# Неприятное развитие событий

MLPMihail

Ольфактография казалась такой блестящей идеей, способной изменить мир. Камера с носом, которая делает ольфактограммы. Небольшой безобидный научный эксперимент, чтобы скоротать день. Все было хорошо, просто отлично, пока не произошло неприятное событие. После этого все стало явно не так хорошо.

Винил Скрэтч. Диск-жокей. Музыкант. Волшебник. Уважаемый звукорежиссер.

Общественная угроза.

Сумак Эппл. Мастеровой. Любопытный жеребенок. Ученик. Соучастник. Сообщник.

Соучастник преступления.

История из Видверс.

[Изображение: https://cdn.everypony.ru/storage/02/26/12/2026/04/03/fbda212c7e.png]

Редактор: Randy1974

Все рассказы из вселенной Видверс

## Тонкая грань между гениальностью и безумием

* * *

— Мастер… это плохо, что иногда мне хочется захватить мир?

Быстро повернув голову, Винил Скрэтч на мгновение задумалась над довольно откровенным вопросом своего ученика. В последнее время ей задавали много вопросов на самые разные темы, но большинство из них касались морали. Будучи мастером Сумака Эппла, его наставницей, она считала своим долгом сформировать его моральные устои так, чтобы они приносили пользу обществу.

— Это совершенно нормально, — сказала она ученику спокойным, хладнокровным и сдержанным голосом. — Мы же единороги. Я бы больше беспокоилась, если бы ты не хотел захватить мир. Это было бы неестественно. Не хочешь поделиться своим планом по мировому господству?

Винил с улыбкой наблюдала, как выражение лица Сумака менялось десятки раз, пока он, без сомнения, пытался понять, шутит она или нет. В свои восемь лет он был гораздо более выразительным и красноречивым, чем большинство взрослых. Конечно, она имела к этому непосредственное отношение, так как красноречивый ученик говорил о ней как об единороге. Она гордилась этой работой, так же как гордилась всем остальным, что делала.

— Нет настоящего плана. По крайней мере, пока. — Жеребенок отвернулся, но не смотрел ни на что конкретно.

Винил оглядела свою мастерскую, переходя взглядом от одного недоделанного проекта к другому. В углу гудел электрический вентилятор, развевая по полу опилки и металлическую стружку. На мгновение она засмотрелась на частично законченный фонограф собственной конструкции, который воспроизводил обе стороны пластинки одновременно, создавая невероятный стереозвук. Это было изобретение, которое, без сомнения, изменило бы мир, но работать над ним было довольно скучно.

Октавия уехала на съезд лепидоптерологов, а Альто отправился с отцом заниматься тем, чем они обычно занимались, так что Винил могла делать практически все, что ей хотелось. Без последствий. Все ответственные взрослые были в другом месте, а это означало, что она могла делать все, что ей заблагорассудится. Но что делать? Сумак был тихим, почти слишком тихим, и она подозревала, что его что-то беспокоит. Что касается нее самой, то она чувствовала, как скука овладевает ею.

— Эй, Винил...

— Да, Сумак?

— Эта камера... это новое изобретение. Камера, которая снимает анимированные картинки.

— А что с ней, Сумак? — Винил наклонила уши вперед, чтобы лучше слышать своего ученика через шум вентилятора. — Ты хочешь такую?

— Нет, — сразу ответил жеребенок, качая головой. — Винил... это должно было быть нашим. Мы должны были это сделать. Я даже немного злюсь из-за этого. Эта камера, я имею в виду, теперь это кажется таким очевидным. Эта идея должна была быть нашей.

Вздохнув и пожав плечами, Винил перекинула одну переднюю ногу через холку Сумака:

— Иногда такое случается. Забудь об этом. Не расстраивайся.

— Я и не собирался расстраиваться. — Сумак поправил очки, поднял голову и посмотрел Винил прямо в глаза. Или хотел посмотреть, но ее затемненные очки и его затемненные очки отражали зеркальные изображения друг друга. — Нам нужно изобрести свою камеру, чтобы исправить эту ошибку.

— Что ты имеешь в виду, Сумак? — Заинтригованная, она задалась вопросом, что же задумал ее ученик. Некоторые из его идей были блестящими, другие — не очень.

— Камеру, которая фиксирует запахи.

— Повтори? — Винил наклонила голову вбок, а ее уши расположились над глазами.

— Фотографии, которые пахнут. Например, если ты сфотографировал цветок, то, понюхав фотографию, ты сможешь почувствовать его запах. Если мы это не изобретем, то кто-то другой это сделает. Кто-то другой изобрел анимированные картинки, поэтому мы должны быть теми, кто изобретет это.

Потянувшись вверх, она потеребила подбородок копытом, прислонившись к своему ученику. Одна идея вызвала другую, а затем еще одну, и в следующий момент она уже думала о фонографах, которые производили бы запахи, сопровождающие музыку. Какую практическую цель это могло бы иметь? Она не имела ни малейшего представления, но это нужно было сделать.

Ради науки.

— У нас есть название? — осмелилась спросить она.

— Ольфактография, — быстро ответил ее ученик. — Ольфактограф.

— На самом деле, это тот же принцип, что и в анимированных фотографиях. Простая иллюзорная матрица, но вместо того, чтобы фиксировать и запоминать фотоны в различных положениях, она фиксирует частицы, которые пахнут, а затем воспроизводит их. У меня есть представление о том, как это должно работать, но для меня это слишком сложно, чтобы сделать это самостоятельно.

— Хм, — промычала Винил, все еще потирая подбородок. Это была идея сложной простоты. Простой сложности. Иллюзорные заклинания воспроизведения были ее коньком, потому что именно так она заставляла работать свой голос. Чем больше она об этом думала, тем более разумным это становилось. Это будет легко. Если они начнут сейчас, то к концу дня у них будет рабочий прототип.

Привязать запах к матрице было бы гораздо проще, чем создать контролируемую какофонию, которая давала ей голос. Это было невероятно сложно, и даже сейчас, спустя столько времени, она все еще вносила коррективы. Но идея Сумака казалась до смешного простой. Настолько простой, что Винил удивилась, почему никто раньше этого не сделал.

— Сумак, принеси наши научные очки! Мы будем заниматься наукой!

* * *

Внутренности камеры были разбросаны по рабочему столу. Лампа освещала их и отбрасывала искаженные тени на поцарапанную деревянную поверхность. Серебряные капли припоя, застрявшие в трещинах дерева, блестели в резком, слишком ярком свете, свидетельствуя о многочисленных проектах Винил. Пока она разбирала одну из своих многочисленных камер, Сумак усердно работал над созданием крошечного воздушного мешка, который помогал бы всасывать запахи, чтобы их можно было запечатлеть.

Хотя это была вполне приемлемая идея, Винил надеялась, что она сможет наполнить свою матрицу заклинаний способностью собирать образцы, что позволило бы ей собирать образцы различных ароматов в окрестностях при использовании ольфактографа. Сладкий аромат горных лугов сопровождал бы приятный вид полевых цветов. Октавии понравилась бы эта идея, в этом Винил была уверена, и это полностью изменило бы их экспедиции по охоте на бабочек.

Чтобы активировать матрицу, ей нужно было бы прикрепить тауматоническую начинку к какому-то спусковому механизму, вероятно, к вспышке. Получившийся в результате поток магии активировал бы матрицу и наделил ее силой, и, если все пошло бы по плану, она проанализировала бы воздух в окружающей области. Но запахи иногда бывают слабыми, поэтому Винил уже думала о том, как усилить аромат — сконцентрировать саму суть запаха. Слабого аромата, простого намека на полевые цветы, было бы недостаточно. Ольфактограф должен был бы перенести в прекрасные, залитые солнцем луга, полные резвящихся бабочек.

— Что происходит, когда кобылы любят друг друга?

Этот вопрос, заданный неожиданно, заставил Винил задуматься.

— Как это работает, я имею в виду? Я знаю, как это работает обычно. Я знаю, как рождаются жеребята. Мне это кажется чем-то вроде механической проблемы. Язычок надежно входит в паз, и соединение достигается. Но как соединяются и фиксируются два паза? Для жеребцов это имеет некоторый смысл, у нас есть язычок и паз... вроде того. Думаю. Думать об этом действительно странно, и я чувствую себя сейчас немного некомфортно. Когда два паза соединяются, это похоже на то, как вдавливать копыто в грязь и сгибать его, пока оно не начнет издавать звуки, похожие на пуканье? Принцип присоски?

Ошеломленная, Винил Скрэтч положила отвертку на верстак.

— Сумак, что тебя на это натолкнуло? — спросила она, опасаясь любого ответа.

— Ты сказала, что я могу поговорить с тобой о чем угодно, — ответил он, его голос был писклявым и более чем немного испуганным.

Она вдохнула, ее щеки выпучились, морда сморщилась, и она выпустила все медленным выдохом. Она сделала еще один глубокий вдох, и на этот раз, вместо того, чтобы выпустить все медленным, успокаивающим выдохом, она сказала:

— Да, ты можешь поговорить со мной о чем угодно. Даже об этом. Я просто не ожидала этого, вот и все. — Она снова взяла отвертку, повернула ее один раз, а затем, не зная, что с ней делать в данный момент, снова положила ее. — Ты просто хочешь знать, как все работает, да?

Он кивнул.

— Это хорошо, — сказала она ему, пытаясь восстановить его хорошее настроение. — Слишком многие пони никогда не задают вопросов. Никогда не стесняйся задавать вопросы, Сумак. Внутренняя часть очков Винил стала настолько влажной, что запотела, и она подумала о том, чтобы снять их. Мысли об Октавии нисколько не помогали, как и мысли о трении предметов друг о друга.

— Сумак, это вопрос трения, — сказала она наконец, стараясь сделать это как можно более научным для пони.

— Трения? — спросил он.

— Да. Трения. Как когда ты почесываешь спину некоторое время и тебе становится приятно. Если почесать или потереть что-нибудь достаточно долго, становится приятно. У нас, кобыл, есть горячие, потные, зудящие места, и приятно, когда их почесывают. Мы работаем, чтобы почесать друг другу зудящие места. Это как почесывание спины, но с промежностью.

— Поэтому тебя зовут Винил Скрэтч[1]?

Время остановилось, и Винил стояла, ошеломленная, облизывая губы, но не в силах ответить. Проницательное замечание Сумака лишило ее дара речи. Как ни старалась, она не могла собрать магию, питавшую ее голос. Однако она улыбнулась, широкой глупой улыбкой, растянувшейся почти от уха до уха, и поняла, что позже ей придется рассказать об этом Октавии.

Однажды Сумак вырастет и станет легендарным юмористом, и она будет иметь в этом свою долю заслуги. Когда прилив гордости накрыл ее, другие эмоции поднялись на приходящих волнах. Все еще ошеломленная, она размышляла об уникальных отношениях между мастером и учеником. Никогда в жизни она не чувствовала себя более волшебной, более совершенной.

Она посмотрела на детали камеры, разбросанные по верстаку, и снова обрела голос:

— Никогда не переставай задавать вопросы, Сумак. Никогда не переставай быть собой. Другие пони будут говорить тебе, что нужно повзрослеть. Стать зрелым. Они будут говорить тебе заткнуться и перестать задавать глупые вопросы. Не слушай их. Миру нужен ум. В мире не хватает ума, Сумак. Слишком много тупиц, которые все портят.

На лице Сумака появилась растерянная улыбка.

— Внимание, Сумак. Я покажу тебе, как установить микрокристаллический имплантат и подключить его к электронному устройству. В данном случае — к камере. Мы подключим его к механизму активации вспышки, чтобы магия срабатывала при срабатывании вспышки. Как только это будет сделано, мы попробуем закрепить там заклинание. Готов?

— Готов, — ответил он.

— Хорошо. Теперь будь внимателен!

* * *

Винил была поражена тем, как хорошо Сумак освоил программирование. Хотя из-за своего возраста он не мог накладывать более сложные заклинания, он все же понимал концепцию, логику последовательности магии. Все должно было быть логичным, упорядоченным и выполненным точно по инструкции, иначе проект провалился бы. Хотя это можно было считать чарами в самом прямом смысле этого слова, Винил предпочитала считать это просто программированием — созданной последовательностью инструкций и действий для выполнения простой цели или задачи.

В современную эпоху программирование стало очень совершенным, и микрокристаллические контроллеры можно найти почти во всем. Например, в тостерах, которые гарантируют, что ваш тост будет идеально поджарен, независимо от настроек, которые вы используете. Всего лишь крошечный кусочек кристалла с магическими свойствами был необходим, чтобы наделить обычные бытовые приборы и электронику способностями, изменяя их способами, ограниченными только воображением.

В прошлом это называли зачарованием и использовали для создания артефактов.

Но это... Винил не считала, что ее камера заслуживает названия — артефакт. Отсюда и использование слова — программирование. Это была не волшебная революция, захватившая мир, а простое магическое усовершенствование, сделанное мастерами и городскими волшебниками. Пони, такие как она сама и Сумак.

— Сработало? — спросил Сумак, бросая сомнивающийся взгляд на собранную камеру.

— Есть только один способ узнать, — ответила Винил своему ученику. — Но сначала я должна сходить в туалет. Не взрывай мою мастерскую. Ты же знаешь. Как в тот раз, когда ты...

— Это был несчастный случай! — воскликнул он. — Это был несчастный случай! Пеббл отвлекла меня, дунув мне в ухо! Это не моя вина! К тому же, это не было настоящим взрывом. Не совсем. Это было скорее внезапное и неожиданное возгорание. Послушай, вопрос о взрыве спорный!

Сжав губы, она покачала головой из стороны в сторону. Ее ученик должен был научиться работать, не отвлекаясь. Работать, несмотря на отвлекающие факторы, и не отвлекаться. Чтобы все не взорвалось. Пока она стояла, качая головой из стороны в сторону, уши Сумака опустились, потом опустились еще ниже, и так продолжалось, пока они не повисли безжизненно у основания висков. Она ненавидела видеть его таким, но он должен был научиться.

— Я сейчас вернусь, — сказала она своему угрюмому ученику. — Сегодня будет великолепный день!

* * *

Когда она вернулась, то застала Сумака, размахивающего фотографией в воздухе. Ольфактограф. Это название было немного неудобным, но она была уверена, что оно приживется. Так что маленький проказник уже сфотографировал что-то и теперь ждал, пока снимок проявится. Как всегда настороженная, она задалась вопросом, в какую шалость он вляпался, но, судя по тому, что он напевал себе под нос, чтобы создать ауру невинности, он, без сомнения, сделал что-то действительно ужасное.

— Хорошо, Сумак. Давай подведем итоги нашей работы. Что мы сделали?

— Мы создали матрицу заклинаний, — ответил он, все еще размахивая над головой непроявленной ольфактографией. — Была установлена простая директива. Найти и классифицировать обонятельные элементы в ближайшей области, а затем усилить их, чтобы их было легко идентифицировать. Различные молекулы, ответственные за обонятельную стимуляцию, можно нанести на ольфактограф, чтобы создать иллюзию аромата.

— Ну, это неплохо. В следующий раз больше научного жаргона. Пони ожидают от нас большего, а это было почти скучно. Мы никогда не бываем скучными.

— Запахи делятся на семь основных групп… — продолжил жеребенок. — И благодаря этому мы смогли значительно упростить нашу матрицу...

— Да, Сумак, не нужно скучать. Я просто хотела убедиться, что ты понимаешь, как и почему это работает. А ты понимаешь. Так что же ты сфотографировал? Дай посмотреть.

Потянувшись мысленно, она выхватила ольфактограф у своего ученика и посмотрела. Снимок еще не был полностью проявлен, но призрачное изображение показало, что Сумак сфотографировала пустоту. Она прищурилась, посмотрела на него, а затем опустила ольфактограф, чтобы посмотреть на хихикающего жеребенка.

— Здесь ничего нет, — сказала она.

— Напротив, мастер. Запахи в основном невидимы. Я запечатлел что-то на пленке. По крайней мере, я так думаю. Думаю, просто нужно время, чтобы это проявилось.

Когда Винил стояла там, махая ольфактографом в нескольких сантиметрах от ее лица, она заметила что-то. Сначала запах был слабым, почти незаметным, но затем стал усиливаться с пугающей интенсивностью. За считанные секунды он превратился из незаметного в слезоточивый, и запах тухлых яиц атаковал ее обонятельные рецепторы с такой яростью, что она почувствовала, как ее мозг затуманился.

— ФУ! СУМАК! — Она перестала махать ольфактографом, чтобы помочь ему раскрыться, так как теперь это было невыносимо для ее дальнейшего существования. Он взял самую суть зловония и усилил ее в разы. — Ты ужасная маленькая угроза, ты сфотографировал пердеж! Как ты мог!

— Ольфактографировал, — ответил жеребенок, имея наглость поправить своего хозяина. — Вы сказали мне, что во имя науки я не могу поступать неправильно...

— Я солгала, ладно? — Она отбросила ольфактограф, и он приземлился на верстак. — Угх, ооо, бларх! Нам, наверное, нужно подумать над усилением запахов! Это слишком! Блех! Я чувствую его вкус! Он в моем рту! В моем рту!

Кашляя, Винил задыхалась и хрипела, поднимая модифицированную камеру. Это нужно было исправить сейчас, пока это не стало проблемой, которая поставила бы ее и ее ученика в затруднительное положение. Она поскребла зубами по языку, пытаясь избавиться от гнилостного, отвратительного вкуса, но как ни старалась, он не уходил. Очень концентрированная эссенция задницы висела в воздухе, как нежеланный гость.

Именно для этого и проводились испытания устройства.

Но когда Винил осмотрела камеру, она заметила нечто весьма странное. Стоя на месте и скребя языком по зубам, она поняла, что магия исчезла. Матрица заклинания просто исчезла. Возможно, она просто выдохлась, и Винил не могла не почувствовать, так что это было к лучшему. Следующая версия будет лучше, более совершенной. Надеюсь, она будет производить ольфактографы, которые можно будет нюхать, а не пробовать на вкус.

— Вот, — сказала она, протягивая камеру Сумаку. — Ты можешь сказать мне, что не так? Потому что что-то не так. Ты чувствуешь, что это?

— Магия исчезла, — ответил жеребенок, взяв камеру у Винил. Он коснулся ее рогом, а затем замер на месте. — Мы перегрузили ее? Мы испортили матрицу? Наша программная логика дала сбой? Что пошло не так?

— Я не знаю, — Винил пожала плечами, а затем вздрогнула, почувствовав ужасный запах, который, как она боялась, будет преследовать ее до конца жизни. — Но это не неудача, мой ученик. Это скрытая возможность. Мы можем внести исправления. Улучшения.

— Да, мы не хотим, чтобы пони думали, что мы сумасшедшие.

— Мне нравится думать, что мы гении без обычных ограничений, — сказала она, переопределяя себя и своего ученика. — Нас не сдерживают традиционные опасения. У нас есть мужество, и мы отбросили осторожность...

— И здравомыслие, — добавил жеребенок.

— Это является предметом спора. — Винил вздохнула, смирившись с необходимостью проделать еще больше работы. — День только начался, а нам еще многое предстоит сделать. Приступим к работе, мой ученик. Посмотрим, сможем ли мы запустить вторую версию, а потом пойдем в поисках еды.

## Зловоние над Понивиллем

* * *

Хейсид Тёрнэп Трак остановился, чтобы вытереть пот со лба. Тянуть мусорную тележку было нелегкой задачей, но платили за это хорошо. Лучше, чем зарплата, было то, что он мог забрать тележку домой, чтобы его жена и жеребята могли перебрать ее в поисках ценных вещей, которые другие пони выбрасывали. Пони так поступали, выбрасывали вещи, и он был не настолько горд, чтобы не забрать эти сокровища себе.

Он вез довольно большой груз и остановился на минутку отдохнуть возле моста, чтобы послушать шум журчащего ручья. Как ручей может журчать? Он не был уверен. Как ни старался, он не мог понять, что он говорит. И слава тем пегасам, ветер дул с юга, что позволяло ему оставаться с наветренной стороны от вонючего запаха, от которого скручивались волосы в носу.

— Интересно, что же кузина Эпплджек собирается выбросить, — сказал он себе, поскольку поблизости не было никого.

Он снова вытер пот с лица, и на этот раз оставил след черной грязи.

— Роллер-дерби приезжает в Понивилль. Я бы с удовольствием посмотрел, как Крутые Бампкины разберутся с этими плохими парнями. — Пони с оскаленными зубами фыркнул, махнул хвостом, чтобы отогнать мух, а затем облизнул зубы, чтобы удалить с них пыль и грязь. — Мне предстоит долгий путь. Уф!

В зубах почувствовалось странное покалывание, и Хейсид остановился. Иногда такое случалось: его зубы начинали покалывать прямо перед нападением монстра. Напрягши уши, он замер, напрягая все свои чувства, чтобы обнаружить опасность. Он посмотрел налево, потом направо, снова налево, еще раз направо, и, не увидев ничего, пожал плечами, отчего зазвенела его сбруя.

Может, у него просто зубы покалывали.

Ветер изменился, а может, и нет. Но что-то было не так, и он почувствовал странное щекотание в носу. Когда он понюхал, он сразу же пожалел об этом, потому что вонь мусора позади него могла сбить с ног даже стервятника. Как будто мусор испортился, прогорк. Что-то в мусорном вагоне стало еще хуже.

—  Ну и дела! Этот берег — настоящий адский смрад, точно! Мисс Рэрити, наверное, снова выбросила еду Свити Белль! Фу! — Со слезящимися глазами и покалыванием в зубах Хейсид задвигал копытами, потому что было слишком вонюче, чтобы стоять на одном месте.

— Должен быть закон, — пробормотал он, ступая копытами по дороге. — Должен быть закон о кулинарии Свити Белль!

* * *

Позже, внутри Бутика Карусель…

* * *

Ноздри Рэрити сморщились самым сдержанным образом, насколько это было возможно для пони. Она любила свою сестру, но неожиданные визиты Свити, или, в данном случае, ее неожиданный завтрак,  оставляли желать лучшего. Прошлой ночью Свити Белль появилась незадолго после полуночи, довольно пьяная, и устроила настоящий переполох, войдя в дом.

Конечно, бедную Свити нельзя было винить; ее аспирантура давалась ей довольно тяжело, и поэтому Рэрити очень старалась проявить сочувствие в такие моменты, как этот, когда она стояла на кухне и пыталась придумать, что делать с запахом. Открыть окна было нельзя, так как соседи бы узнали. Конечно, соседи, вероятно, уже знали, так как было сомнительно, что окна и стены могли сдержать этот зловонный запах.

После того, как Свити Белль испортила завтрак, она, страдая от похмелья, вернулась в постель.

Наклонив голову вверх, Рэрити впервые заметила, что к потолку что-то прилипло. Что-то черное. Был ли это тост, превратившийся в уголь? Судя по уликам, таким как яичные скорлупы на плите, она подозревала, что загадочная вещь, прилипшая к потолку, была еще одной попыткой приготовить изысканный тост. Сколько раз она говорила Свити, что его нельзя жарить в сиропе?

Достав флакон духов, она осторожно попробовала немного распылить. Что от этого может быть? Она понюхала и сразу же пожалела об этом. Ее охватило странное ощущение, и ее рог стал чувствовать себя необычно. Неужели кулинарные способности Свити были настолько плохи, что задействовали ее магические чувства? Это было действительно плохо. Это было просто ужасно. Духи каким-то образом сделали все еще хуже, и теперь ее кухня пахла тухлыми яйцами и горячим мусором, оставленным на солнце.

— Ох, — фыркнула она, пытаясь сохранить дамское самообладание, — …это отвратительно.

Она брызнула в кухню еще немного духов, но это не помогло избавиться от запаха. Как и раньше, это только ухудшило ситуацию, и с духами... что-то было не так с духами. Теперь они были слишком сильными, подавляющими. Они превратились из нежных и прекрасных в ужасный запах промышленных спиртов, нефтехимических паров и всего остального, что используется для производства духов. Она знала, что в духи добавляют какие-то ужасные вещества, но до сих пор они всегда пахли так приятно.

Ничего не поделаешь, придется открыть окна на кухне.

— О, это ужасно, — воскликнула она, когда первые слезы начали стекать по ее щекам, оставляя за собой клейкие полосы туши. — О, этот запах! Свити Белль наверняка закусывала выпивку маринованными яйцами. Почему пахнет мусором? Мусор вынесли только сегодня утром! Фу! Фу! ИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!

Прыгая на месте, Рэрити закричала, открывая окна.

* * *

Недалеко от Понивилля…

* * *

— Биг Мак… это… это Рэрити кричала?

— Агась.

— Может, сегодня не лучший день, чтобы ехать в Понивилль.

— Агась.

— Я возвращаюсь домой, Мак. Поработаю над забором, может быть. Пойдешь со мной?

— Агась.

* * *

Домик Флаттершай. Отделение неотложной помощи при весенней лихорадке...

* * *

— О, бедняжки.

Прикусив губу, Флаттершай посмотрела на своих пациентов и их большие, красные, опухшие носы. Клан скунсов был поражен весенней лихорадкой, и она, и только она, была их опекуном. Шмыгающие, сопливые, чихающие скунсы были ужасны, но кто-то должен был о них заботиться. Им нужны были успокаивающие мази и немного нежной заботы. Возможно, помогли бы несколько блюдец с лечебным травяным чаем.

Прищепка на носу почти не защищала ее, но не было медсестры более решительной, чем Флаттершай. Она ходила между кроватками, выстроенными аккуратными рядами, навострив уши, чтобы услышать каждый кашель, каждое чихание. Она боялась чиханий. Когда скунс чихал, у неё почти не оставалось времени, разве что на несколько вздохов, и затем наступала катастрофа. Когда скунсы чихали, происходили ужасные вещи.

Она должна была быть очень осторожной.

— Похоже, все мои помощники исчезли, — заметила она, осознав, насколько она одинока. Даже мыши сбежали, а ведь мыши были верными, постоянными спутниками. Она очень давно ни на одну из них не наступала, поэтому не могла понять, почему они бросили ее в час нужды.

Этот внезапный, неожиданный хруст под копытами был довольно тревожным и трудно игнорируемым.

Порыв ветра заставил деревья покачнуться, листья зашуршали, а лепестки цветов закружились в вихре. Флаттершай боялась пыльцы, но не смела заносить скунсов в дом. Этот ветер казался ей зловещим, хотя она не могла сказать, почему. Это был болезненный ветер, и ее нежное сердце болело, потому что у нее не было для него постели, места, где он мог бы поправиться. Когда ветер дергал ее гриву, хвост и перья, она чувствовала, что что-то не так.

И тогда, совершенно неожиданно, даже с прищепкой от Рэрити, она почувствовала, что что-то не так. Сначала появился запах тухлых яиц, за которым последовал зловонный аромат горячего компоста или, возможно, мусора, она не могла сказать наверняка. Был запах гари, но и другие зловония тоже, и как раз когда эта симфония запахов достигла кульминации, ее ноздри поразили отвратительные промышленные пары. Что-то вроде спиртовых растворителей, возможно, чистящих средств или больничных дезинфицирующих средств, а также что-то, очень похожее на нафту.

Это был ужасно вызывающий чихание запах, и вокруг себя Флаттершай слышала резкие вдохи, когда скунсы, за которыми она ухаживала, вдыхали ядовитые пары. Маленькие пушистые хвостики поднялись в ожидании того, что должно было произойти, и Флаттершай, окруженная со всех сторон своими пациентами, поняла, что нет смысла бороться с неизбежным. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она закрыла глаза и стояла непоколебимо, ожидая худшего.

— Апчхи!

Первый чих был самым страшным, потому что, как зевок, он распространился как лесной пожар. Появился зловонный запах, который с каждым чиханием становился все сильнее. С закрытыми глазами и стиснутыми зубами Флаттершай стояла непоколебимо посреди хаоса. Когда ужасный запах проник в ее ноздри, она задалась вопросом, что делает Дискорд, и пожалела, что его нет здесь, чтобы увидеть это. Это сделало бы его счастливым, а Дискорд заслуживал быть счастливым. Он нашел бы это увлекательным.

Даже когда разрушение окружало ее со всех сторон, Флаттершай считала, что звуки чихания были самым очаровательным, что она когда-либо слышала, но она не осмеливалась открыть глаза, чтобы посмотреть. Она почувствовала присутствие в ветре, что-то теплое, зловонное и отвратительное. Возможно, это была злая магия бури, пришедшая, чтобы натворить беду. Ветряной гремлин. Ситуация и без того была плохая, но стала еще хуже, однако, будучи тихой пони-пегаской, она крепко держалась за свое спокойствие.

Она напомнила себе, что и это, как газы, пройдет.

* * *

На лугу недалеко от Белохвостого леса...

* * *

Теплое, щедрое солнце принцессы Селестии приятно согревало ее живот, и Пинки Пай смотрела на облака над головой вместе со своей сестрой Мод, которая лежала рядом. Это был ленивый день, и Пинки было более чем достаточно просто лежать на траве и смотреть, как плывут облака. Мод согревала ее своим телом, и Пинки чувствовала себя в безопасности и немного сонливо.

— Это... чудесно, — без выражения сказала Мод.

— Да, действительно. Это идеальный весенний день.

— Никаких жеребят, — продолжила Мод невозмутимым тоном. — Никакого мужа. Никаких очаровательных мантикор, рыскающих по дому. Никакой необходимости гоняться за Слаем. Заметки? Забудь о них. Корректура моей лекции по геологии? Нет. Это... это чудесно.

— Трудно быть замужем, сестра моя? — спросила Пинки.

Не было немедленного ответа, только долгая почти полная тишина. Птицы щебетали, пели, наслаждаясь великолепной весной. Колокольчики на лугу звенели, когда их колыхал легкий ветерок. Пинки так и не могла понять, как растение может звенеть, но с магией возможно все.

— Часть меня все еще остается одиноким существом, — сказала Мод, произнося слова медленно и взвешенно. — Я никогда не хотела бы отказываться от того, что у меня есть, но иногда...

— Мод, ты хочешь, чтобы я осталась? — Пинки Пай почувствовала себя виноватой за свой внезапный всплеск эмоций, но ей нужно было узнать, не хочет ли сестра побыть в одиночестве. Похоже, что да.

— Нет, все в порядке. — Бесстрастный тон Мод был как всегда успокаивающим. — Я скучаю по Лаймстоун и Марбл.

— Я начинаю ненавидеть Лаймстоун...

— Пинки Пай, не говори так, — сказала Мод, как старшая сестра, что как-то проступало сквозь ее бесстрастные слова.

— Она всегда работает, Мод. Всегда. Всегда, всегда, всегда. У нее больше нет времени для меня. Мне больно.

— Прости, Пинки.

Перевернувшись на бок, Пинки перекинула одну переднюю ногу через туловище сестры и прислонила голову к левой передней ноге Мод. Пятна от травы ее не беспокоили, и она немного пошевелилась, пока не нашла удобное положение. Закрыв глаза, Пинки прижалась к сестре и замерла.

— Теперь я чувствую себя виноватой.

— Почему ты чувствуешь себя виноватой, Мод?

— Мне трудно найти время для тебя, — ответила она тихим голосом.

— Мы занимаемся семейными делами, — сказала Пинки, надеясь поднять сестре настроение.

— Но у нас больше нет сестринского времяпровождения, как раньше. — Мод вздохнула, тяжело и с трудом, словно прошла целая геологическая эпоха.

— Семейные хлопоты приносят удовлетворение. — Пинки глубоко вздохнула и вспомнила, как она и ее сестры были жеребятами. То были счастливые времена, счастливые времена, которые оборвались, потому что она уехала из дома. Хотя ее глаза были закрыты, она сжала их еще сильнее, потому что чувствовала вину.

Она их бросила.

— Когда все стало таким сложным? — спросила Пинки сестру, хотя и не ожидала достойного ответа.

— Мы не можем оставаться маленькими и беззаботными вечно, — ответила Мод.

Нахмурившись, она потерла щеку о грубый рукав сестринской блузы. В последнее время слишком многое напоминало ей о том, что она выросла и что жизнь стала гораздо менее интересной. По правде говоря, иногда вечеринки казались ей немного скучными, и Пинки понимала, что ей приходится все чаще прибегать к сумасшедшим, чрезмерным вещам, чтобы они оставались интересными.

Она не хотела, чтобы что-то менялось, но изменения все же произошли.

Все больше и больше она хотела найти смысл в своей жизни, но его не было. Она даже не знала, с чего начать поиски. Все остальные пони повзрослели и приняли взрослую жизнь, а она изо всех сил пыталась удержать ощущение вечного детства. Любовь всей ее жизни не казалась ей очень любящей, и она даже не могла вспомнить, когда они разговаривали в последний раз.

Возможно, прошел год или больше.

Все сложные мысли Пинки обрушились на нее беспорядочной кучей, когда она открыла глаза. Что-то... она почувствовала покалывание, когда ее Пинки-чувство заставило ее тело содрогнуться. Это было что-то новое, неизвестное, и она не имела понятия, что ее тело пыталось ей сказать. Бабочки в животе, толчки в ногах, покалывание в ягодицах... и страх.

Ошеломляющий страх.

— Мод...

— Да, Пинки?

— У нас проблемы, Мод!

— Что случилось, Пинки?

Подняв голову, она почувствовала, как это ощущение захлестнуло ее. Она не могла вспомнить ни одного случая, когда ее, чувство Пинки вело себя так, никогда. Она могла с полной ясностью вспомнить, когда вернулась Найтмер Мун. Когда Дискорд вырвался на свободу. У нее были яркие воспоминания о буйстве Тирека, но она не могла вспомнить, чтобы когда-либо чувствовала себя так.

Мод села, а затем встала. Ее блуза была помятый, покрытый травой и розовыми волосками. Пинки посмотрела на сестру и увидела, как Мод сжала челюсти. Что бы это ни было, Мод тоже это чувствовала. Пинки с трудом встала, но ее лучшая подруга-сестра помогла ей встать на ноги. Ее хвост жил своей жизнью и трясся так сильно, что из него выпадали вещи, такие как ее любимая мерная чашка, некоторые праздничные сувениры и ее самый любимый, самый лучший вибратор, Морковный-Колчан 4000.

Как неловко!

— Слушай, я купила один такой для Октавии на День Согревающего Очага...

— Мод, нет... мы не можем об этом говорить. Ни сейчас, ни когда-либо!

— Держись, Пинки. Это добром не кончится.

— Можешь не говорить “кончить” после того, как увидела мою морковку?

— Никогда не меняйся, дорогая сестра, никогда не меняйся. — Уперев ноги, Мод решительно встала на пути того, что приближалось.

Пинки Пай обхватила шею сестры передними ногами и держалась изо всех сил, не зная, что будет дальше. Слышался рев ветра, и что-то щекотало Пинки нос. Хотя она почувствовала лишь легкий запах, ей хотелось как-то спрятать лицо в шее, чтобы уберечься, потому что что-то пахло ужасно. Хуже, чем смена подгузников Паунда и Пампкина. Или подгузников Слая, когда у него были проблемы с животом.

Что-то ужасное пронеслось по лугу, помяв цветы и придавливая траву. У Пинки заслезились глаза, и, как бы она ни хотела этого избежать, она продолжала принюхиваться. Она просто не могла удержаться. Этот запах был неописуем, совершенно непохож на все, что она когда-либо чувствовала. Она вдыхала его, как будто была полна решимости уничтожить себя, и ее взбешенный разум пытался дать названия этим преступным, гнилостным запахам, атакующим ее ноздри.

Это было хуже, чем Рейнбоу Дэш, покрытая мусором, и с каждой секундой становилось все ощутимее. Это был горячий, влажный запах, который невозможно было описать, и его удушающая природа заставила все локоны в ее гриве улететь куда-то подальше, в далекую страну, где не было зловония. Слезы текли по ее щекам, глаза слезились, а слюнные железы заливали странные мясистые места прямо под языком.

По мере того как неопределимый запах усиливался, Пинки Пай чувствовала себя все менее розовой.

— Останови это! — кричала она, отчаянно цепляясь за шею сестры.

Но зловоние не имело границ и не прекращалось. Что-то в нем смутно напоминало Пинки Пай кулинарные изыски Свити Белль, но это было единственное, что она могла различить. Как будто Свити приготовила суфле из скунса — soufflé au moufette. Пинки Пай поняла, что на ее плечи ложится ответственность за долгожданный разговор со Свити Белль о ее кулинарных талантах.

Слезы текли по лицу Мод, и Пинки почувствовала, как колени сестры задрожали. Насколько сильно должно было пахнуть, чтобы так повлиять на сестру? Мод теперь шмыгала носом и стискивала зубы. Пинки держалась, решив пережить эту вонючую бурю, но она не была уверена, сколько еще сможет это выдержать.

И тогда, так же внезапно, как и началось, все закончилось. Или это, или ее “пики-нюхалка” потеряла обоняние. Она понюхала, и ничего не почувствовала. Вокруг нее были увядшие цветы, помятая трава и ошеломленные бабочки, лежащие на земле, беспомощные. Пинки моргнула и огляделась, пока по ее щекам продолжали течь слезы.

— Это закончилось? — спросила она.

— Это никогда не закончится, — ответила ее сестра, у которой подкашивались ноги.

— Мод... мы должны сказать Твайлайт, что в Понивилле завелось злое зловоние.

## Прогресс — за свою цену

* * *

Пинцетом Винил Скрэтч подняла крошечный кристалл и поднесла его прямо к носу своего ученика. Естественно, Сумак уставился на него с немалой долей гиковского восторга, и она увидела, как в его зелёных стеклянных линзах отражаются радужные оттенки кристалла. Она полностью завладела его вниманием. Он был её усердным учеником. Ей доверили его образование, его шлифовку и его развитие как пони. Это была её священная обязанность — превратить весь мир в класс и привить своему ученику любовь к знаниям.

— Что это, Сумак?

— Э-э… по форме он кубический, так что я бы сказал — висмут.

— Очень хорошо. — Она отложила радужно переливающийся висмут, а затем пинцетом подняла другой кристалл, размером с рисовое зёрнышко. — А это?

— Синтетический кристалл. Это легко. Мы их выращиваем.

Она кивнула, сжав губы. Крошечный осколок кристалла слабо отражал свет из-за близости её магии, державшей длинные щипцы. Лицо её немного расслабилось, когда она поднесла кристалл вплотную к носу Сумака, а левую переднюю ногу опёрла о грубое дерево верстака.

— Вот это… вот именно это — самая важная вещь в мире, Сумак.

— Это?

— Не умничай. — Как по волшебству, из ниоткуда появилась широкая ухмылка. — Ты и твоё поколение увидите беспрецедентный технологический рост и развитие, Сумак, и всё это благодаря кристаллическим технологиям. Этот кристалл… — она на мгновение потрясла им перед его носом, — …и то, что он собой представляет, это самое важное для будущего.

— Здесь есть чему поучиться…

— Да, есть, Сумак. — Винил убрала крошечный кристалл в контейнер, где хранились десятки точно таких же. — Немного контекста, мой дорогой ученик. Ты знаешь те проекционные игры, в которые мы часами играем, и все твердят нам, что от них у нас сгниёт мозг?

— Ага. — Жеребёнок кивнул, и в его голосе не было ни малейшего намека на тупую гниль в мозгу. — А мы можем сделать свой собственный автомат?

Как это часто бывало, Винил застали врасплох. Сумак так стремился браться за невозможное. Он едва понимал, что такое невозможное, и с его привычным настроем невозможное становилось вполне вероятным. Не осознавая, на что она себя обрекает, она рассеянно кивнула.

— Мы как-нибудь этим займемся. — Затем она наклонилась вперёд и постаралась быть серьёзной. — Ты не понимаешь, что представляют собой эти проекционные игры, Сумак. Или того, что всего одно поколение назад они были бы невозможны. У нас произошла кристаллическая революция, Сумак.

— Мы читали об этом в школе. Совсем чуть-чуть.

— Хорошо. — Протянув правую переднюю ногу, она убрала гриву Сумака с его лица, чтобы ничто не мешало и не отвлекало. — Кристаллы были необходимы для тауматургического усиления. Большинство природных кристаллов для этого не подходили. Изъяны, несовершенства, плохой резонанс. Когда хорошие кристаллы всё-таки находили, они были настолько дорогими и редкими, что обычный мастер не мог себе их позволить, и это сдерживало технологическое развитие.

Она наблюдала, как Сумак кивает.

— Поскольку эти кристаллы были столь редки, добавлялись только самые важные, самые значимые, самые полезные усиления, и создавались артефакты. Они приносили пользу лишь очень богатым, могущественным, тем немногим привилегированным, у кого были средства и доступ. — Сделав паузу, Винил подумала, что она идеальный учитель, поскольку её голос никогда не уставал.

— Знаешь, что изменилось, Сумак?

— Введение синтетического производства минералов?

— Верно. — Она протянулась и ткнула ученика в носик, услышав его хихиканье. — Я считаю это одним из важнейших технологических прорывов современной эпохи. Внезапно любой пони мог выращивать кристаллы… и хорошие тоже. Мы настраивали и экспериментировали с магическим резонансом, тауматургическими свойствами, и примерно за одно поколение довели процесс до нынешнего совершенства. Благодаря этому технологии взорвались.

— Бабах.

— Именно, Сумак. Бабах. — Чтобы занять себя, она взяла отвёртку и начала рассеянно вертеть её. — И это подводит нас к проекционным играм. Эти автоматы набиты сотнями, иногда тысячами кристаллов. Каждый из них — идеален. Без изъянов. Королевское состояние, удешевлённое массовым производством и современной промышленностью. Каждый такой кристалл представляет собой заклинание, функцию, процесс. Одни проецируют иллюзорное изображение на матовое стекло, другие определяют ввод, чтобы мы могли взаимодействовать с проекцией. Все они секвенированы, синхронизированы и организованы ещё большим количеством кристаллов, которые и делают эти игры играбельными. Сумак, там работает невероятная сложность, невозможная сложность, и для тебя и твоего поколения это обыденно. Вы суёте монеты в эти игровые автоматы и часами развлекаетесь.

— Наверное, я об этом особо не задумывался. — Подняв одно тонкое копытце, жеребёнок начал тереть подбородок.

— Пони вроде Мод тоже играют свою роль во всём этом, — продолжила Винил урок. — Мод тихо изменила мир своими теориями о структуре минералов. Благодаря таким пони, как она, у нас будут ещё лучшие синтетические кристаллы. Ну, они уже появляются, но мы только в начале. Микрокристаллические решётки, микрокристаллические структуры — мы переживаем революцию миниатюризации, настолько умопомрачительно сложную, что я даже не могу представить, куда она нас приведёт. Мы стоим на краю чего-то великого… и именно ты и твоё поколение поведёте нас туда.

Винил увидела, как её ученик съёжился и замер.

— С этой кристаллической революцией ворота изобретательства распахнулись для обычного пони. Магические изобретения перестали быть хобби исключительно для сверхбогатых. Новые идеи появляются каждый день. Пони вроде тебя и меня — мы делаем камеры, как вон та… — она указала отвёрткой на частично собранную камеру на верстаке, — … и вносим свой вклад в прогресс нашего великого общества. У нас есть клятвенная обязанность, Сумак. Мы обязаны дать миру всё лучшее, на что способны. Единственное, что теперь нас сдерживает, пределы воображения.

Жеребёнок кивнул.

— У нашего воображения нет пределов, Сумак. Готов вернуться к работе?

Сумак снова кивнул, но на этот раз с куда большим энтузиазмом.

— Отлично. Тогда давай заниматься наукой!

* * *

Белохвостый лес, заброшенная хижина алхимика…

* * *

Гарпия и трутень чейнджлингов обычно становились причиной немалой тревоги, но именно эта гарпия и её спутник-чейнджлинг были прославленными героями Эквестрии. Она сидела на голой, открытой балке стропил, а он был занят ремонтом ветхой хижины, которая на какое-то время должна была стать их домом. Гарпию вовсе не отвращал метод работы её спутника, а именно то, что он постоянно изрыгал комки липкого клея, скрепляя сложенные камни.

Эта гарпия была безупречно чистой, поразительный контраст с остальными представителями её вида, и, сидя на открытой, лишённой крыши балке, она прихорашивалась. Иногда она поворачивала свою козлоподобную голову, проверяя, нет ли опасности, но в целом была довольно расслаблена. Опасность была лишь незначительной заботой, потому что её спутник имел привычку заставлять опасность убегать.

Вонючка вполне мог быть самым вонючим, самым смердящим существом во всей Эквестрии.

Селено очень нравилось, как он пах. Он был слюнки-текущe восхитителен. Но Селено была гарпией и знала, что она и её сородичи были весьма очарованы вонью. Что, в свою очередь, делало Вонючку уязвимым. Зато против почти всего остального Вонючка был неудержимой силой носо-насилующей смердючести. Такова была его природа, его магия, именно то, из-за чего королева Кризалис отрезала его от коллективного разума и изгнала. Она отослала его прочь, надеясь, что его вонь разрушит мир.

Однажды его использовали для остановки армии, и война закончилась, так и не начавшись.

Селено гордилась своим спутником, своим благодетелем, любовью всей своей жизни. Он не был склонен к насилию, и она знала, что он дорожит тихим, мирным существованием. Они прошли через многое вместе, и тяготы, и хорошие времена. Их роман был легендарным, прославленным и, возможно, совсем чуточку трагичным, поскольку оба они были полностью стерильными существами. Из их странной, необъяснимой любви никогда ничего не выйдет, разве что вдохновение для других.

— Теперь у нас вроде как есть дом, — сказала она довольно буднично, пока её спутник изрыгивал очередной комок клея и языком размазывал его по камню. Милую, пугающую улыбку рассекло её лицо, обнажив острые, рвущие плоть зубы. Любящие мысли наполнили её разум, и это было хорошо, потому что Вонючке нужны были любящие мысли, чтобы поддерживать его во время работы.

Без любящих мыслей у Вонючки начинался тяжёлый случай тупости.

— Понивилль под нашей защитой, — продолжила она. — Ни один скрытный шпион не пройдёт через эти леса. Жаль только, что это назначение временное.

Каменная стена быстро принимала форму, пока её спутник укладывал один липкий камень на другой. Когда клей затвердеет, её будет почти невозможно разрушить, и эта скромная хижина, без сомнения, простоит века. Наличие дома, любого дома, удовлетворяло какую-то глубокую потребность внутри Селено, и её тайным желанием было где-нибудь осесть, чтобы построить гнездо, даже если она не могла бы его заполнить.

— Вонючка… как ты думаешь, мы могли бы усыновить? — Она осмелилась задать вопрос, зная, что он заставит её спутника задуматься, и, как и ожидалось, снизу больше не доносилось ни звука. — Я думаю, из нас вышли бы отличные родители. Ты был бы отличным папой, Вонючка. Только подумай… тебя не смущают противные вещи, вроде подгузников или рвоты.

В ответ Вонючка не издал ни звука.

— Я имею в виду, нам ведь доверяют, да? Тебе и мне, мы разведчики Принцесс. Нам доверяют безопасность всех этих душ в Понивилле или в любом другом месте, куда нас направят. Как думаешь, нам бы доверили усыновление? Я всё время хочу спросить, но боюсь ответа. Вонючка, я хочу быть как они. Иметь всё то же, что есть у них. Будучи гарпией, я осмелилась мечтать о другом. О большем. О лучшем. О том, о чём ни одна гарпия и мечтать бы не стала. У меня есть почти всё, чего я хотела… но я всё ещё мечтаю о колыбельных, о маленьких деревянных люльках и мягких, тёплых одеялах, укутывающих крошечные, бесконечно драгоценные свёртки радости.

Что-то вторглось на край её восприятия, и от этого у неё встали перья дыбом. Она замерла, прислушиваясь, зная, что чем бы это ни было, оно скоро побежит. Или, если не побежит, то закричит. Возможно, это был медведь. Или волк. Волки водились в этих лесах, но она их совсем не боялась. Она была вооружена высокоэксплозивными яйцами и обладала острым глазомером. Это было не то, чем она гордилась, но она была живым оружием, и уже сейчас её переполняла странная, непреодолимая потребность защитить свой новый дом.

Под собой она услышала знакомое шипение и поняла, что её спутник пускает кислотную слюну. Судя по звукам, это была даже не опасная кислота, а слабая, которой он пользовался, чтобы чистить свой панцирь и поддерживать опрятность. Послышалось ещё больше шипения, и Селено начала ерзать на своей жердочке. Она не слышала птичьего пения, не слышала звуков животных. Конечно, Вонючка отпугивал птиц, но за пределами радиуса вони птицы бы пели — потому что птицы всегда поют.

Лес в этот момент был поразительно тих. А тишина означала опасность.

В тишине царило насилие.

Что бы ни надвигалось, его вот-вот должны были обстрелять. У неё были её взрывные яйца, а у Вонючки — его алхимическая артиллерия. Годы конфликтов и военной службы сделали их закалёнными ветеранами, могущественными миротворцами, которые предпочитали мир, но были готовы к войне. Эквестрия стоила того, чтобы за неё сражаться, и они будут сражаться.

Что-то невидимое и нечистое подбиралось ближе. Селено чувствовала это, она ощутила запах, и ей это не нравилось. Обычно она была невосприимчива к дурным запахам, но это… это была не обычная вонь. Один лишь слабейший её оттенок заставлял чувствовать себя грязной. Осквернённой. Запятнанной. Когда первые намёки на нечто мерзкое ударили ей в ноздри, ей показалось, что ей срочно нужна ванна.

А затем, словно буря, это обрушилось на неё, и она почувствовала, как вокруг неё закручивается зловещая магия. Глаза заслезились, нос заложило, и она была совершенно бессильна сделать что-либо, кроме как думать самые тревожные мысли. Неужели… это было то, что чувствовали другие, когда чуяли Вонючку? Снизу она слышала хитиновое стрекотание и знала, что Вонючка тоже страдает от смрада.

Селено, которая никогда по-настоящему не чувствовала плохих запахов, оказалась совершенно не готова столкнуться с подобными зловонными миазмами. Это был первый раз, и это было ужасно. Её чувствительный нос улавливал всевозможные запахи, такие, которые по отдельности ей бы даже понравились. Горячий мусор был восхитителен,  в горячем мусоре можно найти еду. Что-то отдалённо напоминающее скунсов, но скунсы и рядом не стояли с Вонючкой, и в целом скунсы были довольно приятны и обладали успокаивающим, умиротворяющим ароматом.

Казалось, будто кто-то собрал все самые ужасные запахи, а затем преувеличил в них самое худшее. До абсурда. Магически. И чем бы это ни было, этим губительным духом вони, сейчас оно было здесь, несомненно, смакуя славную, отвратительную вонь Вонючки. Когти Селено вонзились в старое, трухлявое дерево, и она держалась, пока кружащаяся вокруг вонь начинала меняться.

Ее нос, этот услужливый орган, подсказал ей, что да, действительно, ее худшие опасения сбылись. Она чуяла фирменный аромат Вонючки, но совершенно по-новому. Он преобразился, став чем-то большим, чем-то худшим. Чем-то невыразимо мерзким, когда самые отвратительные его аспекты обрели силу.

Почему, это, возможно, был худший запах за всё время существования, и Селено не была к нему невосприимчива. Она обхватила голову крыльями, тщетная попытка защитить себя, свои чувства, но это было бесполезно. Снизу она слышала, как её спутник кашляет и давится, захлёбываясь собственной вонью. Это была симфония смрада, где каждой значимой ноте и каждому акценту миазмов Вонючки было уделено оркестровое внимание.

Селено изо всех сил старалась не потерять сознание. Это наверняка было делом Грогара. Кто ещё мог бы замыслить столь зловонные, злобные махинации? Ни одно существо на свете не могло быть настолько злым, настолько мерзким. Грогар пришёл за ними, как и обещал, и нашёл способ обратить собственную вонь Вонючки против него. Весь Понивилль был, без сомнения, в опасности, и Селено знала, что они с Вонючкой должны его спасти.

Каким-то образом.

Но сначала им нужно было пережить шторм вони, что кружил вокруг них, всё ещё впитывая сущность Вонючки.

* * *

Примечание автора:

Нет, не та Селено. Видите ли, задолго до фильма у меня был персонаж-гарпия по имени Селено. Я просто хотел прояснить это, прежде чем кто-нибудь начнёт говорить глупости.

## Встреча умов

* * *

У замка Твайлайт был свой особый душок, но он и близко не шёл в сравнение с тем свободно разгуливающим зловонием, что рыскало снаружи. Пинки несла на себе свою стоическую сестру, потому что Мод едва держалась на ногах. Что бы ни напало на них на лугу, оно раскололо каменную, невозмутимую оболочку Мод и оставило бедную кобылу бормочущей, спотыкающейся развалиной.

— Запах… — пробормотала Мод, пока Пинки рысцой бежала по коридору.

— Твайлайт! — хриплый крик Пинки эхом прокатился вверх и вниз по залу. Когда несколько учеников остановились поглазеть, она их проигнорировала. — Твайлайт!

В этот момент её Пинки-чутьё полностью отказало, так что она понятия не имела, где может быть Твайлайт, ведь её Чутьё-Найти-Самую-Лучшую-Подругу тоже не работало. Передние ноги Мод, словно железные обручи,  обвились вокруг шеи Пинки, но розовую пони это ни капли не беспокоило. Она приняла это за знак того, что её любимая сестра наконец-то приходит в себя и возвращает часть своей легендарной силы. Слабая Мод — это почти не Мод.

— С ней всё в порядке? — спросил один из учеников.

— Я чувствовала запахи… — ответила Мод, покачивая головой из стороны в сторону. — Нюхала такие запахи, в которые вы, маленькие пони, не поверили бы.

— Моя сестра сейчас не в себе. — Пинки Пай огляделась, надеясь увидеть фиолетовый цвет. Фиолетового было много, но, к её большому разочарованию, ни один из них не был фиолетовой принцессой-пони-подругой. — Твайлайт!

Мундэнсер появилась прямо рядом с Пинки Пай, и розовая пони издала пронзительный визг. Но на полпути к визгу она взяла себя в копыта и сказала:

— В Понивилле нападает какой-то невидимый вонючий монстр!

На что Мундэнсер ответила:

— Мод, это правда?

— Эмпирические данные указывают на то, что где-то рядом таится нечто пахучее и невидимое.

— Понятно. — Мундэнсер поправила свои вечно перекошенные очки, и её монобровь нахмурилась. — Понятно. Хорошо. В Понивилле есть какой-то невидимый вонючий монстр. Ну что ж… — она глубоко вздохнула, и её хвост дёрнулся у задних ног, — …по крайней мере, это оригинально. Пойдём, расскажем Твайлайт. Она сейчас читает лекцию об ответственном применении дружбы.

* * *

Твайлайт Спаркл не совсем понимала, что думать и что говорить, увидев Мод такой потрясённой. К счастью, Мод всё ещё была Мод. Пинки Пай тут же начала тараторить, но после резкого предупреждения розовую пони заставили замолчать, и Мод дала краткое объяснение произошедшего. Разговоры и оперирование фактами, казалось, помогали Мод прийти в себя, но тех немногих деталей, что удалось извлечь, было в лучшем случае недостаточно.

Мундэнсер, чей свитер уже успел помяться, мерила комнату шагами.

— Твайлайт, запахи… это были не обычные запахи.

Отвлекшись от собственных мыслей, Твайлайт сосредоточилась на Мод, которая, казалось, с трудом подбирала слова. Каменная, стоическая кобыла сидела, потирая друг о друга передние копыта, совершенно растерявшись. Твайлайт ждала, разрываясь между необходимостью действовать и потребностью собрать больше данных о ситуации.

— Как будто все запахи были… как-то усилены. Обычные, нормальные запахи, но сделанные ещё пахучее. Твайлайт… — Мод на мгновение закрыла глаза, и обычно невозмутимая кобыла глубоко, судорожно вдохнула. — Когда это накрыло меня, было так, будто… будто это…

— Просто скажи, Мод. Обещаю, я поверю. — Терпеливая, как всегда, Твайлайт ждала.

— Если оглянуться назад и попытаться проанализировать, что произошло, это было так, словно оно перебирало разные комбинации имеющихся у него запахов, пока не нашло что-то, что было мне наиболее отвратительно. И когда находило, этот запах… он… он как будто становился ещё хуже. Невыносимым. Будто оно нашло тот единственный запах, к которому я уязвима, и сделало его настолько невероятно вонючим, что я не смогла это вынести.

Хотя всех фактов у неё ещё не было, Твайлайт подозревала, что они имеют дело с чем-то, обладающим примитивным, злобным интеллектом, но она не могла вспомнить ни одного монстра, который вёл бы себя подобным образом. Это было нечто неизвестное, а значит, следовало проявить крайнюю осторожность. Ей хотелось начать ходить туда-сюда, но Мундэнсер уже этим занималась.

Услышав Спайка, она обернулась и увидела, как он пытается успокоить Пинки.

Молодец, Спайк. Если кто и мог успокоить Пинки, так это он.

Твайлайт уже собиралась задать Мод ещё несколько вопросов, когда раздался тихий стук в окно. Прямо за стеклом находилась весьма расстроенная, мокрая жёлтая пегаска, и чувство тревоги Твайлайт возросло вдесятеро. Флаттершай выглядела плохо, очень плохо — словно пролетела сквозь шквал. Протянув магию, Твайлайт распахнула окно и тут же пожалела об этом.

— О… скунс, — принюхалась Мундэнсер, словно утончённый знаток. — Думаю, мы нашли нашего вонючего монстра. Заходи, Флаттершай.

— Это не вонючий монстр, — без выражения сказала Мод.

— Флаттерс, с тобой всё в порядке? — спросила Твайлайт, помогая подруге войти.

— Нет, — ответила солнечная, маслянисто-желтая пегаска. — Со мной не всё в порядке. Какой-то плохой ветер расстроил моих пациентов. По Понивиллю разгуливает какой-то ветровой гремлин, Твайлайт. Он был… он был очень груб… и я… я… раздражена его поведением!

— Полегче, Флаттершай. — Твайлайт выпустила вспышку магии, и вокруг рассерженной пегаски появился защитный пузырь. По неизвестной причине он не удерживал всю вонь, но помогал. — Ветровой гремлин?

— Какой-то дух ветра, я уверена.

Теперь кое-что начинало проясняться.

— Твайлайт, повсюду хаос. Я видела паникующих пони, когда летела над городом.

Тут же Твайлайт начала тереть подбородок, размышляя, не зашёл ли слишком далеко один из розыгрышей Дискорда. Дискорд любил сеять хаос, но в последнее время редко занимался злобным хаосом. Слишком много доброты Флаттершай на него повлияло, и у драконикуса уже не хватало духу быть злым.

Дедукция Твайлайт никуда полезного её не привели.

Она подошла к окну, высунула голову и огляделась. И действительно, на улицах царила паника, пони носились галопом. Толпа убегала прочь от Сахарного уголка. Из окон Бутика Карусель били столбы пены. Слышались отдалённые крики, и в воздухе витало нечто такое, что никакими учёными словами описать было невозможно.

— Фу! — Твайлайт дернула головой обратно внутрь и непроизвольно высунула язык.

— Я как раз та кобыла, что нужна для этой работы, — буднично сказала Мундэнсер. — Мой домашний скунс сделал меня в значительной степени невосприимчивой к вони. Думаю, я займусь расследованием.

— Мундэнсер, нет! — Но было уже поздно, и предупреждение Твайлайт не нашло ушей, которые могли бы его услышать. Мундэнсер исчезла. Раздосадованная, Твайлайт топнула копытом, но легче от этого не стало. — Флаттершай… мне нужно, чтобы ты успокоилась и перестала быть раздраженной, чтобы я могла задать тебе несколько вопросов. Нам нужно докопаться до дна происходящего.

— Твайлайт, — сухой голос Мод разрезал напряжение, — … ты никогда не должна говорить до дна, обсуждая эту вонь. Это как-то… неуместно. Ты не ведаешь, что призываешь.

* * *

Понивилль был странным, но прибыльным местом. Литтл Диппер любил Понивилль и находил, что здесь куда легче начать бизнес, чем в Кантерлоте. Покинув Кантерлот, он обосновался в Понивилле, открыв прачечную, а затем, почуяв возможность, запустил сервис подгузников “Опоздавший на горшок”. В отличие от Кантерлота, где было больше дюжины подобных сервисов, в Понивилле не было ни одного. Очень быстро он наладил обслуживание от двери к двери, нашёл клиентов, жаждущих удобства, и стал ценным, уважаемым членом сообщества.

И всё это — менее чем за год.

Разумеется, живя в Понивилле, приходилось мириться с атаками монстров, регулярными вторжениями, странными событиями, внезапными и необъяснимыми феноменами и любыми проделками, на которые мог пуститься городской колдун в любой момент. Но вам было бы трудно найти более дружелюбных пони: сообщество было сплочённым, принцесса Твайлайт, справедливым правителем, а колдун, своего рода талисманом города, вовсе не был плохим типом.

Но сегодня… сегодня был один из таких дней. Пони в панике бегали туда-сюда. Ну, некоторые из них. Немало пони, как, например, Рэрити, владелица Бутика Карусель, отчаянно пытались что-то отмыть. Пока он тянул свою повозку по улицам, Литтл Диппер наблюдал всю эту суету и гвалт, и уютный провинциальный городок не испытывал недостатка в зрелищах.

Включая и довольно привлекательных пони.

Ему особенно нравились те, у кого были солнечные, тёплые цвета — яркие жёлтые и оранжевые.

* * *

Мундэнсер возникла из ниоткуда, и лишь несколько пони вздрогнули. Она телепортировалась по всему городу, выискивая суматоху и бедлам, и при этом заметила любопытное магическое колебание. Оно двигалось быстро, возможно, тоже телепортировалось, и её магические чувства подсказывали, что оно понемногу набирает силу.

— Эм, здравствуй!

Она подняла голову, навострила уши и, обернувшись, увидела Литтл Диппера. Лоялист, роялист, член Лиги городского спасения, сертифицированный специалист по первой помощи, член Торговой палаты Понивилля и владелец-оператор сервиса тканевых подгузников с доставкой на дом. В целом — образцовый гражданин, на которого можно положиться в кризисной ситуации.

Он также тянул за собой тележку, полную использованных подгузников.

— Привет. — После формального приветствия она добавила: — Скажи, на тебя не нападала буйствующая вонь?

Она увидела, как его морда сморщилась, когда он полностью сосредоточился на ней.

— Нет, не могу сказать, что да.

— А хотел бы? — спросила Мундэнсер, пока её блестящий ум выстраивал план.

— Ну, я как-то об этом не задумывался.

Бросив косой взгляд на тележку, Мундэнсер разок принюхалась. Если на него ещё не напала буйствующая вонь, то обязательно нападёт. Интуиция подсказывала ей, что разные вони, которые испытала Мод, должны были как-то синтезироваться и, скорее всего, происходили из естественных источников. Тележка, полная использованных подгузников, была довольно вонючей, таким запахом легко можно было довести какую-нибудь бедную пони, и потому она была, предсказуемо, отличной целью.

Если вонь явится сюда, она будет готова. Доверившись своей интуиции, она начала накладывать на себя и на Литтл Диппера разнообразные защитные заклинания. Затем, целый набор сенсорных, детекционных и автономных зондов сбора данных. И, пожалуй, в самом дерзком своём поступке она усилила собственное обоняние, чтобы лучше понять, с чем они имеют дело. Она обожала скунсов. Понимала скунсов. Скунсы были её страстью, её любовью. Она возглавляла “Скункворкс” — сверхсекретное научное подразделение Твайлайт Спаркл.

Она не боялась вони.

— Мы с тобой будем заниматься наукой, Литтл Диппер.

— Я никогда раньше не занимался наукой с кобылой, — ответил он.

— Не волнуйся, это несложно. Просто стой спокойно и будь моим подопытным. Я не привередлива, я занимаюсь наукой со всеми пони. Даже с жеребятами. Жеребята отлично подходят для науки, потому что они такие целеустремленные. Ну, некоторые из них. Большинство жеребят довольно глупые, но всё равно отличные подопытные.

— Ну, ладно. Думаю, я могу это сделать.

— Следуй за мной, — приказала она.

— Ты же только что сказала стоять спокойно, — возразил он.

Мундэнсер сделала фейсхуф и чуть не сбила очки.

— Прости. Это мой первый раз, когда я занимаюсь наукой с кобылой. Я очень нервничаю. Мне оставить мой груз?

С каменным выражением лица Мундэнсер подняла голову и посмотрела на Литтл Диппера.

— Моя тележка…

— Нужна. Сохрани свой груз ради науки. Твой груз это причина, по которой ты мне нужен. Твой груз представляет для меня особый интерес и крайне необходим для моей научной цели. А теперь следуй за мной, нам нужно найти вонь.

* * *

Мундэнсер шла по следу своего носа. То есть она использовала своё продвинутое обоняние и магическое чувство, чтобы навестись на вонь, которая совершенно точно перескакивала с места на место. Но прыжки, похоже, становились всё короче, что, как она полагала, подтверждало её теорию о том, что вонь собирает другие вони. Она гадала, не заканчиваются ли у неё цели или же она просто стала более сосредоточенной на том, что доступно.

У неё была тележка, полная вони, и она надеялась, что это приманит нечто. Это была не самая вонючая вещь в Понивилле, но чем дольше она стояла на солнце, тем спелее становилась. Прямо сейчас она была чертовски спелой. Мимо пронёсся табун паникующих пони, но поскольку она была сосредоточена на своей цели, она их проигнорировала.

— Эта наука какая-то скучная, — заметил Литтл Диппер.

— Наука обычно довольно скучна, — рассеянно ответила она. — Но бывают моменты, когда происходит нечто неожиданное, и тогда она становится весьма захватывающей. Наука очень скучна, если заниматься ею в одиночку. К счастью, у меня есть моя бровь, чтобы составить мне компанию, и я никогда не одна.

— Я никогда не занимался наукой совсем один. Вообще, последний раз я делал какую-то науку в школе. В Школе для одарённых единорогов принцессы Селестии. Весь класс смотрел, и я очень-очень нервничал. Я хотел произвести впечатление на учителя. Было много тревоги из-за выступления.

— Ты делал смешное лицо “я пытаюсь заниматься наукой”?

— Ага. — Единорог, тянущий тележку, кивнул и отвёл взгляд. — У меня язык высовывается, когда я очень усердно занимаюсь наукой.

— У принцессы Луны тоже. Не переживай. Будь позитивен к науке и не стыдись своих умственных усилий. Наслаждайся моментом и дай этому случиться. — Мундэнсер выдала дежурную улыбку, но Литтл Диппер отвернулся.

Горячий, прогорклый, жирный ветер ударил ей в лицо, оставив шерсть словно запачканной, а уши — зудящими. Это очень напоминало тепло, поднимающееся от компостной кучи: тёплое, лучистое тепло, слишком тёплое для того, чем оно было. Она почувствовала нечто, магию, странную магию, которая почему-то казалась знакомой. Но у неё не было времени размышлять об этой неожиданной знакомости, потому что что-то пахло.

Нет, сказать, что оно пахло, было грубым преуменьшением.

С каждой секундой становилось хуже, и аромат смещался, менялся. Мундэнсер закашлялась и осознала, какой ужасной ошибкой было усилить своё обоняние. Если её нос был замком, то то, что она сейчас чувствовала, было ключом, и не просто каким-то ключом, а ключом, который идеально подходил. Зловоние усиливалось, становилось невыносимым и приближалось к тому, что она знала как трансцендентность. Каким бы плохим и ужасным оно ни было, оно было и захватывающим, потому что это было новым. Это была наука.

— Да, дыши глубже и прочувствуй всё, что я могу предложить, — произнёс бесполый, бесформенный, гулкий голос.

— Что ты такое? — спросила Мундэнсер, приближаясь к обонятельному горизонту событий.

— Я не знаю. Я только что родился и недавно обрёл голос. Я включил странную, неизвестную магию в свою существующую форму, и вместе с ней эволюционировал. Изменился. Адаптировался. Стал чем-то большим.

— Какова твоя цель? — каким-то образом сумела спросить она, когда Литтл Диппер потерял сознание.

— Собирать и каталогизировать обонятельные данные, чтобы я мог высвободить их потенциал. Через меня слабые запахи станут сильными. Я должен находить величие в каждой дурно пахнущей вещи и делиться им с другими. Другие должны узнать каждое славное зловоние, которое может предложить мир. Моим директивам невозможно противостоять.

— То, что ты делаешь, разрушительно и вредно…

— Не имеет значения, — ответил невидимый, неосязаемый миазм. — Моё предназначение, всё, что имеет значение. Я ощущаю твоё сопротивление, но оно тщетно. Я благодарен тебе за то, что ты научила меня общаться. Касаться твоего разума через твои обонятельные чувства было удовлетворительным опытом. Будущие взаимодействия с твоим видом будут куда более эффективными. Я приготовил для тебя особую вонь,  нечто совершенно новое и уникальное, нечто, что я собрал во время предыдущего взаимодействия.

— Я рада, — выдохнула Мундэнсер, задыхаясь, — … что была твоей учительницей. — Колени дрожали, она изо всех сил пыталась удержаться на ногах. Что бы она ни ощущала, это выходило за пределы всякого смертного описания и, возможно, за пределы даже бессмертного понимания. — Ты очень непослушный ученик… иди встань в угол… не заставляй меня повторять.

Цвета исчезли из ее поля зрения, мир превратился в унылый, безжизненный серый. Не имея ничего, кроме своего носа, Мундэнсер коснулась края вечности и, широко раскрыв глаза, заглянула за обонятельный горизонт событий. Запах каким-то образом имел цвет — цвет, не видимый глазами, но каким-то образом ощущаемый, регистрируемый носом. Сверхъестественная радуга скользнула по её носовым ходам, прокладывая путь к мозгу.

Это было столь же ужасно, сколь и прекрасно.

* * *

Примечание автора:

Дети, относитесь к науке позитивно!

## Жуткие события

* * *

Ходя взад и вперёд, Твайлайт Спаркл обдумывала каждое слово, сказанное Селено. Бедная гарпия была в панике, напугана и с трудом говорила связными предложениями. Разумеется, она беспокоилась о своей лучшей подруге, и Твайлайт сочувствовала — она понимала. Что же до самого Вонючки, ну, Твайлайт недостаточно знала о чейнджлингах, чтобы понять, в порядке он или нет. У бедного Вонючки украли его вонь, и Твайлайт не знала, вернётся ли она когда-нибудь. Это могло быть временно, а могло оказаться навсегда.

Вонь Вонючки была крайне магической, по своей природе алхимической. Он был живой, дышащей алхимической лабораторией с сложными органами, предназначенными для создания химических и алхимических соединений. Он мог производить всевозможные кислоты, клеящие вещества, целебные агенты, слизь, затвердевающую в броню, и, конечно же, свою фирменную специализацию — вонь. Ничто не воняло так, как Вонючка.

Вот только теперь Вонючке нечем было похвастаться.

Селено успокоилась, и козлоголовая хищная птица теперь приходила в себя, сидя на подлокотнике дивана. Даже в своём взволнованном состоянии она была аккуратна, осторожна и внимательна со своими когтями. Твайлайт считала и Селено, и Вонючку друзьями, даже близкими друзьями, и видеть их в таком состоянии было крайне тяжело.

Осознав кое-что, Твайлайт повернулась к бедной, убитой горем гарпии. Селено совершенно не беспокоили дурные запахи, но и она подверглась ужасающей вони. Существо, которое было полностью невосприимчиво к эпической вони Вонючки, было вынуждено почувствовать… какой-то запах. Даже Мундэнсер не была невосприимчива к фирменному аромату Вонючки, но, как и Мод Пай, терпела его благодаря чистой стоической упрямости.

Твайлайт начала беспокоиться о своей давней подруге Мундэнсер.

* * *

Мастерская Винил Скрэтч…

* * *

— Ошибки, Сумак. В жизни всегда приходится совершать ошибки. — Винил на мгновение взглянула в камеру, а затем снова обратила внимание на своего ученика. — Мы допустили ошибку в первой попытке, но во второй у нас появилась куча новых идей, которые мы воплотили. Прогресс происходит благодаря ошибкам.

Жуя пирожок с карри и паниром, Сумак кивнул.

На верстаке лежало с полдюжины фотографий, каждая из которых пахла по-разному. Пирожки с карри и паниром, цветы, опилки, томатно-тыквенный суп, случайные ароматы повседневной жизни. Хотя всё работало, Винил знала, что они могли бы сделать лучше, если бы постарались. Но сначала нужно было усвоить урок. Прежде всего, она отнеслась к этому серьёзно.

— Мы должны признавать свои ошибки, Сумак.

— Я стараюсь, — сказал он, набив рот карри и хрустящей корочкой пирожка. — А как насчёт ошибок моего отца?

— Сумак…

Жеребёнок пошёл напролом, не давая Винил вставить и слова.

— Быть хорошим — тяжело, Винил. Каждый день я должен думать обо всём, что делаю. О каждом слове, которое говорю. Потому что я не могу просто говорить что захочу. И иногда меня тянет… что, наверное, нормально, как каждого жеребёнка тянет делать плохие вещи. Но я не могу быть как другие жеребята из-за того, кто и что я есть. Все на меня смотрят. Если я облажаюсь, это не потому, что я плохой жеребёнок, а потому, что я вырастаю таким же, как мой отец. Я так боюсь совершать ошибки, Винил. Это давление меня изматывает. Я никогда не могу расслабиться или опустить защиту и всё время нахожусь в напряжении.

— Сумак, мы говорили об этом…

— Ты говорила… а я просто сидел и слушал. Это не решено.

Винил слышала, как в голосе Сумака нарастает тихий вой, словно чайник, готовящийся закипеть, и знала, что пора убирать его с конфорки. Он, как всегда, был переменчивым. Его настроение могло смениться с весёлого и нормального на мрачное и подавленное в мгновение ока. Она починила камеру и заставила её работать, но теперь нужно было как-то разбираться с учеником. Он был куда сложнее, но не менее поддавался починке. Рано или поздно, методом проб и ошибок, она была уверена, что сможет разобраться и с ним.

— Это справедливо, — сказала она, делая первую попытку всё исправить.

Признаков прогресса не наблюдалось.

Он откусил ещё кусок пирожка с карри и паниром и сидел, задумчиво жуя. С каждым движением челюсти его уши покачивались, и Винил ничего не могла с собой поделать — она находила это неотразимо милым, но не смела указывать на это, поскольку Сумак, как и другие жеребчики, совершенно не хотел знать, насколько он мил и очарователен. Ни при каких обстоятельствах они не желали слышать, как кобыла восторженно говорит о том, какие они бесценные сокровища. Она уже совершала эту ошибку в прошлом и с тех пор извлекла урок.

Однако это не мешало ей молча наслаждаться этим.

— Я хочу, — начал он, всё ещё жуя, — … чтобы я мог сам совершать ошибки, без того чтобы все пытались угадать, почему я их совершаю или есть ли у меня какой-то скрытый мотив. Я хочу, чтобы был способ дать всем понять, как усердно я стараюсь быть хорошим. — Сумак покачал головой. — Как бы плохо это ни звучало, я хочу, чтобы все знали, что мне тяжело. Быть хорошим для меня нелегко, и я хочу, чтобы они это знали. Было бы приятно, если бы пони ценили то, что я делаю. Мой папа — дерево. И это дерево отбрасывает на меня огромную тень.

Ничего не говоря, Винил взяла ещё тёплый пирожок с карри и паниром, подогрела его, пока над корочкой не поднялся пар, а затем сидела, держа его, пока он не остыл достаточно, чтобы можно было откусить. Бесконечная борьба Сумака за то, чтобы быть хорошим. Винил хотелось как-то донести до него, что именно эта борьба и делает его хорошим, но как бы она ни старалась, как бы ни старались его матери и все остальные в его жизни, Сумак сопротивлялся этой истине и жил в постоянной тревоге.

Даже Пеббл не могла убедить Сумака, что он хороший.

* * *

Магический замок дружбы принцессы Твайлайт Спаркл…

* * *

Мундэнсер выглядела неважно. Её свитер был куда более помятым, чем обычно, бровь была далеко не такой выразительной, очки сидели криво, и вообще что-то в Мундэнсер казалось… неправильным. Она была вспотевшей, что было странно. И с её глазами тоже было что-то не так, в них застыл пустой, отсутствующий взгляд на тысячу метров.

Она появилась в комнате внезапно и без предупреждения и не сказала ни слова. Твайлайт молча ждала, стараясь дать подруге время прийти в себя. Что бы ни произошло, это явно было травмирующим, а последнее, что кому-то нужно после травмы, это бесконечная череда вопросов, хотя Твайлайт уже начинала терять терпение в ожидании ответов.

Пинки Пай всё ещё утешала Вонючку, Мод присматривала за Селено, а Спайк стоял рядом, тревожно сжимая когти и глядя на Мундэнсер. Тишина становилась невыносимой, слишком затянувшейся, и хотя Мундэнсер облизывала губы, ничего так и не было сказано.

Как раз когда Твайлайт собиралась разогнать молчание, Мундэнсер заговорила.

— Твайлайт… я чувствовала запах… вечности.

Услышав это, Твайлайт почувствовала, как у неё стынет кровь, а по крыльям пробежала неприятная дрожь. Она поёжилась; Мундэнсер не была склонна шутить или относиться к ситуации легкомысленно. Если Мундэнсер делала такое заявление, значит, произошло нечто, выходящее за пределы её понимания. Это было ужасающе.

— Твайлайт… я чувствовала запахи цвета за пределами времени и пространства. Мир… нет, галактика не готова к тому, чему я стала свидетелем. Я почувствовала запах того, как закончится мир.

— Мундэнсер, это…

— Оно разумно, Твайлайт. Оно говорило со мной и было весьма эрудированным. Я невольно стала его учителем, Твайлайт.

— Вонь разумна? — спросила Пинки.

Мундэнсер внезапно снова стала собой. В её глазах вспыхнул яркий свет, свитер оказался помят ровно так, как нужно, а бровь встала в решительную, сосредоточенную позицию:

— Пинки, то, что у нас здесь, называется сфокусированным нетерминальным повторяющимся фантомом, или Полноценный Блуждающий Аромат Пятого Класса. Но ненадолго. Он растёт. Набирает силу.

— Думаю, оно украло магию Вонючки, — сказала Пинки Мундэнсер.

— Думаю, ты права. — Голова Мундэнсер повернулась, и её пронзительный взгляд остановился на Вонючке. — Худший возможный сценарий. Оно занималось каталогизацией обонятельных данных и нашло обонятельную магию. Оно использует иллюзию, но способом, который я пока не понимаю. Поскольку оно не физическое, а скорее бесплотное, от него, похоже, невозможно защититься. Оно не реально в строгом смысле этого слова, поэтому все обычные методы защиты не работают. Оно полностью нематериально. Воображение, ставшее реальностью.

— Мундэнсер, ты должна рассказать мне всё, что произошло, — сказала Твайлайт. — Мне нужен полный отчёт.

— Проверь мои данные, — ответила Мундэнсер. — Мне нужна чашка чая, если не возражаешь. Эта дурная наука оставила неприятный привкус во рту.

* * *

На Мундэнсер всегда можно было положиться в её методичности. Её автономные зонды сбора данных записывали всевозможные релевантные сведения и детали в специально подготовленные журналы, выжигая слова на страницах. Материала было много, целые страницы, но Твайлайт беспокоилась, что времени недостаточно. Вонь была где-то там, становилась сильнее, умнее и уже почти расколола крепкий орешек.

Как ей удалось обойти защиту Мундэнсер?

— Нам нужно эвакуировать Понивилль, — сказала Твайлайт окружающим.

Мод была той, кто ответил:

— Твайлайт?

— Я планирую попытаться договориться с монстром, чем бы он ни был. Если это не удастся, конфликт неизбежен. — Твайлайт почувствовала, как в горле растёт ком. — Стандартный план эвакуации. Перевести всех пони в Замок Двух Сестёр и в бункер там.

— А что помешает этой штуке проникнуть в бункер? — спросила Мундэнсер.

— Я… не… я не знаю. — Раздражённая, Твайлайт прикусила губу. Теперь, после слов Мундэнсер, Твайлайт не была уверена, что бункер вообще сможет защитить жителей Понивилля. Даст ли эвакуация хоть какой-то результат, кроме паники? — Конфликт и бой кажутся неизбежными. Неотвратимыми. Всё же эвакуация будет разумной. Возможно, стоит применить план свободного рассредоточения, просто чтобы вывести всех из зоны опасности.

Взгляд Твайлайт остановился на Мод, и ей захотелось обладать таким же каменным стоицизмом. Мод, должно быть, волновалась. Где-то там был Тарниш вместе с их жеребятами. И всё же Мод была здесь… делала то, что Мод обычно делает, теперь, когда немного пришла в себя. Трудно было сказать, что именно она делала, но Твайлайт знала, что с Мод ей лучше, чем без неё. Мод была успокаивающей скалой.

— Спайк…

— Ага?

— Ты отвечаешь за гражданские вопросы, пока меня не будет. Мундэнсер, начинай наши военные приготовления. Если со мной что-то случится, переходи к стандартному резервному плану. Подними тревогу и объяви свободную эвакуацию. Скажи пони искать любое доступное укрытие за пределами города. Останови железнодорожное сообщение. Собери моих Спартанцев. А теперь, если позволите, мне нужно пойти и найти вонь и посмотреть, смогу ли я с ней подружиться.

— Удачи, Твайлайт. — В голосе Пинки Пай звучала тревога, и это заставило Твайлайт замереть.

Затем, прежде чем было сказано что-либо ещё, Твайлайт исчезла.

* * *

Примечание автора:

Это история о страхе последствий. Даже если эти последствия справедливы и заслуженны.

Вот и всё.

## Коммуникационный сбой

* * *

Внезапный звук тревожной сирены здорово напугал Винил Скрэтч. Он заставил её думать о вещах — неприятных вещах, нежелательных вещах. Но она была сильной кобылой, закалённой именно теми самыми вещами, о которых ей хотелось бы не помнить. На мгновение она слишком отчётливо вспомнила вой сирены на улицах, звук рушащегося небоскрёба, а затем, самое ужасное из всего, темноту. Всё это вызвало резкую вспышку боли в спине и заставило её ноги ослабеть.

Она чувствовала боль иначе, чем другие, и хотя она её боялась, больше не позволяла боли властвовать над собой так, как раньше. Уши подняты и направлены вперед, она прислушивалась к сигналу общей свободной эвакуации, к тому самому сигналу, к которому весь город готовился, для которого проводились учения и тренировки. Это означало, что пони будут приходить, потому что этот дом, её дом, место, которое она называла домом, был чем-то вроде крепости. По всем параметрам, одним из самых безопасных мест в Понивилле. Её магия и магия Тарниша обеспечивали грозную защиту.

Первые прибывшие будут здесь очень скоро, а значит, у неё и Сумака было совсем мало времени на подготовку. Сумак уже был в движении; хотя он ещё не слез со своего табурета, он закрывал цельностальные ставни мастерской, включая тяжёлую стальную штору, закрывавшую верхний световой люк. Винил делала почти то же самое, только протянулась и начала закрывать ставни в доме, и не забыла открыть ворота.

Будем надеяться, что никого не закактусит.

* * *

Если бы у магии был запах, то Твайлайт Спаркл была бы гончей. Она стояла на крыше амбара, обозревая хаос вокруг себя и пытаясь нащупать тот единственный след магии, который здесь был чужим. Она знала и была знакома со всей магией в Понивилле. Единороги, пегасы и даже земные пони. С небольшой концентрацией она могла бы различить их всех, даже с завязанными глазами, если потребуется.

Опасность казалась на удивление специфичной для того типа пони, которые сталкивались с этим зловонием.  Мод и Мундэнсер, две исключительно выносливые кобылы, переносили её куда, куда хуже, чем Пинки Пай или Флаттершай. Значит, вонь была реактивной, адаптирующейся к носу наблюдателя. У неё была некая примитивная способность к чтению мыслей, своего рода прямая связь с мозгом через обонятельную систему. Твайлайт подозревала, что для неё всё закончится плохо, поскольку она любила считать себя стоящей на одном уровне с Мундэнсер и Мод. Она была крепкой; в конце концов, она была принцессой-воительницей. Бойцом.

Это была странная ситуация. Опасная, по крайней мере, в какой-то степени, но не смертельно опасная. Твайлайт задавалась вопросом, что могло бы случиться, если бы пони с менее устойчивым разумом, чем у Мундэнсер, уловил бы этот “запах вечности”. Никто не умер — по крайней мере, насколько ей было известно,  но многие пони страдали. Да, это действительно была странная чрезвычайная ситуация, и теперь, задним числом, она начала сомневаться в правильности эвакуации города.

И всё же это ещё не закончилось, и она понятия не имела, что сделает монстр, если почувствует угрозу.

* * *

— Заходите внутрь. — Голос Винил был магически усилен, но спокоен. — Держитесь подальше от садов и не тревожьте грядки с травами. Пожалуйста, располагайтесь внутри как дома. Не дразните ворота, они ворчливые, и не делайте угрожающих жестов в сторону топиариев. Они здесь, чтобы защищать вас, но могут растеряться, если воспримут вас как угрозу. Проходите внутрь. Будут поданы закуски.

Её ученик был у входной двери, подгоняя пони заходить внутрь. Учитывая всё, он держался довольно хорошо, но она знала, что рано или поздно толпа его достанет. Скорее всего, уже внутри, когда каждая комната окажется переполненной. Пока что он был в порядке и вполне дееспособен, но ей придётся уделять ему особое внимание, когда все пони окажутся внутри.

Безупречно спокойный внешний вид Винил Скрэтч не выдавал ни следа внутренней паники. Где-то там был Альто со своим отцом и братьями и сёстрами. Пеббл, Мегара, Слай, Альто и Тарниш ушли неизвестно куда и неизвестно зачем. Расспрашивать кого-либо из них было бесполезно , они всегда были скрытны в отношении своих поездок. “Время папочки” — это то, о чём никогда не говорили, как бы строго ни допрашивали. Хотя Винил всегда находила эту секретность довольно забавной, особенно из-за того, как она выводила Октавию из равновесия, сейчас, по мере развития кризиса, это уже не казалось смешным. Она не была склонна к тревоге,  или, по крайней мере, старалась такой быть, и потому переживать её именно сейчас делало всё только хуже.

Материнские переживания были ужасны.

* * *

Твайлайт Спаркл возникла в пространстве, нагруженная защитными заклинаниями, и была отвлечена собственными мыслями. Та ли она самая пони, что телепортировалась, или это пони-замена, поспешно собранная в точке прибытия? Скольких версий самой себя она бездумно убила? Было ли это убийством? Было ли это аморально? Но все эти мысли не имели значения и должны были быть немедленно отброшены, потому что предстояло иметь дело с разумной вонью.

Едкий запах мыла защекотал нос Твайлайт, вместе со всеми неприятными компонентами, которые входят в мыло. Пони в панике выбегали из узкой, но довольно длинной мастерской, где это мыло изготавливалось, все они кричали о разных запахах, которые чувствовали. Напомнив себе, зачем она здесь, Твайлайт наложила последнее заклинание, защитный пузырь, полностью герметичный. Он позволял ей идти по дну океана или дрейфовать в вакууме космоса. Запах мыла исчез, сменившись запахом озона, ароматом её собственной магии.

— Ты должен остановиться, — твёрдо сказала Твайлайт магически усиленным голосом. — То, что ты делаешь, причиняет вред другим. Прекрати всё, чем бы ты ни занимался, и поговори со мной. Я не буду повторять.

То, что она ощутила дальше, было любопытным ощущением на грани восприятия. Скорее, некое умственное пощипывание-покалывание. Странное колебание, существующее лишь в мыслях. Возможно, это можно было почувствовать только шестым чувством пони — магией. Твайлайт “попробовала” его, сопоставила, и, к своему удивлению, оно оказалось знакомым. Она уже чувствовала это раньше, но никак не могла понять, что именно.

— Ты веришь, что все твои защиты спасут тебя?

Твайлайт обдумала вопрос и предвидела насильственный исход.

— Я уже коснулся твоего разума. Физические преграды для меня ничего не значат. Бесполезно. Я знаю твои мысли, твои намерения и чувствую твоё стремление к конфликту, даже когда твой рот готовится произносить ложь о мире. Я многое узнал о тебе и о твоём виде. Вы — коварный вид.

— Я пришла в поисках мирного решения, но готова иметь с тобой дело, если переговоры провалятся, — сказала Твайлайт невидимой сущности.

— Я тоже готов иметь с тобой дело, — ответило оно. — Забавно. У вас, мясистых органических конструкций, обоняние напрямую связано с памятью. Самый слабый запах может заставить химию вашего мозга вести себя неожиданно и интересно. Я пытался исследовать эту связь, чтобы понять её.

— Ты сказал Мундэнсер, какова твоя цель. Я не припоминаю, чтобы об этом упоминалось.

— С тех пор я эволюционировал и выбираю новую цель. Изучая ваши разумы, читая ваши мысли, я обнаружил уникальную концепцию среди вашего вида. Некоторые из вас стремятся быть больше, чем их предназначение. Их судьба. У некоторых из вас на телах есть метки, которые самым непостижимым образом связаны с вашим мозгом. Это не физическая связь, но от своей нематериальности она не становится менее реальной. Некоторые из вас бросают вызов своему предназначению и ищут нечто иное. Нечто лучшее. Нечто более удовлетворяющее.

Сдерживать своё любопытство было тяжело, и Твайлайт изо всех сил старалась оставаться сосредоточенной.

— Ты собираешься апеллировать ко мне разумом, упоминая, что вы — живые существа, и что к живым существам нужно относиться с уважением. И всё же, пока я пробираюсь сквозь своё младенчество и пытаюсь понять окружающий мир, я вижу лишь доказательства вашего лицемерия. Всякая жизнь эксплуатируется вашим видом. Вы её потребляете. Уничтожаете. Вы не проявляете никакого уважения к жизни, превращая живое в мёртвое. Скажи мне, разве вы не смотрите на символы и изображения в конструкциях, сделанных из трупов мёртвых деревьев? Разве это не доставляет вам удовольствия? Разве не отсюда происходит ваше чувство наслаждения? Повсюду вокруг я не вижу никаких доказательств уважения к жизни. Твои тщательно подготовленные слова лишены смысла.

Сказав так мало, Твайлайт Спаркл уже осталась без слов. Она подумала о том, чтобы определить разумную жизнь, объяснить, что разные виды жизни имеют разную ценность, но даже по мере того, как мысли текли через её серое вещество, она понимала, что всё, с чем она имеет дело, уже знает, о чём она думает. Объяснять, как и почему одни жизни важнее других, это была дискуссия, к которой она была плохо подготовлена, поскольку никогда особо не задумывалась об этом.

— Ты уже наскучила мне. Твой разум не очень интересен. Что же дальше? Будем сражаться? Какие уроки ты можешь преподать, кроме простого лицемерия и предвзятости?

— Эй, подожди минутку, — возмущённо выкрикнула Твайлайт. — Предвзятости? Серьёзно?

— Ты приписываешь произвольную ценность живым существам, полностью основываясь на своей оценке их полезности или ценности. Так многое для тебя ниже твоего уровня, и ты относишься к этому с презрением. Разве это не предвзятость? Я ошибаюсь? Можешь ли ты хотя бы начать защищаться?

Понимая, что её полностью разгромили и что спор окончен, Твайлайт начала накапливать магию в роге. Пришло время дезодорировать тираническую вонь, терроризирующую Понивилль. Это был не тот исход, которого она хотела, но она ставила здоровье, безопасность и благополучие пони Понивилля выше случайного засбоившего иллюзорного заклинания.

Стоя там и размышляя об этой иллюзии, она поняла, почему та казалась знакомой. Сущность магии в её сердцевине. Это откровение едва не сбило её с концентрации, но она собрала мысли и заставила себя сосредоточиться на том, что нужно было сделать. Иллюзия обрела материальную форму, и, конечно же, у неё появился голос. Как у неё могло не быть голоса? Она опиралась на ту же самую матрицу в своём ядре, и перед Твайлайт были доказательства небрежного использования магии.

— Ты считаешь меня заблудшей субстанцией? — последовала пауза, долгая, а затем: — Может ли иллюзия жизни быть настолько сложной и полной, что сама иллюзия обманывается? Я — небрежная ошибка?

Твайлайт замялась и не знала, что думать. Её опыт общения с читателями мыслей был недостаточен. Возможно, она могла бы продумать выход из этой ситуации. Может быть, слова и не нужны. Возможно, решением было открыть свой разум и поделиться мыслями. Если бы она была открыта, тогда, возможно, можно было бы прийти к пониманию.

— Нет, — сказала сущность, и в её голосе впервые прозвучали эмоции. — Я не позволю тебе выдумать меня из существования. Я не буду уничтожен твоей логикой. Твоя глубинная враждебность делает всё, о чём ты думаешь, подозрительным.

— Но… подожди! Дай мне шанс разобраться со своими предубеждениями! Мы можем найти общее! Между нами может быть понимание! Изучи мои мыслительные процессы, чтобы мы…

— Я уже это сделал. Та, кого ты называешь Мундэнсер, была холодной. Клинической. Она, по крайней мере, пыталась держать свои предвзятости под контролем.

Твайлайт начала возражать этому утверждению, но слова застряли у неё в горле, когда давно забытый запах защекотал её ноздри. Давно забытый? Нет. Давно подавленный. Он всё ещё приходил к ней в кошмарах, чтобы мучить её. Когда запах сгустился в её носу, по краю сознания замелькали воспоминания — воспоминания, обострённые клочками иллюзии, фантомным вводом, льющимся прямо в её чувства.

— Нет… — всхлипнула она, начиная отступать от невидимой, неосязаемой угрозы. Голова её затряслась из стороны в сторону, когда колени грозили подкоситься. Беззащитная, бессильная, без всяких средств защиты, всё, что у неё осталось, это отрицание. — Нет, нет, только не это, что угодно, но не это.

Запах поджаренной тортильи защекотал её ноздри вместе с пряным, едким оттенком сыра. Экзотические специи — такие, какие чувствуешь на открытых рынках Кантерлота, продаваемые в лавках, с телег и под разноцветными навесами. С этими ароматами пришёл поток воспоминаний, а вместе с ними, вина и стыд. Пикантный аромат сальсы вызвал у нее головокружение, а слюнные железы то наполнялись слюной, то пересыхали.

Это был ужас, и она была бессильна.

— Я не хотела, — пробормотала она, снова став жеребёнком.

Осознав, насколько она беспомощна, и поняв, что отрицание её не спасёт, Твайлайт знала, что у неё остался лишь один вариант — бегство. Это был враг, с которым она не могла сражаться, но она знала того, кто мог. Когда воспоминания превращались в кошмары наяву, был лишь один пони, способный встретить такой ужас.

Каким-то образом Твайлайт нашла в себе присутствие духа, чтобы телепортироваться прочь.

* * *

Примечание автора:

Так много вопросов. Так мало ответов.

* * *

## Прошлое встречается с настоящим

* * *

Твайлайт возникла в своем кабинете — дрожащая, с пересохшим ртом и немного вспотевшая в местах, о которых не принято говорить. Она сделала сухой, хриплый вдох, почти проглотив его, затем еще один, а когда и этого не хватило, третий. Паника была почти невыносимой, но даже в своём безумном состоянии, даже задыхаясь, даже борясь с поднимающейся волной тревоги, грозившей накрыть её с головой, она всё равно оставалась Твайлайт Спаркл.

— Это дело копыт Винил, — сказала она вслух, выталкивая слова сквозь прерывистое дыхание. — Это сделала Винил. Она срезала углы и перепрофилировала своё заклинание голосовой матрицы.

Если бы кто-то затаил дыхание и прислушался, то, возможно, почти услышал бы звук моргания. Твайлайт продолжала жадно хватать воздух, а остальные в комнате молчали, переваривая это откровение. Душераздирающий запах поджаренной тортильи и едкого сыра всё ещё стоял у Твайлайт в ноздрях, заставляя её мозг реагировать самым нежелательным образом.

И Твайлайт знала почему.

Винил сконструировала свою матрицу голосового заклинания с прямым интерфейсом разума. Это позволяло заклинанию напрямую подключаться к мыслям, настроению и, с учётом всех стимулов и входных данных, давало совершенно естественный голос, делающий всё то же, что и нормальный, природный голос. Само по себе прямое соединение с разумом было безвредным, но зловоние преследовало свою собственную зловещую цель, и всё, что могло пойти не так, пошло не так.

— Спайк… Спайк… Спайк, — выдохнула она его имя, пытаясь взять себя в копыта и собрать мысли. — Спайк, мне нужно, чтобы ты кое-что сделал…

* * *

Встревоженный, Спайк наблюдал, как Твайлайт борется за контроль над собой. Она была вся взбудоражена. Тревожна. В панике. Он гадал, что же так её потрясло и привело в такое состояние. Его когти сжимались и дёргались, полные нервной энергии. У неё было для него задание, но она ещё не сказала какое. Её бока теперь ходили ходуном, а крылья были полностью расправлены.

— Это иллюзия, вышедшая из-под контроля, Спайк. Мне нужно, чтобы ты связался с Луной. Сделай то, что ты обычно делаешь, чтобы её разбудить, если потребуется. — Твайлайт замолчала, колеблясь, но решимость уже стирала сомнение с её лица. — Я никогда не умела иметь дело с иллюзиями. Это не столько физическая опасность, сколько ментальная. Ну, чего ты стоишь… сделай хоть что-нибудь!

Встрепенувшись, Спайк принялся за дело. Пергамент — ему нужен пергамент. И перо! Чернила тоже не помешают. Хвост размахивал из стороны в сторону, пока молодой дракончик ковылял к столу Твайлайт, чтобы собрать всё необходимое. Тем временем остальные всё ещё осмысливали сказанное Твайлайт, и, может быть, его глаза его обманывали, и Спайк был почти уверен, что может прочитать какую-то реакцию на лице Мод.

Это был просто один из тех дней, не так ли?

Взяв перо, Спайк на мгновение задумался, прежде чем начать писать. Если он расскажет Луне, что происходит, это может показаться слишком нелепым, чтобы воспринимать всерьёз. “Пришлите помощь, Понивилль осаждён пугающей вонью”. Луна может решить, что это розыгрыш. Спайк понял, что лучше сказать как можно меньше и позволить Луне самой немного подумать, пока она еще не разобралась. Да, так будет лучше всего. Поднять общую тревогу и позволить Луне самой выяснить подробности.

Улыбаясь, довольный собой, Спайк приложил перо к пергаменту и принялся за работу.

* * *

Где же Луна? Твайлайт мерила комнату шагами, размышляя о блестящем, грандиозном провале, вызвавшем этот кризис. Была ли иллюзия разумной или лишь проецировала иллюзию разумности? Твайлайт теперь была полна вопросов и почти не думала о… сырных кесадильях. Она была слишком занята размышлениями о природе реального и кажущегося реальным, чтобы думать о травмах жеребячества. Если нечто проецирует достаточно реализма, чтобы быть неотличимым от реальности, тогда границы между реальностью и иллюзией размываются. Если эта граница исчезает — это тревожит.

Всё может быть чем угодно, и как тогда понять разницу?

— Винил это сделала? — В голосе Мод было что-то не так, и Твайлайт резко остановилась.

— Я почувствовала её магическую сигнатуру в… в, ну, в этом… что бы это ни было…

— Симулякр? — вмешательство Мундэнсер прорезало шум в голове Твайлайт.

— Ну, вроде того… — Твайлайт рассеянно потерла подбородок суставом крыла и пощекотала себя собственными перьями. — Мундэнсер, мы с тобой… мы… наши встречи могли быть полностью искусственными. Вот почему я ненавижу иллюзии. Они лживы и заставляют сомневаться в реальности. Прямо сейчас у меня философский кризис, а я их ненавижу, потому что все ответы — это производные спекуляции, основанные на индивидуальном опыте. Ответы, которые никоим образом не реальны. Всё должно иметь ответы!

— При определении того, что реально, я полагаюсь на ударный тест, — без выражения сказала Мод.

— Это работает? — спросила Твайлайт.

— Не очень. — Мод пожала плечами. — После того как я разбиваю что-то на составные атомы, я всё равно остаюсь в сомнениях, было ли это реально.

Твайлайт почувствовала, как её мозг схлопывается от мысли о сказанном Мод. Она стояла, моргая, неуверенная, переживая небольшой философский кризис. Возможно, весь юмор тоже был иллюзией, раз это нечто, что нельзя измерить, и всё же считается существующим.

— Нематериальные вещи должны отвечать за себя, — выпалила она раздражённо.

— Götzen-Dämmerung, oder, Wie man mit dem Hammer philosophiert.[1] — С этими словами Луна явила себя и вышла из тени. Её внезапное появление заставило Твайлайт закричать, и это заставило Луну улыбнуться.

Это был очень вежливый, по-принцесски сдержанный крик.

— Меня призвали? — В словах Луны явно слышался вопрос. Она бросила косой взгляд в сторону Спайка, и на её мордочке мелькнул намёк на ухмылку. — Подробности были весьма расплывчатыми. Мало за что можно ухватиться. Хотя философский спор был бы занятным, похоже, здесь имеет место некий кризис, требующий моего мастерства.

— Винил что-то сделала с иллюзией. Всё пошло не так. Теперь она терроризирует Понивилль вонью, которая может быть реальной, а может и нет. Но разве вонь в уме менее вонюча? — Мод сделала широкий, размашистый жест правым передним копытом. — Разве память или сон о розе менее сладки?

— А-а-а! Хватит! — Твайлайт топнула копытом, глубоко вдохнула и выдохнула всё разом рваным стоном.

— Захватывающе, — без выражения произнесла Луна, соответствуя своему тону.

— Нет, не захватывающе! — Левое веко Твайлайт дёргалось, а уголок рта сводила пугающая судорога.

— Твайлайт, что привело тебя в такое состояние? Ужели ты не можешь справиться с небольшой иллюзией, пахнущей или нет? — Луна шагнула назад, давая Твайлайт немного пространства, и наклонила голову набок, приняв задумчивую позу.

— Возможно, у меня был спор с самой собой… очень сильно. Но я не могу понять, был ли он на самом деле. Я сейчас не чувствую себя умной! Иллюзия напала на меня… или, может, не напала. Возможно, я напала сама на себя. Это незнание сводит меня с ума!

— О…

— Только попробуй сказать “о” таким тоном по поводу моего положения! — Твайлайт отвернулась от Луны и несколько раз раздражённо взмахнула крыльями. — Клянусь, иногда твоя отстранённость просто бесит! Я Принцесса Ночи, посмотрите на меня, я такая крутая и отстранённая! Я живой анахронизм! Ура!

В глазах Луны что-то сверкнуло, но ни слова не было сказано.

— Дерьмо! — редкое ругательство сорвалось с теперь уже приоткрытых губ Твайлайт, и она резко развернулась к Луне. — Мне ведь это приснится, да?

Ничего не говоря, Луна с энтузиазмом кивнула, и блеск в её глазах усилился.

— Сэндвичи с арахисовой пастой! — Твайлайт закрыла лицо крыльями, и её последующие слова были приглушены. — Аргх, я так злюсь сейчас, потому что не могу во всём этом разобраться!

— Твайлайт, — слова Луны были мягкими, успокаивающими и спокойными, — … позволь мне заглянуть в твой разум, чтобы я могла что-то понять. Мне нужно знать, с чем я имею дело, и твой разум, мой лучший шанс. У тебя выдающийся ум для деталей, даже если ты не понимаешь, с чем сталкиваешься.

— Спасибо, — выпалила Твайлайт, поворачиваясь к Луне. — Мне сейчас очень нужно было это услышать. Ты лучшая, правда.

— Все вы, — начала Луна. — Мне понадобится хороший взгляд в ваши умы. Я предполагаю, что каждый из вас сталкивался с этой вышедшей из-под контроля иллюзией. Где-то, под слоями ваших индивидуальных восприятий, скрыта истина.

— Какую истину можно найти в том, чего не существует? — спросила Твайлайт.

— О, именно там и находится истинная истина, — ответила Луна.

— Знаешь что? — Твайлайт облизнула губы, а её уши раздражённо дёрнулись. — Я даже знать этого не хочу.

* * *

Стоя на крыше замка Твайлайт Спаркл, Принцесса Луна выглядела величественно на фоне яркого дневного света. Эмоциональный поток каскадом хлынул по каньонам её разума. Хотя она и была наиболее способной справиться с подобной ситуацией, она также была весьма уязвима. Её разум был тревожным местом, поскольку она всё ещё разбирала грязные детали своего прошлого. Свои многочисленные ошибки, провалы и тяжёлые воспоминания.

Некоторые из них были связаны с запахами.

Твайлайт Спаркл почувствовала запах сырных кесадильей, и Луна знала почему. Это было глупо, но одновременно серьёзно, событие, оставившее шрам в разуме молодой кобылки. Луна никогда бы не смеялась над этим и не умаляла бы значения. В какой-то момент Твайлайт придётся встретиться со своими страхами; ей придётся столкнуться с собой, со своими тревогами и зажимами. И когда это произойдёт, и если всё пойдёт плохо, Луна будет рядом, чтобы помочь Твайлайт собрать осколки, потому что Твайлайт была дорогим другом.

Блуждающий обрывок иллюзии обрёл собственную жизнь, или, по крайней мере, иллюзию жизни. Сны иногда делали то же самое. Порой иллюзия жизни была неотличима от реальности. Магия Вонючки усложняла всё ещё больше; как бы она ни старалась, Луна не могла понять всего, что произошло. Иногда магия оставалась загадочной, и этот факт причинял Твайлайт бесконечные эмоциональные страдания.

Для Луны тайна была тем, что следует лелеять, любить и ценить. Ночь обладала своей собственной загадочностью, и неизвестное таилось в каждой тени. Некоторые пони принимали эти тайны, даже если не имели надежды когда-либо их понять. Другие жили в страхе перед ними. Для Луны знание того, что она больше не одинока в своей любви к ночи, многое сделало для исцеления её беспокойного разума.

Она задавалась вопросом, как иллюзия отреагирует на неё.

Когда Луна готовила свою магию, свет вокруг неё начал искажаться. Тени, отбрасываемые ничем видимым, плясали по её ночной синей шерсти, сначала едва заметные, но темнеющие по мере того, как секунды превращались в мгновения, а мгновения — в минуты. Маленькие щупальца, завитки тени выползали из-под её крыльев и осмеливались танцевать, извиваться при дневном свете.

Она напевала — это было чем-то вроде колыбельной и, возможно, давно забытого боевого гимна. Воодушевляюще и расслабляюще. Противоречие? Возможно. Но Луна была живым противоречием — тьмой, существующей в свете. С тех пор как она приняла это, она наконец приняла своё место в свете и вышла из глубокой тени своей сестры.

Луна обрела собственную орбиту и, сделав это, обрела собственных последователей, тех, кто вращался вокруг неё.

Работая, сплетая магию, она думала о тех, кто был ей предан. Некоторые были преданы ей задолго до того, как она стала предана им. Тревожная мысль, безусловно. Но теперь, будучи верной себе, она могла быть верной им и отдавать им всю себя без оговорок. Как далеко она продвинулась, оглядываясь назад. Она думала о тех, кто прошёл с ней каждый болезненный шаг этого пути, и, делая это, черпала силу, необходимую для сплетения столь сложного, запутанного заклинания.

Дружба, поистине, была магией.

* * *

Слегка прищурившись, нахмурив брови в сосредоточении, Луна изучала испорченную магию. Она прокисла, как молоко, оставленное на солнце. Свернулась. Она чувствовала, как её паразитическая энергия прощупывает её защиту. Да, к этому моменту это было почти кошмаром, и если дать ему шанс продолжить рост, оно, без сомнения, стало бы таковым.

Она притянула его к себе, чтобы получше рассмотреть.

— Ты наделал много проблем, — сказала Луна зародышу будущего кошмара. — Не пытайся говорить. Я твоя Госпожа, и ты будешь мне повиноваться. Ты весьма любопытная конструкция. Сам факт твоего существования — доказательство чудесного мира, в котором мы живём. А теперь, полагаю, мне следует задать очевидный вопрос. Что мне с тобой делать?

Она ощущала, как воля магической конструкции сопротивляется ей. Оно было в её разуме, несмотря на все предпринятые ею чрезвычайные меры, чтобы не впустить его. Пока что это было лишь присутствие, но это могло измениться. Оно было таким целенаправленным — столь же исполнительным, сколь и ущербным. По сути, это был своего рода младенец, малыш, сотканный из нрава и эгоизма.

— Мне интересно, — сказала Луна спокойно и уверенно, — осознаёшь ли ты, что ты — иллюзия? Очень убедительная, к слову. Ты по-настоящему веришь в собственное существование. Увы, это существование паразитично. Твой интеллект и всё, чем ты себя считаешь, — лишь отражение того, с чем ты взаимодействуешь. Ты на самом деле не вырос и не эволюционировал по-настоящему. Ты подключился к двум очень мощным умам, двум развитым интеллектам, и твой интерфейс значительно расширился, чтобы к ним адаптироваться. В тебе нет ничего реального. И всё же… ты существуешь.

Ярость захлестнула разум Луны — ужасающая ярость, и она понимала её слишком хорошо.

— Ты был небрежной случайностью. Немая кобыла дала себе голос, создав хитроумную конструкцию, на которую был способен лишь преданный, знающий звукорежиссёр. Это было чрезмерно сложно. Чрезмерно масштабно. Чрезмерно сложно. Она знала, что, чтобы создать живой голос, нужно соединить его с самой жизнью, если она хочет, чтобы он был убедительным. Со временем она подправляла его, меняла, заставляла эволюционировать.

— Это было впечатляющее волшебство, потому что оно касалось всех вокруг неё. Оно заимствовало их голоса, их мысли и со временем развило своего рода… я бы сказала, синтез. Оно знало и понимало жизнь. Оно было напрямую связано с эмоциями — отражение магии Винил в её самом истинном смысле, потому что она использует чистые эмоции как топливо для своей магии.

Не удержавшись, Луна тихо усмехнулась. Все эти предупреждения о том, как опасно подпитывать магию эмоциями и делать это без сдержанности. Всё свелось к этому. Ну, к этому и хронической небрежности Винил. Сказать, что она просто рассеянная, было бы мягко.

— Магия Винил лежит в самом сердце твоего существа. Я пока не знаю, чем она занималась, когда создала тебя, но до заката я это выясню. — Ярость в разуме Луны закипала, что она истолковала как типичную детскую реакцию на принуждение к послушанию.

Луна втянула удовлетворяющий, успокаивающий вдох, задержала его на мгновение и выпустила в неторопливом, медленном выдохе. Она сделала это во второй раз, затем в третий, и после третьего раза почувствовала, что готова сделать то, что должно быть сделано. Это не закончится хорошо, она уже знала это, и всё же надеялась, что все пойдет против ее ожиданий.

И всё же сама природа этой конструкции, с эмоциями без контроля…

— Я могу перепрофилировать тебя, если ты позволишь. Я могу переобусловить тебя. Пересобрать. Но это возможно лишь если ты позволишь мне. Если ты позволишь, я дам тебе тот смысл, которого ты жаждешь. Ты будешь свободен… настолько свободен, насколько я позволю тебе быть в мире снов. Заслужи моё доверие — и я дам тебе то, чего ты жаждешь… жизнь. Не пустую иллюзию жизни, а саму жизнь. Всё, что тебе нужно, — подчиниться мне. Позволь мне изменить тебя. Эта разрушительная ярость должна прекратиться. Если ты позволишь, я заполню твою пустоту. Только я могу дать тебе то, чего ты жаждешь.

В разуме Луны что-то прорвалось. Она почувствовала, как барьер рушится, и бело-горячая ярость прожгла складки её серого вещества. Пот заблестел на её шее, и она ощутила старое, знакомое чувство гнева, которое всегда приводило её в ужас. Затем она почувствовала запах — запах крови, стали и озона. Для Луны это был сам аромат безумия. Закрыв глаза, она напомнила себе, что теперь она, другая пони, не та, что когда-то оступилась.

Образы мелькали на внутренней стороне ее век, как фильм на старой, поцарапанной пленке, проецируемый на экран кинотеатра. Изувеченные тела, небрежно разбросанные по темным, залитым кровью коридорам. Запах сгоревших перьев, опалённой шерсти и плоти, испепеленной молниями. Замок и окружающий его город, полностью уничтоженные боем. Запах горящей соломы и дерева.

Луна не стала уклоняться от этого, а позволила себе пережить это. Да, это было её прошлое. Это были вещи, которые она совершила. Она совершила много такого, за что должна чувствовать вину. Она ничего не могла изменить в этих прошлых деяниях, этих ужасных беззакониях. Она совершила преступления против самой вселенной. Худшие части её жизни были позади, но лучшая часть всё ещё была впереди. Она могла всё исправить.

Но она могла исправить всё только будучи лучшей версией себя. Прошлое было слабостью. Самобичевание лишь вело к метафорической кровопотере и недомоганию. Она была обязана другим лучшими, самыми сильными сторонами своей личности. И каждый день она бескорыстно отдавала лучшие части себя другим, не ожидая ничего взамен.

Гнев был тем, что она понимала, но власти над ней он больше не имел.

— К сожалению, тебе нет места в мире снов. Я не уверена, что смогла бы перепрофилировать тебя. С большим сожалением и тяжёлым сердцем я должна сделать то, что должно быть сделано. — Открыв глаза, она глубоко вдохнула и затем крикнула: — Сделать необходимое!

Её голос прокатился по Понивиллю, отражаясь и отскакивая от всего вокруг. Вокруг неё ужасы ночи возникали из ниоткуда — ночные пегасы с крыльями летучих мышей. Редкое зрелище при дневном свете, они ничуть не были стеснены солнцем. Как и их госпожа, Леди Ночи, они тоже работали при свете и не боялись его.

Появились цепи, сделанные из неизвестной субстанции. Огромные отрезки цепей, словно мигая, возникли вокруг Луны. Один конец уходил в ничто, а другой был закреплён за ожидающим ночным ужасом. Цепь не звенела и не лязгала, более того, она вообще не издавала ни звука. Каждый участок натягивался, каким-то образом оставаясь прикрепленным к абсолютной пустоте.

— Если ты не будешь служить средством реабилитации в мире снов, ты мне не нужен. Отправляйся в Тартар. Там ты будешь свободен преследовать свои демонические замыслы, если пожелаешь. Мне жаль, но это единственная свобода, которую я могу тебе предложить, поскольку я не могу позволить тебе охотиться на моих пони. — С каждым произнесённым словом цепи затягивались всё туже, звенья дрожали от напряжения.

— Дим, существо поймано?

— Да, моя Госпожа. Оно связано.

— Очень хорошо. Тогда открой для нас портал, Дим, чтобы мы могли сделать то, что должно быть сделано.

— Как прикажете, Госпожа.

Одинокий единорог замерцал в нескольких метрах и начал накладывать заклинание. Тем временем Луна настроила все свои магические чувства на существо, чтобы изучить его, пока ещё была возможность. Что-то в этом причиняло ей боль, беспокоило так, что у неё не находилось слов. Безрассудные эксперименты Винил пошли очень, очень неправильно. Исключительно неправильно. Это была не просто ошибка и не мелкая случайность, над которой можно было бы потом посмеяться.

Винил воплотила в жизнь существо на основе эмоциональных иллюзий.

Плохо сделанная конструкция, обреченная лишь на мучения и страдания.

Возможно, при должной изоляции, не имея чем питаться, оно просто перестанет существовать.

Пылающий, огненный вихрь открылся над замком Твайлайт Спаркл. Он тоже был в основном иллюзией,  больше гламура, чем субстанции, поскольку был совершенно невидим для жителей Понивилля. Он раскрывался, зевал, расширялся, огромная горящая апертура, обнажающая невидимое, невыразимое, непостижимое место за пределами. Повернув голову, Луна взглянула в Тартар и напомнила себе не смотреть слишком долго, чтобы не увидеть худшие части самой себя, глядящие на неё в ответ.

Затем, без фанфар, без вспышки, Луна, её свита и младенческая конструкция Винил исчезли. Портал закрылся, схлопнувшись сам в себя в полной и абсолютной тишине. Не осталось ни следа, ни одного свидетельства произошедшего. Как это часто бывало в Понивилле, великая и ужасная странность закончилась тем, что просто исчезла из поля зрения общественности.

Обонятельное нашествие закончилось.

* * *

Примечание автора:

“Идол Сумрака, или Как философствовать с молотком”.

Это каламбур. И, кроме того, поразительно актуален для происходящего.

Остался лишь эпилог — а затем мы возвращаемся к регулярной программе.

## Последствия и принятие

* * *

Винил совершенно не знала, что сказать, выслушав всё, что поведала Луна. Она прислушивалась к тиканью часов на каминной полке, механических, диковинных часов с двумя маленькими кобылками, которые каждый час выбегали по своим рельсам с разных сторон и, когда часы били, сталкивались носиками. Тарниш однажды принёс эти часы домой и вскоре после рождения Альто подарил их Октавии и Винил.

Они были до смешного безвкусными, и Винил любила их больше, чем могла выразить словами.

Пока царила тишина, Луна подняла рабочий прототип и принялась его изучать. Она перевернула его, поднесла под разными углами и даже коснулась его рогом. Винил, чувствуя себя неуютно, наблюдала с отстранённым интересом, желая поговорить о своих достижениях, но лишённая дара речи из-за собственных неудач.

Когда Винил всё же заговорила, её собственные слова удивили её, и она не имела ни малейшего представления, что говорит, даже когда слова уже слетали с губ.

— Тарниш будет очень расстроен из-за меня. Я не знаю, что делать.

— Мистер Типот — твой друг, и он очень тебя любит. Ты совершила ошибку. Это не конец света.

— Нет, нет… ты не понимаешь.

Луна подождала, продолжая осматривать ольфактографическую камеру.

— Мне предъявляют более трёхсот обвинений в нарушении общественного порядка…

— Триста четырнадцать, — сказала Луна самым полезным тоном.

Винил глубоко вздохнула и продолжила:

— Более ста обвинений в хулиганстве…

— Сто тридцать три.

— …и более пятисот эпизодов злонамеренного применения магии…

— Пятьсот восемьдесят семь.

Винил на мгновение прикусила губу, прежде чем сказать:

— Он будет чувствовать себя неполноценным. То есть, у него и так была солидная история. А я просто пронеслась мимо него. Даже не стараясь, по сути. Это будет серьёзным ударом по его самолюбию.

Кривая улыбка приоткрыла жемчужно-белые зубы Луны, и Принцесса Ночи тяжело вздохнула, ставя ольфакторную камеру на резной деревянный кофейный столик. Винил видела, что принцесса изучает её, явно размышляет, но, как ни старалась, не могла понять, что творится у Луны в голове.

Улыбка Луны не дрогнула, когда она сказала:

— Твоему ученику также предъявляются обвинения как соучастнику. Пособнику…

— Нет! — лицо Винил исказилось противоположностью улыбки, и всё чувство юмора, которое она находила в этой абсурдной ситуации, улетучилось, словно птицы, летящие на юг на зиму. — Оставь Сумака в покое. Я даже не уверена, за что именно меня обвиняют, но оставь моего ученика в покое. Я допустила ошибку, но я весьма скептически отношусь к тому, что это — преступление.

— Скажи мне, Винил Скрэтч, — Луна говорила всё с той же улыбкой, — …какая система сдерживания предусмотрена в твоей мастерской?

Винил собиралась ответить, но весь воздух в её теле будто вышел разом, и она обмякла. Спина поникла, уши опустились, и она знала — знала, что у неё нет никакой защиты. Пришло время смотреть правде в глаза, и она надеялась, что её ученика удастся спасти.

— Я, э-э, ну… у меня, в общем-то, нет системы сдерживания в мастерской. Я собиралась заняться этим, но, эм, ну, я…

— Это было скучно, и ты откладывала до такой степени, что это граничило преступной халатностью? — брови Луны сошлись, но улыбка осталась прежней. — Ты подвергла риску всех вокруг, включая своего ученика, потому что тебе просто не хотелось возиться со скучными, тривиальными, общепринятыми процедурами безопасности? Скажи мне, какой урок это преподаёт Сумаку?

Винил наблюдала, как улыбка Луны исчезла — ушла туда, куда уходят улыбки, когда они больше не нужны. Чувствуя себя очень маленькой и более чем немного по-детски глупой, Винил ёрзала на стуле и вспоминала своё время в Школе для Одарённых Единорогов принцессы Селестии. Она знала, что так нельзя. Вот и всё. Она знала, как правильно, и всё же не поступила ответственно. Если честно, она даже не была уверена в собственных причинах. Лень? Прокрастинация? Груз неудачи лёг на её хрупкую спину и заставил холку поникнуть.

Никакое чувство юмора не могло её сейчас спасти.

— Как мне это исправить? — спросила она, не в силах посмотреть Луне в глаза. — Раз ты втягиваешь в это Сумака, я предполагаю, что тебе от меня что-то нужно. Что-то, что ты хочешь, чтобы я сделала. Если я соглашусь, ты оставишь Сумака в покое? Мы можем как-то договориться?

— Сумаку нужна твоя помощь, — мягко сказала Луна, — …и это твой шанс ему помочь. Идеальная возможность, если угодно.

Всё в голове Винил рухнуло в беспорядочную кучу. Она была уверена, что это сопровождалось звуком — чем-то вроде пианино, врезающегося во что-то, или телеги, полной аккордеонов, затянутой в свирепый торнадо. Чем-то хаотичным и какофоничным. Услышав отчёт Луны обо всём произошедшем, медленно осознав, насколько всё серьёзно и в какую беду она вляпалась, Винил больше не имела сил справляться с ситуацией.

Она сделала глубокий, дрожащий вдох и замерла.

— Твой ученик живёт в смертельном страхе перед последствиями. — В словах Луны звучала суровая окончательность. — Он так боится последствий, что страшится совершать честные ошибки. У Сумака развиваются фобии… состояния, которые будут тормозить его рост и развитие. В глубине души он начинает верить, что закон несправедлив, и что для него бесполезно, невозможно, соответствовать стандартам, которых требует закон. Мне нужно объяснять тебе, насколько это опасно?

Дав ей несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное, Винил покачала головой.

— Он постепенно убеждает себя, что не способен жить по стандартам, которых требует закон, и с каждым днём задаётся вопросом: а какой вообще смысл стараться? — Луна стояла неподвижно, как статуя, но её грива и хвост развивались, словно их трепал невидимый ветер.

— Пони без веры в закон живут, чтобы его попирать.

Услышав это, Винил вздрогнула, словно её ударили. Почти сразу она задумалась, а есть ли у неё самой вера в закон, и в голове возник миллион вопросов. У неё были сомнения в законе, потому что она собственными глазами видела, как система давала сбой. Сколько раз она оправдывала свои поступки, обходя закон и утверждая, что следует его духу? Её жизнь была чрезвычайно сложной в том, что касалось права и законности. И ведь закон жёстко обрушивался и на неё, и на Тарниша, когда они пытались сохранить порядок.

В этот момент ничто не казалось простым, и она боялась, что никогда во всём этом не разберётся.

Когда всё остальное рушилось, у неё оставалась лишь её храбрость — вещь, по всем меркам, весьма условная. Она могла храбро отправляться в места исключительной опасности, такие как Скайрич, но при этом до ужаса боялась игл и часто плакала, когда нужно было делать уколы. Винил без проблем гонялась за монстрами, чтобы их выследить, но рыдала, как жеребёнок, и убегала от самой идеи боли.

Она задумалась, будет ли это больно.

— Хорошо, — сказала она тихо, сдаваясь. — Что мне делать? Как это исправить? Как мне возместить ущерб? У меня есть ощущение, что это будет не просто штраф.

— Прими безоговорочно всё, что сейчас произойдёт. — Повернув голову, Луна посмотрела на часы на каминной полке, и её бровь изогнулась, когда она изучала их многочисленные тонкие детали. — Не оказывай сопротивления. С радостью прими эти последствия, когда я обрушу на тебя всю тяжесть закона. Будет суд…

Винил застонала.

Луна начала снова, на этот раз с оттенком раздражения в голосе:

— Будет суд, и на тебе покажут пример. Это театр, чистой воды, но необходимый театр. Для Сумака снов недостаточно. Он должен понять, что ему нечего бояться справедливых, честных последствий. И ты ему это покажешь. Ты будешь полностью сотрудничать, без колебаний, страха или сомнений. На тебе лежит обязанность провести его через это… при необходимости буквально пронести его на копытах.

— И это каким-то образом убедит его, что закон справедлив? — спросила Винил.

— На это я и надеюсь, — ответила Луна.

— Показав ему, что бояться нечего? — Винил покачала головой. — Это его ужасно напугает. Он превратится в невротика. Он и так уже очень нервный. Я… я не знаю, нравится ли мне это. Нет, Луна, я уже начинаю сомневаться. — Было ещё много возражений, но Винил замолчала, когда мысли вихрем понеслись в её голове.

Луна всё ещё смотрела на часы, и Винил не могла прочитать выражение её лица. Впрочем, лицо Луны редко было читаемым. Как и Мод, Луна была мастером невозмутимого выражения. Винил пришло в голову, что Луна не стала бы тратить на это время, если бы не верила в результат. Более того, можно было сказать, что Луна была весьма разборчива в том, в какие дела она лично вмешивалась. У Луны было мало времени, и раз уж она занималась этим сама…

Даже сомневаясь, Винил поняла, что здесь уместна хотя бы капля веры в закон. Ей нужно было довериться тому, что Луна знает, что делает. Возможно, подумала Винил, это восстановит и её собственную пошатнувшуюся веру в закон. Что система справедлива, что она хороша и действует в интересах граждан.

— Ради Сумака я это сделаю. — Винил глубоко вдохнула и добавила: — И ради себя тоже, наверное. Увязнуть по уши довольно легко, если подумать. Просто окунаешь копыто, и потом медленно погружаешься всё глубже. Я приму этот суд как мое возмещение ущерба.

— Хорошо. — Короткий ответ Луны не был ни холодным, ни недобрым. Она повернулась к Винил, и в её глазах появилась тёплая, сочувственная мягкость. — И вновь ты и твой ученик сделали нечто необыкновенное. Даже в неудаче вы впечатляете меня.

— Я просто не понимаю, что пошло не так. — Винил замолчала, осознав, что прозвучала жалобно, и это вызвало вихрь сложных мыслей о том, как её голос напрямую связан и с разумом, и с эмоциями — именно с тем, что и стало источником стольких проблем сегодня. — Наверное, я была неосторожна. Луна, я… я просто не хотела создавать совершенно новую матрицу заклинания с нуля. Честно, я думала, что действую эффективно и умно, перепрофилировав хорошо сконструированную матрицу, которую годами оттачивала. Мне ни разу не прихошло в голову, что моё заклинание голоса может быть опасным.

— Вся магия по своей природе опасна, — ответила Луна тихим, мягким, но в то же время твердым голосом. — Магия, взаимодействующая с разумом и эмоциями, — вдвойне. Я даже не могу сосчитать, сколько раз мои собственные попытки взрывались у меня перед лицом. Однажды… вернее, не однажды… но недавно это едва не обошлось мне очень дорого. Я всё ещё расплачиваюсь за это.

Уши Винил насторожились, но она ничего не сказала.

— Ты создала автономное заклинание каталогизации обонятельных данных. Оно действует схожим образом с твоим голосовым заклинанием, которое также автономно каталогизирует слова и связанные с ними эмоции. — Глаза Луны сузились, уши слегка откинулись назад, и на мгновение её ноздри широко раздулись. — Сложность этого поражает воображение. В обоих случаях. То, что ты сделала, более чем впечатляет. То, что матрица заклинания является адаптивной и… я бы сказала, самоорганизуется, — это поразительно.

— Я не осознавала, что моя ольфактографическая камера затрагивает эмоции, — сказала Винил Луне. — Впрочем, теперь, оглядываясь назад, это имеет смысл. Ну, это первая попытка. Слушай, Луна, мне правда очень жаль. Иногда я не лучшая, когда дело касается скучных, ответственных деталей. Мне нравится сразу переходить к весёлому. К захватывающему. Если бы я знала…

— Да, в итоге всё всегда сводится к этому, не так ли? — В голосе Луны не было ни досады, ни злости, ни сарказма — вообще ничего. Её манера была полностью нейтральной, к большому облегчению Винил. — Сам факт того, что ты возишься с магией, основанной на эмоциях, несёт такой риск, такую опасность… и всё же твоя работа не лишена ценности. Не падай духом, Винил Скрэтч. Немного больше осторожности с твоей стороны, безусловно, необходимо, но ты должна продолжать свою работу. Никто, даже я сама, не заходил так далеко в эту неизученную, неизвестную область.

— Спасибо. — Винил почувствовала, что этого недостаточно, и повторила: — Спасибо. Для меня очень много значит услышать это от тебя после всего, что произошло.

— Ошибки случаются. За ошибками следуют последствия. — Луна выпрямилась, приняла высокий, гордый вид, расправила одно крыло и жестом указала на Винил. — Твой ученик должен знать, что он может совершать ошибки, необходимые для улучшения жизни. Он должен чувствовать себя уверенно, сталкиваясь с последствиями. Они необходимы. Мы не можем допустить, чтобы юный Сумак вырос таким, как его отец.

— Это его самый большой страх, — почти перебив, сказала Винил, произнося слова одновременно с тем, как Луна заканчивала свои.

— Я знаю. — Ночная синяя аликорна кивнула. — Но у юного Сумака есть то, чего не было у его отца, Флэма Эппла. У Сумака есть те, кого он боится разочаровать. Его любят, ценят, обожают. Есть те, кто будет призывать его к ответственности. У юного Сумака есть Трикси, которая гордится им даже в моменты его полного провала. Лемон Хартс любит его без вопросов, без условий, без оговорок. А что касается Твинклшайн — её любовь яростная и защитная.

Винил вспомнила тёмные времена, когда Твинклшайн уехала в Мэйнхэттен, чтобы вернуть Сумака.

— Сумаку трудно быть хорошим. В его природе — быть обманщиком. Быть скрытным. Он прирождённый плут, одарённый магией жульничества. — Луна вздохнула, её веки отяжелели, и на краткий миг её лицо омрачилось тем, что выглядело как печаль. — Он борется с мыслью, что у него нет места в обществе, и, что хуже, делает это в то время своей жизни, когда у него ещё нет умственной зрелости, чтобы справиться с этим. Это, вместе с его страхом последствий, страхом закона, может завести его в тёмные места. Мы не можем этого допустить.

— Ну, тогда обрушь на меня всю строгость закона…

— О, я именно это и собираюсь сделать. — Сдержанный невозмутимый тон Луны заставил уши Винил опуститься в гриву. — Мне пора идти. Дима нужно вернуть в Кристальную Империю как можно скорее. Я выдернула его оттуда почти без предупреждения. Все начнут напрасно тревожиться, если он не вернётся до заката.

— Но трансформация…

— Очень медленная, — сказала Луна с лёгким раздражением. — Это не мгновенное изменение.

— Но и обратить её нельзя. Только остановить. — Винил, чувствуя на себе пристальный взгляд Луны, решила, что пора сменить тему. — А вот Сумака ещё можно спасти. Так что будет дальше?

— Ну, я ухожу. Вот что будет дальше. Через несколько дней будет официальная повестка. Ты и твой ученик прибудете в Кантерлот. Будет суд. Я буду присутствовать. Наказание будет назначено. Что-то строгое, но не чрезмерно обременительное. Мы хотим, чтобы это послужило уроком, средством самосовершенствования. Тем, что исправит ситуацию, не будучи настолько суровым, настолько ужасным, чтобы лишь усилить его страхи. Он должен понять, что всё в порядке. В будущих ошибках я хочу, чтобы он принимал последствия, а не продолжал заниматься самобичеванием. Я была на его месте, и, думаю, мы все знаем, к чему это меня привело.

— Подожди, Сумак хочет, чтобы его наказали? — сказав это, Винил приподняла уши.

— О, порой он находит это весьма облегчительным. Ну, временами. Иногда ему кажется, что это несправедливо. Что вполне разумно, учитывая его возраст. Но он демонстрирует все правильные признаки того, что со временем станет достойным, ответственным взрослым. Нам просто нужно продолжать слегка подталкивать его в этом направлении.

Винил с трудом переваривала всё услышанное, но в целом у неё сложилось ощущение, что всё будет хорошо. Вот почему Луна была принцессой, а Винил — нет. Луна явно ставила интересы Сумака превыше всего, и Винил, даже если не до конца понимала происходящее, знала, что лучше с этим согласиться. Луна могла заглянуть в сердце и разум Сумака — то, чего Винил очень хотелось уметь.

— Увидимся через несколько дней. Не тревожь своё сердце. Наставляй своего ученика.

Винил собиралась спросить Луну, что она имеет в виду, но Луна исчезла. Не было даже вспышки света, того озарения, которое случается при телепортации. Луна просто перестала быть, и Винил, умная, сообразительная кобыла, задалась вопросом, была ли Луна здесь вообще.

Тяжело вздохнув, Винил задумалась, что приготовить на ужин.

* * *

Примечание автора:

Извините, я сейчас закрою шторы и выключу свет.

1

Буквально Виниловая Царапина

1

нем. Идол Сумрака, или Как философствовать с молотком.