Соната просыпается первой.
В квартире совершенно и мëртвенно тихо.
Взгляд лиловых глаз какое-то время рассматривает верхнюю полку двухъярусной кровати.
Лак стал постепенно слезать, на дереве образовались маленькие трещенки.
Наверное, это не хорошо.
Нужно будет что-нибудь поискать для восстановления.
Как-нибудь потом…
Девушка сильнее кутается в тепло одеяла, но не сводит серьёзных глаз с доски.
Руки нашаривают где-то под покрывалом игрушку и прижимают её к груди.
И только когда свалявшийся ворс Марики касается её шеи, Соната опускает голову.
Теперь еë лиловые глаза смотрят в блестящие розовые глаза голубой пони в костюме тако.
Секунда, две, три.
В этот момент начинает трещать будильник, заставляя отвлечься.
Несколько раз сморгнуть, сбрасывая лишнюю влагу и соль ночных непрошенных слëз с ресниц и кожи у глаз.
Пора просыпаться, Соната.
Скинув одеяло одним лёгким толчком ног, Соната соскакивает на холодный пол и тут же по телу пробегает судорога.
Холодно!
Но делать нечего.
Даск тянется, чувствуя как хрустят позвонки, а мышцы согреваются и приятно побаливают.
Следующим же движением она подскакивает к столу и спешно выключает вредный будильник, едва не уронив его при том.
Сëстры ещё спят, надо бы быть потише.
Вернее, Адажио уже спит, вернувшись после ночной работы, а Ария…
Даск оборачивается к кровати, в поисках холма одеяла.
Но его нет.
Ария уже ушла на работу и вернется только вечером, как всегда.
Сглотнув, девочка проходит ближе, встаёт на край своей кровати, заглядывая наверх, но там только распласталось одеяло и рядом красная гитара, лишь слегка пыльная.
«Она на работе» — напоминает себе Соната, автоматически поправляя одело так, чтобы оно частично лежало на подушке.
Когда Соната перебралась спать вниз?
Не то чтобы девушка помнила ответ на этот вопрос.
Наверное, это было тогда, когда у Даск не было сил чтобы забираться наверх или спускаться.
Да, наверное, тогда.
Даже удивительно, что старшая сестра пошла уступки.
Наконец Соната спрыгивает вниз.
Про кровать надо будет сказать Адажио.
Позже.
Сейчас же нужно собираться, и как можно быстрее!
Спешно девушка натягиваеь чёрные брюки и застëгивает голубой ремешок.
Проверяет митенку Арии на запястье, чуть поправляет ткань, и уже после скрывает её под левым рукавом мятой белой рубашки.
Галстук! Куда она вчера его повесила?!
Почти ураганом Даск проносится по комнате.
Времени всё меньше! Где же?!
Ах, вот, под креслом на котором висела рубашка несколько минут назад.
Хорошо, теперь только пиджак и завтрак.
На цыпочках девочка пробегает по коридору, на ходу завязывая волосы шипастой резинкой Адажио и заходит в ванную.
Там она быстро умывается, окончательно смывая соль с щёк.
Чистит зубы, улыбается отражению и почти случайно задевает стаканчик с принадлежностями сестёр.
Оранжевая и фиолетовая щëтки попадают под струю воды и Соната тут же подхватывает их, возвращая на место.
Затем к ним также падает с ветло-голубая с блестками, щетка.
На кухне девочка привычно включает радио.
Однако включается нечто грустное.
I must be strongAnd carry on'Cause I knowI don't belongHere in Heaven
Нет, это не то, что она бы хотела слушать.
Пускай эта песня напоминает нежную колыбельную, пусть и печальную, Соната не очень любит такое.
Особенно по утрам.
This song is not for the livingThis song is for the deadWith my face
На смену приходят пугающие духовые, — кажется, волынка, — и жуткий, хриплый голос вокалиста.
Нет-нет, она не любит эту группу! Не надо!
Ещё один щелчок переключателя, и стрелочка приёмника оказывается на волне 33.3.
В динамике мгновенно заиграл энергичный, будто слегка расслабленный пьяностью, джаз.
The lights in your eyes fade and life flashes byOne day you're going to dieOne day you'll sleep and you'll never wake again
В клавишных, в низком контрабасе, в бодром голосе, танцевала будто сама жизнь, утягивая в движения и смерть.
И Сонате это нравится.
Всегда нравилось в этой песне.
Она была заразительной, немного страшной, но почему-то ободряющей, заставляющей чуть пританцовывать и чувствовать себя легче.
И она слушается ритма, двигается в так, доставая из полки масло и наполняя донышко сковороды золотистым слоем.
Read your horoscopes, your palms and tarot cards
Три яйца оказываются разбиты о край разогретой сковородки и их содержимое почти сразу начинает скворчать на масле.
— But either way your destination ain't very far, — подпевает девушка голосу из радио.
Спустя пару минут омлет с небольшим количеством красного перца и зеленью оказывается на столе на тарелке.
Соната пишет на небольшой листочке предупреждение, что это завтрак для сестёр и сложив его пополам, треугольничком ставит на стол пред тарелкой.
Сама же лезет в холодильник и там находит пару треугольных, оставленных со вчера ей самой, сэндвичей.
Вот и её завтрак!
Не особо долго думая, когда-то самая младшая в их семье, делает укус.
И тут же вкусовые рецепторы вопят от восторга, будто она не ела несколько дней вовсе (так и есть), а желудок, противореча им, сводит, будто не хочет принимать энергию, а хочет вновь напомнить про пустоту.
— Как фкуфно! Фпафибо, Ария! — с набитым ртом улыбается Соната, тыльной стороной левой ладони вытирая правый глаз.
Ещё один укус за зелень, дешёвую колбасу между двумя кусочками хлеба с размазанным по нему тонким пальчиком, кетчупом.
Начинает подташнивать.
«Но вкусно! Мне вкусно!» — и снова укус.
Тогда томатная смесь, именуемая соусом, внезапно срывается вниз, падая на планку рубашки и оставляя грязно-красное, неровное пятно совсем рядом с пуговицой.
— Вот, блин… — сэндвич оказывается отложен в сторону, а Даск же натягивает ткань, рассматривая трагедию, — только из химчистки забрала же… — с тоской протягивает она и пальцем собирает кетчуп секундой позже слизывая его с подушечки.
Затем лёгкий разочарованный вздох.
— Хорошо, что галстук ещё не надела. Прикрою им…
Бросив обиженный взгляд на злобный сэндвич, Соната таки берёт его и вновь откусывает, теперь осторожнее.
«Дура, не ешь в сухомятку» — вспыхивает в голове голос Арии.
И девочка тянется за стаканом, подходит к раковине, набирая в ëмкость воды.
Однако с несколько секунд простояв, глядя сквозь гранëное стекло, она выливает жидкость обратно.
Адажио бы не понравилось, если бы она пила из крана.
Тогда вода уже из чайника оказывается в стакане.
Промочив горло и наконец доев, Даск открывает окно на кухне.
Не то чтобы она знала зачем, просто так.
Может быть…
Соната спешит обратно в коридор, вместе с тем завязывая удушающий поводок-галстук.
Хватает с пустых вешалок свой пиджак и подцепив розовый рюкзак, выбегает из дома.
— Я побежала! — шёпотом сообщает она комнате Адажио, надеясь не разбудить сестру и закрывает входную дверь.
Толпа в метро.
Толпа на улицах.
Просыпается отчаяние, от которого хочется плакать, но Соната держится, спешит.
Наконец высокое стеклянное здание величественно вырастает перед девушкой.
Она почти дошла!
Двери разъезжаются в стороны, пропуская Даск внутрь.
Большая, огромная зала полная людей и небольшим фонтаном посередине.
А ей нужно к дальней стене, где вверх уходят трубы лифтов.
И ей на тринадцатый этаж на этом жутком застеклëнном лифте.
А ещё пройти через мешанину толпы.
Девочка поджимает губы, сильнее сжимая лямку розового рюкзака.
Нужно идти! Нужно идти!
Но только стоит сделать шаг, как кто-то окликает её и уголок губ дёргается, но Соната оборачивается и сначала не замечает никого.
Лица-лица, люди-люди. Всех слишком много, кто же её окликнул?
Но вот ответ появляется.
Сквозь народ к ней продирается девушка, худощавая, высокая, обычно вся растрëпанная, но сейчас с собранными под шапачкой мятно-белыми волосами.
— Лира! — Даск улыбается весело и искренне, наверное.
— Соната, ты давно к нам не заходила! — начинает она, уперев руки в бока, — наше кафе лишается постоянного клиента, что своей улыбкой заманивал других! Не хорошо это, правда?
Верно… Уже полгода Соната не заходила в пони-кафе, что находилось на первом этаже их здания.
Там был правда вкусный кофе с рисуноком на пенке в виде мордашки пони, так напоминающей саму Сонату.
Лира всех рисовала в образе пони — странная, но забавная фиксация.
Но, точно ли год Соната не заходила туда? Быть не может!
Нет, не правда! Она была на той неделе! Точно-точно была! Тогда ещё Адажио сказала, что это бесполезная трата денег, а Ария, что это приторная муть.
— Я вот…— неловко начинает девочка, — сегодня хотела. А то всё времени нет, ты же знаешь.
Хартстрингс приподняла одну бровь, вопросительно глядя на подругу.
— Свитти говорила, что ты стала опаздывать часто. Ты в порядке?
— Да, конечно! — тут же замахала руками девочка, — С чего бы мне быть не в порядке?
Такая реакция, кажется, не то чтобы сильно убедила бариста, однако она всё же сделала вид, что поверила.
— Тогда можешь зайти ко мне после работы. Твоя «Лунная Соната» будет готова. И конечно побольше пони-зефира, я помню, как ты любишь!
Но прежде чем развернуться, Лира кое-что вспомнила, вновь обращаясь к Даск.
— О, слушай. Ты не могла бы передать это Бон Бон? — Соната понять не успела, как у неё в руках оказались конверт, запечатанный сургутным сердечком и небольшой круглый контейнер с кексикомб
— И скажи, что я её жду во время вашего обеденного перерыва!
Девушка подмигнула синеволосой подруге и отсалютовав, бросила:
— Мне пора возвращается на место!
А Соната ещё пару секунд просто стоит, глядя вслед исчезнувшей мятной макушке.
Лифт дёргается, вдавливает в пол.
Взгляд сам по себе возвращается к прозрачной коробочке и шоколадному кусочку тортика.
Слегка подташнивает.
Держись. День только начался.
Двери расходятся и Сонату встречает большая серая комната с кучей столов, перегородок и компьютеров.
И одно из этих мест — её.
Девушка выдыхает через нос и вновь улыбается.
Она готова на сегодня.
Соната идёт между столиками, здоровается, но вместо ответов ловит на себе озабоченные сочувствующие взгляды.
Что-то со всеми такое? Какие-то они странные сегодня…
Даже Флэш молчит, хотя обычно с ним они любят поболтать.
Парень с короткими синими волосами и формой, больше напоминающей смесь спортивного и официально стилей, сидел уткнувшись в монитор, сосредоточенно стуча по клавишам, лишь изредка поглядвая на Даск.
Немного задержавшись у столика друга, девушка уже сдела шаг дальше, пытаясь не давать слезам обиды выйти наружу.
Однако в этот момент клацанье кнопок оборвалась.
— Соната!
Девочка почта сразу обернулась, но встретила лишь встревоженный взгляд синих глаз.
— Я… — парень замялся, а Соната с вопросительным «хм», склонила головку на бок, — Просто хотел сказать, что мы всем составом поддерживаем тебя.
— О, конечно. Сначала шепчетесь за спиной, а теперь поддерживаете, — надменый голос раздался почти над ухом Сонаты, заставив тут от неожиданности почти подпрыгнуть.
В нескольких шагах от неё, горделиво (хотя скорее самовлюбленно) подняв голову, скрестив руки на груди, стояла женщина.
Богато отделанный фиолетовый пиджак, подвеска золотая и завитая прическа — одним словом, богачка.
— Такие как она тянут компанию на дно, своими проступками, — даже голос был её не просто пропитан заносчивостью, он был ей.
— Умолкни, Сплойд, — поднялся со своего места Вриттен Скрипт, — парень просто обжал свою работу, хотя Сонате и Флешу переодически удавалось его утянуть на сеанс в кино или просто на прогулку.
— Она старается делать то, что и мы. А за спиной шепчешся только ты, — уперев руки в стол, глядит он сквозь фиолетовую челку (одна из авантрю Даск и Сентри, однако парень почему-то цвет с тех пор, как они его на ночёвке покрасили, сохранил).
— «Старается», — едко подмечает Сплойд Рич, явно пропустив вторую часть мимо ушей.
Соната сутулится, опуская голову и рассматривая давно изученные плитки пола.
Парни хотят что-то ещё сказать, однако их обрывает новый женский голос.
— Если вы сейчас не возьмётесь за работу, то на ковëр будете все. Ты же не хочешь лишиться повышения, Рич?
Все четверо оборачиваются на голос.
Девушка в сторогом костюме, но с добрым взглядом стоит в паре столиков от группы.
Пышные волосы её аккуратно собраны розовым обручем, они казались нежными, даже несмотря на то, что был выкрашены в два цвета — розовый и тëмно-синий.
— Бон Бон! — Соната почти мгновенно оказывается рядом с девушкой.
Рич лишь фыркает, однако больше ничего не говорит, отходя к своему рабочему месту.
Флеш и Вриттен кратко и благодарно кивают негласной начальнице коллектива и тоже возвращаются на свои места, лишь ненадолго ещё раз задержав взгляд на девочке.
— Идём, — мягко произносит спасительница и Соната послушно кивает.
Но тут же останавливается.
— Бон… То есть, Свитти,
— Я же говорила, что ты тоже можешь использовать моё прозвище, — немного нервно поправляя ворот рубашки, напоминает Свитти Дропс, — для друзей просто Бон Бон.
Соната ещё раз кивает, прикусывсет губы и продолжает.
— Тут Лира, просила передать, что будет ждать тебя в обед и… — девушка почему-то смущается и резким движением, зажмурившись, вытягивает руки вперёд, отдавая конверт и кексик, — это ещё.
Бон Бон же ахает, принимает подарок, и щёки её наливаются лёгким румянцем, пусть она и пытается сдержать улыбку.
Но затем её лицо меркнет, будто она что-то вспомнила.
И это заставляет правую руку Сонаты сильнее сжаться на левом запястье.
— Тебя вызывают в кабинет. — голос Свитти упал, а в голубых глазах появилась печаль.
Обычно именно Соната поддерживала народ в их группе в такие моменты.
Хотя, казалось бы, она ничего особенного не говорила, всего лишь то, что было на деле, правду, на её взгляд.
Неверное, детская глупость помогала другим переключаться.
— Кажется, кто-то написал на тебя анонимку и… — Бон Бон бросает взгляд в сторону богачки и в нём слишком много сдерживаемой ярости.
А Соната лишь беспечно пожимает плечами и улыбается.
— Всё будет хорошо. Это ведь не точно, правда? Может быть меня по другому поводу позвали… — и немного подумав, она смущенно пробормотала, — за то, что я домой тогда стащила те печеньки с крпо.кр…— и далее уже медленно, почти по слогам, девочка выговорила, — С кор-по-ра-тива.
И Свитти Дропс улыбнулась, прикрыв ладонью с мятно-малахитовым кольцом на безвмянном пальце, рот.
— За это тебя ругать точно не будут. Но… — Бон Бон было тянется к рукам младшей, но останавливается, лишь сочувственно продолжив, — будь аккуратнее. Мы за тебя замолвим слово, всем коллективом, в случае чего.
«Во второй раз? " — проносится в голове Сонаты.
Дверь в кабинет директора не была особенной.
Она пахла деревом и стружкой, на ощупь была гладкой, но чуть-чуть шершавой.
А ручка была медной и всегда холодной.
Наверное, если бы Соната не тëрла её так часто, она бы стала зелёной.
Адажио говорила, что некоторые статуи тоже раньше были медные.
А потом метал прокис (или как это называла Адажио? Окис?) и стал зелёным.
Но если его долго тереть он станет обратно медным.
Пальць вновь проводят по нагревшемуся металлу.
Наверное, надо заходить.
А это углубление в поверхности двери сделала она в первый раз.
Слегка содрала лак, ожидая решения.
Просто переволновалась.
Замочная скважина здесь потëртая, но всё ещё медного цвета.
Наверное, ключ не так часто попадал в замок, царапая поверхность будто пьяный.
Но директор и Адажио никогда не ссорились.
Они любли поддевать друг друга, а если ругались, очень тяжело переживали.
И старшая сестра старалась скрывать это, становясь более резкой.
Но Соната этого почти никогда не замечала, лишь чувствовала, что что-то не так, но думала, что это просто кажется.
Однако Ария видела всегда.
И всегда говорила: «Вы опять с этой солнечной погрызлись?» или " Не лезь, Адажио сейчас не в настроении из-за неё " и последнее слово всегда выделяла.
Пьяной Соната видела начальницу только год назад.
Кулачок пару раз встречается с дверью, прежде замерев на несколько секунд.
Ответ доносится не сразу.
И почему-то от этого что-то в груди сбивает ритм в испуге и в тоже время становится до улыбки легко.
— Входите, — голос оттуда строгий, как и подобает начальнице.
Наконец Соната толкает дверь и делает шаг, оказываясь в мире зелёного бархата и дорогого дерева.
Комната полукруглая, необычная, от того завораживающая и немного жуткая.
Большие окна, что последнее время почти полностью зашторены, будто любимый солнечный свет стал досождать.
Высокие, заполненные книгами шкафы у стен и отдельно шкаф для наград и фотографий.
Сонате всегда нравилось их рассматривать.
Фото начальницы и её шести таких разношерстных подруг, какие-то школьные фото, рамка с, кажется, братом (таким лохматым, с кривыми очками и рыжей щетиной), фото Адажио и то, что было сделано у них на кухне, когда старшая сестра впервые привела Шим к ним домой.
Кулер у стены.
А посреди же большой ивовый стол, резьба на котором всегда напоминала море.
Много бумаг, открытый компьютер, лампа и среди всего этого одно пустое место.
— Соната, это ты?
Кресло, что до этого стояло спинкой к двери, оборачивается.
Там сидит женщина — ровесница Адажио, точно.
Она бледная, а скулы чуть-чуть выделяются.
Куда сильнее выражены синяки под бирюзовыми глазами, их даже очки не скрывают.
Волосы короткие, волонистые, в них переплетаются красный и жёлтый цвета.
А ещё они пахнут так же, как пахнет шампунь Адажио.
Сансет Шиммер лишь на несколько кратких секунд задерживает взгляд на вошедшей, затем вновь возвращается к небольшой рамочке, что держит в руках — фотографии.
Смотрит на неё, будто ждёт ответа, но не дожидается и лишь болезненно вздыхает.
Затем же опускает рамку лицевой стороной вниз, чтобы не видеть фото на то самое пустое место на столе.
Там её старшая сестра, Соната знает это.
Пускай раньше это фото всегда стояло в шкафу, а на столе было другое, где Сансет и Дажи вместе.
— Садись пожалуйста. Нам нужно поговорить… — и произносит это Сансет тяжёлым, уставшим голосом, указывая на кресло пред столом.
Девочка кивает и почти подбегает к креслу, усаживаясь на него.
Шиммер складывает руки замком у рта, кажется, будто смотрит на сотрудницу, но взгляд вновь направлен на перевёрнутую рамку.
Ни одна сторона не произносит и слова.
Молчание затягивается, только часы отсчитывают своё.
— Если это из-за тех печенек… — неловко перебирает пальцами девушка, опустив головку.
— Соната… — кажется Сансет не улыбается, за пальцами не видно.
Но вот директор опускает руки, находит среди листов какую-то розовую бумажу и долго смотрит на неё (неужели та самая анонимка?)
Но затем же откладывает.
— Мы уже говорили об этом… — ей явно сложно даётся подбор слов, от чего Сансет обрывается, пытается начать заново совсем тихо, — нет.
А Даск даже невинно склоняет голову в бок, большими почти детскими глазами глядя на начальницу.
— Я должна кое-что тебе сказать. И мне тоже будет тяжело.
Соната всё ещё улыбается, но пальцы её нервно сжимают галстук, теребят ткань.
— Ты не справляешься с работой. — на одном выдохе произносит Шиммер.
И уголки губ Сонаты замирают.
Это всё ещё улыбка, но теперь она её не чувствует, лишь только растянутые мышцы лица.
— Я знаю, через что тебе прошлось пройти за этот год. Но, я уже давала тебе шанс. Я давала тебе больничный отпуск на месяц. Отвела тебя к хорошему психотерапевту, но после ты к ней ни разу не явилась. Соната, я больше не могу так…
— Но мне не нужно! — хлопает ресничками девочка. Ей же правда не нужен психолог, всё же хорошо! Зачем?
— Соната, пожалуйста… — почти моляще протягивает Сансет.
— Но это правда! — вскакивает с места девочка и на глаза наворачиваются глупые слёзы.
Тогда и Шиммер повышает голос, почти взрывается, но пытается не кричать.
— Тогда почему ты ничего не ешь?! Почему опаздываешь и отлучаешься на двадцать минут так часто?! Соната, это не здорово. Ты не выглядишь здоровой. Мне больно за тебя!
— Н-но я,
— И я дала тебе важный проект. Ты знала, что на эту встречу вчера нельзя было опаздывать. Но тебя не было полчаса! Ты подвела меня, Флеша, нашу компанию!
Коленки начинают трястись и Даск опускается обратно на кресло, вцепившись в подлокотники.
Однако ноги не перестают дрожать, отбивая хаотичной ритм об пол.
— Но… Можно ещё один раз, один шанс! — голос не слушается, губы тоже дрожат, от чего звук превращается в жалкое блеяние.
— Я давала, Соната. Не раз… — бирюзовый взгляд страшный, тяжëлый.
И не злой, сочувствующий, наверное.
Но от этой вымученной доброты горло сжимает точно также, как утром. Когда она завтракала.
— Но я… — и Соната не находит слов. Пусто. Совсем пусто. До тошноты выворачивающе пусто.
— Соната, но ты не справляешься не из-за того, что ты плохая. Сейчас тебе плохо. Ты болеешь, у тебя нет сил. Ты не можешь дать работе то, что ей нужно — стабильность.
— Я не болею… — слабо противится девочка и старается не смотреть не начальницу.
Но ведь она правда не болеет, у неё нет кашля, у неё нет температуры и голова не болит.
А Сансет же продолжает.
И слова не текут с её губ, не срываются, Шиммер будто вытаскивает их.
С большим трудом, откуда-то из глубины груди и очень болезненно.
— То, что что с тобой происходит — это болезнь.
Взгляд Сансет падает на пустой стакан
— Адажио была для меня всем. И я не собираюсь тебя бросать. Но ради неё, ради сестёр, пожалуйста, Соната, тебе нужен доктор.
Даск не отвечает, вновь смотрит в давно выученный пол.
И на нём появляется мокрое пятнышко, затем ещё одно.
Сначала девочка даже не понимает что это, пока не чувствует как ещё одна капелька стекает из глаз по носу.
Кап — ещё одна.
Тогда Соната запрокидывает голову, будто хочет, чтобы вода из глаз потекла обратно, на место.
Носик забивается, им не вдохнуть.
А если вдохнуть ртом, будет слышно как дорожит воздух, а ещё он будет обжигать горло и глаза сильнее.
И сильнее захочется плакать.
— Соната… — это такое аккуратное, сочувствующее и невыносимое от Сансет, — Прости меня, но я больше так не могу, правда.
Начальница поднимается со своего места, медленно подходит к кулеру и берёт два прозрачных стаканчика.
Старается не смотреть на почти-сестрëнку.
Она нажимает на рычажки и кулер начинает фырчать, плеваться, только затем две структуйки воды ударяют в стаканчики.
Санест берёт их, подходит обратно к столу и ставит один на стол пред девочкой.
Свой же держит теперь обеими руками и опускается на пол, пред Сонатой.
— Иди сегодня домой. Я приду ближе к вечеру, посмотреть как ты. А в среду, в десять утра мы пойдëм к психиатору. Я отвезу тебя.
Даск опускает голову.
Но движения будто не её.
Они пустые, как у работов из фильмов.
Соната не чувствует шею своей, голову своей, само тело
— Не надо, спасибо, — глухо и тихо произносит она.
А затем наклоняет голову в бок, закрывает глаза и пытается растянуть те самые мышцы рта, что недавно отвечали за улыбку. Но не находит их. Какие-то другие, но это не улыбка.
Это словно пытаться двигать ушами, ты что-то находишь, двигаешь, но всё остаётся как было.
А ещё они дрожат, не хотят слушаться и тогда приходиться использовать пальцы, прижав подушечки к щекам и чуть растянув губы.
— С-Соната, — голос Шиммер дрожит, напуган.
Почему? Соната что-то делает не так?
Почему Сансет так отдернулась назад?
Руки опускаются, отпускают рот, больше не держат щёки.
Девочка смотрит на начальницу словно кукла.
А в глазах Шиммер всё ещё стоит ужас.
Даск, будто виновато, опускает голову, смотрит на собственные ноги.
— Хорошо, мне нужно идти, — проговаривает её рот.
Шиммер не реагирует, продолжая сидеть на полу.
Тогда Соната поднимается, делает шаг и что-то происходит.
Кажется подгибаются ноги, а следом слышится крик Сансет.
Что-то холодное касается лба, в нос же ударяет едекий сильный запах.
Ужасный, резкий от него хочеться отвернуться, но стоит чуть повернуть голову, как боль пробирается внутрь.
Морщатся от боли брови, и Соната хотела бы отмахнуться, но усталая боль в руках не даёт их даже поднять.
Тогда девочка пытается что-то промычать, попросить сестёр убрать это вонючее нечто подальше от неё.
И кажется, кто-то из них зовёт её: то ли Адажио, то ли Ария.
Соната открывает глаза и морщится.
Те немногочисленые лучи света, проникающие сквозь шторы, всё равно слепят.
В этот момент что-то твёрдое и холодное насильно касается губ, слегка бьëт по зубам.
Как неприятно.
— Пей, тебе это нужно, — голос больше не похож на сестринский, но Соната слушается.
Влага проникает в горло, сладкая и холодная.
— Небольшими глотками. Это вода с сахаром, ничего больше,
Когда зрение привыкает к контрасту, Соната наконец видит склонившуюся над ней, взволнованную Сансет.
Только сейчас она чувствует теплую руку, придерживающую её затылок.
Когда губы Сонаты сомкнулись, более не принимая воду, указывая на то, что девочка напилась, Сансет отвела стаканчик в сторону.
— Как ты? — вопрос встревоженный, почти лицом к лицу.
— Могу я… идти? — аккуратно, с паузой, будто пробуя новый голос, спросила девушка, вновь пытаясь приподняться.
Однако руки тут же затряслись, кажется, она не встанет.
— Тихо-тихо! — тут же зашептала начальница, укладывая руки на худенькие плечики Даск и чуть надавливая, от чего девушка опускается обратно, — Не сейчас. Тебе нужно немного отдохнуть. Хотя бы полчаса, Соната.
И девочке ничего не остаётся, кроме как вяло и устало кивнуть.
— Я вызвала скорую, она будет…
— Не надо, — тихий голос Даск заставляет Сансет остановиться, недоумено обернувшись на подопечную.
— Ты уверена? Ты же.
И вновь девочка перебивает:
— Я просто плохо позавтракала.
Это не вселяет веры, но Сансет лишь склоняет голову.
— Ну ладно.
Лифт потрясывыет.
Начинает укачивать.
Ещё чуть чуть и…
Пред тем как остановиться, лифт в последний раз вздрагивает особенно сильно, так, что Сонате на секунду кажется, что она вот-вот взлетит, столь лёгкой она стала.
А в следующий миг огромное давление ударяет по телу и коленки едва не выгибаются в другую сторону
Ай.
Двери тяжёло разъезжаются в стороны и девочка делает шаг из лифта, сразу же останавливаясь и всматриваясь в офис.
Но он почти пуст, если не считать нескольких сотрудников, чьи имена Соната до сих пор не запомнила.
Точно.
Сейчас же обеденный перерыв, вот все и разошлись.
Это вообще прекрасно!
И уже смелее —пусть тащить тело всë ещё тяжеловато, но она справиться — девушка направилась вперёд.
Вновь проходит сквозь столики.
Но не сей раз в горле скапливается комок, ноги ватные, а в груди крутящаяся воронка-водоворот.
«Мне не плохо, мне не плохо, мне Н. »
Разрисованные кросовки запинаются об собственные шнурки и Соната, даже не успев ничего понять, летит к полу.
Однако до того, как холодная плитка встретиться с лицом, пальцы Сонаты успевают ухватиться за край одного из столиков.
Так Даск висит почти в планке несколько секунд, будто пытаясь осознать произошедшее.
А следом коленки подгибаются и роняют хозяйку на пол.
И Соната просто остаётся так сидеть, без сил, без желания. Сейчас всё устало.
Единственное, что она может — заставить шею поднять голову, чтобы взглянуть на спасительный стол и…
Квадратный компьютер в наклейках и с нарисованной красным маркером улыбкой с краешку экрана.
Кружка в форме тако, какие-то бумаги и потертый пенал с торчащими нитками.
Её стол…
Двери закрываются за спиной.
Нос всё ещё хлюпает, а глаза слипаются.
Почему-то хочет спать, но это не ощущается. Тело говорит, что хочет спать, но желания нет.
Да и вообще ничего нет.
Соната не знает сколько ревела у своего столика, глядя на эту красную улыбочку и пенал.
Вода сама потекла из глаз, а затем же, как только она сделала вдох чтобы успокоиться и почувствовала как дрожит челюсть, она просто разревелась.
Кажется, к ней кто-то подходил, пытался выяснить, что же случилось.
Но Соната их не слышала, не реагировала, не могла реагировать.
В какой-то момент на неё просто махнули рукой, стали заниматься своими делами, стали жить дальше (как всегда), а потом слëзы кончились.
Сначала тело перестало дрожать и выдавливать из себя всхлипы и слëзы.
Потом исчезло ощущение и от них.
Ручейки просто стекали по щекам и вокруг была очень тихая тишина.
Ручейки превратились в отдельные капли, а потом последняя слезинка скатилась и всё.
Они остановились.
Лишь только захотелось зевнуть.
А потом Соната спустилась вниз на лифте в другом конце их офиса.
Наверное, вниз можно было бы сразу доехать — на том, на котором она уходила от Сансет, но Адажио, когда привела Сонату в первый раз, сделала не так.
Оказавшись внизу, она лишь ненадолго остановилась, как-то заторможенно глядя в сторону Понитерии (так называлось кафе Лиры).
Кажется, она даже заметила мятные волосы и кудри Дропс. И кажется, Лира ей махала.
Но Соната не подошла.
Просто направилась к выходу.
Теперь она на улице.
И теперь без работы.
Девочка сильнее кутается в пиджак, прикрывает левую руку правой и выдыхает на замерзшие пальцы, пускай на улице и не холодно.
Но Сонату знобит.
Девушки запускает руку в кармане и достаёт их с Арией мобильник-раскладушку.
У Адажио был такой же, только без трёх брелков-сирен.
Почему старшая сестра ходила с кнопочным?
Она же купила Арии и Сонате плоские телефонны, без кнопок, почему же себе не может?
Тонкие пальчики набирают, ищут в списке контактов из трёх номеров и нажимают на вызов.
Но в первый раз ответа нет: Ария никогда не берёт трубку с первого звонка, но всегда ругается, если игнорируют её.
Во второй раз из трубки наконец доносится голос после трёх гудков.
Даже не дослушав Соната хочет начать.
Но привычное растянутое жлобное «Ариии» застревает на языке.
И как не пытайся, оно не хочет произносится.
— П-привет. Я. — сложно говорить, очень сложно, — меня уволили…
Ария не отвечает, в трубке лишь гробовая тишина.
Она обдумывает, что сейчас сказать.
Наверное, будет ругаться, пытаться выяснить почему.
А Соната сама уже ничего не понимает.
— А ещё мне сказали, что я больна, — она улыбается, почему-то становится так смешно, однако опустошение никуда не девается.
— Да, наверное домой пойду домой…
Рука с телефоном опускается.
Пора домой
Дверь удаётся открыть не сразу: руки слишком тяжёлые, чтобы справиться правильно.
Наконец замок поддаётся, позволяя войти в квартиру.
Ключи девушка бросает на камод у двери, а сама остаётся стоять.
Просто стоять, не думать, не двигаться.
А где-то на фоне белый шум, однотонный, холодный.
Взгляд вперился в дверь впереди — там Адажио. Ещё спит.
Не надо её будить.
Соната потом расскажет ей всё.
И девочка виновато опускает голову, теперь рассматривая кросовки.
Полоски, звездочки, всё это оставлено маркерами, и всего три цвета.
Оранжевый, фиолетовый и синий.
Один шнурок развязался.
Надо завязать.
Соната не раздумывает, просто переступает коврик и идёт в комнату, но не заходит и туда, лишь заглядывает.
Её кровать всё также скомкана, Марика лежит на подушке.
Взгляд поднимается выше.
На втором этаже кровати виднеется силуэт под одеялом.
Значит Ария уже пришла и тоже легла спать.
Тогда девочка разворачивается и бредет на кухню.
Но прежде лишь заглядывает в ванную комнату, только чтобы убедиться в том, что щëтки влажные, а значит сёстры ими пользовались.
Белый шум становится громче.
И когда Соната наконец поворачивает за угол коридора и входит в помещение, становится понятен его источник — радио.
Наверное, Ария переключила волну, когда вернулась: ей никогда не нравились те песни, что слушала Соната.
С несколько секунд девочка просто на приёмник, тянет руку, чтобы его выключить, но останавливается: она не хочет быть в тишине
Она поворачивается к столу и на секунду грудь сжимается страхом, но потом взгляд находит бумажку, перевернутю, лежащую на столе чуть а стороне от того места, где оставила.
Значит сестры заметили завтрак, пускай и не притронулись.
Ничего страшного, уберёт в холодильник.
И с этой мыслью она возвращается в коридор.
Здесь темено.
Свет из окна падает только в комнаты, а в коридоре всегда темно.
Там Соната останавливается у двери в комнату Адажио, опускается на корточки, просто садиться на пол, больше не держит контроль ни над чем.
Она словно в густом тумане и белом шуме.
Остановилась и увязла окончательно.
Соната всё видит отчётливо, однако в голове это вязкая белая дымка, осевшая на пол и поглотившая ноги.
И теперь будто два зрения: одно видит пустой тёмный коридор, второе же видит и этот туманный несуществующий суп и всё одновременно.
Девочка не видит ничего впереди, совсем не знает, что будет хотя бы завтра, вместо всего этого белый шум радио, только вот звучит где-то в голове, прямо внутри.
И хочет снять с себя всё.
Галстук, рубашку, резинку стягивающую волосы, митенку.
Потому что подташнивает, потому что давит, потому что не достойна и потому что хочется снять кандалы.
Но тогда будет холодно, не хочется, чтобы было холодно.
Но тогда будет холодно, не хочется, чтобы было холодно.
— Дажи-и-и, — вырывается само собой из горла жалобное, детское.
— Я… — но сказать «всё испортила» почему-то не получается. Наверное из-за того, что это правда, — у меня ничего не получается.
Снова глос дрожит.
— Меня снова уволили.— каждое предложение даётся отрывками, тяжело, почти непроизносимо.
И сейчас, прямо посреди разговора хочется выкричать всю эту пустоту, но есть ли силы?
Кажется что станет легче, если поддаться крику и девочка упирается лицом в коленки, сжимает собственную голову руками, до боли натягивая волосы.
Открывает рот, но из груди вырваться стон, громкий, бесполезный.
Она будет сдерживать себя, боятся чего-то, но не кричать по-настоящему громко.
А шум всё громче.
— Хватит! — руки сжимают голову, закрывают уши.
Она не хочет слышать! Слышать слишком больно!
А в тишине сидеть слишком пусто!
Не хочет, не хочет, не хочет!
Головой машет из стороны в сторону, сильнее впивается в кожу, сжимает зубы, лишь бы мерзкий стон не вышел изо рта.
— Пожалуйста, хватит! — дрожащим шёпотом молит она, — Вы же здесь! Здесь… — отдаётся эхом.
Пора просыпаться, Соната.
Соната открыла глаза на полу.
Она заснула здесь, не помнит как и когда.
Не помнит даже, чтобы ложилась на пол.
Белый однотонный шум всё ещё стоит в квартире, но он стал тише и доносится лишь из кухни.
Соната не спешит вставать, лишь поворачивает голову.
Смотрит на пыль под камодом, чувствует щекой холодный пол.
Через несколько минут она поворачивается обратно, смотрит на потолок, следит за почти прозрачными узорами, что плавают во взгляде.
Наконец девушка подтягивает ноги к себе и пробует подняться.
В голове тут же просыпается боль, а песок рассыпается по всем мышцам.
Даск стоит. Смотрит на пол, где только что лежала.
И хочет лечь обратно.
Ей не хочется быть в комнатах.
Легла бы прямо тут, между ними, будто здесь самое место.
Но тоже неправильно.
Тогда она делает шаг к входной двери, что уже через пару секунд захлопнется за спиной.
Если верить легендам, когда-то существовало три сирены.
Они были прекрасны и опасны.
Их голоса губили тех, кто плыл мимо и осмеливался к ним подойти, заворожëнный голосами и мелодией.
Мама любила рассказывать о них сказки.
Лестничные пролёты кажутся бесконечными.
Но только кажутся.
Люк на крышу открыт.
Соната встает на покрытие, чувствует сквозь подошву старых кроссовок мелкие камушки и крошку.
А ветер треплет волосы и обдувает припухшее лицо.
Шум машин, деревьев, голосов.
Мир живёт. Продолжает жить и не смотрит на тех, кого нет. Забывает о них.
Левкосия — старшая сирена.
Её имя означает «сияющая».
Она была главной защитницей для двух сестёр и самой яростной.
Её голос был чистым, сильным, она вела вперёд, указывая путь и защищала, бросаясь на тех, кто посмел приблизиться к семье, не всегда сдерживая свою ярость, а порой сама подставляясь под удар.
Она защищала от угроз.
Соната подходит к краю медленно.
Ей некуда спешить и не зачем.
Руки поднимаются к галстуку.
Шнурок тянется вниз и предмет гардероба соскальзывает с шеи, тут же унесённый в сторону порывом ветра.
Ещё один шаг.
Худые пальчики расстëгивают рубашку, а со следующим шагом она сваливается с плеч, оставляя девушку в одной майке.
Здесь прохладно и перехватывает дыхание, но не от страха.
Соната очень высоко, а там внизу есть жизнь.
Здесь белый шум рассеялся, появились другие звуки.
Лигея — ясноголосая.
Она должна была предупреждать об опасности, знать её.
Она была голосом разума и той единственной, кто могла утихомирить гнев старшей.
Они играла на лире, успокаивая Парфенопу и сводя на нет кровавое желание мести Левкосии.
Она защищала до угроз.
Соната смотрит в небо.
Ходолодное, постепенно наполняющееся осенней серостью.
Далеко в верху облака.
Белые, длинные, переплетающиеся и чем-то напоминающие два силуэта.
И кажется, будто в ветре Соната слышит их пение и зов.
Парфенопа была самой юной и самой наивной.
Она всегда пряталась за спины старших, но всегда старалась их рассмешить.
По легенде, после гибели сирен, только её тело выбросило на берег.
А затем там вырос город, названный её именем.
Она защищала когда не было угроз.
Рука Сонаты тянется к волосам, подцепляет резинку и аккуратно спускает её вниз.
Ветер мгновенно растрепал распущенные голубые волосы.
Наверное, сейчас они напоминают море.
Соната же подняла левую руку, лишь чтобы снять с неё митенку и уронить рядом с шипастой резинкой.
И последнее — достаёт из кармана тот самый телефон-раскладушку.
Открывает его и набирает номер Арии.
Три гудка, а затем доносится механический голос автоответчика, который Соната не перебивает.
— Набранный вами номер больше не обслуживается.
Больше ничего нет.
Соната делает ещё один шаг, слушает едва уловимое пение сирен в ветре.
Смотрит на облака, что напоминают сестёр.
И просто стоит.
Просто дышит.
В квартире шипит радио.
Его стрелочка указывает на волну 33.3, эта станция работает лишь ночью, а утром завершается и уходит на дневной сон.
Открыто окно и лёгкий сквозняк пробирается на кухню, чуть колышит прозрачные шторы, бегает по полу и забирается на стол, задев сложенную треугольником бумажку с детским подчерком.
А затем он бежит по коридорам и из любопытства забирается под закрытую дверь в комнату старшей сестры.
Шторы полузакрыты, но того недостаточно, чтобы свет не проникал, высвечивая пылинки витающие в воздухе.
На прикроватном столике стоят две рамки, а рядом больничные бумаги.
Всё это покрыто слоем пыли, которому месяц назад исполнился год.
Если присмотреться, то под серым слоем в рамках можно увидеть фотографии.
На одной красноволосая бизнес-леди в очках, настойчиво обнимающая раскрасневшуюся, ненавидящую нежности, девушку с пышными медным кудрями, собранными в хвост шипастой резинкой.
На второй же две младшие сестры.
Постарше с двумя хвостиками, вечно строящая из себя недовольную.
Вторая же — с одинм, совсем ребёнок, что корчит гримасы, растягивая уголки рта в улыбке.
И больше здесь нет никого.
На втором этаже двухярусной кровати лишь одеяло, смятое так, чтобы в сумраке его можно было принять за человека.
Рядом лежит красная гитара в более тонком слое пыли — его не касались руки уже полгода.
Под струнным инструментом сложенный листок, на котором можно разобрать лишь «Traffic Collision Report», отчасти стëртое следами солёных капель.
На кровати ниже криво лежит одеяло, а на подушке мягкая игрушка голубого цвета: пони в костюме тако.
Нелепая, со свалявшимся мехом и большими лиловыми глазами.
На ней пыли почти нет.