Глава 6

Едкая пыль была горькой, и ощущение от нее во рту напоминало прикосновение языка к батарейке, что она проделала однажды, будучи жеребенком, к немалому удовольствию своего отца. Рэрити, покрытая землей и пятнами, подняла голову и ощутила чувство выполненного долга. Сиротский приют строился с надеждой, что он будет завершен к Фестивалю Дружбы Эпплузы. Завершение строительства полностью зависело от щедрости незнакомцев, и Рэрити была полна решимости внести свою лепту, даже если ее магия была немного не в порядке.

Шелковый шарф был обмотан вокруг головы, чтобы защитить от солнца, и ей как-то удавалось держать зонтик, пока она трудилась. Ее солнцезащитные очки были заляпаны пылью, грязью и потом, хотя она ни за что на свете не призналась бы, что потеет. Над ней Рейнбоу Дэш поднимала прессованные тюки сена, которые опускались на место, чтобы их можно было обмазать саманной смесью. Здание представляло собой высокий луковичный купол, пол которого был утоплен в землю, чтобы поддерживать стабильную температуру.

Рейнбоу Дэш, маленькая и стройная даже для пегаса, была намного, намного сильнее, чем казалась. Она с легкостью поднимала многочисленные тюки и летела вместе с ними, что в такую жару было настоящим подвигом. Рэрити восхищалась выносливостью подруги и гадала, какие изменения она пережила в Роще Друидов вместе с Флаттершай. Обе отправились вместе, и обе вернулись… другими. Флаттершай вообще мало говорила о случившемся, а Рейнбоу Дэш вообще ничего не рассказывала, упорно отказываясь говорить об этом.

Это заставляло Рэрити беспокоиться.

Пинки Пай перестала вести себя забавно, и это немного обеспокоило Сумака. С Пай было так: за ними нужно было следить больше всего, когда они вели себя так, будто все в порядке. Слай Пай, младший брат Пеббл, был совсем не похож на свою маму, Мод. Слай был немного похож на Лаймстоун, с примесью Марбл и с примесью Пинки Пай для вкуса. Когда Слай становился тихим и застенчивым, все пони паниковали.

А тут еще Пеббл изо всех сил старалась показать, что все в порядке, и именно по этому Сумак понял, что она может сломаться от давления. Оставалось выяснить, кто первый сорвется: Пинки Пай или ее племянница Пеббл Пай. Сумак знал, что Эпплджек осознает опасность, но Эпплджек ничего не говорила и не делала, и ему стало интересно, что она задумала. Эпплджек была хитра, и с каждым годом Эпплджек становилась только проницательнее, с возрастом становясь мудрее и хитрее.

Она становилась Грэнни Смит.

Пеббл нужна была ее сестра, Мегара, но Мегара была дома, занималась пением и фортепиано. Сумак не понимал, в чем смысл: Мэг не столько пела, сколько мяукала, но Тарниш клялся, что в ней есть талант, и Октавия тоже утверждала, что он есть.

Любовь не только слепа, но и глуха.

Любовь делает с пони забавные вещи, и Сумак знал это не понаслышке. С Пеббл он достиг другой стадии любви — горячей, надоедливой, запутанной, которая принесла с собой множество тревожных эмоций. По ночам ему снились поцелуи с ней и многое другое, лихорадочные сны, после которых он просыпался потным и влажным, не говоря уже о том, что ему было очень стыдно, ведь его матери, все три, прекрасно знали, что происходит. Хуже всех пришлось Лемон Хартс, которой срочно требовалось поговорить об этом.

Еще хуже было то, что он больше не мог смотреть в глаза принцессе Луне. Она знала.

Он еще не набрался смелости заговорить с Пеббл, но у него были планы, грандиозные планы, в которых он должен был свалить ее с копыт, увидеть ее голой и наконец узнать, что у нее за кьютимарка. Пока что было довольно много потных, грубых, нервных тренировочных поцелуев, пока он набирался смелости, чтобы решиться на что-то более серьезное. Следуя советам Твайлайт, он составил график, контрольный список и дорожную карту для достижения успеха.

По мере того как развивались его отношения с Пеббл, ему казалось, что его отношения с её семьёй немного испортились. Они по-прежнему любили его, но теперь в них чувствовалось напряжение, странное напряжение, которое Сумак не мог игнорировать. Клауди бросала на него смешные взгляды, а он жил в смертельном страхе перед ее коллекцией ложек. Мод все еще любила его, в этом не было сомнений, но бывали моменты, когда Сумак обнаруживал, что Мод смотрит на него каким-то странным взглядом, отчего ему хотелось вырыть себе могилу.

А еще был Тарниш.

Тарниш мог быть страшным.

У Флаттершай, к ее собственному удивлению, было много поклонников. К ее разочарованию и огорчению, посетители просили у нее автограф, что вызывало недоумение. Она не была героем, героями были другие. Флаттершай всегда считала себя просто сопровождающей, чтобы оказать эмоциональную поддержку.

И все же почти все пони, которые просили у нее автограф, были похожи на нее, что она только сейчас начала понимать. Застенчивые, заикающиеся, сбивающиеся, запыхавшиеся, с трудом решающиеся на простую просьбу. До Флаттершай дошло, что она — источник вдохновения, и она не знала, как к этому относиться. Пони, да и другие существа, такие же, как она, искали у нее вдохновения, как выжить застенчивому, замкнутому интроверту во враждебном, властном, неумолимом мире.

Все пони смотрели на нее, присматривались к ней, следили за каждым ее движением и пытались ей подражать. Сама мысль об этом вызывала панику, и Флаттершай это не нравилось, совсем не нравилось. Она не понимала, как оказалась в этой ужасной, кошмарной, чудовищной ситуации.

От одной мысли об этом Флаттершай захотелось спрятаться под стол.

— Я достигла своего конца, — объявила Пеббл, достигнув своего конца и чувствуя необходимость что-то сказать по этому поводу. С ней были пони, которым она доверяла, которых любила, которые были ей семьей. А еще была Бумер, но ее отношения с Бумер были сложными, слишком сложными для слов.

Сгорбившись над столом, несчастная, потная и слишком горячая, Пеббл издала стон:

— Кажется, у меня сейчас начнется настоящий психоз. Я не могу справиться ни с этой толпой, ни с этой жарой. Я устала, у меня стресс, и я не могу перестать беспокоиться о соревнованиях по Шаттерстоун. Последние восемнадцать месяцев я безостановочно тренировалась ради этого, и я просто не могу больше справляться с давлением.

— Хочешь вернуться в отель? — спросила Пинки Пай, поднимая голову от стакана с мятным лимонадом, и соломинка заскребла по ее пушистому подбородку.

— Если я не вернусь, то либо начну плакать, либо бить предметы, — ответила Пеббл.

— О-о-о… — Бумер выглядела немного обеспокоенной, а напиток, который она держала в хвосте, дрожал, заставляя кубики льда подрагивать.

— Спасибо, что хоть что-то сказала, а не просто взорвалась. Я благодарна тебе за это. — Эпплджек, выглядевшая довольно потной и изможденной, устало вздохнула. — Знаешь, вернуться в прохладу было бы неплохо. Здесь слишком жарко. Когда я была моложе, мне не так уж и мешала жара, но сейчас я устала.

— Тебе не нужно притворяться усталой, — безразлично сказала Пеббл. — Мне не нужна жеребячья нянька, чтобы присматривать за мной в гостинице. Я могу вздремнуть и без того, чтобы меня держали за копыто.

— Не будь такой резкой, мисси. — Сузив глаза, Эпплджек строго посмотрела на шоколадно-коричневую кобылку. — Я действительно устала и не пыталась обращаться с тобой как с жеребенком.

Опустив голову, Пеббл посмотрела на свою наполовину съеденную тарелку с едой:

— Прости. Я сейчас не в духе. Я не хотела этого. Вот почему мне нужно вернуться в гостиницу.

Поморщившись, Эпплджек оставила эту тему, к большому облегчению Пеббл. Сумак откусывал от своей кукурузной лепешки, а Пинки Пай продолжала потягивать мятный лимонад через соломинку. Когда Пеббл отодвинула свою тарелку, Бумер воспользовалась этой возможностью, чтобы сожрать все до последней крошки. Когда рядом была Бумер, ничего не пропадало даром, потому что Бумер любила есть все подряд.

— Мне трудно быть идеальной, — сказала Пеббл, пока Бумер поглощала кукурузные оладьи с халапеньо. — Я хочу этого больше всего на свете, я очень, очень хочу этого. Это разъедает мои внутренности, и я уже не могу спать по ночам. Принцесса Луна даже мучает меня во сне из-за этого.

— Мучает? — тон Пинки Пай был недоверчивым и в то же время немного обеспокоенным. — Мучить — это сильно сказано, Пеббл. Я думала, что вы с принцессой Луной друзья.

— Ну, это похоже на мучения, — ответила Пеббл, складывая передние ноги на бока. — Мы с принцессой Луной дружим по переписке, я написала ей о своих снах, а она пока ничего не ответила. Мне кажется, что она избегает этой темы.

— Хм… — Пинки наградила Пеббл потными объятиями.

— Ты не умеешь проигрывать. — Бумер, выглядящая немного испуганной, пригнула голову, и ее желтые глаза были полны страха. — Прости, но это правда.

— Это правда, — признала Пеббл, — я не очень хорошо проигрываю. Из-за этого мы с тетей Лаймстоун и ссоримся. Никто из нас не умеет проигрывать. И вот что происходит в моих снах. Я проигрываю, а потом теряю свои шарики, а в последнем сне тетя Марбл читала мне нотации за то, что я разрушила весь Понивилль.

— Ну и сон, — проговорила Бумер дымчатым шепотом.

— Лекции от Марбл — это хуже всего, — сказал Сумак, поморщившись. — Это как нотации от Флаттершай. Ты просто знаешь, что если кто-то из них читает тебе нотации, значит, ты перешел черту и заслужил это. Ты не можешь жаловаться на это, не можешь протестовать, ты просто должен это принять.

— Да, — вздохнула Пинки, получившая нотацию от обоих.

— Лекция про цыплят станет легендой в Понивилле, я думаю…

— Заткнись, Бумер.

— Не говори мне заткнуться, Зудящий!^[1] — Бумер повернула голову и с дразнящей улыбкой посмотрела на Сумака. Через несколько секунд Бумер сникла, когда Сумак не клюнул на приманку, и продолжил есть все, что попадалось на глаза.

— Получать нотации от Октавии — тоже не самое приятное занятие. — Уголки рта Пеббл изогнулись вниз, и все ее лицо сморщилось, а уши опустились. — О-о-о-о-о… посмотрите на меня, я вся такая чопорная, правильная и идеальная, и я собираюсь подробно объяснить вам, почему вы отстой, с моим чванливым троттингемским акцентом… бла-бла.

Эпплджек громко фыркнула и прикрыла рот копытом, чтобы не рассмеяться, потому что знала, что смеяться ей не следует. Когда копыто не помогло, она сняла шляпу и принялась грызть ее край, все ее тело сотрясалось от беззвучного смеха, который она не могла сдержать. Слезы, похожие на пот, катились по ее щекам, а пряди гривы прилипли к лицу.

У Пинки Пай, сидящей за столом, дела обстояли не лучше, и она корчилась, пытаясь сдержать смех. Сумак был слишком ошеломлен, чтобы смеяться, и сидел с открытым ртом, став жертвой слишком многих лекций Октавии… и он, и Винил. Они с Винил провели немало времени, стоя в углу вместе, в надежде, что это их чему-то научит.

Пока ничего не вышло, но Октавия была из тех, кто надеется и никогда не сдается.

— Я устала, у меня все чешется, мое платье промокло в самых неподходящих местах, и я хочу домой… в отель… неважно. — Глаза Пеббл потемнели, а уши выгнулись над мордочкой, обнажив розовую плоть внутри них. — Я чувствую себя сейчас отвратительно, мерзко, знаю, что от меня воняет, и я абсолютно ненавижу все в этом месте. Здесь шумно, много публики, жарко, в тени должно быть больше сорока градусов, и я несчастна!

— Давай вернемся, — сказала Пинки, надеясь избежать полного разлада с Пеббл. — Я понесу тебя на спине, Пебс.

— Будет жарко, потно и противно. — Надувшись, Пеббл опустилась на землю, и послышалось тихое, урчащее рычание. — Но спасибо, тетя Пинки. Ты самая лучшая. — Слова Пеббл были тихими, безэмоциональными и трудноразличимыми, но Пинки их услышала.

— О, спасибо, Пеббл. — Пинки окрасилась в более яркий розовый оттенок и хлопнула копытцами. — Интересно, смогу ли я заставить тебя улыбнуться?

— Не испытывай судьбу…