Он наблюдал. Что-то в его взгляде одновременно возбуждало и пугало ее. Она сидела в углу на куче чего-то, называемого “соломой”. На ней было достаточно удобно спать, даже приятно и сладко пахло, хотя казалось, что это нечто, что едят. Точнее, не еда. Малканус потратил некоторое время на то, чтобы терпеливым голосом объяснить, почему она не может есть его пони.
Они были мыслящими, чувствующими существами, как и она сама, и есть их было неправильно. После всего сказанного она была склонна согласиться, но не могла высказать собственного мнения. Даже если она пыталась подражать речи Малкануса, у нее не получалось составить слова.
После попытки съесть Фрекл Спекл она почувствовала себя плохо, даже виноватой. Она вызвала у другого существа такой же страх, какой испытывала перед ужасным железным прутом. Осознание того, что она это сделала, заставляло ее чувствовать себя ужасно, и это стало причиной появления еще одной записи в ее книге.
Я научилась сопереживать.
Эта и другие записи привели ее в замешательство. Ее книга была очень ценной, она испытывала непреодолимое желание держать ее рядом с собой, и Малканус позволил ей держать ее рядом с собой. Это была ее единственная собственность, то, что она ценила, то, чем дорожила. Ей все больше нравилась чаша с маленькой ручкой, торчащей сбоку. Она хотела получить ее, желательно с едой. Голод был почти постоянным, страшным зверем, затаившимся в ее внутренностях. Она могла удовлетворить его лишь на некоторое время, прежде чем он начинал рычать и метаться. Она была довольна книгой и миской.
Глаза Малкануса вспыхнули в свете костра. Он ждал, ждал, когда она продолжит игру. По крайней мере, она думала, что это игра. Она показывала на что-то, а он говорил, что это. Это было забавно и помогало скоротать время. Как только она узнавала слово, оно застревало в ее памяти, даже если она не могла его произнести. Здания вокруг нее были деревянными, а дерево горело в огне. Солома тоже горела. Ей приходилось быть осторожной с искрами, вылетающими из ее фыркающих отверстий, потому что они могли поджечь солому.
Там был стол, стул, а огонь жил в странном маленьком домике, называемом камином. Над ней была крыша и стропила. Она мечтала свисать со стропил с помощью своего длинного хвоста или того, что Малканус называл “ногой хамелеона”. Он дал ее ногам имена. Орел, еще орел, пони, коза, лев и хамелеон. Он называл ее демоном-химерой, кем-то из нижних планов, самых глубоких, темных и ужасных мест Тартара.
Увы, она боялась висеть на стропилах, не желая двигаться с места и тревожить Малкануса. Он велел ей быть хорошей, и она твердо решила так и поступить. В обмен на то, что она будет хорошо себя вести, он оставил страшный железный прут снаружи, за дверью.
Любопытствуя об окружающем мире и собственном теле, она показала на свой длинный хвост.
— Хвост опоссума. У Ночной Леди есть домашний опоссум по имени Тиберий, которого она обожает.
Она расправила хвост опоссума и обмотала его вокруг задней лапы льва. У нее заканчивались предметы, на которые можно было бы указать, а когда их не станет, ей нечем будет себя развлечь. Она подняла когти. У нее было три пальца и большой палец. Она помахала ими перед Малканусом, уже зная, что это такое.
— Три когтистых пальца и один коготь-большой палец, — сказал Малканус, приподняв бровь.
Ухмыльнувшись, она спрятала когти за перьевым крылом. Через мгновение, когда она снова показала их, что-то изменилось. Было что-то не так. Ее почти маниакальная ухмылка стала еще шире, когда она увидела шок и удивление в глазах Малкануса.
— Эй, перестань быть инфернальным плутом! Верни когти на место, юная леди! Семь когтистых пальцев — это слишком много! Здесь мы стараемся следовать естественному порядку!
Юная леди. Он называл ее так, когда хотел привлечь ее внимание, и был суров, но не зол. Она пошевелила всеми десятью когтистыми пальцами, сложила их в кулак и спрятала за крыло. Когда она вытащила их обратно, то услышала громкое возмущенное фырканье Малкануса, что очень ее порадовало.
Слишком много когтистых пальцев. Прекрати, или я не дам тебе лакомство.
Лишние когтистые пальцы исчезли со звуком “пуф”, а нижняя губа выпятилась в недовольстве. Угроза лишить ее еды была почти такой же страшной, как и железный прут. Голод был ужасным ощущением, болезненным, и ей все это было не безразлично.
Веселье должно было продолжаться, скука была почти так же страшна, как голод. Не зная, что еще сделать, она указала на Малкануса. Она увидела, как он поднял брови и навострил уши. Она видела, как расширяются и увеличиваются его фыркающие отверстия, и слышала, как он вдыхает. Ей нравилось наблюдать за всем этим, что-то в Малканусе ее завораживало.
— Кто я?
Она кивнула.
— Я пони.
Она покачала головой. Он не был похож на остальных. Он снова вдохнул, и она стала ждать, с нетерпением, тревогой и надеждой, что он заговорит. Его голос успокаивал, умиротворял и отвлекал ее от голода и скуки.
— Я частично дракон, — негромко сказал Малканус. — Драконий гибрид. Иногда меня называют бэт-пони, но я едва ли млекопитающее, тем более летучая мышь. Я вылупился из яйца. Он сделал паузу, прочистил горло, а затем продолжил: — Принцесса Селестия вывела меня из яйца. Ей показалось, что я был застенчив и не хотел выходить. Ночная Леди еще не вернулась, когда я вылупился.
Его взгляд стал отрешенным, и она почувствовала, что заинтригована и любопытна. К ее облегчению, он продолжил говорить.
— Это постоянная борьба — быть тем, кто я есть. Я понимаю твой голод. Если бы меня воспитывали иначе, я бы тоже воспринимал маленьких существ как еду. Но меня воспитали и обучили сдерживать свои инстинкты. Сдерживать свой голод. Отказываться от своих аппетитов. — Малканус закрыл глаза, и его голос понизился до тихого шепота. — Я пастырь, а это мое стадо. Я могу быть волком среди них, но я могу принять решение защищать их. Я могу стать лучше.
Его глаза открылись, и она увидела, что он смотрит на нее. В ней вспыхнул новый голод, который она не понимала. Этот голод пугал ее. Она не знала, как его утолить, ведь он не был связан с едой. Он был вызван чем-то другим, чем она не могла ни узнать, ни понять.
И она чувствовала это, глядя в глаза Малкануса.
— Я один из немногих, кто побывал в ужасающих глубинах. — Голос Малкануса был тихим и жестким. — Я был в Тартаре. Я видел черные моря желчи, реки крови, я смотрел на обиталище душ. Мы используем его как тюрьму, ты знаешь. Самые худшие порождения доставляются туда в теле, связываются и запечатываются. Как, например, Лорд Тирек. Мы берем тех, кто угрожает самому нашему существованию, и сбрасываем их в ужасающие глубины.
От его слов у нее опустились уши.
— Врата в Элизиум тоже находятся там. Я видел их. Это вещь изысканной красоты. Я стараюсь сохранить святость своей души, потому что однажды я надеюсь пройти через них. Вот почему я выбрал профессию пастыря. — Малканус тяжело вздохнул. — Если я отвергну свой голод, я пройду через врата. Меня примут. Моя бессмертная душа пони познает покой и больше не почувствует голод. Я больше не буду воевать со своей внутренней природой.
Она не поняла всего, что он сказал, но это звучало важно. Значит, за отказ от поедания маленьких пони полагалась награда. Она понимала, что такое награда. Если она вела себя хорошо, Малканус давал ей лакомства из сушеного мяса. Так вот почему он не ел маленьких. Его ждала награда.
Новая боль пронзила ее внутренности, и она была ужасной. Она почувствовала, как что-то грызет ее изнутри. В кишках заурчало, а между задними бедрами засела новая боль. Она схватилась за живот, а потом с хныканьем засунула хвост между ног и прижала его к животу, боясь, что внутренности начнут вытекать наружу.
— А я-то думал, когда же это случится. — Малканус хихикнул. — Может, ты и почти бессмертная демоница, но тебе все равно придется сходить в кустики.
Она не поняла этих слов: “Сходить в кустики”. Она в панике посмотрела на Малкануса, надеясь, что он ей поможет. Она издала умоляющий скулеж и сжала задние лапы. Ее внутренности готовы были вырваться наружу в любой момент.
— Полагаю, мне придется довериться тебе. Я выведу тебя на улицу. И ты будешь вести себя хорошо. Потому что ты хорошее существо. Ты ведь не собираешься съесть ни одного из моих пони?
Она покачала головой и схватилась за хвост, уверенная, что ее кишки в любой момент вывалятся наружу. Она не понимала, что происходит, и все ее тело дрожало от ужаса. Она разрывалась на части. Все шесть ее ног подтянулись к животу, и она издала истошный вопль.
На лице Малкануса появилось что-то новое, неузнаваемое. Сначала она подумала, что это печаль, но ошиблась. Что-то в его глазах принесло ей столь необходимое утешение, пока ее внутренности продолжали скручиваться и запутываться, угрожая вырваться наружу.
— Все это действительно было недоразумением, не так ли? — спросил он мягким голосом. — Ты понятия не имеешь, что такое жизнь. — Его копыта застучали по полу, когда он подошел к ней, и он протянул ей одну переднюю ногу. — Пойдем, выведем тебя наружу. Давай я тебе помогу.
Ее внутренности вырвались наружу. Ну, по крайней мере, некоторые из них. Она еще не успела добраться до того места, куда хотел попасть Малканус, когда из ее задницы потекла дурно пахнущая жидкость. Она наделала много беспорядка и испачкала то, что Малканус называл снегом.
Теперь она сидела, дрожащая и несчастная, ее внутренности все еще скручивались и извивались внутри нее, и она не могла сказать, выйдут ли они снова из ее хвостового отверстия. Она билась в судорогах и была совершенно несчастна. Огромное количество воздуха, запертого в ее теле, также выходило через хвостовое отверстие, и часть его была влажной и хлюпающей.
Над головой синева исчезла, сменившись чернотой. В черноте мерцали маленькие огоньки. В ее нынешнем состоянии смотреть вверх было просто невыносимо, и она продолжала смотреть на землю. Ее когти впились в снег, а в животе заурчало.
— Малканус?
— Фрекл Спекл, не подходи!
— Я слышала плач. — Послышался стук копыт по снегу. — Так похоже на жеребенка… это нервирует.
— Я сказал, не подходи!
— Бедняжка… она несчастна… она больна… она плачет.
— Это пройдет…
— Не говори мне, что это пройдет, ты, большая скотина!
— Она пыталась съесть тебя, Фрекл Спекл…
— Да, пыталась, но теперь она несчастна и у нее проблемы. И ты просто позволяешь ей лежать в снегу и корчиться?
— А что еще я могу сделать? — спросил Малканус.
Она почувствовала мягкое прикосновение и подняла голову. Пони, которую она пыталась съесть, стояла рядом с ней. Ее розовая шерстка была припорошена снегом, хотя в данный момент снег не падал. Она была коренастой, пухлой и лохматой.
— Бедная ты моя… Малканус — солдат… он не любит комфорт. Он большой дикарь, вонючая скотина, которая не любит мыло…
— Кобыла, от твоего мыла я чихаю.
— Все, что приятно пахнет, заставляет тебя чихать!
Что-то теплое, пушистое и немного влажное обхватило ее голову. Фрекл Спекл теперь сидела в снегу рядом с ней и обнимала ее. Она закрыла глаза. Пони была мягкой, и в этом было что-то приятное. Она почувствовала глубокое и режущее чувство сожаления о том, что пыталась ее съесть. С ее губ сорвалось еще больше хныканья, и ей показалось, что внутри нее что-то тянется, чтобы вытащить внутренности наружу.
— Она больна… Малканус, что нам делать? Она может умереть?
— Я не думаю, что она может умереть от этого, но она может быть несчастна.
— Что вызывает это?
— Она никогда не жила раньше. Ее тело никогда не переваривало пищу. Все это для нее в новинку.
— И ты собирался просто стоять и позволять ей страдать от поноса?
— А что еще я мог сделать? — потребовал Малканус.
— Ты мог бы подержать ее, как это делаю я…
— Слушай, я же просил тебя держаться подальше, Фрекл…
— О, ЗАТКНИСЬ! — огрызнулась Фрекл Спекл, укачивая странное существо, которое она пыталась успокоить. — Ты просто невыносимая задница!
Малканус возмущенно фыркнул, но ничего не ответил. Она потерлась щекой о мягкий бархатистый пух пони, державшего ее голову, и ждала, когда пройдет ужасная судорога, сводившая нижнюю часть тела. Излишняя пухлость кобылы делала ее подушкой, и она была очень, очень теплой в холодном морозном воздухе. Она почувствовала, как немного влажная, но в остальном приятная передняя нога погладила ее по шее. От этого мягкого прикосновения становилось лучше. Оно делало ситуацию терпимой.
— Я не понимаю тебя, Фрекл Спекл…
— Ты не понимаешь кобыл, и точка, — ответила Фрекл Спекл.
— Может, я тебя и не понимаю, но мир стал лучше от того, что ты в нем есть.
Фрекл Спекл хмыкнула, но ничего не сказала в ответ.
Послышался хруст копыт по снегу. Красивый серебристый свет озарял снег, заставляя его сверкать и переливаться, как бриллианты. К ним приближалась еще одна пони, странная и загадочная. Она казалась почти прозрачной. У нее был рог, всего один рог, не два, не три и не больше, а всего один.
— Что здесь происходит? — Пауза. — Наша пленница, похоже, больна.
— Да, Глиттер Гламмер, она больна, а Малканус опять вел себя как грубиян…
— Неправда!
— Тише, вы оба, — потребовала новая кобыла. — Фрекл Спекл, не начинай. Он спас тебя от того, чтобы стать едой.
— Ха!
— А тебя, Малканус… немного мыла тебя не убьет, — сказала Глиттер Гламмер.
— Эй!
Она почувствовала, как ее голову окружило теплое, нежное покалывание. Затем она подняла голову и посмотрела в глаза новой кобыле. Мягкие, нежные глаза. Глаза были добрыми. Она чувствовала, как новая кобыла дышит на нее. Поморщившись, она почувствовала, как судорога грозит разорвать ее внутренности. Теплое покалывание охватило все ее тело, и болезненные спазмы ослабли. Не зная, откуда она это знает, она понимала, что кобыла делает это как-то иначе, уменьшая ее боль.
— Она слаба, как новорожденный котенок, — сказала Глиттер Гламмер, — хотя я и допускаю, что она может представлять для нас угрозу, но сейчас она не кажется очень опасной. Кобыла подняла голову и посмотрела на Малкануса. — Когда все пройдет, я хочу, чтобы ее привели в баню. Мы с Фрекл Спекл помоем ее.
— Но…
— Никаких но, — ответила Глиттер Гламмер. — Я понимаю, что ты беспокоишься о нашей безопасности. Ты будешь стоять на страже и оберегать нас, пастырь Малканус, хотя я сомневаюсь, что у нее хватит сил на что-то. — Наступила пауза, затем она продолжила: — Я должна заставить тебя искупать ее… и использовать мыло. Возможно, часть мыла попадет на тебя и улучшит твой дурной, затхлый запах.
Малканус издал тихое беззвучное ворчание.
— А ты, отродье демона… если ответишь на мою доброту агрессией, знай… я выковыряю твое сердце прямо из груди и раздавлю его в своей железной вафельнице. Я верю в справедливое отношение ко всем пони. В этой земледельческой деревушке полно бывших заключенных, преступников и прочих сомнительных личностей. Я даю каждому пони ровно один шанс. Только один. Я предлагаю тебе то же самое. Ты можешь жить здесь как наша гостья, а не как пленница, но мне лучше увидеть, как ты будешь сотрудничать со всеми, будешь делать что тебе скажут, иначе я оборву твое существование быстрее, чем ты успеешь моргнуть.
Она прижалась к Фрекл Спекл, испугавшись одного лишь упоминания слова “железо”.
— Ты меня понимаешь?
Она кивнула.
— Хорошо. Давай посмотрим, сможем ли мы привести тебя в порядок. Тебе должно быть очень плохо.