Глава огромная, первая часть описывающая метаморфозы Фларри Харт и увлекательнейший процесс пубертата, довольно опциональна для прочтения. Это конечно имеет определенную сюжетную роль, подчёркивая её плавные изменения, но ленивые могут пропустить.
Сон снова не имел начала, он просто обрушился на неё, как будто она никогда и не просыпалась по-настоящему, и теперь лишь перескакивала из одного кошмара в другой, и в этом сне она снова была не собой, а неизвестной кобылой, из далёкого прошлого. Той, кто бежит, спотыкается, задыхается от холодного воздуха и ужаса, той, чьё тело тяжёлое, удивительно неуклюжее, непривычное, и каждая мышца откликается запоздало, будто чужая, и она понимает это не мыслью, а ощущением, потому что страх вжимает её в землю, вдавливает в этот выжженный, мёртвый город, где площадь впереди кажется одновременно спасением и ловушкой.
Она пытается добежать, пытается закричать, предупредить, кого-то вытащить, но голос срывается в хрип, копыта скользят по камню, и за спиной уже слышится это присутствие, не звук шагов и не дыхание, а именно присутствие, тяжёлое, плотное, как давление в воздухе, и когда она оборачивается, она не видит лица, не видит привычных черт, только силуэт, чёрный, вытянутый, лишённый деталей, будто вырезанный из самой тьмы, и в нём нет ни эмоции, ни сомнения, ни даже злости, только холодная, безликая решимость довести начатое до конца.
Она делает последний рывок, почти падает на ступени площади, и в этот момент всё заканчивается одинаково, без вариаций, без надежды на иной исход, потому что тьма догоняет её, пронзает, разрывает, и это ощущается не как мгновенная смерть, а как разложение на части, как будто её тело не просто убивают, а разбирают, слой за слоем, и в этом нет ни ярости, ни спешки, только механическая неизбежность, и каждый раз она успевает понять, что ничего не смогла сделать, что не успела, не дотянулась, не спасла, и это понимание больнее самого конца.
Она закричала.
Резко, хрипло, так, что горло тут же отозвалось сухой болью, и этот крик вырвал её обратно, в тёмную комнату, в холодный воздух, в собственное тело, которое на секунду показалось ей таким же чужим, как и там, во сне.
Фларри лежала, тяжело дыша, уставившись в потолок, и первое, что она почувствовала, было не облегчение. Перья, они снова были были везде. Слипшиеся, тёмные, местами почти чёрные, они прилипали к коже, к подушке, к сбитому одеялу, и когда она попыталась пошевелиться, они с тихим, неприятным шуршанием сдвинулись вместе с ней, некоторые отрываясь, оставаясь на ткани, на её боках, на шее, и это ощущение — как будто с неё что-то продолжало сходить, не до конца отделившись — заставило её на секунду замереть.
Она медленно вдохнула.
Воздух был тяжёлый, тёплый, но в нём уже чувствовалась та самая едва уловимая сухость, которая сопровождала её в последние дни, как предвестник чего-то неправильного.
Она не сразу поднялась.
Сначала просто повернула голову, глядя на беспорядок вокруг, на смятые ткани, на рассыпанные перья, на тёмные пятна, в которых уже невозможно было разобрать, где пот, где кровь, где что-то ещё, и от этого стало не по себе, но сил на реакцию не было, только тупое, вязкое принятие того, что это теперь… нормально.
Она медленно села.
Движение далось с усилием, не потому что было больно, а потому что тело будто сопротивлялось само себе, и когда она выпрямилась, крылья за спиной дёрнулись сами по себе, резко, нервно, сбрасывая с себя ещё несколько пучков перьев, которые мягко упали на пол.
Она опустила взгляд.
Кожа под ними выглядела иначе.
Не раненной, не повреждённой в привычном смысле, но как будто тоньше, суше, местами почти прозрачной, и когда она провела по ней копытом, ей показалось, что верхний слой чуть смещается, будто не закреплён до конца, и это ощущение было настолько неправильным, что она резко убрала копыто, сжав зубы.
Она не сказала ни слова, просто встала.
Медленно, почти лениво, как будто каждое движение нужно было сначала решить, а потом выполнить, и пошла вперёд, не спеша, не оглядываясь, переступая через собственные перья, которые цеплялись за копыта и тянулись за ней, пока она не стряхивала их, не обращая внимания.
Пол под ней был холодный, и твёрдый.
И в какой-то момент она заметила, что под копытами что-то меняется. Сначала едва заметно. Тонкие, почти прозрачные линии, словно трещины, которые шли по поверхности, затем — утолщались, темнели, и уже через несколько шагов это были не линии, а кристаллы. Они прорастали прямо из пола, тихо, без звука, но ощутимо, поднимаясь вокруг её ног, обвивая пространство, и она даже не остановилась, просто перешагивала через них, как будто это было чем-то естественным, хотя в глубине сознания понимала, что это не так. Они тянулись за ней, как след. Она дошла до ванной. Дверь была приоткрыта, и она толкнула её плечом, не поднимая взгляда, и вошла внутрь, где воздух был чуть холоднее, а плитка под копытами — ещё более гладкой, почти скользкой.
Она остановилась у раковины, подняла голову, и посмотрела на себя. Отражение задержалось на секунду, словно не сразу совпало с её движением, и в этот короткий момент ей показалось, что это не она, а кто-то другой повторяет её жест, с той же задержкой, с той же неуверенностью. Линии морды казались резче, тени под глазами глубже, и сами глаза на мгновение вспыхнули тем самым тусклым, угольно-фиолетовым оттенком, который она уже видела раньше, но теперь он держался дольше, задерживался, не исчезал сразу, как будто что-то внутри неё перестало считать это отклонением.
Она медленно провела копытом по щеке, и почувствовала ту же странную текстуру — не кожу в привычном смысле, а что-то тонкое, как будто натянутое поверх, и на секунду ей показалось, что если надавить сильнее, это просто сдвинется, сползёт, как плохо закреплённая маска. Она резко отвернулась, не выдержав, и включила воду. Горячую, почти обжигающую, и встала под поток, закрыв глаза, позволяя струям ударять по шее, по спине, по крыльям, и вода тут же смешалась с тем, что уже покрывало её тело, стекая вниз, но ощущение холода не исчезло. Наоборот, оно усилилось, ушло глубже. Словно источник был не снаружи, а внутри неё самой, и горячая вода только подчёркивала это, делая контраст почти невыносимым. Тонкая, вязкая, тёмная плёнка, почти незаметная на первый взгляд, начала отделяться, сползать, и вместе с ней продолжили отходить перья.
Она открыла глаза, смотрела, как это стекает вниз, по её телу, по плитке, собираясь в тёмные, почти маслянистые лужицы, которые не растворялись сразу в воде, а некоторое время сохраняли форму, будто сопротивляясь. Она подняла голову, снова посмотрела в зеркало.
Отражение изменилось, не полностью. Но достаточно, чтобы она это заметила. Черты стали мягче, тени отступили, взгляд стал... привычнее. Почти, как будто сама структура её тела на секунду потеряла жёсткость.
Она моргнула. И увидела, как её контур в зеркале на мгновение дрогнул, и расплылся. Словно стал менее плотным, и на долю секунды ей показалось, что она смотрит не на себя, а на тень, повторяющую её движения с лёгким запаздыванием. Она резко развернулась, вода всё ещё стекала с неё, оставляя на плитке тёмные разводы, и в груди поднялось что-то горячее, пришедшее на смену дикому холоду, резкое, злое, направленное наружу, и в этом не было мысли, только импульс, чистый, неразбавленный. И прежде чем она успела осознать, что делает, кристаллы мгновенно проросли сами. Собираясь, уплотняясь, вырастая прямо перед ней, формируя очертания, которые она не планировала, но которые всё равно получились узнаваемыми, слишком узнаваемыми.
Высокая фигура, вытянутый силуэт, алый рог. Пустые, холодные линии лица. Она отступила на шаг, глядя на статую Сомбры, и в этом взгляде было всё — ярость, страх, отвращение, и что-то ещё, что она не хотела признавать. И затем она ударила, со всей яростью вымещая гнев. Кристалл треснул, разошёлся сетью глубоких, глухих разломов, и в следующий момент рассыпался, не на мелкие осколки, а на тяжёлые, острые фрагменты, которые с глухим стуком упали на пол, разлетаясь по комнате. Она стояла, тяжело дыша, её грудь вздымалась, дыхание было рваным, но уже не от паники, а от выброса, от того, что только что прошло через неё. И только теперь она почувствовала боль, там, где осколки задели кожу. Она опустила взгляд, тонкие порезы. Не глубокие, но их было много. Кровь выступала медленно, почти лениво, смешиваясь с водой. И прямо на глазах под ней снова пошёл слой. Новые, чистые перья. Они появлялись, закрывая повреждения, ложась поверх, словно тело само решило, что с этим делать, не спрашивая её разрешения. Она подняла копыта, повернула их, рассматривая, словно впервые, и осторожно, позволила силе снова пройти через них. В ту же секунду она создала новый, небольшой, кристал. Затем ещё один, тоньше, изогнутый. Она сосредоточилась, фигура вышла чуть сложнее. Она не улыбнулась, но напряжение в плечах ослабло.
Добравшись до кровати, она на секунду остановилась, словно не решаясь снова опуститься, и, не глядя по сторонам, потянулась к книге, лежащей у самого края, той самой, которую он оставил ей. Она взяла её неуверенно, копыта всё ещё слегка подрагивали после пережитого, и открыла на нужной странице, почти машинально находя строки, которые уже успела запомнить, и опустившись на край ложа, начала читать вполголоса, бубня слова.
— Я делаю это не для него… — пробормотала она, почти шёпотом, не отрывая взгляда от текста. — Я делаю это не для него…
Слова звучали глухо, терялись в тишине комнаты, но она продолжала, цепляясь за них, как за что-то, что ещё позволяло ей сохранить ощущение выбора, пусть и иллюзорного. Она закрыла глаза, сконцентрировалась. Поначалу ничего не происходило. Только дыхание, всё ещё неровное, и тяжесть в теле, которая не уходила. Затем — едва заметное изменение. Как будто что-то внутри неё стало легче, тоньше. Границы начали размываться. Она не заметила, как перестала ощущать вес собственного тела, как напряжение в мышцах исчезло, а вместо него пришло странное, непривычное ощущение пустоты, и в этот момент её копыта чуть сдвинулись, скользнув по ткани, хотя она не давала им команды двигаться. Её тело… растворялось. Не исчезало полностью, но становилось менее плотным, как будто слой за слоем теряло вес, и если бы она открыла глаза, то увидела бы, как контур её фигуры становится неровным, дрожащим, словно она уже не полностью принадлежит этой реальности.
Но она не открыла, сознание уже уходило. Она оказалась там, где уже была раньше, в этом пустом, лишённом формы пространстве, где не было ни неба, ни земли, только плотный, вязкий мрак, в котором ориентироваться можно было лишь по слабым силуэтам впереди. Они стояли ровными рядами. Как и в прошлый раз. Неподвижные. Молчаливые. Будто ждали приказа.
Она сделала шаг вперёд, затем ещё один, и ещё. Каждое движение давалось легче, чем раньше, будто она уже начала привыкать к этому состоянию, к этому миру, к этой странной, отстранённой форме существования, и на секунду ей даже показалось, что в этот раз она сможет дотянуться, сможет приблизиться, сможет…
Она протянула копыто. И в тот же момент всё обожгло. Как будто сама реальность перед ней вспыхнула, и на её месте возник образ. Его образ, слишком чёткий. Но не тот, что был рядом с ней сейчас, не тот, с которым она спорила, говорила, видела живым и уставшим, а тот, что жил в её памяти, в страхе, в детских ощущениях, в искажённом, гипертрофированном восприятии. Он стоял над ней, смотрел сверху вниз. Гораздо выше, гораздо больше. И смеялся. Этот звук словно пробивал её насквозь, возвращая в то время, когда она была меньше, слабее, когда любое его движение казалось окончательным приговором.
Она не могла пошевелиться, не могла отступить. Тело не слушалось. И в этом параличе страх был абсолютным. Она знала, что это не реальность. Но это ничего не меняло. Она боялась, до дрожи. До того самого состояния, когда разум отключается, оставляя только реакцию.
И когда она закричала, крик не прозвучал в том мире. Он разорвал связь. Выбросил её обратно. Она резко вдохнула, открыв глаза, и первое, что она почувствовала, было не облегчение, а резкий, почти болезненный отклик тела. Она закрыла лицо копытами. И только тогда заметила влагу, неприятно жгущую снизу. Тело реагировало, не так, как должно. Где-то глубже, на уровне ощущений, а не мыслей, появилось странное тепло, чуждое этому состоянию, чуждое страху, чуждое всему происходящему, и она замерла, словно от удара, потому что не могла это игнорировать, не могла объяснить, и от этого становилось только хуже.
— Нет… — выдохнула она, сжав зубы, словно пытаясь задавить это усилием воли.
Её хвост нервно дёрнулся, крылья напряглись, прижались к телу, будто пытаясь спрятаться. Её затрясло от отвращения.
— Это не… — она запнулась, не находя слов, и с силой ударила себя копытом по голове, раз, другой, будто пытаясь выбить из себя это ощущение.
— Он здесь, — прошептала она, сжимая глаза. — Он здесь… он не там…
Её голос дрожал.
— Он… такой же, как все… Он обычный… жеребец…
Слова звучали неуверенно, ломались.
— Обычный…
Она снова ударила себя по виску, уже слабее.
— Так почему… — выдохнула она, и голос сорвался. — Почему я… снова там…
Она сжалась, обнимая себя крыльями, не замечая, как с них осыпаются ещё несколько тёмных перьев.
— Почему я его… так боюсь…
Последнее слово прозвучало почти беззвучно.
Она медленно подняла голову, провела копытом по лицу, размазывая остатки слёз, и на секунду замерла, глядя на собственное отражение в тёмном стекле окна, где вместо чёткой фигуры виднелся лишь размытый силуэт с неровным контуром крыльев, на которых снова застряли отдельные чёрные перья, и это зрелище вызывало внутри неприятное, почти зудящее ощущение, как будто она смотрит не на себя, а на кого-то другого, кто занял её место. Она сжала зубы, отвела взгляд. И, неосознанно, на секунду снова подумала о самом простом, самом примитивном способе сбросить напряжение, пусть и оставляющем после себя только больше вопросов и отвращения.
Но в дверь постучали. Она дёрнулась так, будто её ударили, и в ту же секунду метнулась назад, срывая с края кровати лежащее рядом одеяло и в панике накрываясь им, хотя в этом уже не было никакого смысла, и, сжавшись, почти выкрикнула, не справившись с голосом:
— К-кто там?!
Ответ последовал сразу.
— Король хочет вас видеть.
Она сглотнула, горло пересохло мгновенно. Несколько секунд она просто сидела, не отвечая, пытаясь собраться, унять дрожь, которая снова начала пробегать по телу, затем резко выдохнула, скинула с себя одеяло и поднялась, ощущая, как копыта чуть скользят по полу, усыпанному перьями, и это неприятное, шуршащее ощущение под ними только усиливало раздражение.
— Я… сейчас, — тихо отозвалась она, уже более сдержанно.
Она быстро оглядела комнату, будто впервые увидела весь беспорядок целиком, но задерживаться на этом не стала, вместо этого подошла к сложенной в углу броне, и начала натягивать её на себя, не слишком аккуратно, почти поспешно, цепляя ремни, затягивая застёжки, словно пытаясь спрятаться за этим слоем металла и кожи от всего, что происходило внутри.
Крылья пришлось сложить плотнее обычного, прижимая их к телу, и она едва заметно поморщилась, когда несколько перьев снова осыпались, застряв между пластинами доспеха. Она сделала глубокий вдох, выпрямилась, подняла голову. И, стараясь удержать осанку, вышла из комнаты. Коридоры были тихими, но не пустыми, и стоящие у стен стражники в шлемах, с холодным светом линз, проводили её взглядами, не двигаясь, не говоря ни слова. Она не ускоряла шаг, не замедляла. Просто шла. Пока не вышла в главный зал.
Тёмное сердце стояло на постаменте, как и раньше, чуть дальше, на возвышении, был трон.
Сам единорог сидел, развалившись, словно всё происходящее вокруг было лишь очередной сценой, в которой он играет главную роль, опершись на один бок, с мечом, зажатым в копыте. Рядом стояла кристальная кобыла с подносом. Она поднесла его ближе, и Сомбра, даже не глядя на неё, ухмыльнулся, подхватывая кубок, после чего одним движением опустошил его, запрокинув голову, и лишь потом проводил её взглядом, без попытки скрыть интерес, от чего Фларри ощутила неприятный укол где-то под грудью.
Она нахмурилась.
Не понимая.
Раздражаясь.
И, не желая разбираться в этом ощущении, сделала шаг вперёд, заставляя себя сосредоточиться на другом.
— Чего ты хочешь? — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, даже немного жёстко. Он оценивающе поднял на неё взгляд. И в этом взгляде было что-то новое, не столько в выражении, сколько в лёгкой небрежности, которая раньше была ему не свойственна.
— Захотел увидеть своего… верного аликорна, — протянул он, и в голосе отчётливо прозвучала хриплая насмешка, смешанная с тем самым оттенком, который она не сразу распознала как алкоголь.
Он был пьян, не сильно. Но достаточно.
— Как продвигается освоение заклинания? Напоминаю, что наши часы тикают. — продолжил он, чуть склонив голову. — Ты же аликорн, для тебя это не должно быть чем-то сложным.
Она сжала зубы. И, неожиданно даже для самой себя, ответила с лёгкой, почти вызывающей ноткой:
— Никак.
Он приподнял бровь.
— Мне нужно время, — добавила она, уже спокойнее, но с тем же упрямством. Он вздохнул, как будто устал объяснять очевидное.
— Я дал тебе всё, что только возможно, что бы заслужить твоё доверие, — произнёс он, чуть тише, но от этого не менее жёстко. — Почему ты остаёшься такой враждебной? Мы оба знаем, что ты в любой момент можешь закончить начатое. Я, готов пойти на многие уступки, в конце концов...
Он наклонился вперёд.
— Мы на одной стороне, разве нет?
— Ты отнял у меня титул. Свободу. — её голос стал жёстче, несмотря на то, что внутри всё сжималось. — Сделал меня своей… рабыней.
Она сделала шаг ближе.
— Но теперь у меня есть то, что нужно тебе.
Он не перебивал, слушая с очевидным интересом.
— И если ничего не выйдет, — продолжила она, чувствуя, как слова сами находят дорогу, — я просто сбегу.
Она подняла подбородок.
— Мне некуда торопиться.
Он молчал ещё секунду, потом медленно поднялся. И это движение сразу изменило всё пространство вокруг, расстояние между ними сократилось слишком быстро, заставляя её инстинктивно дёрнуться назад.
— Вот как, — произнёс он, остановившись почти вплотную. — Значит, мы дошли до этапа, где ты начинаешь ставить условия.
Он наклонился чуть ниже, глядя прямо в её глаза.
— Возможно… тебе стоит напомнить твоё место в иерархии?
Она сглотнула, но не отступила дальше.
— У тебя нет надо мной власти, — выдавила она, с усилием удерживая голос.
Он снова медленно выдохнул, отводя от неё взгляд, казалось, будто он на секунду устал от самого разговора, от её упрямства, от необходимости вообще что-то объяснять, после чего он развернулся, не спеша, демонстративно игнорируя её, и обратился к рядам кристальных пони, стоящих вдоль стен в одинаковых шлемах, с пустыми, холодными линзами.
— Убить себя, — произнёс он спокойно, почти лениво, как будто отдавал самый обыденный приказ.
Фларри вздрогнула так резко, что сама этого не заметила, потому что реакция была мгновенной, на уровне инстинкта, и в тот же момент несколько фигур в шлемах синхронно двинулись вперёд, копыта с глухим звуком ударили по полу, мечи начали выходить из ножен, и это было настолько быстро, настолько отточено, что на секунду действительно показалось, будто сейчас они пронзят себе в грудь.
— Стойте, — бросил он так же спокойно, не повышая голоса.
Движение остановилось мгновенно, словно его и не было. Мечи замерли на полпути, затем так же синхронно вернулись обратно, а пони застыли, снова превратившись в неподвижные силуэты. Он чуть повернул голову в сторону Фларри.
— Вот что такое власть, — сказал он тихо, но с отчётливой издёвкой.
Она смотрела на него с ужасом, не скрывая его, её голос, когда она заговорила, дрогнул, но не сломался:
— Это не власть.
Он чуть приподнял бровь.
— Это рабство, — продолжила она, делая шаг вперёд, несмотря на то, как внутри всё сжималось. — Ты ломаешь их, стираешь, превращаешь в… в пустые оболочки.
Она сжала зубы.
— Власть — это ответственность. Это уважение. Это… — она запнулась на долю секунды, подбирая слова, — это бремя, которое нужно нести, каждый раз доказывая, что ты достойна.
Её взгляд стал жёстче.
— А ты… — она выдохнула. — Забери у тебя рог, и что останется? Чем ты будешь без своей магии?
В следующую секунду, резкий удар пришел слишком быстро, чтобы она успела среагировать. Её отбросило к ближайшему столу, и прежде чем она успела осознать, что произошло, его копыто уже было в её гриве, грубо, без малейшей попытки смягчить движение, он дёрнул её вверх, заставляя выгнуться, вытянуться, и боль пронзила шею, спину, срывая с губ крик, который она не успела подавить.
— Ты ведёшь себя, как избалованная принцесса, — прорычал он прямо ей в ухо, голос стал ниже, жёстче, лишённый прежней ленивой насмешки. — Которой ты больше не являешься.
Ещё один удар, на этот раз по лицу.
Резкий, точный, и мир на секунду поплыл, перед глазами вспыхнули тёмные пятна, а в уголке рта сразу выступила кровь, горячая, липкая, и она закашлялась, пытаясь вдохнуть, но он не дал ей времени.
— Посмотрим, что ты скажешь, когда я подрежу тебе крылья, — продолжил он, встряхивая её, как будто проверяя, насколько она ещё способна держаться. — Аликорн без крыльев… — он коротко усмехнулся. — Звучит как анекдот.
Он наклонился ближе.
— Для магии они тебе не нужны, — добавил он почти шёпотом. — Зато ты узнаешь, каково это — быть обычной кобылой.
Она попыталась вырваться, дёрнулась, упёрлась копытами в стол, но хватка была слишком сильной, и каждый её рывок только усиливал боль, а он продолжал, будто не замечая её попыток:
— В моё время ты бы уже была мертва, — бросил он резко. — Я заживо потрошил таких, как ты, развешивая на площадях, показательно, на глазах у всех, чтобы остальные знали своё место.
Он снова ударил, ещё грубее.
— Самодовольные, высокомерные… — слова срывались почти рычанием. — Выскочки, которые ставят свои желания выше общего блага.
— Ты просто… — выдохнула она сквозь боль, задыхаясь, но не прекращая сопротивляться, — маньяк…
Она резко дёрнула голову, пытаясь освободиться, и её голос сорвался на крик:
— Ты заполучил крупицы силы, и думаешь, что тебе все должны!
Краем глаза она заметила, как вдоль стен начинают расти кристаллы, отзываясь на её эмоции. Он сжал её сильнее.
— Я могу отдать тебя солдатам, — прошипел он, и в голосе появилась та самая грубая, нарочито вульгарная жестокость, которой он явно пользовался как инструментом давления. — Думаешь, они не обрадуются?
Он резко дёрнул её ещё ближе, едва не вырывая её бедную гриву.
— Будут пускать тебя по кругу, раз за разом, пока ты не забудешь, как вообще выглядела твоя гордость.
Слова были сказаны спокойно, почти буднично. И от этого становилось только хуже. Она замерла на долю секунды. Не от страха, нет. От злости. И затем, не думая, просто плюнула, кровью, прямо ему в лицо.
Капли остались на его щеке, и он замер на мгновение, явно не ожидая такого ответа. Затем… медленно провёл языком по лицу, попробовал её на вкус. И его выражение изменилось, не сразу. Сначала едва заметно, затем он коротко усмехнулся.
— Хм… — выдохнул он, прищурившись, словно смакуя экзотическое блюдо.
Он наклонился ближе.
— А в тебе… — протянул он, — уже неплохо укоренился мой подарок.
Он вдохнул чуть глубже, будто пытаясь уловить что-то ещё.
— Чувствуешь? — спросил он почти с интересом. — Каково это?
Она дёрнулась, вырываясь из его хватки, и, едва оказавшись свободной, отшатнулась, ощущая, как по телу пробегает холод, резкий, неприятный, будто его слова сами по себе что-то запустили внутри.
— Пошёл к Дискорду, — бросила она хрипло, не пытаясь сгладить тон. Он не стал её удерживать. Не сделал ни шага. Просто смотрел, с интересом. Она развернулась резко, почти спотыкаясь, и направилась к выходу, не оглядываясь, хотя спина ощущала его взгляд так отчётливо, будто он всё ещё держал её за гриву. Стражники у стен двинулись было за ней.
— Стоять, — лениво бросил он.
Они синхронно остановились. Единорог чуть склонил голову, наблюдая, как она уходит, и в его выражении не было ни раздражения, ни гнева, только лёгкое, почти задумчивое удовлетворение.
— Пусть проветрит голову, — добавил он тихо, больше для себя, чем для них.
Она почти не помнила, как вышла из здания, потому что движение было резким, почти бегством, и только оказавшись на улице, в открытом, холодном воздухе, она осознала, что впервые за всё это время находится вне тех стен, которые незаметно стали для неё и убежищем, и клеткой одновременно, и этот контраст ударил по ней так же сильно, как недавние слова и удары, заставив на мгновение остановиться, втянуть в лёгкие морозный воздух и резко выдохнуть, словно пытаясь вытолкнуть из себя остатки напряжения.
Снег под копытами скрипел глухо и равномерно, улицы были широкими, но израненными, кое-где разрушенными, и в этом городе, который она не знала, но который всё равно ощущался странно знакомым, было слишком много следов недавнего насилия, слишком много пустых окон и спешно заделанных проломов, слишком много молчаливых фигур, которые двигались быстрее обычного, словно не желая задерживаться под открытым небом дольше необходимого. Она шла без цели, просто вперёд, позволяя шагам самим выбирать направление, и только иногда машинально поднимала копыто к лицу, осторожно касаясь места удара, где уже начал наливаться тяжёлый, тупой синяк, и каждый раз, когда конечности находили болезненную точку, внутри поднималась новая волна раздражения, но не такая, как раньше. Раньше она бы испугалась, растерялась, начала бы оправдываться. Искать слова, которые могли бы смягчить, сгладить, уговорить. Сейчас — нет. Сейчас это ощущалось иначе. Боль была… проще, Фларри перестала бояться её. Она не исчезла, не стала меньше, но прекратила быть чем-то ужасным, непривычным, как будто наоборот, она только сильнее бодрила и злила маленького аликорна. Она провела копытом по щеке, сжала зубы и продолжила идти.
— Раньше бы я… — пробормотала она почти неслышно, и сама оборвала себя, потому что мысль была слишком очевидной. Раньше бы она подчинилась, склонила голову, промолчала. Но сейчас внутри было что-то другое, что-то жёсткое, упрямое, и оно не позволяло просто принять происходящее как должное. Он зависим от неё, не наоборот. Эта мысль не была новой, но только сейчас она оформилась до конца, обрела форму, стала чёткой, почти осязаемой, и от этого внутри стало странно легче, как будто часть давления вдруг исчезла, уступив место холодной, расчётливой ясности.
— Он… нуждается во мне, — произнесла она уже вслух, не замечая, как слова сами сорвались с губ. И от этого стало… проще, логичнее. Если он нуждается — значит, у неё есть власть. Если есть власть — значит, она не беспомощна. Она выпрямилась, чуть выше подняла голову. И вместе с этим пришло другое ощущение, более резкое, почти колкое, направленное уже не внутрь, а наружу. Раздражение. Нет — ненависть. Глухая, но нарастающая. Потому что сама идея, что он узурпировал её власть, что он распоряжается чужими жизнями, что он считает себя вправе решать за всех, казалась ей всё более и более неправильной, несправедливой, чужой.
— Он не заслуживает этого, — произнесла она, уже громче. — Он не достоин быть лидером, — продолжила она, делая шаг вперёд, даже не замечая, что говорит вслух. — Это моя страна.
Она резко вдохнула.
— Я — её наследница.
Голос стал твёрже.
— Я аликорн, в конце концов, а не какой-то… жалкий колдун.
Слова прозвучали в пустоте улицы слишком громко, слишком отчётливо. И только после этого она поняла, что не одна. Она остановилась, обернулась. И увидела их, кристальные пони. Несколько фигур стояли неподалёку, замерев, словно не решаясь подойти ближе, и смотрели на неё с выражением, в котором было всё сразу: недоверие, осторожность, и что-то ещё, что она не сразу распознала.
Сердце на секунду сбилось. Она знала, как выглядит сейчас. Знала про перья, про изменившуюся шерсть, про потускневшую гриву. Но в этот момент это перестало иметь значение. Они должны были узнать её, нет, они были обязаны! И она, не давая себе времени усомниться, сделала шаг вперёд и подняла голову ещё выше.
— Я Фларри Харт, — произнесла она громко, отчётливо, так, чтобы слышали все, кто был рядом. — Я ваша принцесса.
Слова прозвучали уверенно, гордо. Слишком уверенно, если учитывать, что ещё недавно она сама отказалась от этого титула, но в этот момент это было не важно, потому что ощущение, что она должна это сказать, было сильнее любых логических противоречий.
— Я жива, — добавила она, чуть тише, но не менее твёрдо. — И я не бросила вас.
Пони зашептались, сначала тихо. Неуверенно, затем всё громче. Осторожно они начали подходить ближе, образуя вокруг неё неровный круг. Вперёд вышла кобыла. Потрёпанная, с потускневшей шерстью и уставшим взглядом, и когда она остановилась напротив Фларри, её губы дрогнули, а глаза наполнились слезами.
— Вы… — выдохнула она, едва удерживая голос. — Вы… живы…
Она сделала шаг ближе.
— Наша… принцесса-аликорн…
И в следующую секунду она не выдержала, опустила голову, почти рухнув на колени.
— Вы правда живы…
Этого оказалось достаточно, толпа словно очнулась. Пони начали подходить ближе, уже не так осторожно, кто-то кланялся, кто-то просто склонял голову, кто-то шептал слова, которые сливались в единый поток, и в этом потоке было слишком много всего сразу: облегчение, надежда, усталость, вера, которая, казалось, давно должна была исчезнуть, но почему-то всё ещё держалась.
— Мы не забыли…
— Мы ждали…
— Принцесса…
— Мы всё ещё с вами…
Фларри стояла в центре этого круга, и сначала просто смотрела, не зная, что сказать, потому что это было слишком, слишком неожиданно, слишком сильно, и что-то внутри, то самое, что только что было жёстким и холодным, вдруг дрогнуло, треснуло, уступая место другому чувству. Тёплому, болезненному. Она сглотнула. И голос, когда она заговорила, стал мягче.
— Я… — начала она, и на секунду запнулась, затем выдохнула и продолжила уже увереннее. — Я сделаю всё, чтобы облегчить ваше бремя.
Она обвела их взглядом.
— Я не подведу вас. Я приму наследие моей матери.
И в этот момент она действительно почти поверила в то, что говорит. Но толпа не замолчала, и среди голосов вдруг прозвучал другой.
— Тогда… — начал кто-то, и из круга вышел пони, не кланяясь, не опуская взгляда.
Он смотрел прямо на неё.
— Почему вы были рядом с ним?
Шёпот вокруг стал тише.
— Почему он вообще вернулся? — продолжил он, и в его голосе уже звучала не только настороженность, но и страх. — И почему… он снова лишает нас воли?
Фларри Харт не ответила сразу, и эта пауза оказалась слишком заметной.
— Это… сложно, — тихо сказала она, отводя взгляд на мгновение, словно пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы так пусто.
И именно это стало ошибкой. Пони, задавший вопрос, шагнул ближе, и в его взгляде исчезла та осторожная надежда, которая была раньше, уступив место напряжённой, почти жёсткой требовательности.
— Сложно? — переспросил он, и голос его стал ниже, плотнее. — Вы когда-нибудь были под его контролем?
Он коротко кивнул в сторону ближайшего стражника.
— Чувствовали, как это? — продолжил он, не давая ей вставить слово. — Когда тело больше не твоё?
Он сделал ещё один шаг.
— Когда ты смотришь… но не можешь остановить себя? Когда разум уходит куда-то глубже, но от этого только тяжелее, — а ты остаёшься там, внутри, и всё, о чём можешь думать… это чтобы это закончилось.
Её дыхание сбилось, он наклонил голову.
— Чтобы столь желаемая смерть, наконец пришла. Многие из нас… умерли в его рядах. Как жалкие, мясные щиты для пуль чейнджлингов.
Она резко вдохнула, сжала зубы, и выпрямилась.
— Мне жаль, — произнесла она, и на этот раз голос звучал уже увереннее, пусть и с усилием. — Очень жаль.
Она подняла взгляд.
— Но вы не единственные, кто пострадал.
Её слова стали жёстче.
— Империя уже страдает. Уже умирает.
Она сделала шаг вперёд, заставляя себя не отступать.
— Захватчики убивают. Разрушают. Ломают нас.
Её голос стал громче.
— И да, многие уже погибли.
Она на секунду запнулась, но не остановилась.
— Их жизни… — выдохнула она, — это цена. Цена за свободу.
Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом.
— Сомбра — монстр, — продолжила она, уже быстрее, словно боясь, что если замедлится, то потеряет уверенность. — Я не спорю. Но он — наш монстр.
В толпе прошёл шёпот.
— Цепной пёс, — добавила она. — Который нужен, чтобы победить.
Она резко вскинула голову.
— И не более.
Несколько пони переглянулись.
— Мы избавимся от него, — сказала она твёрдо. — Как только вернём страну.
И затем, почти с вызовом:
— Это я его вернула.
Толпа словно сжалась, пони, которые только что смотрели на неё с надеждой, теперь отступили на полшага. Кобыла, что первой узнала её, покачала головой, и в её глазах снова появились слёзы, но уже другие.
— Он… не отдаст власть, — прошептала она. — Вы же понимаете это, да?
Кто-то из толпы добавил, уже громче:
— Мы просто одни кандалы меняем на другие.
Другой голос, грубее:
— Он насильно переселял в кристальный город сотни тысяч. Просто потому, что захотел.
— Он не слушает никого, — добавил ещё один. — И не будет.
— Будет, — резко ответила Фларри.
Несколько голов повернулись к ней.
— Меня — будет, — добавила она, и теперь в голосе была не просто уверенность, а почти упрямство, граничащее с отчаянием. Она шагнула ближе к ним.
— Я вынуждена мириться с его методами, — продолжила она, уже спокойнее, но с тем же нажимом. — Пока.
Она обвела их взглядом.
— До поры. Но я обещаю вам свободу.
Она не успела закончить мысль, как в толпе началось движение, сначала осторожное, затем всё более хаотичное, и вдруг к ней потянулись сразу со всех сторон.
— Принцесса, у нас нет еды...
— Мой дом разрушен...
— Они забрали моего брата...
— Что нам делать...
— Куда идти...
— Умоляю, дайте нам приказы...
Голоса наложились друг на друга, превращаясь в шум, в поток, который обрушился на неё без предупреждения, и она на секунду растерялась, потому что не ожидала этого, не ожидала, что её слова вызовут не только реакцию, но и требования, ожидания, просьбы, и всё это одновременно. Она сделала шаг назад, затем ещё один, и подняла копыто.
— Стойте!
Голос прозвучал громче, чем она рассчитывала. Шум немного стих.
— По одному, — сказала она, стараясь удержать контроль, хотя внутри всё снова начинало сжиматься. — Говорите по одному.
Она глубоко вдохнула.
— Я… помогу.
К концу дня она уже почти не чувствовала ни холода, ни усталости как отдельных состояний, потому что всё слилось в одно сплошное, вязкое ощущение, когда тело продолжает двигаться скорее по инерции, чем по воле, а голова гудит от десятков голосов, лиц, историй, которые наслаиваются друг на друга и перестают различаться, превращаясь в единый поток чужой боли, обращённой к ней как к последней инстанции, способной что-то изменить, и она, сама того не ожидая, приняла на себя этот поток, сначала осторожно, затем всё более уверенно, пока не оказалась в его центре, не в состоянии уже остановиться. Она слушала, запоминала. Пыталась отвечать. Сначала спокойно, затем всё быстрее, потому что пони не расходились, наоборот, их становилось больше, они подтягивались с соседних улиц, узнавали, передавали друг другу, и каждый нёс свою историю, свой страх, свою просьбу, и в какой-то момент она перестала различать, кто что говорит, реагируя уже не на слова, а на интонации, на выражения лиц.
Кто-то просил еды.
Кто-то — крышу над головой.
Кто-то — вернуть пропавших.
Кто-то — просто выслушать.
И она делала это. Сжимая зубы, кивая, обещая, иногда даже не понимая до конца, как именно выполнит сказанное, но не имея права отказаться, потому что каждый раз, когда она пыталась отстраниться, взгляд очередного пони, полный надежды, возвращал её обратно, заставляя снова и снова включаться в этот бесконечный процесс. К вечеру голос охрип, копыта дрожали от усталости, голова кружилась. И когда поток наконец начал редеть, когда пони стали расходиться, унося с собой её слова, её обещания, она едва удержалась, чтобы не опуститься прямо на месте, и только усилием воли заставила себя сохранить видимость контроля, кивнуть последним, кто ещё стоял рядом, и сделать шаг в сторону, будто всё происходящее было под её полным управлением.
Лишь отойдя на несколько улиц дальше, она позволила себе выдохнуть. Плечи опустились сами собой, и она на секунду закрыла глаза, прислонившись боком к холодной стене, чувствуя, как внутри наконец появляется пространство для мысли, не раздавленной чужими голосами. И первая же мысль была простой.
Чёткой.
Почти холодной.
Она заставит его помочь им.
Она открыла глаза.
— Он выполнит, — тихо произнесла она, будто проверяя звучание этих слов.
В голове уже выстраивалась схема, ещё не до конца оформленная, но достаточно ясная, чтобы за неё зацепиться, и чем больше она думала, тем увереннее становилась в её осуществимости. Она продавит, найдёт точку давления. Сделает так, чтобы он не смог отказаться. Компромисс, в обмен на её помощь, на её силу. Она сжала зубы, потому что именно эта часть оставалась неясной, и мысль о том, что ей всё равно придётся помогать, вызывала внутреннее сопротивление, но она оттолкнула это, потому что сейчас важнее было другое. Контроль, влияние, рычаг. Она оттолкнулась от стены и сделала шаг, собираясь возвращаться, когда её окликнули.
— Принцесса…
Голос был тихим, срывающимся. Она обернулась. В переулке стояла кобыла, одна, прижимая к груди передние копыта, словно не решаясь подойти ближе, и в её взгляде была смесь надежды и страха, та самая, к которой Фларри уже успела привыкнуть за день.
— Пожалуйста… — продолжила та, делая шаг вперёд. — Вы… вы правда… вы же Фларри Харт?
Фларри кивнула, всё ещё тяжело дыша.
— Пойдёмте со мной, — быстро сказала кобыла, почти умоляюще. — Пожалуйста… мой муж… он…
Она запнулась, сглотнула.
— Он умирает.
Слова прозвучали тихо, но вес их был очевиден.
— Он сражался… с захватчиками… — продолжила она, уже быстрее, будто боясь, что её не дослушают. — И… я просто… я хочу, чтобы он… перед смертью увидел… принцессу.
Фларри замерла на секунду, и выдохнула.
— Хорошо, — сказала она тихо.
Лицо кобылы на мгновение озарилось облегчением.
— Спасибо… спасибо вам…
Они пошли, переулки становились уже, темнее, дома — более потрёпанными, и чем дальше они уходили от центральных улиц, тем сильнее чувствовалось запустение, словно эта часть города была забыта быстрее остальных, и даже редкие пони, встречавшиеся им по пути, смотрели настороженно, почти не задерживая взгляд.
Фларри мельком отмечала детали, но не придавала им значения, потому что внимание было сосредоточено на другом, на том, что она собиралась сделать дальше, на том, как именно выстроит разговор, как будет давить, как заставит его уступить, и потому не заметила, как слишком быстро оказалась у нужного дома.
Внутри было тесно, тускло, пахло сыростью и чем-то старым. Она огляделась, проходя внутрь, и заметила в соседней комнате пару жеребят, которые замерли, глядя на неё широко раскрытыми глазами, и она автоматически, почти машинально, улыбнулась им, чуть склонив голову, стараясь сохранить ту самую мягкость, которая помогала ей держать контакт с жителями. Они не ответили, просто смотрели. Она вздохнув лишь прошла дальше, в комнату. Там было темнее, и тише.
В углу, в старом, почти развалившемся кресле, сидел жеребец, сгорбившись, словно его тело не держало собственный вес, и она остановилась в паре шагов, стараясь говорить мягче, чем чувствовала.
— Ваша жена сказала… — начала она, — что вы…
Он медленно поднял голову, и посмотрел на неё.
— Ну… — протянул он. — Она, пожалуй… немного преувеличила.
И в следующую секунду всё изменилось, тело перед ней вспыхнуло зелёным пламенем. Фларри отшатнулась, инстинктивно делая шаг назад, и когда пламя погасло, перед ней уже не было жеребца.
— Нет… — выдохнула она, но слово уже не имело значения.
Сзади раздался звук, она обернулась. Кобыла, что привела её, стояла в проходе, перекрывая выход, и её тело тоже начало меняться, зелёное пламя охватило её фигуру, стирая прежний облик, оставляя вместо него знакомый, пугающий силуэт. Аликорн рванулась к окну, расправляя крылья, но пространство было слишком узким, движение — слишком очевидным, и прежде чем она успела набрать высоту, что-то резко ударило в бок, сбивая траекторию.
Она упала, воздух выбило из лёгких. И сразу же сверху кто-то навалился. Её прижали к полу, лицом вниз, крылья вдавили в тело так, что она вскрикнула, не успев сдержаться, и попыталась вырваться, но хватка была слишком сильной.
— Тихо, — прорычал голос над ней, и он был уже совсем другим, лишённым маски.
Она всхлипнула, сжимая зубы, чувствуя, как грудь сдавливает тяжесть чужого тела, как дыхание снова становится прерывистым, и в этот момент страх снова вернулся.
— Значит… это правда, — продолжил тот же голос, чуть ниже, с явным интересом. — Аликорн.
Он наклонился ближе, и она почувствовала его дыхание у себя над ухом.
— Кто-то из них всё таки выжил. И даже… — он усмехнулся, — поднял восстание.
Вторая фигура подошла ближе.
— Которое убило всех, — добавил другой голос, более тихий. — Кроме нас. Мы спрятались, смотрели.
Копыто сильнее прижало её к полу.
— Как наших… — он на секунду замолчал, подбирая слово, — наших, — повторил он, — загоняют, как скот, обезумевшие кристальные пони. Это заговор, или секта, или магия... неважно. В жизни не видел что бы так самозабвенно бросались под пули.
Она задыхалась, каждая попытка вдохнуть превращалась в короткий, рваный толчок, от которого только сильнее кружилась голова, а пол под щекой казался ледяным и грязным одновременно, впитывая в себя её сбившееся дыхание, слёзы и хриплые, невольные звуки, которые она не успевала подавить, и когда она всё-таки попыталась поднять голову, упереться копытами и хотя бы повернуться, её резко вжали обратно, грубо, без предупреждения, так что перед глазами на секунду вспыхнули тёмные пятна.
— Не рыпайся, — прошипел голос сверху, и в нём не было ни намёка на спешку или нервозность, только холодное, уверенное раздражение. — Иначе кишки выверну.
Она замерла, потому что почувствовала, как что-то холодное и твёрдое коснулось её бока, скользнуло вдоль бедра, оставляя за собой неприятное, острое ощущение, и в этом касании было достаточно ясной угрозы, чтобы её тело само остановилось, будто поняло быстрее разума, что любое резкое движение сейчас закончится болью, уже не той, к которой она начала привыкать.
— Скажи, — продолжил тот же голос, чуть тише, почти лениво, — ты знаешь, куда нужно бить, что бы жертву было уже не спасти от медленной и мучительной смерти? Даже при своевременной первой помощи?
Она сглотнула, пытаясь хоть как-то собраться.
— Что… — выдохнула она, — что вам нужно?..
Он не дал ей договорить. Копыто резко вдавило её плечо в пол, и она зашипела от боли.
— Я задаю вопросы, — сказал он, и холод стали у её бока чуть сильнее прижался к шерсти. — А ты отвечаешь, пару ударов в печень, — он чуть сместил лезвие, нащупывая место под рёбрами, и она непроизвольно вздрогнула, — и ты не жилец, принцесса. Или кто ты там сейчас.
Он тихо усмехнулся.
— Сомневаюсь, что у вас там внутри что-то сильно отличается.
Она сжала зубы.
— Мы… не хотели войны…
Резкий и тупой удар, пришёл почти сразу. Копыто врезалось ей в бок, выбивая воздух, и она захрипела, не удержав крика.
— Заткнись, — прорычал он, наклоняясь ближе. — Шлюха.
Она зажмурилась, чувствуя, как слёзы снова начинают течь сами по себе, не подчиняясь ей.
— Вы… — он чуть сдвинулся, перехватывая её голову за гриву, — всегда смотрели на нас свысока. Его копыто резко потянуло Фларри вверх, дёргая спутанные кудри, причиняя новый поток боли.
— Жалкие пони, — добавил второй, стоящий сбоку, и в его голосе было уже не раздражение, а глухая, накопленная злость. — Слабые, бесполезные.
— А теперь… — первый чуть потянул её голову вверх, заставляя выгнуться, — ты нам всё расскажешь.
Она зажмурилась сильнее.
— Мы — последние из гарнизона, — продолжил он, почти спокойно. — Понимаешь, что это значит?
Она молчала.
— Это значит, — он наклонился ближе, его дыхание коснулось её уха, — что ты — наш язык.
Хватка в волосах усилилась.
— Выходы перекрыты, — добавил второй. — Но если повезёт…
— …мы всё таки уйдём, — закончил первый. — А перед этим узнаем всё. Так что давай по-хорошему, — он чуть ослабил давление, словно давая ей иллюзию выбора. — Что это за херня была?
Она судорожно вдохнула.
— Не… не надо… — голос сорвался. — Я… я ничего не знаю… я просто…
Слова путались.
— Я… случайно… — она сглотнула, — вернула его… а дальше он сам… я не лидер…
Она не успела договорить, вместо боли от ножа пришло другое. Резкий рывок, хруст, и удивительная лёгкость. Она не сразу поняла, что произошло, пока холод не коснулся затылка, пока тяжесть не исчезла, и только потом осознание ударило так же резко, как и всё остальное. Её грива, он держал её в копыте. Пучок длинных, кудрявых волос, ещё секунду назад принадлежавших ей, теперь гордо висел у него на плече.
— Смотри, — он усмехнулся, встряхнув добычу. — Трофей.
Она захрипела.
— Грива последнего аликорна, — добавил он, почти с удовольствием. — Неплохо.
Она попыталась вырваться, дёрнулась, не думая, просто из отчаяния, но хватка только усилилась, и он резко вжал её обратно, так что она снова ударилась щекой о пол.
— Пожалуйста… — сорвалось у неё, почти беззвучно. — Оставьте… оставьте меня…
Он замолчал на секунду, а потом наклонился совсем близко, так что его голос прозвучал прямо у её уха, тихо, почти ласково, от чего стало только хуже.
— Ты создала нам слишком много проблем. Так что… — он выдохнул, и в этом выдохе было что-то липкое, неприятное, — сначала мы с тобой немного… поиграем.
Её тело на секунду просто перестало двигаться.
— А потом убьём, — закончил он спокойно.
Она резко дёрнулась, пытаясь вырваться, инстинктивно, не думая, и в этот момент он попытался стянуть с неё броню, грубо, рвано, не заботясь ни о застёжках, ни о том, как она держится.
— Не сопротивляйся, — прорычал он. — Живо хвост задрала, сука.
Слова врезались в сознание тупой, тяжёлой болью. Резко повернув голову, она вцепилась своими маленькими клыками в его копыто. Сжав челюсть до вкуса крови. Он взвыл, а новый удар в лицо, пришёл почти мгновенно. Голова откинулась назад, мир на секунду потемнел, и она почувствовала, как из носа и рта хлынула тёплая, липкая кровь, заполняя дыхание металлическим вкусом.
— Сама захотела по-плохому, — прорычал он, сжимая раненое копыто.
Она лежала, почти не двигаясь, голова гудела, тело не слушалось, мысли путались. И в какой-то момент внутри что-то оборвалось.
Если так…
Если иначе нельзя…
Он уже навалился сверху, с мерзким запахом и рваным дыханием, которое обжигало её ухо, и грубое движение, которым он задрал ей хвост, было настолько резким и лишённым всякой осторожности, что тело Фларри дернулось само по себе, выгнувшись в инстинктивной попытке уйти, но сил уже не хватало, и она лишь слабо упёрлась копытами в пол, скользя по грязной поверхности, чувствуя под собой собственные перья, липкие, холодные, прилипшие к коже, и чужие копыта, впивающиеся в бёдра, удерживая её в неудобной, унизительной позе, из которой невозможно было вырваться.
— Будет больно, — сказал он почти спокойно, будто предупреждал о чём-то обыденном.
Она зажмурилась, стиснув зубы до боли. Но чейнджлинг замер. Его хватка ослабла на долю секунды, потому что под копытами вдруг стало не тело, а что-то другое, скользкое, ускользающее, не поддающееся давлению, и он резко отдёрнул одну из передних ног, уставившись вниз.
— Что за… — выдохнул он, и в голосе впервые прорезалось настоящее непонимание.
Фларри не видела его лица, но чувствовала, как его вес меняется, как он пытается удержать равновесие, потому что опора под ним исчезала, и в этот момент тёмная магия, до этого лишь тихо пульсировавшая где-то глубоко, вспыхнула, вырвавшись наружу резкими, болезненными импульсами, проходящими через всё её существо, от которых тело, уже наполовину потерявшее форму, содрогнулось, словно не выдерживая собственного существования.
Фиолетовые вспышки пронзили пространство, короткие, резкие, как разряды, отражаясь в стенах, в полу, в глазах нападавшего, и он отшатнулся, окончательно отпуская её, не понимая, что именно держал секунду назад.
И в этот же момент воздух в комнате сжался. Не звук, не свет, а именно ощущение давления, будто пространство на секунду стало слишком плотным, и затем оно разорвалось, выпуская в помещение тень. Сомбра возник как сгусток этой самой тени, которая, словно выдохнув, обрела форму, плотность, контуры, и прежде чем кто-либо успел отреагировать, он уже был в движении. Карауливший у двери чейнджлинг даже не успел обернуться полностью. Меч прошёл через него резко, с сухим, почти металлическим звуком, будто разрезал не плоть, а что-то более жёсткое, и тело дернулось, обрываясь в середине движения, прежде чем начать оседать, теряя форму, распадаясь на неровные, неестественные части.
Второй, тот что был рядом с Фларри, на мгновение отвлёкся, повернув голову на звук, и именно этой доли секунды оказалось достаточно, чтобы ситуация перевернулась. Нож выпал из его копыта, звякнув о пол. Фларри не думала. Она даже не понимала, что делает. Просто движение, почти рефлекторное, и её копыто, всё ещё частично неощутимое, но уже возвращающее форму, схватило рукоять, холодную, скользкую, и в следующее мгновение она уже тянула его на себя, вкладывая в этот рывок всё, что у неё осталось.
Удар получился неровным, неумелым, но точным. Прямо туда, куда он сам угрожал её пырнуть. Лезвие вошло с сопротивлением, плотным, вязким, и этот контакт был настолько реальным, настолько ощутимым, что на секунду её сознание словно застряло в этом моменте, фиксируя каждую деталь — как нож проходит сквозь плоть, как поддаётся ткань, как нога дрожит от усилия.
Он взвыл, и рванулся вперёд, хватая её, прижимая обратно к полу, и его лицо оказалось слишком близко, искажённое, с оскаленными клыками, слюна тянулась тонкими нитями, падая ей на щёку, на шею, смешиваясь с кровью и грязью.
Она не смогла бы вырваться, не в этот раз. Но магия сработала раньше, и тёмный огонь вспыхнул прямо на нём, словно изнутри, проходя сквозь его тело, как волна, и он закричал снова, выгибаясь, теряя контроль над собственными движениями. Пламя было не ярким, не ослепительным, а густым, вязким, почти материальным, и оно обволакивало его, заставляя дергаться, биться в агонии, не понимая, что происходит, не находя опоры.
И в этот момент Сомбра оказался рядом, меч вошёл сверху вниз. Слишком быстро, слишком грязно. Чужое тело распалось прямо над ней, и она не успела даже отшатнуться, когда тёплая, вязкая жидкость брызнула вниз, на её грудь, на шею, на лицо, и вместе с ней посыпались куски, обрывки, то, что ещё секунду назад было живым существом.
Она закричала. Резко, срывая голос, не контролируя звук, который вырвался из неё, и этот крик перешёл в рыдание, мгновенно, без перехода. Единорог отбросил остатки в сторону, будто это было что-то незначительное, и наклонился к ней, перехватывая её под плечи, поднимая с пола, и его прикосновение было неожиданно твёрдым, реальным, удерживающим, в отличие от всего остального, что происходило вокруг.
— Вставай, — сказал он коротко, но без прежней резкости, и когда она попыталась опереться на него, её ноги подогнулись, не выдержав, и она буквально повисла на нём, дрожа всем телом.
— Короткая причёска тебе всегда шла больше, — добавил он почти автоматически, с той же сухой интонацией.
Она уткнулась ему в грудь, не удержавшись, вцепившись копытами, как в единственную опору, которая не исчезала, и её тело начало трясти, судорожно, неконтролируемо, и слова, которые она пыталась произнести, путались, ломались, не складывались в речь.
— Они… — всхлип. — Они хотели…
Голос сорвался, она не смогла договорить.
Единорог замер на секунду, явно не зная, что делать, и только потом, с усилием, как будто это было для него непривычно, неловко, он чуть сильнее прижал её к себе, не давая ей снова рухнуть на пол.
— Тише, — сказал он неуверенно.
Она не сразу отреагировала. Тело продолжало трясти, дыхание сбивалось, и лишь спустя несколько долгих секунд, которые тянулись слишком медленно, её движения начали затихать, переходя из резких конвульсий в редкие, судорожные вздрагивания.
Он не отталкивал её.
Просто стоял, удерживая, пока она постепенно приходила в себя, хотя и сам, не до конца понимал, как именно должен вести себя в этот момент. В конце концов, он не отпустил её, даже когда дрожь в её теле начала сходить на нет и судорожные всхлипы сменились тяжёлым, прерывистым дыханием, потому что понимал — если дать ей сейчас опору, если позволить этому состоянию закрепиться как спасению, она снова уйдёт в себя, спрячется, и тогда всё, что произошло, станет для неё не уроком, а просто ещё одной травмой, бесполезной, не переработанной, и потому, когда она попыталась отстраниться, чуть отступить, он лишь крепче сжал её плечо, удерживая на месте, и голос его, когда он заговорил, был уже не резким, а сухим, почти деловым.
— Кажется, — произнёс он, не повышая тона, — теперь ты готова сотрудничать со мной, не так ли?
Она не ответила, только выдохнула что-то неразборчивое, почти стон, в котором смешались остатки страха, боли и истощения, и попыталась отвернуться, отвести взгляд от того, что лежало на полу, от распластанного, изломанного тела, от пятен, которые уже начали впитываться в древесину, от запаха, который невозможно было игнорировать, но он резко перехватил её за подбородок и, не церемонясь, развернул обратно.
— Хватит, — коротко сказал он, и в этом слове не было злобы, только раздражение от её попытки закрыться.
Он толкнул её вперёд, и она споткнулась, почти упала, но он не дал ей рухнуть, удержав и в следующий момент буквально ткнув лицом ближе к полу, к тому, что осталось от тех, кто ещё минуту назад был жив.
— Смотри, — сказал он, и голос стал жёстче. — Смотри внимательно.
Она зажмурилась, но он сжал сильнее, не позволяя отвернуться.
— Вот цена власти, — продолжил он ровно, словно объяснял что-то очевидное. — Вот цена порядка.
Он чуть наклонился ближе, почти над самым её ухом, и она почувствовала, как его дыхание касается её кожи.
— Вот бремя, которое тебя ждёт, — добавил он тише, но от этого слова только глубже врезались в сознание.
Она не хотела смотреть, но глаза предательски открылись сами, и взгляд зацепился за детали, за которые цепляться не следовало, за неровные края, за тёмные пятна, за форму, которая уже перестала быть формой тела, и желудок сжался так резко, что её снова затрясло, но на этот раз уже от попытки не вывернуться прямо здесь.
— Власть строится на трупах, — продолжал он без пауз, не давая ей ни секунды, чтобы отвести взгляд или собраться. — Сотнях, тысячах трупов.
Он слегка толкнул её ещё ближе, и она захрипела, чувствуя, как дыхание сбивается.
— На сломанных жизнях, на судьбах, которые никто не будет оплакивать. На боли, и на крови.
Она попыталась вырваться, дернулась, но силы не было, и движение получилось жалким, почти незаметным, и он даже не стал её останавливать — просто удержал на месте, позволяя ей почувствовать собственную беспомощность.
— Нет слишком высокой цены, когда речь идёт о выживании.
Он выпрямился, но не отпустил её, удерживая рядом.
— И о победе, — добавил он. — Поэтому, — он медленно провёл взглядом по комнате, словно оценивая результат, — я стал тем, кем стал.
Она снова всхлипнула, тихо, почти неслышно.
— Новый порядок, — продолжил он, и в этих словах впервые за всё время прозвучало что-то похожее на убеждённость, почти фанатичную, — правильный порядок, в котором такого не будет…
Он на секунду замолчал, будто давая вес следующей фразе.
— Требует жертв.
Он снова посмотрел на неё, уже прямо, не через отражения и не через кровь на полу.
— Колоссальных жертв.
Она дрожала, но теперь уже не от страха, а от перегрузки, словно что-то внутри. Какой-то маленький моторчик, вдруг резко ускорился, разгоняя странное тепло по её хлипкому телу.
— Твоя кровь, — произнёс он, будто читая это состояние, — уже бурлит и меняется.
Он чуть ослабил хватку, позволяя ей выпрямиться, но не отойти.
— Твоя сила велика, — добавил он, и в голосе мелькнуло нечто иное, не просто оценка, а интерес, почти жадный. — И когда я заточу тебя, — продолжил он, — как клинок… Когда научу тебя использовать это, — он кивнул на тёмные кристаллы, проросшие по стенам и полу, — не как вспышку, и не как детскую истерику, а как инструмент…
Она сглотнула, но не отвела глаз.
— Когда ты станешь тем, кем должна быть, — сказал он уже тише, — не для себя, не для своих страхов... а для Империи, когда мы победим, ты поймёшь.
Она мотнула головой, почти отчаянно.
— Нет… — выдохнула она.
Он не отреагировал на отрицание, словно не считал его значимым.
— Ты поймёшь каждое моё решение, — продолжил он, — так же ясно, как я сам. Потому что мы…
Он остановился на долю секунды, словно подбирая формулировку, но затем сказал прямо:
— Не более чем две грани одного клинка.
Её губы дрогнули.
— Что… — она попыталась что-то сказать, но голос снова сорвался.
— Который служит Империи, — закончил он.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, давящая.
— Мы одинаковы, — добавил он уже почти спокойно. — В своём долге... теперь же, и в своём проклятии...
Она не выдержала. Рыдание снова прорезалось из её нутра.
— Пожалуйста… пожалуйста, отпусти…
Он посмотрел на неё сверху вниз, и выражение его лица на секунду стало нечитаемым, будто он колебался, но затем он снова протянул копыто, уже не грубо, а жёстко, но без лишнего давления, и приподнял её голову.
— Открой глаза, Фларри. Увидь то, что вижу я. Почувствуй то, что чувствую я... и пойдём повоем на луну.