Конец зимы ощущался как обман. Солнце, висевшее в бледном, акварельном небе, светило уже почти по-весеннему, заставляя снег на нашем лугу сверкать так, что было больно глазам. Но стоило ветру пронестись над поляной, как он приносил с собой ледяное дыхание уходящих холодов, напоминание о том, что зима еще не сдала свои позиции.
Эта двойственность была идеальным отражением жизни нашей семьи в последние пять месяцев.
Я сидела на диване, прислонившись к его спинке, и наблюдала за сценой, ставшей уже привычной. В центре комнаты на ковре расположилась мама. Ее большой живот уже не позволял много двигаться, но магия, казалось, стала лишь более сосредоточенной. Перед ней в воздухе висели три гладких речных камня, окутанные спокойным, лавандовым сиянием.
Напротив устроилась Селестия. Ее рог тоже светился, но фиолетовая аура была другой — яростной, вибрирующей, похожей на сжатую пружину. Она не просто удерживала те же камни — она пыталась отнять их у мамы. Это было новое упражнение на контроль. Камни дрожали и подрагивали в воздухе, застыв ровно посередине между ними. Это была магическая перетяжка каната, тихая битва.
А у камина грелся папа. Он только что вернулся с утреннего патруля и теперь просто смотрел в огонь. Он улыбался, когда встречался со мной взглядом, и иногда подшучивал над Сели, когда та слишком сильно хмурилась от концентрации. Но я часто видела в его глазах тень той ночи, тень генерала, которому снова пришлось пережить бой. Он стал серьезнее, тише. Наш веселый, беззаботный папа ушел куда-то очень далеко, и я не знала, вернется ли он когда-нибудь. Но очень на это надеялась.
Мама тоже изменилась. Ее доброта и забота никуда не делись, но появилась какая-то отстраненность. Иногда я заставала ее взгляд пустым, устремленным в никуда, и понимала, что в эти моменты она снова и снова прокручивает в голове ту ужасную сцену. Она стала строже. Уроки Селестии теперь были не веселой игрой, а обязательной ежедневной рутиной. Строго по три часа в день. Никаких поблажек.
Но больше всех изменилась сама Сели. Я посмотрела на ее сосредоточенное мордочку. Травма зацементировала в ней недоверие ко всему, что находилось за пределами нашей семьи. Это можно было заметить по отношению к моим лесным друзьям. Пару недель назад я сидела на крыльце, и ко мне прискакал бельчонок Рели, чтобы пожаловаться на скудные запасы. Селестия, увидев это, вышла из дома, молча встала между нами и посмотрела на зверька таким холодным, тяжелым взглядом, что тот, испуганно пискнув, скрылся на дереве.
"Они неразумные животные, Рори," — сказала она тогда. — "Не нужно с ними говорить. Они могут быть опасны."
Моему сердцу было больно от этих слов. Я пыталась уделить ей все свое внимание, всю свою любовь, чтобы залечить раны. Но, кажется, лишь сильнее привязала ее к себе, отгородив от остального мира. Как старшая сестра, я была ужасна.
Я со вздохом отвернулась. Облачко пара осело на холодном стекле окна. Не замечая, что делаю, я начала выводить копытом на запотевшей поверхности знакомые линии. Рычаги, шестерни, пружины… чертежи. Мое наказание все еще было в силе. Папа запер инструменты и бумаги, не сказав, на какой срок. Пять месяцев я жила без возможности выразить себя, без своего главного успокоительного. Эта зима, с ее вынужденным бездельем и постоянной тревогой, была до ужаса похожа на зимы из моей прошлой жизни. Одинокая. Пустая.
Мой взгляд скользнул по заснеженной поляне, и я увидела, как на ветку старой яблони опустилась маленькая пестрая птичка. Мира.
— Мам, пап, я выйду, — тихо сказала я, поднимаясь с дивана.
— Я с тобой! — тут же раздался голос Селестии. Камни в воздухе дрогнули и с глухим стуком упали на ковер.
— Нет, Селестия, мы не закончили, — твердо сказала мама.
— Но Рори!
— Никаких "но", маленькая мисс.
— Недалеко, Аврора, — устало произнес отец.
— Хорошо, — быстро бросила я, пока Сели не начала спорить. Я схватила с вешалки любимый шарф, накинула на шею и выскользнула за дверь, оставив за спиной недовольное сопение сестры.
Холодный, колкий воздух тут же ударил в мордочку, заставив меня зажмуриться. Он был чистым, свежим и после спертой атмосферы нашего дома, полной затаенной боли, ощущался как глоток свободы. Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие запахом подмерзшей хвои и талого снега. Здесь, снаружи, мир был проще.
Мой взгляд нашел ее сразу. На голой, почерневшей от зимних ветров ветке старой яблони сидела птичка. Она чистила перышки, но, почувствовав мое приближение, тут же подняла любопытную головку.
Я медленно пошла к ней. Копыта проваливались в довольно глубокий снег. Кажется, мы только вчера расчистили дорожки вокруг дома, а за ночь нападало еще.
Стараясь не хрустеть настом и не спугнуть пернатую подругу, я подошла ближе. Хотя была уверена, что она не улетит, ведь мы доверяли друг другу.
Когда я приблизилась к дереву, она вспорхнула и плавно опустилась на сугроб в паре шагов от меня. Я не сказала ни слова, лишь мысленно послала ей волну тепла и дружеского приветствия.
В моей голове возникло ответное чувство — чистая, незамутненная радость от встречи, теплая, как солнечное пятно. А затем — странный образ другой птицы. Быстрой, красивой и звонкой на голос. Кажется, она присмотрела себе партнера.
В ответ на ее заинтересованность я послала свои чувства веселья и немного игривости. "Мисс Мира скоро станет мамой?"
Птичка немного стушевалась, излучая неуверенность.
— Это нормально, — коротко сказала я, улыбнувшись. — Семья — это дело сложное, но, думаю, у тебя все получится. В отличие от нашего болтуна.
На упоминание бельчонка она ответила коротким насмешливым щебетом и образом Рели, который сладко спит в своем дупле, обложившись ворованными у нас орехами. Я невольно усмехнулась.
Здесь, с ними, все было так просто. Животные не умели лгать. Их чувства были кристально чисты: страх, голод, радость, любопытство. Они не строили сложных планов, не таили обид, не мучились чувством вины. Они просто жили. И рядом с ними я чувствовала, как спадают тяжелые доспехи моей собственной сложной натуры. Здесь мне не нужно было быть инженером, который все анализирует. Не нужно было быть старшей сестрой, которая несет на себе груз ответственности. Не нужно было быть "странной", "неполноценной" пони.
Я была просто частью этого мира. Большое, теплое существо, которое говорит на их языке и от которого не исходит угрозы. С ними я чувствовала себя не чужой, а своей. Принятой.
Мира склонила голову набок, и в моем сознании возник новый образ: чистое, бескрайнее синее небо. И чувство. Непередаваемое ощущение восторга от полета, от ветра в крыльях, от свободы. Это было приглашение.
Я благодарно кивнула, сделав небольшой понячий реверанс.
— Как же я могу отказаться от столь чудного приглашения? — рассмеялась я.
Расправив крылья, я оттолкнулась от земли, неуклюже взмахнула ими несколько раз, прежде чем поймать поток.
После моих расчетов, которые помогли оптимизировать полет, я чувствовала себя увереннее в воздухе. Исчез страх внезапного падения. Меня наполняло чувство свободы: я наконец смогла по-настоящему почувствовать ветер, и он сам начал меня подхватывать.
Мира тут же взмыла ввысь, превратившись в маленькую, быструю точку. Она сделала круг надо мной, бросая вызов.
Я приняла его.
Мы понеслись наперегонки. Конечно, это не было соревнованием. Я никогда бы не смогла угнаться за этой юркой птичкой. Это был танец. Она вела, а я следовала за ней. Она ныряла вниз, и я, собрав всю смелость, пикировала следом, чувствуя, как ветер свистит в ушах. Она взмывала вверх, и я, отчаянно работая крыльями, старалась не отставать.
Именно Мира научила меня чувствовать ветер. Как часто говорил папа: не бороться с ним, а танцевать. Именно благодаря ей я лучше поняла, что он имел в виду. В этом полете была только радость. Чистая, детская, незамутненная радость движения. Я забыла о ссоре родителей, о наказании, о странном, тяжелом взгляде Сели. Я забыла об ужасных инцидентах.
Я поднялась высоко-высоко, пока луг не превратился в маленькое белое пятно посреди огромного, заснеженного леса. Наш дом — крошечная точка, почти невидимая. Наш рай. Такой маленький, такой хрупкий и такой далекий отсюда, с высоты птичьего полета.
Мира кружила вокруг меня, ее щебет был похож на веселый смех. Я рассмеялась в ответ. Здесь, в небе, не было сложных чувств.
Здесь я не была ни сломанной, ни странной. Я не была ни инженером-человеком, ни пони-сестрой. Я была просто… собой.
Мы покружили еще немного, наслаждаясь этим молчаливым общением и простором. Но усталость начала сковывать мышцы. Полет все еще требовал от меня огромных усилий. Я мысленно послала Мире чувство благодарности и образ нашего дома. Она ответила теплой волной привязанности и обещанием встретиться снова, а затем, взмахнув крыльями, превратилась в точку и исчезла в слепящей синеве.
Я плавно пошла на снижение, стараясь сделать приземление как можно мягче. Копыта коснулись снега с тихим, приятным хрустом. Я стояла, тяжело дыша, но с широкой улыбкой на мордочке, закрыв глаза и подставив мордочку лучам теплого зимнего солнца. Этот момент. Я хотела растянуть его. Момент чистого, незамутненного счастья.
— ПОЙМАЛА!
Мир перевернулся. Секунду назад я твердо стояла на ногах, а в следующую — уже летела в сугроб, сбитая маленьким, но решительным бело-розовым ураганом. Мы с глухим стуком приземлились в пушистый снег, подняв в воздух облако сверкающей пыли. Я не успела ни испугаться, ни разозлиться. Я просто лежала на спине, отфыркиваясь от попавшего в нос снега, и смотрела на свою победительницу.
Селестия сидела на мне верхом, ее грудь была гордо выпячена вперед, а на мордочке играла самая самодовольная улыбка, которую я когда-либо видела. Фиолетовые глаза сияли озорством и триумфом, ушки мелко подрагивали от восторга, как и крылья с хвостом. Каждое ее дыхание вырывалось изо рта маленьким веселым облачком пара.
— Ага, поймала, — рассмеялась я. — Ты мой ниндзя. Я даже не слышала, как ты подошла.
— Кто такой ниндзя? — веселая мордочка Сели сменилась задумчивой, она поднесла копыто к подбородку.
— Ну, это… такой скрытный пони-воин, — попыталась я кратко описать японских воителей, вытирая снег с лица. — Он бесшумно выполняет задание прямо у врага под носом, так чтобы его не обнаружили.
Сели немного подумала, после чего резко выпрямилась и воскликнула:
— Я ниндзя!
Ее гордый вид вызывал умиление, и мне захотелось ее потискать, но поза, в которой я сейчас находилась… немного мешала этому.
— Хорошо, ниндзя, скажи, как твои уроки? — поинтересовалась я. — Мама отпустила тебя пораньше?
Улыбка Сели стала чуть менее уверенной. Она слезла с меня и начала отряхивать белоснежную шерстку.
— Мама сказала, что ей нехорошо, — ответила она, и голос стал серьезнее. — Она так побледнела, Рори. А потом сказала папе "началось", и он так странно на нее посмотрел.
Она говорила об этом просто, как о факте, не до конца понимая всей серьезности. Просто пересказывала то, что видела.
— И он вывел меня на улицу, — закончила она, снова повеселев. — Сказал, чтобы я не мешала и поиграла с тобой!
Моя улыбка медленно сползла с лица. Я села, и холод, которого я не замечала во время игры, вдруг показался очень ощутимым. Мой взрослый мозг инженера мгновенно сложил все переменные в одно уравнение.
Переменная А: Маме стало плохо.
Переменная Б: Таинственное слово "началось".
Переменная В: Серьезный взгляд папы.
Переменная Г: Немедленное удаление ребенка из комнаты.
Результат был очевиден. И я не знала, как на это реагировать.
Мой разум, который только что был чист и свободен, в одну секунду превратился в гудящий улей. Мысли роились, сталкивались, жалили. Новый ребенок. Прямо сейчас. Мама. Ей больно? Опасно ли это? Папа справится? Что я должна делать? Должна ли я что-то делать? Во время рождения Сели я была не нужна. Но сейчас я ведь достаточно взрослая? Или нет? В моей прошлой жизни не было инструкции под названием "Что делать, когда твоя мама-пони рожает посреди зимы в изолированной хижине".
Радость. Да, я чувствовала ее. Яркая, теплая вспышка при мысли о новом братике или сестричке. Еще одно маленькое существо, которое можно любить, защищать, для которого можно строить мир.
Но эту радость тут же накрыло ледяной волной паники. Ответственность. Я — старшая сестра. Теперь я буду старшей сестрой для двоих. Двойная ответственность. Двойной риск. Двойной страх все испортить.
Я не заметила, как начала ходить туда-сюда по вытоптанной нами в снегу тропинке. Мои движения, обычно плавные и выверенные, стали резкими, дергаными. Я то ускорялась, то останавливалась, вглядываясь в окна нашего дома, будто могла увидеть сквозь стены происходящее. Я взмахивала крыльями не для полета, а от нервного напряжения. Мой мозг требовал действий, плана, контроля, но я была абсолютно бессильна. Я была просто жеребенком, которого выставили за дверь, пока взрослые занимаются взрослыми делами.
— Рори?
Голос Сели вырвал меня из хаоса мыслей. Я обернулась. Она стояла на том же месте, склонив голову набок, и смотрела на меня с искренним недоумением. Вся ее поза выражала один большой вопрос.
— Почему ты так странно ходишь? — спросила она. — Как тот жук, которого мы видели летом, который не мог перевернуться.
Сравнение было настолько детским и точным, что я на секунду замерла. Посмотрела на свои копыта, которые действительно выписывали нелепые круги на снегу.
— Я… я не знаю, Сели, — честно ответила я, немного нервно. — Просто… думаю. Размышляю, да.
— О чем? — она подошла ближе, ее глаза были полны беспокойства. — Ты нервничаешь? Из-за мамы? С ней все будет хорошо. Папа же рядом.
Она сказала это с такой непоколебимой верой в родителей, что мне стало немного стыдно за свою панику. Для нее мир был простым. Маме плохо — папа поможет. Все. Точка. У нее не было моего взрослого опыта, который шептал, что иногда даже самые сильные папы бессильны. Что иногда все идет не по плану.
Я заставила себя остановиться. Глубоко вдохнула холодный воздух, пытаясь успокоить колотящееся сердце.
— Ты права, — я подошла и обняла ее. — Конечно, все будет хорошо. Я просто… очень волнуюсь. И очень рада. Одновременно. Понимаешь?
Селестия задумалась.
— Почему? — просто спросила она, заглядывая мне в глаза. — Ты рада, что маме плохо?
— Н-нет! Конечно нет! — резко ответила я, замотав головой. Как она могла вообще такое подумать? — Тебе же мама рассказывала, почему у нее появился животик?
Селестия неуверенно кивнула, ее взгляд был полон настороженности. Она явно не понимала, к чему я веду.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь подобрать самые простые и нежные слова.
— Помнишь, мама говорила, что в ее животике растет наш новый братик или сестричка? — я постаралась, чтобы голос звучал как можно более радостно. — Так вот, "началось" — это значит, что он скоро появится на свет! Прямо сейчас! У нас будет пополнение в семье, Сели! Ты станешь старшей сестрой!
Я ожидала чего угодно: радостного писка, удивления, кучи вопросов. Я была готова к восторгу. Но я не была готова к той реакции, которую увидела.
Огонек в глазах Селестии не просто погас — его словно залили ледяной водой. Ее милая мордочка застыла, а потом медленно вытянулась, превратившись в маску пустоты и растерянности. Она сделала крошечный шажок вперед. И резко кинулась ко мне, заключая в отчаянные объятия.
Моя собственная радость тут же испарилась, сменившись полным недоумением.
— Сели? Ты чего? — я осторожно начала поглаживать ее спину. — Разве ты не рада? У нас будет еще одна сестренка! Или братик! Мы будем все вместе играть, учить его всему! Представляешь, как будет весело?
Я пыталась нарисовать яркую картину нашего будущего, но она будто не слышала меня. Я почувствовала ее дрожь.
— Рори… — раздался шепот прямо над моим ухом, ее голос сорвался. — Когда он появится… ты ведь… ты ведь меня не бросишь?
Эти слова.
Они не ударили по мне. Они прошли сквозь меня, оставив в душе дыру, из которой ледяным сквозняком выдуло все тепло.
Брошу?
Что?
Почему я должна ее бросить?
Мой мозг отказывался обрабатывать эту переменную. Она не вписывалась ни в одну логическую схему. Мысль была абсурдной, чудовищной. Откуда она вообще могла появиться?
Я смотрела на свою маленькую, дрожащую сестренку, которая цеплялась за меня так, будто я была единственным, что удерживало ее от падения в бездну. Я хотела все исправить, показать ей, что ее страхи — лишь иллюзия.
Она начала плакать. Сердце болезненно сжалось, а паника выросла в несколько раз. Нужно было что-то сделать.
Я аккуратно взяла мордочку сестры в копыта и с небольшим усилием повернула к себе. Мы были почти одного роста, поэтому, хоть она и пыталась отвести взгляд, ей это не удавалось.
— Сели, — мой голос был твердым, но нежным. Голосом, которым дают клятвы. — Посмотри на меня.
Она подняла заплаканные, полные ужаса фиолетовые глаза. Мои инстинкты требовали срочно ее обнять и успокоить, но я усилием воли удержала себя.
— Никогда, — сказала я серьезно, вложив в эти слова всю любовь, на которую была способна. — Слышишь? Никогда в жизни я тебя не брошу. Ты для меня значишь очень многое. Ты заняла место в моем сердце, и ничто не сможет этого изменить. Какой бы ни была жизнь, я даже не подумаю о таком. Можешь считать это нашей нерушимой клятвой. Ты всегда будешь для меня на первом месте. Всегда. Это обещание.
Я не знала, откуда взялись эти слова. Они просто лились из меня, ведомые отчаянным желанием стереть страх с ее лица.
Селестия слушала. Она вглядывалась куда-то глубоко внутрь моих глаз, а ее дыхание все еще было прерывистым. Я видела, как ужас медленно отступает, сменяясь сначала недоверием, потом — робкой надеждой, и, наконец, безусловной любовью. Дрожь прекратилась. А потом она с силой дернулась вперед и заключила меня в самые крепкие объятия, зарывшись мордочкой в гриву.
— Сели… воздух, — прошептала я, чувствуя ее железную хватку. Откуда столько силы в жеребенке?
— Я… в твоем… сердце? — услышала я тихий шепот. Ее дыхание приятно щекотало ухо, а голос был полон надежды.
— Да. Ты в моем сердце. Навсегда, — заверила я, кивая.
Я чувствовала, что она поверила. Я ощущала, как она расслабляется, вдыхая мой запах. Но ее объятия становились только крепче.
Главная проблема была решена. Я развеяла иллюзию. Я взрослая, перетерпеть этот захват — не такая уж беда. Я чувствовала всепоглощающее облегчение.
Но где-то на задворках сознания, в том уголке, где все еще сидел рациональный инженер, шевелилась одна неприятная мысль. Мысль, которую я тут же постаралась задавить волной сестринской любви.
Почему она вообще об этом подумала?
Тяжелая, гнетущая атмосфера разговора все еще висела в холодном воздухе. Мы просто стояли в обнимку и молчали. Это молчание нужно было чем-то разрушить. Чем-то ярким и веселым.
Я осторожно высвободилась из хватки и посмотрела на сестру. Ее глаза все еще были немного влажными, а мордочка — слишком серьезной для трехлетнего жеребенка. Нужно было это исправлять.
Мой взгляд упал на пушистый, нетронутый сугроб. И в голове родилась идея. Идеально глупая и детская.
С озорной ухмылкой, которую, я уверена, Сели никогда раньше не видела, я быстро загребла копытом горсть снега и, прежде чем та успела что-либо понять, легонько запустила ей прямо в щечку.
Снег рассыпался по мордочке белой пылью. Селестия замерла, изумленно распахнув глаза. На секунду я испугалась, что она сейчас расплачется. Но потом увидела, как уголки ее губ медленно поползли вверх, а во взгляде зажегся азартный огонек.
— Ах ты…! — прошипела она с игривой угрозой.
Не успела я опомниться, как в меня полетел ответный снежок, слепленный с помощью магии — идеально круглый и очень быстрый. Я едва успела пригнуться.
— Эй, без магии, это нечестно! — рассмеялась я, быстро лепя свой "снаряд".
— Все честно! — донеслось от нее. — Ты первая начала!
И война началась. Мы носились по поляне, заливаясь смехом. Холодный воздух больше не казался гнетущим — он бодрил. Тяжелые мысли о будущем, о родителях, о наших странностях — все это испарилось, уступив место незамутненному веселью. Мы строили за сугробами укрытия и вели оттуда прицельный огонь. Мои снежки были кривыми и разваливались на полпути, но я брала количеством. Снаряды Сели, управляемые телекинезом, летели точно в цель.
В какой-то момент она решила перейти на новый уровень.
— Моя крепость будет самой лучшей! — заявила сестра.
Я едва успела слепить пару комков в подобие стенки, как услышала за спиной гул. Обернувшись, я увидела Селестию с гордо поднятой головой. Ее рог сиял. Снег вокруг поднимался в воздух, спрессовывался в прямоугольные блоки и сам по себе укладывался в стену. Через минуту перед ней возвышался маленький, но идеально ровный снежный замок с башенками.
— Вот! — гордо заявила она, выглядывая из-за укрытия.
— Вообще-то это моя специализация! — весело возмутилась я.
— Ничего не знаю, бе~, — ответила Сели, высунув язык.
— Ну, держись, псевдо-архитектор! Штурмовая авиация идет в атаку!
Я расправила крылья и взмыла в небо. Сверху ее крепость выглядела еще более впечатляющей. Это была идеальная позиция. Я набрала высоту, готовясь спикировать и забросать укрытие с воздуха.
Но я недооценила врага.
Едва я начала снижение, как из-за стен вылетела целая туча снежков. Они мчались с невероятной скоростью. Град летящих снарядов обрушился на меня. Один попал в крыло, второй — в бок, третий — прямо в нос. Я потеряла равновесие и с комичным визгом, кувыркаясь в воздухе, рухнула в самый большой и пушистый сугроб.
Сверху донесся заливистый, торжествующий смех сестры.
Мы играли так больше часа, забыв обо всем на свете. Валялись в снегу, разрушали крепости, пока окончательно не выбились из сил. Мы лежали на спине, тяжело дыша и глядя на солнце, стремившееся к закату. Напряжение этого дня полностью ушло.
— Девочки!
Голос отца заставил нас вздрогнуть. Мы переглянулись. Сейчас нас будут ругать за то, что так долго гуляли.
— А ну-ка домой! Быстро!
Но в его голосе не было строгости. Наоборот, он звучал… радостно? Да, взволнованно и счастливо. Неужели веселый папа вернулся? Мы с Сели снова переглянулись, на этот раз с недоумением. Что-то произошло. Что-то хорошее.
Забыв про усталость, мы вскочили и со всех ног понеслись к дому.
Мы ворвались в хижину, запыхавшиеся, принеся с собой запах холодного воздуха. Атмосфера внутри изменилась. Напряжение, висевшее все утро, исчезло. В воздухе разливалась тишина — благоговейная, полная умиротворения. В очаге ярко горел огонь, пахло чистотой и молоком.
Родители стояли у дивана. Они не заметили, как мы вошли. Смотрели друг на друга так, словно никого больше не было во всем мире. На лице папы сияла такая нежная, беззащитная улыбка, которую я не видела очень давно. Мама выглядела измученной, но ее глаза светились глубоким счастьем.
Я поняла все в ту же секунду. Волна чистой радости накрыла меня с головой. Я вспомнила, как родилась Сели — тогда я была растеряна, не понимала, что происходит. Но сейчас… сейчас было только предвкушение.
Я повернулась к Селестии, чтобы разделить с ней восторг, и увидела, что она замерла на пороге. Веселая улыбка сползла с ее мордочки, сменившись напряжением. Она смотрела на родителей, и в ее глазах зарождалась тень того самого страха.
Я подошла и легонько коснулась ее бока крылом. Она вздрогнула.
— Все хорошо, Сели, — прошептала я без тени сомнения. — Помнишь нашу клятву? Я никогда тебя не брошу. Ты в моем сердце. Навсегда.
Напряжение в ее плечах чуть ослабло.
— А теперь, — я подмигнула, — у тебя появится кто-то, для кого ты будешь самой старшей и главной. Тебе придется так же заботиться о ней и защищать.
Эта мысль заинтриговала ее. Она неуверенно посмотрела на меня, а потом на родителей. В этот момент папа заметил нас.
— А вот и вы, — его голос был тихим. — Идите сюда, тихонько. Мы хотим вас кое с кем познакомить.
Я взяла Селестию под крыло и повела за собой. Она не сопротивлялась, но ее тело было напряжено. Мама с улыбкой посмотрела на нас, а потом осторожно отодвинула копыто, показывая крошечный темный комочек у нее на груди.
— Девочки, — прошептал папа, и его голос дрогнул. — Поприветствуйте вашу младшую сестру. Луну Ноктюрн.
Я затаила дыхание. Она была… идеальной. Иссиня-черная шерстка, точь-в-точь как у папы. Короткая голубая грива, сотканная из ночного неба. Я завороженно смотрела, как мерно вздымается ее грудка. И, конечно, увидела их. Маленький острый рог, пробивающийся сквозь пушок, и два сложенных за спиной крылышка. Еще одна. Такая же, как мы.
В этот момент Луна проснулась. Открыла огромные бирюзовые глаза — копию маминых. Сначала растерянно посмотрела на меня, потом на Сели. Я тепло ей улыбнулась, и мордочка малышки расплылась в счастливой улыбке. Она радостно пискнула и потянула ко мне крошечные копытца.
Мое сердце было готово взорваться от любви.
— Можно?.. — прошептала я. — Можно мне ее подержать?
— Конечно, милая, — с нежностью ответила мама. — Только очень осторожно.
Она передала мне теплый, пахнущий молоком комочек. Луна была почти невесомой. Я держала ее так бережно, словно это был самый хрупкий механизм во вселенной. Она смотрела на меня, и я чувствовала, как между нами протягивается невидимая, но абсолютно реальная нить.
— Привет, сестренка, — тихо сказала я.
Луна снова радостно пискнула.
Я посмотрела на Селестию. Она стояла рядом с задумчивым, почти отстраненным взглядом.
— Сели, — мягко позвала я. — Улыбнись. Поприветствуй свою новую сестру. Теперь и ты — старшая.
Немного неуверенно она послушалась. На губах появилась робкая улыбка.
— Привет…
И тут произошло то, чего никто не ожидал. Луна с удивительной силой вытянула копытце и крепко схватила Селестию за кончик носа. Сели ойкнула и замерла, округлив глаза. А Луна снова весело и требовательно запищала.
На секунду повисла тишина. А потом Селестия рассмеялась. Не натянуто, а по-настоящему. Звонким, счастливым смехом. Вскоре смеялись все. Мне казалось, будто наша семья вернулась назад, стала такой же веселой и дружной.
Сели осторожно высвободила нос и легонько потыкала им в животик Луны, заставив ту снова запищать от восторга.
Я смотрела на них — на свою храбрую, сильную, немного сломленную сестру, которая впервые за долгое время смеялась беззаботно, и на этот крошечный комочек новой жизни. В моем сердце поселилось еще одно существо.
День, начавшийся с тревоги, закончился чудом. Наш маленький рай сегодня стал на одного жителя больше. А все трещины затягивались почти без следа.
И я, глядя на своих двух сестер, беззвучно дала новую клятву. Я сохраню этот момент. Я сохраню их улыбки.
Чего бы мне это ни стоило.