В кафе почти никого не было: слишком холодный день для мороженого. Тем не менее здесь были пони, самые выносливые, и их шумные голоса создавали приятный фоновый шум. Чувствуя себя щедрой и, возможно, немного саморазрушительной, Винил заказала “Небесный Джаггернаут”; не один, чтобы разделить его с учеником, а два, по одному на каждого. Это был тот случай, когда ни один ответственный взрослый пони никогда бы так не поступил.
— Надо было взять с собой зонтик, — заметил Сумак.
— Зонтик? — Смутившись, Винил бросила на ученика любопытный взгляд.
— Мы пришли в кафе-мороженое… есть вероятность, что брызнет…
— О, бу! — Винил покачала головой, ее скрытые за очками глаза закатились.
— Эй, Винил! — На лице Сумака появилась безрассудная ухмылка, которая обескураживала.
Поколебавшись, Винил навлекла на себя беду:
— Что?
— Что получится, если разделить окружность тарелки с мороженым на ее диаметр?
В этот момент Винил пожалела, что пригласила катастрофу, и ничего не сказала.
— Пи а ля мод!
Ощущение, пронизывающее серое вещество Винил, было хуже, чем заморозка мозга, и после долгих мгновений болезненного содрогания она ударила копытом по лицу, отчего ее очки съехали набок. Ее ученик демонстрировал тревожные признаки чистого зла. Не маньяка, подкручивающего усы на утреннике, а мирового доминирующего, сокрушающего других зла. Короче говоря, худший вид зла, потому что как можно было отбиться от шквала плохих шуток и каламбуров? Уф!
— Мы справились, Винил?
Внезапная смена тона ее ученика вызвала у Винил некоторое беспокойство, и она внимательно осмотрела жеребенка. На первый взгляд он казался нормальным, но при ближайшем рассмотрении обнаружилось несколько предупреждающих признаков интроверта: ее ученик внутренне сходил с ума, а его неудачные шутки были способом выпустить пар. Ему нужна была уверенность, поэтому она кивнула.
— Мы справились, Сумак. Достаточно хорошо, чтобы все закончилось благополучно. — Винил Скрэтч охватило сильное переживание, и она вздрогнула, когда слезы обожгли уголки ее глаз. Но ей пришлось сдержаться, потому что плакать в порцию мороженого было очень неприятно. Теперь ей было трудно держать себя в копытах, и она понятия не имела, что не так и почему ей хочется плакать.
— Ты не выглядишь хорошо.
Глядя в сторону, но ни на что конкретное, Винил пожала плечами и пожелала, чтобы ее ребра перестали дергаться, потому что это раздражало. Что на нее вдруг нашло? За прилавком тускло-фиолетовый единорог готовил два Небесных Джаггернаута и насыпал тропические фрукты в густой сироп в два массивных, комически огромных корыта.
Подумав об Октавии, Винил поняла. Винил знала, и это стало ее погибелью. Шлюзы открылись, и первые слезы начали падать, сначала струйкой, потом ливнем и, наконец, потоком. Как весенний ливень, они длились недолго, и Винил начала доставать бумажные салфетки из хромированного диспенсера, чтобы привести себя в порядок. Она была не из тех, кто плачет, но это случалось, всегда бурно и ненадолго. Она высморкалась с изящным, но громким звуком, отчего несколько голов повернулось, а Сумак, хоть и был маленьким, проявлял агрессию и защищал кобыл и кобылок, плачущих на публике.
— На что ты смотришь? — Жеребенок окинул комнату тяжелым взглядом, от которого все отвернулись. — Так я и думал. — Усевшись чуть повыше на мягком сиденье скамьи, Сумак повернулся лицом к своему хозяину. — Ты в порядке?
Винил потребовалось мгновение, но да, она была в порядке. Может быть, на эмоциях, но она была в порядке. Несмотря на то, что несколько слезинок все еще текли, она улыбнулась и продолжила вытирать лицо бумажными салфетками — бумажные салфетки не помогали убрать липкое мороженое с пушистых лиц, да и от соплей не очень хорошо помогали.
Когда она заговорила, голос получился искаженным и странным, потому что магии, питавшей его, не хватало фокуса:
— Я преуспела, Сумак. Наконец-то я могу сказать, что я — кто-то из пони.
— Что? — В недоумении Сумак опустился на свое место. — Ты уже потрясающая пони, Винил. Как ты можешь быть неуспешной? Ты уже кто-то из пони.
В голове Винил уже прояснялись различные детали, пока она работала над своей эмоциональной перезагрузкой, и множество вещей становилось яснее. Она сама удивилась своей сложности, и ей пришло в голову, что какая-то часть ее сознания все это время знала об этой проблеме, просто не признавала ее. Будучи немой, она всегда вела себя тихо, так зачем ей говорить об этом или озвучивать проблему?
Проблемы без решений игнорировались, а энергия перенаправлялась в другое русло.
— Сумак… это сложно. — Винил снова высморкалась, а затем отправила свои сопливые, испачканные тушью салфетки в канализацию, где им и место. — Я не могу говорить о многом из того, что делаю. О своих приключениях? Я не могу рассказать об этом большинству пони. Моя работа звукорежиссера? Пони так трудно понять, чем я занимаюсь. Невозможно объяснить в разговоре на вечеринке, что я заставляю музыку Октавии звучать потрясающе. Как будто все, что я делаю, направлено на поддержку других пони, и нужно объяснять, чтобы это имело смысл или казалось важным.
Понимание распространилось по лицу Сумак, как медленный восход солнца.
— Но я могу сказать, что являюсь главой Министерства Эквестрийского Радио, и пони это поймут. Я наконец-то сделала что-то в своей жизни… Я совершила какое-то великое и прекрасное дело… Я наконец-то сделала то, о чем всегда говорила Октавия…
— Наконец-то ты сделала что-то важное, чем можно поделиться без осложнений.
На этом Винил замолчала, потрясенная тем, насколько лаконичным может быть Сумак.
— Самообъяснимое величие.
Винил замолчала.
— Все пони, которые знают тебя получше, уже знают, что ты замечательная пони, и ты делаешь всю ту тяжелую работу, которая делает нашу жизнь лучше. Ты похожа на Лемон в том, что все, что ты делаешь, направлено на поддержку других, и, как и Лемон, ты, вероятно, считаешь, что не получаешь достаточного признания. Она тоже борется с этим. У Трикси есть её величие, у Твинклшайн есть её… репутация, а Лемон ничего не получает, и она слишком мила, чтобы пытаться объяснить, почему она важна. Без Лемон Хартс не было бы ни Трикси, ни Твинклшайн. Они бы развалились на части.
Что-то глубоко внутри Винил растаяло, и она почувствовала дрожь, глядя на своего ученика. Еще несколько слезинок упали с глаз, и она поблагодарила интровертов за то, что они понимали ее жизнь. Они все видели. Мало что ускользало от них незамеченным, во всяком случае, важные детали, и они всегда были рядом, спасая, когда это было важно.
— Я сейчас вернусь, — сказала Винил. — Мне нужно пойти в комнату для маленьких кобылок. Будь начеку, Сумак.
— Хорошо.
Как Сумак съел столько мороженого за столь короткое время, было загадкой; как он сделал это без заморозки мозга — еще большей загадкой. Винил едва успела съесть свою порцию, пока Сумак атаковал своего Небесного Джаггернаута с той дикой прожорливостью, на которую способен только жеребенок его возраста.
С успехом пришло понимание. Винил по-новому взглянула на жизнь близких ей пони. В жизни Тарниша было немало успехов — как рейнджера, как искателя приключений, как Гелиофанта, но когда он стал признанным профессором — то, это что понимали простые пони, — Тарниш взвыл, как жеребенок. У Октавии тоже был целый список успехов, но когда она стала первой пони, продавшей более миллиона пластинок, шок от этого успеха ошеломил ее. Конечно, благодаря упорному труду Винил удалось продать столько пластинок, но попыток объяснить, как и почему, было достаточно, чтобы пони уснул.
Винил Скрэтч владела патентом на стереофоническое многоканальное воспроизведение звука с помощью нескольких усилителей — процесс, при котором несколько пластинок играли синхронно и наполняли комнату направленными звуками, окружавшими слушателя. Конечно, это произвело революцию в том, как пони слышали звук в фильмах, но она не могла рассказать об этом, чтобы не взорвать головы. Это было достижение, о котором невозможно было говорить в непринужденной беседе.
У Сумака была похожая проблема, и виной тому была Винил: в нежном возрасте семи лет он имел не один, а два патента на свое имя. Это был впечатляющий подвиг, и Винил испытывала огромную гордость за то, что это произошло благодаря ей, но обсуждать такие вещи, хвастаться ими было практически невозможно.
Конечно, с каждым успехом случались и впечатляющие провалы, многие из которых тоже было трудно обсуждать или объяснять. Предполагалось, что бас-проектор будет работать на квантовом уровне, с мощными вибрациями, распространяющимися в окружающей среде, создавая эффект жути. Теперь он превратился в оружие, и Винил понятия не имела, что она должна была чувствовать по этому поводу.
— Твоя должность должна быть Дирижер, — сказал Сумак, проглотив мороженое, сироп и тропические фрукты.
Улыбнувшись, Винил остановила ложку на полпути к своему замороженному лакомству. Она рассмеялась и окинула взглядом гору мороженого перед собой:
— Сумак, это прекрасная идея, но я не думаю, что она сработает. Это должно быть что-то узнаваемое и понятное. Иначе это может привести к путанице.
— Ну… свихнуться. — Каким-то образом Сумак запихнул в рот целый шарик шоколадного мороженого, и его голова не взорвалась или не разлетелась на куски — что бы там ни было от заморозки мозга.
Винил зачерпнула кусочек ананаса, кусочек папайи, немного шоколадного сиропа и безумно розовое мороженое, вкус которого она не могла определить. Опустив взгляд на мороженое, она на мгновение задержала его в ложке, молча, с благодарностью, возвращаясь к немоте. Все сводилось к немоте. Если она не могла говорить, то должна была издавать звуки. Но одних звуков было недостаточно, нужно было сделать звуки красивыми. Если она не могла рассказать кому-то о своих чувствах, она заставляла его почувствовать то, что чувствовала сама, и делала это с помощью звука, с помощью шума.
Иногда она задумывалась, не лишило ли ее создание собственного голоса с помощью магии ее потенциального величия. Потребность, стремление наполнить мир звуком, шумом несколько уменьшилась с тех пор, как они с Сумаком нашли ее голос. Теперь Винил была своего рода фонографом, проектором звука, и она могла заставить звучать практически все, что угодно, — от простого приветствия до грохочущего, пульсирующего басового рифа.
Весь мир вот-вот должен был наполниться звуком через радио, и Винил воспользовалась моментом, чтобы насладиться тишиной.