До нас дошли немногие истории о жизни трёх племён до основания Эквестрии. Все жеребята знают легенду о Дне согревающего очага, объединении племён и победе над Виндиго. Но эта притча о событиях, произошедших в ныне забытом городе пегасов Квинге. Герои этой истории жили задолго до того, как ненависть сковала родные земли пони льдом, и задолго до того, как две сестры воздвигли свой замок в объединённом королевстве.
В те древние времена, когда небо ещё не затянуло постоянной пеленой туч, а земля не покрывалась непроходимой толщей снега, три племени жили врозь, хотя и неподалёку, словно три реки, текущие в одном направлении, но никогда не смешивающие свои воды.
Единороги возводили свои сияющие башни на восточных холмах, управляя из своих изысканных обсерваторий ходом Солнца и Луны. Пегасы владели небесами, и в те годы их облака были плотны, как скалы, и скорее напоминали тучи; они властвовали над дождём, создавая благоприятные условия для земледелия. Земнопони тяжким трудом обрабатывали бесчисленные долины, обеспечивая пропитанием все три народа. В те дни ненависть ещё не выстудила воздух до хруста, но она уже висела в нём, невидимая, как пыльца ядовитого цветка, и мудрые старцы качали головами, глядя на север, откуда тянуло первым, ещё едва уловимым холодом.
Град единорогов, славные Хорнфины, раскинулся на семи холмах. Улицы его были вымощены полированным мрамором, привезённым из-за гор, а каждый фонарь горел не простой искрой, но настоящим магическим пламенем, заключённым в хрусталь, словно пленённая звезда. Здесь ценили изящество линий и чистоту крови превыше силы копыт или размаха крыльев. Дома единорогов утопали в садах с подстриженными живыми изгородями, где росли розы невиданных оттенков, выведенные магией и заботой многих поколений. Сами единороги носили длинные мантии из тончайшего шёлка, расшитые серебряной нитью, и туники с глубокими вырезами, открывающими золотые подковы и браслеты на бабках, что звенели при ходьбе, словно далёкие колокольцы. Головы их украшали удивительные уборы из обсидиана или лунного камня, указывающие на принадлежность к тому или иному древнему роду. Даже простые горожане ходили в опрятных льняных одеждах, подпоясанных хлопковыми ремнями с тиснёным узором, изображающим потоки магии. Причёскам уделялось не меньше внимания: гривы укладывали в сложные завитки, сбрызгивали закрепителями из цветочной пыльцы, а хвосты заплетали в косы с вплетёнными лентами, цвет которых указывал на семейное древо, уходящее корнями в глубину веков.
В одном из таких домов, не самом богатом, но полном света и чертежей, жил со своим сыном Икгривом инженер Докал, славный своими золотыми копытами, способными собрать любой механизм из груды хлама. В их гостиной на почётном месте стояла модель летательного аппарата, который Докал мечтал построить когда-нибудь, — деревянные крылья, покрытые тончайшей резьбой, с шестерёнками размером с лепесток, что вращались от малейшего дуновения. Икгрив, резвый жеребёнок с любопытными глазами, мог часами крутить эти колёсики, представляя, как однажды они поднимут его в воздух, к самым облакам, что проплывали за окном. Докал мягко отводил сына от модели, повторяя, что крылья — не забота единорогов, что копытам их должно твёрдо стоять на земле. Небу они не нужны, там властвуют пегасы. Но Икгрив всё равно смотрел в окно на проплывающие облака, и взгляд его был полон тоски.
Жизнь единорогов текла размеренно, подобно водам великой реки. Утром — торжественное чаепитие из фарфоровых чашек, где важен был не столько сам чай, сколько церемония, показывающая, как элегантно единороги могли держать чашку в магическом поле. Днём — учёба, где юные жеребята и взрослые пони постигали заклинания, этикет и историю великих родов, перечисляя имена предков до седьмого колена. Вечером — приёмы в залах с хрустальными люстрами, под сводами, расписанными сценами из древних мифов, наполненные обсуждениями, чей герб древнее, а чей завиток на гриве изящнее. О тех, кто живёт внизу, в долинах, говорили небрежно, с оттенком брезгливости, именуя их «грязепони». О тех, кто живёт наверху, — с насмешкой: «летуны, грубая сила, ни грамма изящества». И лишь немногие, подобно юному магу Свирлу, что лишь начинал свой путь по библиотекам в поисках тайных знаний, качали головой, слыша такие речи.
«Не гневите духов, — бормотал он себе в бородку, перелистывая древние фолианты. — Вражда рождает холод, а холод рождает смерть». Но кто послушает молодого, хоть и подающего надежды мага?
Западнее, над грядами острых скал, где ветер никогда не стихал, а пел свою вечную, суровую песнь, висел град Квинг. Не был он похож на хрупкие облачные городки, что строят пегасы в наши дни. В те времена они строили крепости, способные противостоять стае драконов. Квинг представлял собой систему террас, вырезанных прямо в плотных кучевых облаках. Там не было роскошных дворцов и облачных статуй — только плацы для тренировок, выложенные грязной спрессованной облачной массой. Не было уютных домиков — только одинаковые казармы с дорическими колоннами из обледенелых перистых облаков и оружейные, где на стойках, рядами, выстроившись, словно воины на плаце, висели копья и щиты. Главная цитадель возвышалась в центре — массивное сооружение из спрессованных грозовых туч, прошитое пойманными молниями, которые служили единственным источником света в тёмном мрачном сооружении. Царский дворец венчал шпиль, на котором днём и ночью горел маяк — запертые в хрустале сотни молний, что метались в своей темнице, словно стая диких зверей.
Каждый пегас с рождения знал: он — воин. Тело — оружие, крылья — броня. Земля внизу — для слабаков, которые пашут. Хрустальные замки единорогов — для хлюпиков, которые прячутся за магией.
Пегасы-воины носили доспехи, выкованные из тёмной бронзы и укреплённые лёгкими, но прочными облачными вкраплениями, что делали броню почти невесомой. Панцири, украшенные чеканкой в виде крыльев или туч, закрывали грудь и бока; поножи защищали слабые, по сравнению с земнопони, ноги вплоть до копыт; шлемы с высокими гребнями из собственных грив, окрашенными киноварью, придавали им суровый и величественный вид, делая похожими на ожившие статуи древних героев. Эти гребни имели особенное значение: каждый пегас, получая распределение в своё первое подразделение, обрамлял шлем боевым гребнем — символом зрелости.
Офицеры носили нагрудные знаки в виде стилизованных молний, выбитых на бронзовых пластинах, и плащи из плотной ткани, окрашенной в тёмные тона.
Основным врагом вооружённых отрядов пегасов, как ни странно, всё же были не живые существа — это была сама природа, чей норов был намного более диким, чем сейчас. Огромные штормовые тучи, ветер, сбивающий с курса, молнии, разрывающие небо пополам… Обычные соперники грозных боевых отрядов. Те же, кто не был воинами, — облачные строители, ремесленники и слуги — ходили в простых хлопковых туниках, подпоясанных верёвкой, а часто и вовсе в тогах из грубого некрашеного льна, наброшенных на одно плечо.
Царь Минофлайс, владыка Квинга, был, возможно, сильнейшим из всех пегасов. Размахом крыльев он превосходил любого обычного воина, и когда царь расправлял их, то заслонял солнце для всех стоящих подле него. Копыта его могли пробить гранитную глыбу, а голос гремел подобно грому. Он был царём не по праву рождения, а вырвал титул в жестоком бою. Его бронзовый панцирь украшала искуснейшая чеканка с изображением орла, терзающего змею, — символ власти пегасов над всеми, кто ползает внизу. Шлем его венчал гребень из перьев грифона — трофей давней битвы в северных горах, где он собственноручно сразил предводителя тех созданий.
Не знал Минофлайс жалости и не терпел возражений; гнев его был подобен буре, сметающей всё на своём пути. Под его началом пегасы нещадно обирали земнопони, требуя дань зерном за каждое дождевое облако. Но царю не давали покоя заклинания единорогов. Молнии, добываемые пегасами тяжким трудом, единорог мог создать одним движением рога. После нескольких бессонных ночей Минофлайс решил: ему нужен единорог, но не простой единорог, а создатель артефактов. Тот, кто сможет делать для пегасов вещи, которых у них никогда не было, вещи, что прославят имя царя в веках. Он велел привести лучшего мастера из известного своими талантами города Хорнфин.
Солнце клонилось к закату, когда Докал с сыном возвращались с ярмарки в приграничном селении, что стояло на нейтральной полосе между владениями трёх племён. Икгрив нёс в копытце леденец в форме зайчика, диковинку, выменянную у торговца-земнопони. Докал любовался новым резцом из доброй стали, который выменял у безрогого кузнеца, славящегося своим мастерством. Дорога вилась между полей, где работали земнопони в соломенных шляпах и грубых холщовых рубахах, сгибаясь над ростками, словно сама земля родила это сильное племя из своего чрева. Одежда их была проста до аскетизма: грязные, рваные льняные туники, подпоясанные грубыми пеньковыми верёвками. С поясов свисали инструменты — мотыги, серпы, лопаты; грубые накопытники, защищающие копыта от камней и терновника, да неизменные соломенные шляпы с широкими полями, спасающие от солнца и дождя. Некоторые кобылки вместо шляп носили платки серого или бурого цвета, скрывающие гривы от полуденной пыли. Лица их были обветрены, как кора старых деревьев, глаза смотрели устало, но в них теплилась та упрямая, вековая доброта, что позволяла им из года в год, трудясь в поте лица своего, собирать с земли урожай, кормящий и их самих, и их заносчивых соседей.
Внезапно небо потемнело. Не от туч — от десятков пегасов, сложивших крылья и падающих вниз камнем, словно коршуны на добычу. Икгрив прижался к отцу, не успев даже вскрикнуть, леденец выпал из копытца и разбился о пыльную дорогу. Воздух наполнился свистом от взмахов могучих крыльев, чьи-то копыта, закованные в бронзу, сбили Докала с ног, и когда он поднял голову, то увидел пегаса в чёрном нагруднике, держащего Икгрива, приставив копыто с подковой-лезвием к его нежному горлу. Короток был приказ летуна: ежели Докал станет рыпаться, отрок полетит вниз с высоты облаков и костей его не соберут. Докал рванулся, движимый отцовским гневом, но второй пегас, огромный, в тёмном плаще с брошью-молнией, ударил его по затылку древком копья; сознание единорога померкло, словно последний уголёк в очаге.
Земнопони в поле видели всё. Они подняли головы, проводили взглядами удаляющихся пегасов, что скрылись в облаках вместе со своей добычей, а потом переглянулись между собой. Перебросились парой слов о единорожьих разборках, о летунах с их вечными делами, и вновь вернулись к работе — надо убрать урожай до первых дождей, ибо осень близка. Лишь бы посевы не потоптали в следующий раз. Кому какое дело до чужаков? Так рассудили они и согнулись над бороздами, гоня прочь мысли о похищенном жеребёнке.
Очнулся Докал на деревянном полу. Воздух был непривычно лёгок и свеж — он был на облаке, в небесной выси. Вокруг простиралась белая вата, а далеко внизу, сквозь разрывы, виднелась земля — зелёная, манящая, но совершенно недостижимая. Рядом, прижавшись к боку отца, сидел Икгрив, испуганный, но живой. Охранники у края деревянного настила, в бронзовых панцирях и с копьями наизготовку, объяснили положение дел коротко и ясно: если Докал не будет работать на царя Минофлайса, отрока сбросят вниз, а за ним и отца.
Единорог обнял Икгрива, чувствуя, как дрожит его маленькое тельце, и огляделся. Место, где они оказались, было мастерской — верстаки из тёсаного дерева, груда инструментов, запасы металла и дерева, а ещё на вид вполне комфортная жилая зона и стол, ломящийся от еды. Но выйти с деревянного настила, что плавал на облаке, словно плот на воде, было нельзя: ступишь на облако — провалишься, и никто тебя не поймает, ибо способности ходить по облакам у единорогов нет. Докал слышал, что велись разработки заклинаний, позволяющих не только гулять по небу, но и летать, но пока это были лишь фантазии учёных кобыл. Пернатый охранник, зевая, велел ждать царя, когда тот соизволит явиться.
Так начались годы жизни отца и сына в плену. Время тянулось медленно, подобно каплям смолы, стекающим с сосны. Минофлайс являлся раз в месяц, приносил новые заказы, иногда даже чертежи — на вощёных дощечках или кусках пергамента — и забирал готовые изделия, окидывая их оценивающим взглядом полководца. Докал создавал для пегасов вещи, о которых те и мечтать не смели: укреплённые магией сети для молний, позволяющие ловить их с большего расстояния и меньшим риском; хитрые замки́, открывающиеся только при наборе определённой высоты; приборы для навигации по звёздам — медные диски с вращающимися кольцами, астролябии, позволяющие прокладывать курс даже если единороги не поднимут Луну. Пегасы хвалили работу, но никогда не благодарили, ибо считали слабого единорога недостойным благодарности. Сам Минофлайс как-то обронил на одном из смотров, что Докал самый ценный инструмент пегасов. Не мастер, просто инструмент…
Икгрив рос, набираясь сил и мудрости в неволе. Уже не был он маленьким жеребёнком, но превращался в стройного юношу. Научился он сидеть тихо, не привлекая внимания стражей, помогать отцу у верстака — точить детали, смешивать составы. Но глаза его, ясные и живые, жадно ловили каждый просвет в облаках, каждый луч солнца, каждую вольную птицу, что пролетала мимо. Видел он пегасов-охранников в их бронзовых панцирях — как они легко парят в воздушных потоках, как тренируются на плацу, рассекая воздух крыльями, словно мечами. Видел и могучих строителей в серых тогах, снующих по делам, с огромными облачными блоками в копытах. И внутри него росла тоска по воле, смешанная с завистью к крылатым. Иногда, глядя на отца, он задавал вопрос, на который тот не мог ответить: выберутся ли они когда-нибудь отсюда, увидят ли снова зелёную траву? Докал молчал, глядя на сына, замечая, как мужает его лицо, как плечи становятся шире, а взгляд — твёрже, но в глазах остаётся та же мечта о свободе.
Ещё в первые дни своего заточения, подметая мастерскую на закате дня, Докал нашёл перо. Обычное маховое перо пегаса, выпавшее во время шумной тренировки на плацу. Лежало оно в углу, лёгкое и красивое, переливающееся на тусклом свету. Поднял он его, повертел в искусных копытах, ощутил его невесомую крепость — и вдруг замер, поражённый мыслью. Мысль, дикая, безумная, прекрасная и опасная, родилась в его голове, словно подаренная кем-то свыше. С того самого дня начал Докал собирать перья. Тайком, по ночам, когда Икгрив засыпал тревожным сном, выходил он на самый край их деревянного настила и ждал, вглядываясь в темноту. Ветер приносил перья с плаца, где даже ночью тренировались особо рьяные воины. Иногда перья застревали в щелях между досок, забивались в углы. Иногда строители в своих грубых тогах оставляли их прямо у входа, не замечая потери. Всё это Докал прятал, словно самый дорогой магический кристалл, в тайник под верстаком. Пять долгих лет минуло, прежде чем перьев набралось достаточно для великого замысла.
И вот, собрав достаточное количество материала, Докал принялся за работу. Трудился он по ночам, при свете магического огонька, что зажигал на роге, рискуя быть замеченным. Хотя спустя годы охрана уже не дежурила у их пристанища, отец всё ещё переживал за безопасность сына. Он связывал перья тонкими льняными нитями, вымоченными в особом составе, который сам же и сварил из смолы и воска, сэкономленным при создании заказов для царя. Каркас мастерил из лёгких деревянных планок, которые аккуратно срезал с пола мастерской. Это был адский труд: каждое перо нужно было обработать, очистить, подрезать, каждое крепление проверить десятки раз, чтобы оно не подвело в решающий миг.
Однажды ночью Икгрив проснулся и увидел отца, склонившегося над странной конструкцией, расправленной на верстаке. Подошёл ближе и замер, поражённый: перед ним лежали две пары крыльев. Не игрушечных, как на куклах пегасов, а настоящих, больших, сотканных из перьев и дерева, способных, казалось, поднять в воздух самого тяжёлого земнопони. Докал объяснил сыну, что эти крылья для них, что он рассчитал подъёмную силу, размах — всё, как учили свитки в университетах, что он изучал в молодости. На них они смогут летать и сбегут из этой ненавистной клетки, из плена, длящегося годы. Докал не даст сыну прозябать здесь, в небесной тюрьме, не увидев настоящей жизни на зелёных холмах единорогов. Икгрив смотрел на крылья, и в груди его загорался огонь, жаркий, как палящее солнце. За эти годы он почти забыл, как пахнет земля после дождя, какого цвета молодая трава, как звучат песни единорогов на вечерних улицах родного города. Вспомнил только сейчас — и слёзы, редкие и солёные, потекли по его мордочке. Докал строго наказывал: когда полетишь, держись низко, над самой водой, над лесами, над долинами. Не поднимайся выше городов пегасов. Ежели поднимешься слишком высоко, жар солнца расплавит крепления, смола размякнет, воск вытечет, а перья рассыплются прахом. Отец строго смотрел в глаза сына. Икгрив кивнул, пообещав чётко следовать указаниям отца. Близился день, когда они станут свободны…
День побега выдался ясным и безветренным, словно сама судьба благоволила им. Минофлайс, как стало известно от одного из болтливых стражников, увёл большую часть своей гвардии в очередной налёт на грозовые тучи. Осталось лишь несколько охранников, которые, утомлённые жарой, клевали носами на посту, сидя прямо на облаках; их бронзовые шлемы были сдвинуты на лоб. Докал надел крылья на сына, дрожащими копытами проверил каждую пряжку, каждый узелок. Велел лететь на восток, искать шпили их родных Хорнфин. Икгрив обещал чётко следовать указаниям отца. И тогда Докал, собрав всё своё мужество, выскочил из мастерской, закричал диким голосом, замахал копытами, привлекая внимание стражников, и бросился бежать по деревянному настилу прочь от сына. Те спросонья рванули за ним, думая поймать беглеца, оставив Икгрива одного. Мгновение — и молодой единорог глубоко вздохнул, разбежался по доскам, чувствуя их упругость, и прыгнул в пустоту, в синеву, в неизвестность.
Крылья, поддерживаемые магическим полем, расправились, поймали восходящий поток ветра, и мир перевернулся. Икгрив летел! Впервые за последние пять лет он был свободен, он парил над облаками, и сердце его пело. Внизу, под копытами, проплывала земля: изогнулась лентой река, раскинулся тёмный лес, замелькали золотые квадраты полей. Это были чужие земли, где его могли выдать обратно пегасам. Взгляд его устремился к сияющим на солнце шпилям родного города. Видел он и земнопони, которые задирали головы так, что их соломенные шляпы падали с голов, и тыкали копытами в небо, а затем разбегались в стороны, думая что это очередной сборщик дани. Икгрив ржал, вдыхая полной грудью свободу. Но потом, когда первый восторг утих, увидел он солнце. Оно стояло высоко, огромное, тёплое, манящее, как спелый плод. Мысль мелькнула в голове сама собой, искусительная, как пение сирен: подняться чуть-чуть, совсем немного, всего на миг, чтобы понежиться в его тепле, а потом сразу вниз. Забыл он слова отца. Забыл всё, чему учил его мастер. Жажда высоты, жажда неба, жажда света оказалась сильнее страха, сильнее рассудка. Крылатый единорог был уверен, что теперь ему подвластно небо.
Икрив взмыл вверх, магией заставляя крылья работать чаще. Солнечные лучи жгли спину всё сильнее. Крылья работали исправно, перья сверкали на свету, отливая чистым золотом и серебром. Ещё немного, ещё чуть-чуть... Вдруг почуял он запах гари, запах палёного. Оглянулся через плечо и ужаснулся: тонкие нити, скрепляющие перья, начинали дымиться, плавиться, разрываясь. Жар неумолимого светила делал своё дело, разрушая творение Докала. Перья затрепетали, начали выпадать из крыльев, кружась в воздухе, словно осенние листья, гонимые ветром. Запаниковал Икгрив, попытался сложить крылья, чтобы спланировать вниз, к спасительной земле, но было уже поздно, слишком поздно. Каркас жалобно затрещал, рассыпался на части, и молодой единорог, кувыркаясь в пустоте, полетел вниз, в бесконечную синеву глубокой реки, стремительной и холодной. Не успел он и закричать, призывая отца или даже пегасов, — только ветер свистел в ушах, да солнце равнодушно сияло над головой, и река приняла его в свои объятия.
Тем временем Докал улетал от немногочисленных преследователей. Несмотря на то, что его крылья были искусственными, он держал достаточную скорость, чтобы несколько ленивых стражников не могли его догнать. Раскатом грома из бутылки они призвали помощь, но немолодой единорог уже пикировал к родным землям. Лишь только он обернулся на своих преследователей, как увидел за ними хрупкую падающую фигурку. Это был его сын…
Когда Докал добрался до границ земель единорогов, сородичи не узнали его. Оборванный, с безумным взглядом, в лохмотьях, бывших когда-то добротной туникой, брел он по мраморным улицам родных Хорнфин, пугая прохожих. Добрел до главной площади и рухнул без сил у фонтана, у ног статуи какого-то древнего учёного. К нему сбежались единороги в своих расшитых мантиях и льняных одеждах, с любопытством разглядывая крылатого нищего. И лишь один торговец свитками, помнивший Докала молодым мастером, вгляделся в его черты и ахнул. Подняли его, отнесли в ближайший дом, напитали его тело лечебными заклинаниями, призвали лекаря. И когда единорог очнулся, хоть до конца и не пришёл в себя, он поведал свою историю.
Рассказал он о жестоком царе Минофлайсе и похищении, о годах рабства в облачной тюрьме, о воинах в бронзе и строителях в серых тогах. Рассказал, как мастерил для них артефакты, как копил перья, как создал крылья. Для сына. С этого момента рассказ превратился в траурный плачь. Отец рассказал о том, как Икгрив ослушался наказа и упал в реку, сражённый солнечным жаром. Знатные пони, слушавшие его рассказ в богато убранном зале, переглянулись между собой. И в глазах их зажглась не скорбь о погибшем жеребце, а свирепая ярость. Пегасы, эти дикари в своих казармах, посмели украсть их мастера, лучшего инженера поколения! Они считают, что единороги не ответят на такое оскорбление? Показать надо им, наглецам, кто здесь истинные хозяева мира! Загудели голоса, зазвенели чаши с вином, заспорили стратеги о том, как лучше наказать летунов.
И лишь один в толпе, молодой ещё маг по имени Свирл, с чуть тронутой сединой от тяжестей жизни бородкой, стоял в стороне и молчал, нахмурившись. Он слышал то, чего не слышали другие: как за окнами завывает ветер сильнее обычного, как стынут камни мостовой, покрываясь первым, ещё робким инеем. Чувствовал он и то, чего не замечали они: как воздух в зале, нагретый дыханием многих пони, вдруг стал чуть холоднее. Покачал он головой и тихо, ни к кому не обращаясь, прокричал: «Холод идёт с севера, и питается он не снегом, но враждою. Одумайтесь, пока не поздно». Но не услышали его, голоса спорящих о войне гремели громче под сводами зала.
Докал с ужасом понял, что его трагедия, смерть единственного сына, стала лишь поводом, искрой для разжигания старой, тлевшей веками вражды. Никто не спросил, как звали его сына, никто не предложил послать гонцов к реке, никто не пролил ни слезы о безвременно погибшем. Все говорили только о мести, о войне, о том, как поставить наглых летунов на колени. Бесчисленные совещания правителей единорогов настолько затянулись, что собрать полноценное войско уже не было возможным, но ненависть и подозрения навечно поселились в сердце племени.
Тело Икгрива так и не нашли, безутешный отец в одиночку бродил по берегам в поисках сына. Он ушёл жить отшельником к реке, однажды поглотившей тело его сына, туда, где волны разбиваются о неровные берега, где речные чайки кричат тоскливо, где небо встречается с водой. Можешь думать, что это притча для глупых несносных жеребят, можешь верить, что это правдивая легенда, — те времена разрозненных племён давно погребены под толщей снега…