камнем и посмотрела так спокойно, будто ничего страшного не было.

— Садись.

Уводящий Когти попытался сесть так же, как она. Но возвышение было слишком узким для его тела. Он неловко переступил, попробовал согнуть ноги, но ничего не получалось.

Великая Ночь тихо хихикнула.

— Сядь на ковёр. Так будет удобнее.

Он опустился на кровавую мягкую шкуру.

Рядом с Великой Ночью поднялись две малых круглых вещи из гладкой тонкой глины. Одна вдруг изменилась: стала плоской, широкой, с загнутыми вверх краями, как высохший лист кувшинки. В эту плоскую вещь она налила воду из другой — с длинным птичьим клювом.

Плоский предмет медленно подплыл к Уводящему Когти и опустился перед ним.

— Попробуй.

Он осторожно коснулся воды языком.

Жар ужалил так сильно, что Уводящий Когти резко отдёрнул голову и фыркнул. Глаза защипало. Ноздри раскрылись от испуга.

Великая Ночь улыбнулась.

— Не так быстро. Подожди немного.

Он ждал, пока пар перестал подниматься. Потом снова наклонился и осторожно глотнул.

Вкус был… невозможный. Будто солнце долго лежало в луже, а потом в эту лужу упали сладкая ягода, горькая трава, сухой лист и что-то ещё, чего не знала ни его пасть, ни память племени. Что-то тёплое разлилось внутри, согревая грудь так, как не согревал даже бок матери в холодную ночь. Ощущение было таким ярким, что на мгновение страх отступил — просто исчез, будто его и не было.

Пока он пил, Великая Ночь безмолвно повелела горячему солнечному куску подняться вверх. Он разделился сам на ровные тонкие кусочки. На них она положила что-то густое и тягучее.

Один кусочек подплыл к нему.

— Что это? — прошептал он наконец.

— Это называется хлеб, — ответила Великая Ночь. — А сверху — немного ягод, мёда и орехов. Ты ведь никогда не ел такого, да? Это твоя награда. Ешь, сколько хочешь.

Было так вкусно, что на мгновение он забыл, где находится. Мягкое внутри, хрустящее снаружи, сладкое, сытное, тёплое — оно таяло на языке и оставляло после себя такой вкус, какой хотелось удержать навсегда, спрятать где-нибудь глубоко, чтобы потом снова и снова находить.

Ничего похожего не знала его пасть. Ни трава, ни ягоды, ни даже самый сладкий клевер не могли дать такого.

Когда кусок закончился, Великая Ночь уже приготовила новый. На этот раз орехов и ягод было гораздо больше.

Уводящий Когти ел медленно. Боялся, что если поторопится, всё исчезнет. Каждый кусок был теплее прежнего. Каждый — вкуснее. Он не замечал, как слёзы текут по морде — не от страха, а от чего-то другого, чему не было имени.

Великая Ночь сидела напротив, подперев морду копытом, и улыбалась. Странная вещь со звёздами и лунами сидела на её голове чуть криво. В огромных глазах мигали искорки.

А вокруг продолжались чудеса: вода сама доливалась, ветки сами ложились в огненную пасть, воздух становился теплее. Запах хлеба заполнял всё, забирался в ноздри, в горло, в грудь, туда, где ещё недавно лежал один только холод.

Уводящий Когти осторожно проглотил последний сладкий комок. Внутри уже снова росли вопросы. Гораздо тяжелее чёрного камня, который он принёс в зубах.

Собрав последние крохи храбрости, он тихо, почти шёпотом произнёс:

— Великая Ночь обещала ответить, — голос его дрожал, но в нём уже не было прежнего ужаса. — Так скажи… ты дух?

Великая Ночь засмеялась смехом, от которого под шерстью снова побежал холод.

— Великая Ночь… — повторила она, будто пробовала имя на вкус. — Я и забыла, что вы меня так зовёте.

Уводящий Когти моргнул.

— А как же тогда звать тебя?

— У меня много имён, — ответила она, чуть склонив голову набок. — То, каким я называю себя сама, ты всё равно не сможешь произнести.

Она улыбнулась шире.

— И нет. Я не дух. Духов не существует. Я живая. Такая же живая, как ты. Только могу гораздо больше. Гораздо больше чем ты, и все кто похож на тебя.

Слова ударили, как копыто в грудь — тяжело, неожиданно, вышибая дыхание.

— Значит… — выдохнул он. — Это была ложь? Шаманы обманывали нас?

Внутри вдруг поднялось горячее, упрямое — то, что однажды вывело его из-под деревьев к орлу. Он выпрямился, насколько позволяли дрожащие ноги.

— Зачем ты велела нам умирать? — голос сорвался, стал громче. — Зачем Край? Зачем кровь? Зачем Резвый Камень? Зачем все, кого рвали внизу?

Великая Ночь помолчала. Потом ответила спокойно, но в голосе появилось что-то похожее на усталость.

— Так было… нужно. Ваш мир пуст. Мои слова не сделают легче, но мне неприятно. Это был единственный выход. Для меня.

Так было нужно.

Уводящий Когти стиснул зубы. Злость кипела внутри.

— А мы? — Голос его дрогнул, но не упал. — Мы что? Грязь под твоими копытами? Наши жизни — пыль, которую можно стряхнуть? Ты сидишь здесь. Ешь. Смеёшься. А мы умирали, потому что так было нужно?

Великая Ночь чуть прищурилась. Улыбка исчезла, и на её плоской морде не осталось ничего — только огромные глаза, смотрящие сквозь него.

— У тебя раздутое самомнение, — произнесла она, и в голосе впервые засквозил холод. — Мотылёк, летящий на отражённый свет, не вправе судить о реальности. Для такой, как я, такой, как ты… что бы ты почувствовал, если б в твою башню заполз воображаемый червяк, и стал задираться? Время, что я нахожусь в этом отражении — лишь мгновение для меня. Я пережила столько миров, сколько травинок в этой долине, и каждый из них я оставила позади. Я стара… стара, как первые камни, из которых сложилась земля. И я предлагаю тебе подумать, сколь незначительным я нахожу тебя. Ешь. Вкусно, правда?

Он почти ничего не понял из того, что она сказала. Слова были чужими, слишком большими для его ушей. Но тон… тон он понял. Она смотрела на него сверху вниз — как на жука под копытом, которого можно раздавить, даже не заметив.

Её взгляд изменился. Уводящий Когти понял: он сказал что-то неправильное! Сейчас Великая Ночь разгневается и проглотит его!

Но она сидела молча. Смотрела на него своими невообразимыми глазами, будто ждала, что ещё выползет из его маленькой головы.

— Хочу спросить… — выдавил он наконец дрожащим голосом. — Сколько… сколько Большой воды прошло над тобой?

Великая Ночь чуть улыбнулась — одними уголками рта. Улыбка не коснулась её глаз.

— Я стара, как весь ваш вид. Может, и старше. Я не давала твоим предкам слов, которыми можно понять мой возраст.

Уводящий Когти смотрел ей в глаза со страхом — настоящим, всепоглощающим. Но под страхом вопреки всему горела злоба — маленькая, но упрямая.

Она это увидела.

Конечно увидела.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказала Великая Ночь равнодушно. — «Смогу ли я сразить её? Смогу ли ударить копытом, впиться зубами в горло?» Нет. Не сможешь. Ты не первый.

Уводящий Когти вдруг понял:

Маленькое тело, огромные глаза, мягкий голос, широкая улыбка — лишь пустая шкура.

А за ней стояло другое.

То, что не помещалось в тело.

То, что не должно было иметь глаз, но смотрело.

То, что не должно было иметь пасти, но голодало.

И тогда тень Великой Ночи шевельнулась.

Она метнулась по полу, взлетела на стену, перекинулась на потолок.

И начала расти.

Шире.

Чернее.

Глубже самой темноты.

Она исказилась, вытянулась нависая надо всем, став неописуемым чудовищем. А потом разверзла пасть — безмерную, полную острых зубов.

Уводящий Когти издал крик полный ужаса, который некуда деть. Рухнул на пол, прижал уши к голове, зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули огни, и замер.

— Я обещала, что ты не умрёшь, — произнесла Великая Ночь. — Я могла бы велеть тебе вернуться к своим и сказать, что всё кончено. Что Великая Ночь больше не требует жертв. Что вы вольны жить, как хотите… Но всё это уже не имеет смысла. Вы сделали то, что должны были. Дали мне возможность двигаться дальше. А ваш мир… он перестанет существовать, как только я покину его.

Тень медленно спустилась вниз и почти ласково обвилась вокруг тела Великой Ночи, словно змея. В ней не было глаз, и всё же она смотрела. Не одним взглядом, а многими; невидимые взгляды копошились в её глубине, как муравьи в гнилом пне, и каждый из них находил Уводящего Когти, где бы тот ни пытался спрятаться внутри себя.

Что-то в нём надломилось. Живот сжался в каменный ком. Сердце билось так, будто хотело вырваться и убежать первым. Шерсть на спине встала дыбом.

Это был ужас старше страха.

Ужас того, что весь мир, в котором ты жил — лишь тонкая кожа, под которой шевелится нечто неизмеримо большее. Нечто равнодушное. Нечто, для которого ты — ничто.

Он не помнил, как вскочил.

Ноги сами понесли его вниз по закрученному костяному хребту. Он мчался, не видя ничего перед собой, скользя по мягкой кровавой шкуре, ударяясь боками о белые стены, а дыхание рвалось из горла хрипло и больно.

Солнце уже совсем ушло. Снаружи стояла густая звёздная ночь. И только когда копыта снова коснулись обычной земли, он осмелился обернуться.

Высоко на белом выступе стояла Великая Ночь.

Она смотрела вниз, прямо на него. В огромных глазах не было ни злости, ни жалости — только древняя, бесконечная усталость.

А затем она исчезла в яркой фиолетовой вспышке.

В следующее мгновение Великая Ночь появилась внизу, у самого подножия белой стены. Вспыхнул ослепительный свет, и по земле побежали линии — ровные, сияющие, невозможные. Они извивались, пересекались, соединялись в огромный круг, полный знаков, от которых глазам становилось больно.

Свет внутри круга стал нестерпимо ярким.

Стена дрогнула, начала таять, уходить сама в себя. Всё сжималось, сворачивалось в точку, и в следующее мгновение — с тихим, почти нежным вздохом — всего не стало.

Осталась только пустая скала и ветер.

Уводящий Когти долго сидел на камнях, всматриваясь в пустое место, где только что было стойбище Великой Ночи. Голову его заполнила пустота и тяжёлая, холодная тишина.

И не осталось в этом мире никого, кто мог бы ответить на его вопросы.