Песня кристальных пони, должна звучать как баллада или что-то сильно на неё похожее. Как минимум текст был написан под такой мелодией. Можно взять мелодии бардов из Скайрима или какой-то из известных саундтреков "Игры престолов" например. Стиль боя Сомбры в свою очередь воплощает что в игре у него специализация именно на быстрых манёврах (я доживу до дня, когда Империю реворкнут)
Кордис, едва переступив порог шатра, словно сбросил с себя остатки сдержанности, и вся его фигура ожила в каком-то нервном, почти праздничном возбуждении, будто сам факт появления нового собеседника нарушил гнетущую рутину лагерной жизни. Он с хриплым смешком метнулся к низкому столу, заваленному грубыми кружками, ножами и какими-то записями, и почти с благоговением схватил тяжёлую флягу с мутновато-алой жидкостью, которая в слабом свете свечей казалась густой, словно кровь, но переливалась странным янтарным отблеском.
— О, боги… — протянул он с чувством, встряхнув флягу и вслушиваясь в её тяжёлое плескание, — как же это всё-таки несправедливо, что только мы можем питаться любовью.
Он налил себе щедрую порцию, затем небрежным движением — Сомбре, пролив немного на стол, и даже не обратив на это внимания, поднёс кружку к морде, втянул запах, и на мгновение его выражение стало почти детским, неожиданно мягким, лишённым всей этой грубоватой издёвки.
— Нету в мире действительно субстанции слаще, вкуснее и… приятнее, — сказал он уже тише, и голос его утратил хриплую насмешку, уступив место странной, почти интимной ностальгии. — Это словно… вернулся в детство, понимаешь? Когда тебя, ещё личинкой, гладит мать, и ты вообще не думаешь ни о войнах, ни о приказах, ни о том, что тебя однажды бросят в этот холодный, мерзкий мир.
Единорог, стоявший чуть в стороне, наблюдал за этим без тени участия, но с пристальным, внимательным интересом. Он позволил себе лёгкий, почти ленивый хмык.
— Мне всегда было любопытно, — произнёс он, делая шаг вперёд и беря кружку телекинезом, — нужна ли вам любовь как пища… или вы можете обходиться без неё?
Кордис фыркнул, откинувшись на грубую спинку стула, который под его весом жалобно скрипнул, и сделал длинный глоток, после чего довольно выдохнул, облизывая губы.
— Есть — можем и без неё, — сказал он, покачивая кружкой, — мясо, растения, вся эта дрянь, что жрут остальные, нам тоже подходит. Но любовь… — он прищурился, глядя в жидкость, словно в глубину воспоминаний, — это не просто еда. Это… наркотик. Усилитель. Стимулятор. Это то, что активирует в каждой особи нашего вида скрытый потенциал. Кто-то может сутками не спать, питаясь любовью, работать, сражаться, думать быстрее, чем любой из вас. Это… топливо для настоящей силы.
Сомбра молча поднёс кружку ближе, принюхался, и в следующую секунду сделал глоток. Жидкость оказалась густой, резкой, и как только она коснулась языка, его внутренности будто обожгло изнутри, словно он проглотил расплавленный металл. Боль вспыхнула мгновенно, острая, режущая, разливающаяся по груди, но он не изменился в лице ни на долю мгновения, лишь едва заметно сузил глаза.
Кордис наблюдал за ним, явно ожидая реакции, но, не увидев ничего, кроме холодного спокойствия, разочарованно хмыкнул.
— Хм. Ты скучный.
— Возможно, — спокойно ответил Сомбра, ставя кружку на стол, будто это была самая обыденная вещь в мире. — В любом случае, я рад за вас. В землях Империи… много любви.
Кордис лишь коротко фыркнул, отмахнувшись.
— Да не сказать, чтобы она нам тут сильно была нужна, — произнёс он, лениво махнув ногой. — По началу, конечно, наши новобранцы радовались, мол, новый источник, новые эмоции, всё такое… а потом местные начали рассказывать свои сказки.
Он наклонился вперёд, и в его глазах заиграл злой огонёк.
— О короле, которого они боятся даже после смерти.
Единорог не шелохнулся.
— И что же они рассказывают? — спросил он ровно.
Кордис ухмыльнулся шире, явно наслаждаясь моментом.
— О, да там целый сборник ужасов, — протянул он. — В какой-то момент, говорят, он стал до абсурда отмороженным. Мог возвращать своим вассалам их собственных детей… по частям, за малейшее невыполнение приказов.
Он сделал паузу, наблюдая за реакцией, но, не дождавшись, продолжил с ещё большим удовольствием.
— Развешивал потроха врагов по деревьям, чтобы остальные смотрели и делали выводы. А его любимое наказание — это вообще шедевр… отрезать у провинившегося какую-нибудь часть тела и заставить съесть её.
Он разразился громким, хриплым смехом, откинувшись назад.
— Пони-то, между прочим, травоядные!
Сомбра не изменился в лице ни на мгновение.
— Жестокость короля… сильно преувеличена, — сказал он спокойно, почти лениво, словно обсуждал далёкую, не имеющую к нему отношения легенду.
Он чуть наклонил голову, изучая собеседника.
— Но мне куда интереснее другое, — добавил он уже более тихо. — Что вы забыли так далеко на востоке?
— Это Эйнджел Форест. Граница. С севера — яки, с востока — северяне. Считай, край мира.
Он сделал паузу, затем добавил с кривой усмешкой:
— И кто-то, когда-то, решил, что эту дыру нужно держать под контролем. Потому что, ну, вдруг именно отсюда полезет какая-нибудь новая беда.
Сомбра чуть наклонил голову, внимательно слушая.
— И тебя отправили сюда… добровольно? — спросил он, уже зная ответ.
Кордис фыркнул, коротко и резко.
— В наказание.
Он опустил взгляд в кружку, и на мгновение его лицо стало лишённым привычной балагурской маски.
— Я из маленького улья. На самой окраине наших земель. Обычный, ничем не примечательный улей. Я даже не помню своих родителей.
Он пожал плечами.
— Скорее всего, моя мать — королева улья. Как и у остальных. Только я её никогда не видел.
Он сделал глоток, уже без прежнего удовольствия.
— Меня вырастили как воина роя. С самого начала. Дисциплина, служба, тренировки. Я был… — он задумался, подбирая слово, — до абсурда преданным. Всё свободное время тратил на подготовку. Хотел быть лучшим.
Сомбра молчал, не перебивая.
— А потом началась война, нас бросили в самое пекло.
Он провёл копытом по столу, оставляя ещё одну царапину.
— Почти все мои подчинённые сдохли. Один за другим. Мы держались, как могли… но во время захвата Империи мою дивизию поставили в таком месте, где нас просто… перемололи.
Он тихо усмехнулся, но в этом смехе не было веселья.
— И угадай, кто оказался виноват?
— Ты, — спокойно сказал Сомбра.
— Конечно я, — подтвердил Кордис. — Все. Абсолютно все решили, что это мой провал. Генерал, штаб, даже те, кто сидел в тылу и понятия не имел, что там происходило.
Он поднял взгляд, и в нём мелькнула злая искра.
— Я высказал своему генералу всё, что о нём думаю. В лицо. Когда от моего роя остались жалкие огрызки. Меня должны были вышвырнуть. Или казнить. Но вмешалась королева.
Сомбра чуть прищурился.
— Кризалис?
— Ага, — кивнул Кордис. — Я ей понравился. Не знаю, чем. Может, дерзостью. Может, тем, что не ползал перед ней, как остальные.
Он на секунду замолчал, затем добавил тише:
— Но это меня не спасло.
Он снова откинулся на спинку стула, устало выдохнув.
— После победы… всё изменилось. Она замкнулась. Перестала выходить на публику. Сидит в своём дворце, пьёт, кутит, закатывает оргии... наверно. Некоторые говорят, что она просто сошла с ума.
Он пожал плечами.
— Сначала после того фиаско в Кантерлоте, где нас отметелили, потом после этой войны, начатой как акт мести. Слишком много всего на неё свалилось сразу.
Сомбра слушал, не отрывая взгляда.
— А нам что? — продолжил Кордис. — Нам достались огромные новые территории. Полные пони, которые нас ненавидят.
Он развёл копытами.
— И теперь мы не завоеватели. Мы… надсмотрщики. Постоянно давим восстания, ловим мятежников, пытаемся удержать контроль над своей новой империей.
Он хмыкнул.
— И в этом хаосе про меня просто… забыли. Моему генералу это было только на копыто. Он отправил меня сюда, с остатками моего роя. Формально — важная миссия. По факту — ссылка.
Сомбра слегка склонил голову.
— И ты всё ещё служишь?
Кордис задумался, затем медленно покачал головой.
— Раньше… я верил. — Он демонстративно постучал конечностью по груди. — Кризалис действительно объединила наш род. Дала нам цель. Дала бесконечный источник любви. Мы стали… единой расой.
Он усмехнулся, но уже почти без эмоций.
— А потом мы победили. И оказалось, что ничего не стало проще. Знаешь, — сказал он наконец, глядя куда-то в сторону, — я всё чаще думаю… а не собрать ли мне тех, кто ещё мне верен, и не свалить ли к дискорду отсюда.
Он перевёл взгляд на Сомбру.
— В Грифонии и Зебрике — там до сих пор идут войны. И там всегда нужны хорошие наёмники.
Он усмехнулся, уже почти мечтательно.
— Гринклиф… слышал, в это время года там вполне неплохо. Теплее, чем здесь. И платят лучше.
Он поднял кружку, как будто за нечто далёкое и недостижимое.
— Жизнь, где ты дерёшься за деньги, а не за чью-то сломанную идею о мировом господстве… звучит честнее, не находишь?
Единорог медленно вдохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то странное — не то интерес, не то холодный расчёт.
— Ты заслужил лучшей участи, — произнёс он негромко, но достаточно чётко, чтобы слова не потерялись в треске ткани шатра и далёком шуме лагеря. — Как тот, кто верно служил своему народу.
Кордис скосил на него взгляд, и на мгновение его привычная ухмылка превратилась в гримасу, будто эти слова, сказанные без пафоса и без попытки угодить, задели в нём что-то живое.
— Осторожнее, Грей Ривер, — протянул он, покачивая кружкой. — Я могу начать думать, что ты мне симпатизируешь.
Сомбра едва заметно хмыкнул, не поддерживая тон, и, словно невзначай, перевёл разговор в сторону, которая его действительно интересовала.
— Кстати… — сказал он, как бы между прочим. — Вы не находили случайно одну молодую кобылу? Она должна была оказаться здесь, вот буквально только что.
Кордис задумался, почесав затылок когтем, затем слегка нахмурился, будто перебирая в памяти последние события.
— Хм… — протянул он. — Да вроде… кого-то такого мои дроны недавно притащили.
Сомбра не изменился в лице, но его взгляд стал чуть острее.
— Она была… необычной? — уточнил он осторожно.
Кордис хмыкнул, пожав плечами.
— Лично не видел. Но не сказать, что бы кто-то из находящихся здесь разбирался в сортах пони. Светлая шерсть… а перья — тёмные. Забавно выглядит, говорят.
В этот момент в Сомбре словно вспыхнуло что-то резкое, и голос его стал заметно холоднее.
— Где она сейчас?
Кордис бросил на него короткий, внимательный взгляд, и угол его рта медленно пополз вверх.
— Да ничего с ней не случилось, не переживай так, — сказал он с ленивой насмешкой. — Я приказал её помыть… привести в порядок и подать мне к вечеру. Хочу просто… развлечься с ней. Скука, знаешь ли.
— Разве наши виды… вообще могут быть вместе?
Кордис рассмеялся, коротко и грубо, словно этот вопрос показался ему неожиданно забавным.
— О, да я уже наслушался всякого, — сказал он, откидываясь назад. — Смешанные семьи, полукровки… вся эта чушь.
Он повёл плечом, будто сбрасывая невидимую тяжесть.
— В древности, говорят, вообще было нормально: вырезать всех жеребцов вражеского племени, забрать кобыл, а потом их потомство становилось самым яростным ядром армии. Чтобы доказать, что они равны своим чистокровным собратьям.
Он усмехнулся, глядя на Сомбру с прищуром.
— Может, и тут так сработает, а? Кто знает.
— Она нужна мне.
И в следующую секунду воздух в шатре будто стал плотнее: его магия с тихим, едва слышным звоном вытянула из ножен кристальный клинок, и лезвие мягко засветилось в полумраке.
Кордис не дёрнулся. Он даже не моргнул.
Он лишь лениво поднял одну из своих конечностей, в которой уже лежал тяжёлый пистолет, и, покручивая его, с интересом уставился на Сомбру.
— Забавный ты, — произнёс он с кривой улыбкой. — Очень.
Он покрутил оружие ещё раз, затем опустил его, но не убрал.
— Но знаешь… — продолжил он, слегка наклонив голову. — Раз уж мне и так скучно… почему бы не развлечься?
В его голосе появилась та самая опасная лёгкость, которая обычно предшествует чему-то неприятному.
— Я не особо увлекаюсь всей этой древней чепухой, — сказал он, кивнув на меч, — но попробовать… всегда готов.
Он чуть подался вперёд, и его глаза сверкнули.
— Как насчёт сделки?
Сомбра молчал, не опуская взгляда.
— Схватка на мечах, — произнёс Кордис, растягивая слова, словно смакуя саму идею. — По старомодному. Без фокусов.
— Идёт, — без малейшего размышления ответил единорог.
— Всё бы ничего, да есть одно "но", как-то не честно выходит, — протянул он, покачивая в копыте пистолет, будто бы забыв о его назначении и играя с ним, как с безделушкой. — Если с моей стороны будет целая кобыла… пусть и перепуганная, но всё же. А что потеряет наш загадочный бродяга?
— Мою жизнь, — спокойно ответил он, не повышая голоса и не делая акцентов, будто говорил о чём-то столь же обыденном, как о погоде.
Кордис усмехнулся, и усмешка эта была широкой, открытой, почти дружелюбной, если бы не пустота в глазах.
— Это уже не равноценный обмен, — лениво протянул он, откидываясь обратно, но при этом не теряя ни малейшей концентрации. — Причём не в твою пользу. Я могу забрать твою жизнь и без всяких игр. Так что давай не будем делать вид, будто ты предлагаешь мне что-то ценное.
Он наклонил голову, словно разглядывая Сомбру под новым углом, как редкий экспонат, и в его голосе зазвучала насмешливая серьёзность.
— Но знаешь… — продолжил он, медленно, почти задумчиво. — Я, как ни странно, глубоко справедлив в душе. Настолько, что иногда самому противно. Давай подумаем… что ты можешь предложить, кроме того, что я и так могу забрать? Может, одну из своих конечностей? — с ленивым интересом предложил он. — Или свой красивый меч, который ты так демонстративно носишь? А может… ты бы прислуживал мне до скончания своих дней? Был бы моим личным переводчиком, советником, кем угодно… пока не надоешь.
— Я согласен на любые условия, — ровно ответил единорог. — Вот только с пленницы и волос упасть не должен.
— Кто она тебе? Дочь? Жена? Подруга?
Вопрос прозвучал почти буднично, но в нём была проверка, тонкая и точная, как укол иглы.
— Старая знакомая, — ответил он, чуть тише, но не менее твёрдо. — Которой я многим обязан.
Он не стал развивать мысль.
— Предлагаю уже приступить к битве, — добавил он, и в этот раз в голосе всё же прорезалась нетерпеливая жёсткость, словно он сам пытался обрубить разговор, который становился слишком личным.
Кордис скривился, и на этот раз его реакция была почти искренней, без наигранности.
— О, ну вот… — протянул он с раздражённой досадой. — Ты прямо убиваешь весь настрой. Где драма? Где напряжение? Где удовольствие от процесса?
Он поднялся, медленно, нарочито лениво, но в каждом его движении чувствовалась пружинящая сила. Его крылья чуть дрогнули, хитин тихо скрипнул, когда он расправил плечи, и шатёр словно стал меньше, теснее, подстраиваясь под их противостояние.
— Ты ведь понимаешь, что это должно быть красиво? — продолжил он, уже направляясь к выходу, отбрасывая полог в сторону. — Не просто махание железками, а настоящее представление. Для меня, для них… — он кивнул в сторону лагеря, где уже начинало собираться любопытство, — и, конечно, для тебя самого.
Он обернулся через плечо, и в его взгляде вновь заиграл тот самый азарт, хищный, почти детский в своей искренности.
— Пойдём, — сказал он, и в голосе его зазвучало предвкушение. — Покажи мне, за что ты так цепляешься за эту кобылу. Мне даже интересно, что окажется ценнее — она… или ты сам.
Они вышли из шатра в гул лагеря, который, казалось, уже давно ждал чего-то подобного, даже если сами солдаты не осознавали этого ожидания. Центральная часть стоянки представляла собой вытоптанное кольцо земли, в котором грязь, снег и пепел от костров смешались в серую, липкую массу, хранящую следы десятков копыт и ещё большего количества чужой, насильственной жизни. Вокруг постепенно стягивались фигуры в чёрных мундирах, их силуэты, подсвеченные кострами, казались почти одинаковыми, лишёнными всякой индивидуальности.
Пленники, согнанные в дальнюю часть лагеря, тоже подняли головы. Кордис шагнул в центр, широко, уверенно, будто выходил не на бой, а на сцену, и резко рявкнул, так что даже ближайшие солдаты невольно дёрнулись:
— А ну кончали глазеть, сукины дети! — его голос прокатился по лагерю, ударяясь о палатки и глохнув в снегу. — Меч мне, живо!
Чейнджлинги переглянулись, кто-то с недоумением почесал затылок, словно не до конца понимая, что именно от них требуется, но привычка подчиняться взяла верх, и через несколько секунд один из них протянул оружие.
Меч оказался странным, почти чуждым взгляду, воспитанному на другой эпохе. Чёрный металл, тускло отражающий свет огня, казался не просто выкованным, а словно выращенным, с неравномерной текстурой, напоминающей хитин. Лезвие было заточено только с одной стороны, при этом изгибалось под непривычным углом, а отсутствие гарды делало его силуэт грубым, почти примитивным.
Сомбра осмотрел оружие, и в голове уже появились оптимистичные мысли о том что этот позёр, даже близко не умеет пользоваться холодным оружием, подарив жеребцу лёгкую победу, увы, соперник поспешил разрушить не до конца оформившуюся, излишне оптимистичную иллюзию. Он медленно провернул его, оценивая баланс, вес, отклик, и уже через несколько движений единорог понял, что это далеко не тот кусок металла, который можно списать в категорию «устаревшего».
Кордис наблюдал за ним с явным удовольствием, не скрывая усмешки.
— Что, — протянул он, чуть наклонив голову, — ожидал, что я в жизни эту штуку в копытах не держал?
Он сделал шаг вперёд, принимая стойку, и в этом движении исчезло всё — развязность, лень, показная небрежность.
— Напоминаю, — добавил он уже тише, но с ноткой угрозы в голосе, — я был рождён как страж улья. Ты, вряд-ли даже осознаешь, насколько же я хорош.
— Я заберу кобылу, — ответил жеребец спокойно, поднимая меч. — И уйду.
Кордис хмыкнул, но не ответил сразу, лишь чуть шире расставил копыта, и его взгляд стал внимательнее.
— Посмотрим, — бросил он.
В этот момент, почти незаметно, пространство вокруг изменилось. Сначала тихо, почти неслышно, как будто кто-то на краю лагеря просто начал напевать себе под нос, а затем всё явственнее, всё плотнее, поднимаясь над гулом голосов, над треском костров, над звоном металла.
Один из кристальных пони запел, очевидно, стремясь развеять тоску и безысходность своего положения.
Голос был хриплый, усталый, но удивительно чистый.
В ледяных залах, где свет не живёт,
Где сердце короны — холодный оплот,
Стоял он, как тень, над треснувшим льдом,
С глазами, в которых не было снов…
Другие подхватили почти сразу, и песня, древняя, знакомая им всем, разлилась по лагерю, соединяя голоса в единый, печальный поток.
Она же пришла — как весенний рассвет,
Не зная, что в нём тепла нет,
С любовью слепой, не ведая зла,
Она его сердцем своим приняла…
Сомбра замер лишь на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы внутри что-то болезненно сжалось, словно отголосок, который он не хотел и не мог до конца вспомнить.
Но лёд не умеет любить и хранить,
Он может лишь брать… и затем — хоронить,
И в день, когда свет в её взгляде угас,
Его же копыто оборвало её час…
Один из чейнджлингов раздражённо пнул ближайшего пленника.
— Заткнулись!
Но Кордис лишь рассмеялся, коротко и хрипло, и махнул копытом.
— Да пусть поют, — бросил он с явным удовольствием. — Мне нравится.
И с тех самых пор, средь пустых галерей,
Он бродит один, средь осколков дверей,
Король без короны, без крови, без сна,
С любовью, что им же была сожжена…
Кордис взмахнул мечом, проверяя дистанцию, и его голос прозвучал почти весело:
— Ну что, готов?
Сомбра кивнул, чуть медленнее, чем обычно, но стараясь выглядеть уверенно.
— Надеюсь, ты сдержишь слово.
Первые движения были осторожными, почти незаметными, проверочными. Шаг, сдвиг веса, лёгкий выпад, который тут же встретил ответное движение. Металл тихо звякнул, соприкоснувшись.
Единорог начал первым, резко, без предупреждения, переходя от проверки к давлению. Его движения были точными, выверенными, лишёнными лишней траты энергии, он сразу навязал темп, в котором противнику приходилось не думать, а реагировать.
Удар сверху — отбит. Поворот — укол в бок, вынуждающий отступить. Смена стойки, резкий выпад снизу, направленный в ногу.
Кордис отступил на полшага, но не более, и его ответ был мгновенным, почти рефлекторным. Их клинки столкнулись вновь, уже громче, уже жёстче.
Тем не менее, именно король давил.
Он двигался вперёд, шаг за шагом, не давая противнику пространства, заставляя его защищаться, смещаться, терять инициативу. Его стиль был жесток, прямолинеен в своей эффективности и агрессии.
И на первых мгновениях бой явно складывался в его пользу. Чейнджлинг отступал. Незначительно, но достаточно, чтобы это было заметно.
Солдаты вокруг начали переглядываться, а песня за спиной словно стала громче, будто сама подстраивалась под ритм боя.
Сомбра сделал ещё один шаг вперёд, резко усилив давление, и их лица оказались почти вплотную, дыхание смешалось, взгляд упёрся во взгляд.
И именно в этот момент что-то изменилось.
На долю секунды, едва уловимо, контуры тела Кордиса дрогнули в зелёной вспышке, словно изображение, потерявшее чёткость, и в следующую секунду перед Сомброй стоял уже не чейнджлинг.
Перед ним стоял его собственный, фальшивый облик "рыцаря".
Кордис, усмехнулся его же губами, и это было, пожалуй, самым неприятным во всём происходящем.
— Ну что… — произнёс он его же голосом, с точной интонацией, почти неотличимой. — Каково это — сражаться с самим собой?
Сомбра моргнул, и на мгновение мир вокруг словно поплыл, края шатров, силуэты солдат, огонь костров — всё стало неясным, размытым, как будто он смотрел на это сквозь толстое стекло, покрытое инеем. Чётким оставалось только одно — фигура перед ним, его собственная фигура.
Противник увидел эту заминку, эту трещину, и не замедлил воспользоваться ею. Его атаки стали быстрее, резче, лишёнными той показной игры, которая была в начале.
Выпад — слишком быстрый, чтобы его можно было просто проигнорировать. Сомбра едва успел отвести клинок, и удар прошёл по касательной, оставляя на доспехе скрежет металла.
Ещё один — снизу, под неудобным углом, туда, где защита слабее.
Жеребец отступил, но шаг оказался неровным, и это тут же было наказано. Лезвие противника скользнуло вдоль его плеча оставляя горячую полосу. Но с каждым столкновением клинков, с каждым резким звуком металла, мир вокруг всё больше уходил в туман. Солдаты, пленники, лагерь — всё растворялось, исчезало, оставляя только серую, вязкую пустоту, в которой существовали лишь они двое и звук их оружия.
— Ты всего лишь разрушитель, — произнёс его двойник. — Завоеватель. Бешеная тварь, которую все желали усыпить.
— Заткнись! — выдохнул жеребец, с усилием отталкивая противника и пытаясь вернуть контроль над собой, над движением, над ритмом боя.
Но тот лишь усмехнулся.
— Даже та единственная, — продолжил он, не сбавляя давления, — что дала тебе шанс… в итоге разочаровалась в тебе.
Удар. Единорог парировал его, но слишком поздно, слишком грубо.
— Ты нарушил все клятвы, — следующий выпад, быстрый, подлый, направленный в шею, — предал всех, кто верил в тебя.
Шаг назад. Скользкая земля. Почти потерянное равновесие.
— В тебе нет ни капли света.
Клинки вновь сталкиваются, и на этот раз Сомбра ощущает, как его рука дрогнула, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это почувствовал противник.
— Она сбежала от тебя, — тихо, почти шёпотом, произносит двойник, нависая ближе. — И ты остался один. В своём пустом троном зале. Проклинаемый и ненавидимый всеми.
Туман сгущается.
И в этом тумане Сомбра уже не видит лагерь. Он видит холодные, бесконечные коридоры, пустые тронные залы, где каждый шаг отдаётся эхом, где стены, словно живые, шепчут то же самое.
— Селестия… — продолжает голос, теперь уже будто бы со всех сторон сразу, — хотела дать тебе милосердие, в смерти.
Удар.
— Но ты сам от него отпрянул.
Удар.
— Ты — жалкая копия.
Клинки скрещиваются, и на этот раз они не расходятся сразу.
— А настоящий Сомбра… — глаза напротив становятся темнее, глубже, — тот, кто когда-то носил это имя… умер века назад.
Что-то внутри него рвётся.
Не медленно, не постепенно — резко, с треском, как перегруженная конструкция, которая держалась лишь на упрямстве.
— Хватит! — вырывается у него, и голос этот уже не сдержанный, не выверенный, а яростный, полный того, что он так долго подавлял.
Он отталкивает противника, резко, почти грубо, и делает шаг вперёд, выпрямляясь, принимая парадную стойку, которую его тело помнило лучше, чем разум.
— Чтобы создать… нужно разрушить! — его голос гремит, перекрывая даже собственные мысли. — Я привёл порядок силой!
Туман дрожит, словно не выдерживая напряжения.
— Да, я стал тем, кого ненавидят! — продолжает он, и каждое слово словно вбивается в пространство. — Козлом отпущения для всех, ради кого я старался!
Его рог вспыхивает, тёмным, густым светом, который уже не пытается скрыться под маской.
— Я взял на себя это бремя сознательно! — шаг вперёд. — Я действовал так, как было нужно!
Двойник перед ним всё ещё стоит, но теперь его контуры начинают дрожать, словно он теряет форму.
— Я — король! Долг короля — побеждать!
Он поднимает голову, и в его глазах уже нет сомнения, только чистая, ослепляющая уверенность.
— Любой ценой!
Магия вспыхивает.
Не как аккуратный, выверенный импульс, а как взрыв, как выброс силы, которую он больше не сдерживает.
— Моя Империя воспрянет! — его голос разносится, как удар грома. — Её сияние не померкнет даже в самой чёрной тени!
Свет и тьма сталкиваются в одном потоке.
— Ибо Империя… вечна!
Удар магии врезается в фигуру перед ним, разрывая её, сметая, заставляя двойника рухнуть на колени, словно его опоры вдруг исчезли.
И в этот момент туман исчезает.
Резко.
Без перехода.
Сомбра стоял, тяжело дыша, его рог всё ещё светится, его маскировка исчезла, словно её никогда и не было. Осознание пришло к нему не сразу, не как ясная мысль, а как тяжёлый, запаздывающий удар реальности, который обрушивается уже после того, как всё произошло. Он ещё стоял, тяжело дыша, с гулом крови в ушах и остатками магического жара, расползающегося по телу, когда воздух вокруг вдруг взорвался сухим, резким треском.
Первый выстрел он даже не услышал — только почувствовал.
Второй уже прорезал слух, третий слился с ним, и дальше это превратилось в непрерывную, рваную очередь, в которой отдельные звуки перестали иметь значение. Десяток пуль пробил бы его тело за долю мгновения, если бы он остался тем, кем был секунду назад.
Но он не остался.
Реакция пришла раньше мысли. Его тело распалось, словно тень, растеклось, потеряло плотность, и в следующий миг он уже не стоял на земле, а взмывал вверх, ускользая от смертоносного града, который прошёл сквозь место, где он только что был.
Снизу донёсся крик — не один, сразу несколько, и в этом крике уже не было строевой выучки, только хаотичный, почти животный ужас.
Песня не оборвалась.
Она не замолчала под грохотом выстрелов, не растворилась в панике, не исчезла. Напротив, она стала громче, плотнее, словно сама кровь, текущая по жилам пленников, превратилась в звук.
Глаза кристальных пони вспыхнули зелёным светом. И они рванули на своих обидчиков как живая волна.
Кобылы, жеребцы, даже те, кто едва держался на ногах, бросились вперёд, ломая ограждения, сбивая друг друга, падая и тут же поднимаясь.
Они шли на выстрелы.
Пули рвали их тела, выбивали искры кристальной плоти, сбивали с ног, но они не останавливались. Те, кто падал, становились ступенью для следующих. Те, кто ещё мог двигаться, вгрызались в строй солдат, сбивая их, валя на землю, цепляясь, давя числом.
Чейнджлинги закричали.
Команды, ругань, попытки выстроить оборону — всё это утонуло в хаосе, который возник мгновенно, как пожар, перекинувшийся с сухой травы на целое поле.
— Пулемёты! — раздался чей-то голос, резкий, срывающийся. — Тащите сюда пулемёты!
Металлические силуэты начали двигаться, солдаты, пытались вернуть контроль, разворачивая тяжёлое оружие, устанавливая его, наводя на надвигающуюся массу.
И в этот момент тень Сомбры завопила. Это был не приказ, не слово, а чистый, первобытный вой, в котором слились ярость, власть и нечто, что было известно только ему одному.
Чёрные кристаллы выросли из земли, вытягиваясь вверх острыми, угловатыми пиками, мгновенно охватывая позиции солдат. Они пронзали землю, ломали конструкции, сковывали тела, обвивали конечности, превращая движение в борьбу, борьбу — в бесполезное трепыхание.
Пулемёты не успели заговорить.
Они застряли, заклинили, были вырваны из копыт, раздавлены, поглощены растущей массой кристалла, который подчинялся одной воле.
Резня была короткой.
И жестокой.
Лишь крики, хруст, кровь, огонь, который уже начал пожирать шатры, перекидываясь с ткани на дерево, с дерева на всё, что могло гореть.
Кристальные пони рвали своих мучителей, а те, кто ещё мог сопротивляться, стреляли в упор, били, пытались вырваться, но всё это тонуло в хаосе, который уже невозможно было остановить.
Когда всё начало затихать, когда крики сменились редкими стонами, когда огонь окончательно взял лагерь в свои объятия, Сомбра медленно опустился на землю.
Он ступал по телам, не глядя вниз. Его дыхание постепенно выравнивалось.
Кордис лежал там, где упал. Чейнджлинг пытался отползти, цепляясь копытами за грязь и снег, оставляя за собой неровный след. Его форма вновь стала настоящей, хитин потрескался, крыло было сломано, а в глазах — впервые за всё время — не было ни иронии, ни веселья. Только чистый страх.
— Чудовище… — прохрипел он, с трудом поднимая голову. — Ты… дискордово… чудовище…
Единорог остановился рядом, глядя на него сверху вниз.
— Ваш вид, — произнёс он спокойно, словно продолжал прерванный разговор, — я не могу контролировать обычным способом.
Он чуть наклонил голову, оценивая, прикидывая, как мастер оценивает инструмент перед работой.
— Но это… — его губы едва заметно дрогнули в подобии улыбки, — не значит, что ты не послужишь мне.
Его рог вспыхнул вновь, но теперь свет был точечным, сконцентрированным. Из воздуха начал формироваться предмет. Он рос, складывался, обретал форму — грубую, угловатую, с яркими линзами, отливающими зловещим зелёным светом.
Шлем.
Сомбра взял его, почти не глядя, и одним резким движением надел на голову Кордиса.
Чейнджлинг дёрнулся.
Тело его напряглось, выгнулось, крылья задрожали, из горла вырвался хрип, который быстро перешёл в нечто нечленораздельное, словно голос вдруг перестал принадлежать ему.
А затем он замолчал.
Резко.
Как будто кто-то выключил звук.
Его тело обмякло, но не в бессилии, а в странной, пугающей покорности. Глаза, ещё секунду назад полные боли и страха, потускнели, стали пустыми, лишёнными той искры, что делала его личностью.
Сомбра смотрел на него несколько мгновений, проверяя, ощущая, как новая связь закрепляется. И только после этого он позволил себе улыбнуться.
— Не планировал подобного, — тихо произнёс он, почти для себя, переводя взгляд на окружающее.
Тела кристальных пони лежали вперемешку с телами их врагов, и песня, которая ещё недавно звучала так громко, теперь угасала, растворяясь в дыме и треске огня.
— Но раз уж дошло до этого…
Он вновь посмотрел на стоящего перед ним, уже не Кордиса, а лишь оболочку, которой он стал.
— Ты будешь полезен.
Он не повысил тон, не сделал ни одного лишнего движения, лишь слегка склонил голову, глядя на стоящего перед ним чейнджлинга, чьи глаза теперь были затянуты мутной пустотой, а тело застыло в идеально ровной, лишённой жизни стойке.
— Отведи меня к кобыле, — произнёс он ровно, будто речь шла о самой обыденной вещи. — К той, что была захвачена недавно. И молись, чтобы она была жива. Для твоего же блага.
Кордис не ответил. Он лишь развернулся и пошёл вперёд, точно и механически, как заведённый механизм.
Единорог двинулся следом, не спеша, позволяя себе короткий взгляд по сторонам. Кристальные пони, ещё недавно сидящие в загоне, теперь стояли ровными рядами, неподвижные, с пустыми, светящимися глазами, в которых не осталось ни страха, ни боли, ни даже облегчения. Они были инструментом, продолжением его воли, и в этой безмолвной, почти церемониальной неподвижности было что-то торжественное.
Он отметил это про себя без особого интереса, и перевёл взгляд вперёд, туда, куда вёл его Кордис.
Они прошли между обгоревшими остовами палаток, мимо тел, которые уже начали покрываться инеем, словно сама зима торопилась стереть следы произошедшего, и вскоре оказались у одного из загонов, огороженного грубыми металлическими прутьями, местами погнутыми, но всё ещё сохраняющими форму.
Сомбра остановился, слегка прищурившись, и впервые за всё время в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на напряжение.
Он сделал шаг вперёд.
— Фларри Харт? — позвал он, не повышая голоса, но вкладывая в это имя ту самую силу, которой было достаточно, чтобы пробудить даже того, кто не хотел отвечать.
Ответ пришёл мгновенно, но не тот, которого он ожидал.
Вместо тихого, испуганного шороха, вместо знакомого силуэта, который он уже почти мысленно выстроил в своей голове, из глубины загона вырвалось движение — резкое, лёгкое, почти игривое, и через мгновение перед ним, словно выстрелив из пространства, возникла кристальная пегаска.
Она приземлилась перед ним с удивительной лёгкостью, словно всё происходящее не имело для неё ни малейшего значения, и, отряхнув крылья от пепла, оглядела его с живым, искренне любопытным выражением.
Её шерсть была светло-серой, с белыми пятнами вокруг рта и у копыт, а в глазах светилась странная искра, которая казалась почти невозможной в этом месте.
— Ох, — произнесла она, склонив голову набок, — хотела бы я, наверное, быть ей, но, увы, здесь только я.
Её голос звучал легко, почти беззаботно, и в этой интонации не было ни намёка на страх, ни тени почтения, ни даже осторожности.
Сомбра на мгновение замер, изучая её.
— Ты не она.
Пегаска усмехнулась, чуть приподняв крыло.
— Ну, это мы уже выяснили, — ответила она, и в её тоне проскользнула лёгкая насмешка. — А ты, собственно, кто?
Вопрос прозвучал так просто, так естественно, что на мгновение даже сам воздух вокруг, казалось, замер в ожидании реакции.
— Ты серьёзно? — тихо спросил он.
— Абсолютно, — кивнула она, не отводя взгляда. — Я тебя впервые вижу.
Сомбра выпрямился, словно невидимая нить натянулась внутри него, возвращая привычную осанку, привычное величие, и с лёгкой, почти незаметной тенью гордости в голосе произнёс:
— Я — правитель Империи.
Пегаска моргнула. Затем нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить. Затем пожала плечами.
— Мой правитель — Каденс, — спокойно ответила она. — А ты… ну, прости, но я вообще не в курсе, кто ты.
— Ты не слышала обо мне? — переспросил он, и в его голосе впервые за долгое время проскользнула едва уловимая нота недоверия.
— Я родилась уже после всех этих… — она неопределённо повела крылом, — событий, наверное, и про изгнание Империи слышала лишь мельком. И, честно говоря, за последние полтора года у меня было столько проблем, что какой-то древний король — это не совсем то, что меня волнует.
Она улыбнулась, совершенно искренне.
— Но, в любом случае, приятно познакомиться.
И, не дожидаясь реакции, протянула ему крыло, словно это была самая обычная встреча где-нибудь на мирной площади.
Сомбра смотрел на неё несколько секунд, не двигаясь. Затем медленно перевёл взгляд в сторону загона, затем обратно на неё, и тихо, почти устало выдохнул.
— Она не здесь, — произнёс он, больше себе, чем ей. — Но где же тогда?