Автор рисунка: Siansaar

Пролог

Как чудесны земли на севере Сталлионграда (1). Этот завораживающий вид заснеженных гор и равнин всегда пробуждал во мне искренне теплые чувства. Эта кристально чистая, белая скатерть тянется до самого горизонта, кажется что эти просторы бесконечны, а яркое солнце, отдающие сюда скудную частичку тепла, стеснительно выглядывает по утрам, что лишь привносит в общую картину свежих красок.

Но особенно мне нравится приятный хруст этих снежных кристалликов, когда ступаешь по знакомым тропинкам окраин, а виды огромных горных хребтов и высоких верхушек хвойных деревьев по обе стороны дорог, внушают величие этому царству вечной мерзлоты.

Моё детство связано с этим краем, так как я провёл здесь немалую часть своей жизни, оттого многое мною узнаваемо. Но так сложилось, что вскоре мне пришлось покинуть свой родимый дом, Сталлионград, но не навсегда; я не отношусь к тем пони, которые с легкостью мирятся с расставанием. Мне по-настоящему тяжко чувствовать себя без поддержки свои родственников и поэтому я часто приезжаю сюда, чтобы навестить своих близких.

Вот и сейчас мой путь лежал в родные стены. Этот долгий путь из Эквестрии меня ничуть не утомлял. Я с легкостью в душе относился к этим поездкам, ибо любование заснеженными пейзажами Снежных Пустынь, коих не увидишь в нашей вечнозеленой стране приносили мне истинное наслаждение, а с высоты это выглядело ещё пестрее.

Наконец-то поезд приблизился к перрону. Дым из трубы валил не охотно, казалось, что паровоз недовольно пыхтел, покрывшись инеем и редкими пластами снега. К здешним морозом с трудом привыкала даже техника, но той, что удавалось прижиться работала безотказно. Недаром Сталлионград славился, как столица продвинутых технологий.

Меня поражали эти причудливые механические конструкции, служившие для добычи ресурсов, а многие элементы этих конструкций приспособили для пользования в быту, но при виде большой части устройств чаще меня бросало в дрожь. Ещё в юности помню, как я чуть по ошибке не был пристрелен из аркебузы; охрана города приняла меня за раненого грифона, который затерялся в чужих землях.

Всю окраину города тогда окутали мощные снежные бури, заигравшись, я мчался в ужасе, не поспевая домой. Но вдруг у самых ворот через толщу снега, налипшего мне на морду, вспыхнуло несколько огоньков. Мне показалось это странным и забавным одновременно. И тут сквозь завывания снежного вихря послышались ужасные звуки, походившее на жуткое рычание дракона, а у моих маленьких копыт неожиданно взмыли кусочки белых хлопьев.

Передние ноги что-то невыносимо обожгло — это вывело меня из ступора, и я пустился в галоп пуще прежнего, а эти чудовищные огоньки продолжали периодически мигать, сопровождаемые драконьими воплями и свистом. Я начал бешено уворачиваться от этих смертоносных огненных шариков. Снова обожгло грудь, а в глазах потемнело. Сквозь этот разрозненный ужасный шум я услышал чьи-то истошные крики:

— Не стрелять! Это свои! Прекрати огонь, пустая ты голова! Это же жеребенок, изверги, куда вы смотрели! – вслед за этим меня утянуло в неведомую бездну, я словно провалился в глубокий сон.

Этот случай привил во мне отвращение ко всякой войне и этим ужасным механизмам для убийства, которое называют оружием.

Но не стоит так дотошно сетовать о плохом, всё же это мои родные земли, какие бы курьезные случаи тут со мной не случались, но я всегда буду с теплотой возвращаться в родимые края. С трудом пробившись через толпы существ, которые ожидали обратный поезд, я попал на мощеные улочки города. Все были укутаны в теплые тулупы. Зрелые жеребцы носили ухоженную растительность на морде, многие из них прохаживались в военных нарядах. Так сложилось исторически, что Сталлионград постоянно находится в боевой готовности, так как местные соседские страны относятся к этим землям не совсем дружелюбно.

Стоит так же упомянуть, что город разбит на три обширных сектора. Первое, что встречает меня в родном городе, так это неприступная стена, присыпанная словно пудрой в виде обильных хлопьев снега. Величественная, она гордо возвышается среди мраморных гор и застланных белым полотном низин. Она полностью огибала весь периметр Сталлионграда, являясь тем самым неприступной.

Невозможно в это поверить, но этим стенам уже более сотни лет, а на вид кажется, что эта каменная толстолобая «змейка» была воздвигнута совсем недавно. На самой стене, в специальных башенках, которые располагались в слабозащищённых зонах, были возведены смертоносные баллисты.

Конструкция этих машин значительно облегчена, в отличии от осадных аналогов, так как чаще на город вели нападение хищные грифоны, которые атакуют с воздуха. Для эффективного ведения огня требовалось, чтобы баллисты были способны молниеносно корректировать огонь, а специальная автоматизированная система перезарядки облегчала этот процесс. На древки снарядов так же наносился специальный лак для улучшения скорости и дальности полёта. Эти устройства скалились острием своих громоздких болтов, которые заряжались сразу по несколько штук, чтобы поражать воздушные цели более эффективно. Каждый механизм и шестерёнка были хорошо смазаны — это чувствовалась даже в отдалении, металлические детали баллисты без устали переливались бликами на ярком солнце, отвлекая тем самым взгляд встречных путников, будто стрелки нарочно игрались с этими солнечными зайчиками.

Но не только этим ограничивалась оборона города. На стенах и вдоль неё нерасторопно вели службу часовые, вооруженные аркебузами, при взгляде на которые у меня начинает снова жечь в груди. Как правило в армию на защиту Рубежа берут исключительно молодых жеребцов из касты земных пони. Воинов обычно набирают из числа добровольцев, а в условиях войны и для урегулирования количества войск, вводится призыв, но каждый житель, достигший своего совершеннолетия, в обязательном порядке проходит военную подготовку. Недаром я так хорошо разбираюсь в армейском деле, заостряю внимание на каждом виде оружия, но внутри души, касаясь этого, я всегда испытываю неприязнь к военному ремеслу.

Благополучно миновав Рубеж, мне предстояло следовать через второй сектор. Сталлионград, как мною было упомянуто раннее, является прародителем научного ремесла. В ту пору, когда многие существа начали практиковать магию и развивать аграрную отрасль. Когда другие народы только-только были готовы перешагнуть за порог новой эры, в этом городе уже были созданы первые промышленные районы, пускай они были не так совершенны, а мастера недостаточно умелые, но это уже был грандиозный прогресс для всей расы земных пони в противовес магии единорогов, аликорнов и частично пегасов.

Только представьте их кол-во на сегодняшний день. С каждым моим приездом промышленный сектор продолжает расширяться. Теперь он походит скорее на пчелиный улей, нежели на опрятный памятник выдающихся технических достижений. То туда, то сюда снует разношерстный рабочий класс всех мастей. Вот из-за угла вылетает, как ошпаренный верный труженик какой-нибудь захудалой швейной фабрики по производству котелков с обивкой из искусственного меха для зажиточных пони-аристократов, а в паре сотни метров от них занимаются военной промышленностью, производя составные части для артиллерийских пушек.

Это стало обыденной нормой в Сталлионграде, так как с бешенной скоростью увеличиваются спрос на тот или иной товар, скорее безделушку, о которой просвещают в свете, как чуть ли не об очередном грандиозном открытии тысячелетия, а приобрести соответственно диковинку можно только тут и нигде больше. От того растёт конкуренция частных предпринимателей, в городе становится тесновато, но это пока что не касается государственных филиалов. Но думаю вас не будет радовать моё излишнее занудство, куда больше вас заинтересуют яблочные цеха и пушистые котелки.

Из-за этих размышления я чуть было не столкнулся со случайным тружеником. В добавок к моему недовольству промышленным районом, приятное чистое голубоватое небо здесь заслонили обильные клубы дыма, которые испускали черные дымоходы различных предприятий. Грязные улочки, на которых обыденно валялся всякий рабочий мусор, окутал такой же горький и серый туман, оттого я чуть не столкнулся с прохожим. Неприятный запах палёной резины так и норовил забиться в ноздри, с непривычки мне пришлось прикрыть свою мордочку носовым платком, который буквально через минуту почернел от впитавшийся едкой дряни, витавшей здесь повсеместно.

Но к счастью, вырвавшись из этого коптящего, дымящего и смердящего плена, мне тут же полегчало. И вы не представляете как хорошо было оказаться на знакомых улочках жилого района, где всегда соблюдалась чистота, а вместо громких звуков работающей пары шестерни и невыносимого грохота огромных станков, была слышна прекрасная музыкальная соната, исходящая из репродукторов, щедро расположенных на каждой улочке. Мелодия была в меру спокойной и непринужденной, но меж тем чувствовался бойкий задор; изредка утончённый, струящийся поток высоких нот, сменяла грубая и нарастающая барабанная дробь, тем самым напоминая жителем Сталлионграда, что здесь воцарился порядок и хрупкая гармония между военным делом, наукой и промышленностью.

Влившись в общей поток прохожих, я с упоением ворочал головой, разглядывая жилые постройки. Это необыкновенная архитектура сочетала в себе различную компоновку стилей. Грубая каменная кладка сменялась фигурными ставнями; многоуровневость домов — обязательный шик, а козырьки крыш были причудливо изогнуты. Такая своеобразная архитектура предавала индивидуальности каждому дому и это жители Сталлионграда вполне могли себе позволить.

Вывески заведений то тут то там выглядывали из-за угла, завлекая к себе посетителей, начиная модным бутиком «Парнокопытный модник», заканчивая какой-нибудь захудалой закусочной «Грин-фуд», но это ни чуть не раздражало и не мозолило мои глаза, а наоборот я даже поражался их некоторой креативностью, пестрящим рисунком. Всё здесь старались делать качественно, но в меру. Город всеми силами старался показать себя с лучшей стороны, поразить своими выдающимся познанием во всём, что старался впитать в себя Сталлионград и насколько это позволяли средства и ресурсы.

Вдали показался знакомый очерк старинного поместья, хоть он был и скромен по меркам соседских владений. Да, увы, в Сталлионграде присутствовало некоторое классовое неравенство, всё таки с такой сложной экономической системой, связанной с обильным ростом промышленного потенциала и развитием технологий, трудно воплотить в жизнь социальный строй равенства и единства, хоть власти и пытаются добиться благоприятного результата — промахов не избежать.

Но наше поместье принадлежало к роду выдающихся военачальников и светлых умов, которые всегда отдавали себя народу и следовали исключительно благим целям, а значит получив признание и уважение среди простого населения, верхушка власти была не способная пройти мимо нас. Одарив таким величественным имением они, конечно же, преследовали и свою выгоду, ведь в правительстве всегда должен находиться тот пони, которым будет всегда удобно манипулировать из-за его способности повести целые народы за собой. К сожалению или к счастью наш род относился к такому типу. Мой отец является представителем расы земных пони, но об этом мною будет упомянуто чуть позднее.

Скромно отворив входную калитку, которая предательски заскрипела, я прошёл дальше по дорожке; по обе её стороны располагались пышные сады, которые в токую знойную пору сладко спали под толщей и тяжестью снега. Чуть дальше находилась веранда. Судя по навалившему с покатой крыши снегу — в ней уже давно не проводились какие-либо чаепития или праздничные застолья. Что уж скрывать, поместье находилось в большом упадке — в нём медленно угасала жизнь, как будто огромный сосуд, наполненный жидкостью, треснул и капля за каплей он пустел.

Роскошнее поместье совсем обветшало и уже не выглядело так величественно, как раньше. Каменная кладка подверглась деформации и коррозии, на ней проглядывались мелкие исторические ранки минувших лет и воин.

Колонны были похоже на несчастные увядающие деревья, которые неистово клонило в сон, и они прогибались под тяжестью ветхого карниза. Этот неуклюжий дворец скорее походил на хрипящую дичь, находящуюся в агонии, а эти истошные звуки она издавала изломанными ставнями разбитых окон, которые были заложены хилой фанерой.

Как был плох дом снаружи, таким он был обворожителен внутри. Лишь слегка приоткрыв входную дверь, я почувствовал дух вечного торжества в этом месте. Яркий свет от дорогой люстры в прихожий озарил мне чудесный натюрморт, эскизы которой наносились кистью изящного художника. Словно мазок за мазком, так привыкали мои глаза к через чур игривому свету, в котором, словно в морской пучине, проявлялись детали этой авторской картины.

Мой отец любил строгий и минималистический оттенок в вещах, но он не был чересчур скупым и уж точно пони, который не имел вкуса. Всякая изюминка и своя особая искринка преобладала почти в каждой комнате. Такую свежесть и заботливость позволяла себе вносить моя матушка.

Вот и она.

Видимо почувствовав меня своим материнским сердцем ещё за порогом, эта бежевая леди заранее вынырнула из гостиной, желая первой увидеться со своим подрастающим отпрыском. Как только я приблизился к ней, не тая своей искренней радости и душевной теплоты, она тут же обвилась вокруг моей шеи.

Её прекрасная шелковистая грива, отдающая ароматом спелых яблок, забивались мне в рот и ноздри. Своеобразно обменявшись родственной любовью друг к другу она, опомнившись, отпрянула в сторону, дав мне возможность скинуть серый тулуп. После я снова окинул её добрым взглядом. Она была всё так же великолепна, вовсе склонный возраст не старил её милую мордашку восточной внешности, а наоборот, красил легкими морщинками.

Глаза матери были наполнены ясностью в её намерениях, они были такими же чистыми и прозрачными, как её непорочная душа, а голубоватый оттенок предавал лишь ангельские очертания. Вскоре неловкое затишье между нами прервалось:

— Ты приехал поздно. Я переживала, — Своё волнение матушка скрывала с трудом, но не только мой поздний приезд будоражил её, здесь скрывалось что-то более жуткое и ранимое сердцу – Северные земли стали очень опасны в последнее время. Грифоны ужесточили свои набеги на пригородные селения, а ты такой у меня беспечный.

— Ничего страшного со мной не приключилось, матушка. Просто на одном из железнодорожных путей произошёл снежный обвал, пришлось подождать некоторое время, – Снова приблизился к ней и поцеловал нежно в щечку, следом открыв свою сумку, подцепил зубами сверкающее ожерелье, которое мне с трудом удалось выудить у одного из торговцев Эквестрии – Ну, конечно же я приехал не с пустыми копытами. Для тебя у меня особый драгоценный подарок.

— Не стоило, — матушка принялась вежливо отказываться от него, но меж тем покорно дала мне возможность накинуть ожерелье ей на шею. – Красивое, как и всё в землях Эквестрии. Хоть и была я там всего лишь пару раз, но надеюсь тебе там живётся куда лучше. Что это со мной? Право, куда подевались мои манеры? Располагайся пока в гостиной, буквально через минуту я подам к столу вкусный яблочный пирог с изюмом, как ты любишь.

— Спасибо, мам, ты знаешь, как меня побаловать, – мой теплый взор проводил эту милую и вежливую хозяйку до самой кухни, после чего и я позволил себе удалиться из прихожей в гостиную.

Комната была обставлена богато, изобилие роскошной декоративной утвари на полочках из свежего темного дуба, который добросовестный плотник обработал где-то далеко в лесных оазисах заснеженной пустыни, просто не могли не удивить даже зажиточных гостей. Пара кресел, оббитых дорогой узорчатой тканью, на причудливо загнутых ножках покорно стояли в дальнем углу, дабы не отвлекать внимание созидателей.

В центре расположился уютный диванчик с парой подушек, наволочки для которых в ручную вышивала моя матушка, на них был запечатлен пейзаж заснеженной долины с парой торчащих из под снега ветхих домишек, в окнах которых горел едва яркий свет. В этом уже пропащем поселении, когда- то я провёл своё детство, пока копыта жадных предпринимателей не дотянулись до жилы драгоценных камней, которые мирно покоились под нашей деревушкой.

Подле дивана находился небольшой чайный столик, который в этот сумбур побрякушек и дорогой мебели, совсем не вписывался. Простой, незамысловатый, сделанный из обычной коры, ели он выглядел здесь, как чужак. Чтобы прикрыть это «уродство», столик был заставлен всякими позолоченными статуэтками воинственных пони и огромной пачкой журналов на любой вкус, а вкусы у гостей обычно пестрили изобилием.

Все эти декоры уюта располагались на шелковом ковре, который так же матушка сшила самостоятельно, без преувеличений, им она гордилась больше всего – это была одна из её лучших работ. Как вы уже догадались, моя мать занимается шитьем. Это занятие её умиротворяет и расслабляет, можно даже сказать, что это сопоставимо с медитацией. Связав с этим свою жизнь, она получила и соответствующею кьютимарку в виде иголки с продетой в неё ниткой.

Изделия у моей матушки получаются на славу, конечно будучи скромницей и недотрогой, она часто с этим не соглашается и многие замечательные вещи из шёлка, будь то новое полотенце или шторы, рано или поздно отправляются в утиль. Зажиточные персоны из светской общины неоднократно пытались выкупить у неё этот чудесный золотистый ковер, постеленный у нас в гостиной, но она на отрез отказывается от всяких подарков и угощений.

Но венец этого богато обставленного пиршества — камин. Да, ничем незамысловатый, непримечательный, обычный камин. Из обычного камня, местами украшенный мраморными выступами. Но это единственное в этой комнате, от чего меня не выворачивает наружу в состоянии этой бешенной золотой лихорадки.

Догоравшие обугленный головешки бодро потрескивали, игриво бросаясь снопом искорок, в ярком пламене огня. Я смотрел на этот танец красных языков, он, непонятным мне образом, полностью завораживал меня. Я тихо присел на диван, продолжая наблюдать за огнём, стараясь не нарушить нависшую в воздухе тишину. Будто всё в этом доме замерло, включая меня, и лишь языки пламени продолжали своё выступление без антракта.

В голове, словно, рой мух замельтешили мысли. Они были разные, начиная от вечных философских вопросов, вплоть до невнятной бредятины, которая могла зародиться лишь в моём не совсем здоровом разуме, хоть я и считаю себя достаточно вменяемым пони. Однако в самой глубине моих извилин что-то зашевелилось. Мне оставалось лишь поднапрячься и выцепить этот, пробивающийся луч света.

Вдруг поплавок потянуло вниз и я провалился в эти закутки воспоминаний, многие яркие моменты из моего детства, проведенные в Сталлионграде, начали тянуть меня ещё глубже. Вплоть до того, что я увидел себя со стороны ещё маленьким неокрепшим жеребенком, который жадно уткнулся в шею любящей мамы, накрытый пледом, и проводил в таком состоянии долгие-долгие часы, греясь у этого самого камина, а меж тем увлекательные военные байки травил кто-то со стороны, укутавшись теплым тулупом в кресле-качалке.

Брови этого существа были нахмурены в процессе рассказа, будто он прямо сейчас переживал эти события, а лоб некрасиво морщился, пытаясь вытянуть из глубин своей памяти какие-то даты, фамилии и интересные детали, связанные с этим. Трубка во рту изредка выпускала аккуратные клубы дыма прямо в такт выдохов и эмоциональных возгласов рассказчика. Увлеченные, заинтересованные глаза жеребенка и его матери сияли искренними симпатиями к этой персоне и были наполнены чистой верой в достоверность этих историй. Без сомнений, уж за это хмурого господина с трубкой нельзя было упрекнуть.

Внезапный топот на верхнем этаже и тяжелый кашель заставили меня очнуться от этой минутной дремоты. Не представляю как я смог позволить себе предаться этим пустым раздумьям, уж винить за это камин было бесполезно. Я неохотно поднялся с кресла и снова вышел в прихожую, стараясь не потревожить матушку, которая увлеклась приготовлением яблочного пирога. Пройдя чуть дальше по коридору, мне оставалось подняться на второй этаж по винтовой лестнице.

То и дело по пути мой взгляд цеплялся за картины, висящие на стенах; я готов был прямо сейчас пожать копыто талантливым художникам за эту красоту, которой моя семья может любоваться в любое время. Пожелать всего того, что позволит им в дальнейшем радовать других ценителей тонкого и многогранного искусства, хоть к таким меня и не относили.

На втором этаже мне в ноздри ударил знакомый с детства запах табака. Двери одной из комнат были распахнуты и именно оттуда тянуло этими сладостными воспоминаниями. Я шёл всё так же осторожно, крадучись, будто боясь потревожить кого-то ещё в соседней спальне.

У самых дверей меня встретил тревожный, беспокойный кашель безликой фигуры, которая сидела в чрезмерно поношенном кресле-качалке, отвернувшись к окну. Рядом стоял небольшой дубовый журнальный столик, на котором не было ни одного журнала — лишь одинокая пепельница стояла в центре.

Второе более ухоженное кресло для собеседника стояло рядом. Видимо эта фигура была не против длительных и вдумчивых дискуссий, а умиротворяющий вид на ухоженный сад за окном только располагал к этому. Помещению был присущ чрезмерный минимализм, сюда точно не захаживает моя матушка, оставляя право вольничать хранителю этой комнатушки. В углу стояли лишь шкаф и небольшая тумбочка грубой отделки с тусклым светильником, да и тот горел только для формальности.

Кроме нескольких безвкусных безделушек, в виде пары бронзовых статуэток и оловянных пони-солдатиков, которые были призваны заполнить этот пустующий вакуум, особого внимания заслуживал рабочий стол у стены напротив окна. Одна из немногих вещей в этом доме, которая не служила в качестве бесполезного декора и уюта, а интенсивно использовалась её владельцем. Судя по дюжине исписанных листов бумаги, раскрытых писем и пары пухленьких книг в твердом переплёте, это существо было очень начитанным, не любящим много бездельничать, а таких жеребцов воспитывали лишь в военном училище Сталлионграда.

Там же прививалась любовь к минимализму, за неимением обширных ресурсов в копытах армии и богато обставленных казарм. Как нарочно в подтверждении моих слов, над столом расположился аккуратный ряд портретов. Всего их было шесть. На них были изображены серьезные, воинственные лики моих дедушек и прадедушек, все они так или иначе связали свою судьбу с военным делом; их мундиры то и дело были усеяны различными медалями, а на погонах красовались крупные офицерские звёзды и золотые подковы. В одном из них даже прослеживались знакомые черты: нахмуренные брови, морщинистый лоб, в кадр попал даже дым от трубки. Но вот шестая рамка пустела, видимо, она предназначалась для меня, но я оказался ярым пацифистом ни чуть не стыдясь этого.

— Что встал, как вкопанный? Присядь. – отрывистый, тяжелый глас прорвал пелену тишины и раздался по всей комнате, как раскат грома. Чуткий военный слух, выработанный годами, по-видимому уловил моё присутствие.

Меня раскрыли, а значит я не мог противиться. Обойдя журнальный столик, я подошёл к креслу, и мои глаза тут же с жадностью принялись разглядывать моего собеседника. Опрятный военный мундир, «изуродованный» десятком военных наград, перечислять которые даже не стоит и пытаться. Так же местами поседевшую гриву, закрывала фуражка, на краях которой уже были заметны потёртости.

Тяжелый взгляд у этого серого пони был наполнен серьезностью, остротой его военного нрава, а коричневый оттенок глаз лишь усиливал эти ощущения. Аккуратные ухоженные усы добавляли ему духовной зрелости и мудрости. Уши были слегка заострёнными и необычно оттопыренными, подчёркивая внешне постоянное напряжение и бдительность. Наконец, минутное затишье снова оборвалось:

— Здравствуй, отец, извини, что так поздно. В дороге случилось непредвиденные обстоятельства… – Начал я с извинений, расположившись в удобном кресле.

— Знаю, меня продолжают держать в курсе событий; дрянные грифоны снова принялись шалить на переезде через каньон. Тебе повезло, что события не приняли худший оборот, – между тем Комиссар, так принялись его называть в народе, продолжал вальяжно курить трубку, тем самым передавая мне слово, но что-то в его телодвижениях было неспокойно. Слишком резкие, несобранные. Он постоянно теребил одну из своих медалей, а взгляд, будто потерянный, таращился в одну точку.

— Что-то выглядишь ты как-то странно, даже не спустился меня встретить. Заболел? Ещё в гостиной я слышал твой кашель, – мой голос дрожал, наполненный беспокойством и тревогой.

— Всё в порядке, сынок. Просто предчувствие у меня плохое. Сегодня на улице поставили караульных прямо напротив моего дома, а буквально в обед возле них останавливалась карета с адъютантом. – Мой отец всегда отличался феноменальной наблюдательностью и выдержкой, наверное такими качествами должен обладать каждый одаренный офицер.

— Не бери в голову и увидишь, как тебе полегчает. Тут у вас это обычное дело, опять ловят в округе каких-нибудь беспартийных перебежчиков, – в моих глазах эти отцовские домыслы выглядели слишком надуманно и нелепо, в таком военизированном и промышленном городе всегда должен соблюдаться порядок, каждый винтик или шуруп должен стоять на своём месте и выполнять свою функцию.

Такие караульные отряды стоят обычно в каждом квартале, а адъютанты разъезжают с проверками отчетов своих подопечных. Только вот, обычно их ставят в популярных для посещения местах и не касаются покоя светских господ, но это мои придирки. – Матушка уже наверное яблочный пирог приготовила, спускайся на кухню поскорей, а я пока помогу ей накрыть на стол.

— Хорошо, я покончу тут с некоторыми делами и спущусь, – отец снова пытался что-то утаить от меня, но мне не следовало сейчас снова теребить его за душу, лучшим для меня будет это какое-то небольшое и в то же время приятное дело, как разрядка для души, от всех этих перенапряжений после поездки, а помощь маме на кухне подходит для этого лучше всего.

Признаюсь честно, я был переполнен положительными эмоциями. Такие поездки возвращали меня к прошлому, к моей семье, давним знакомы. Эта теплая, греющая душу обстановка очень радовала. Словно я снова юный жеребец, который безудержно любит свою мать и отца. Эта та искренность теплоты чувств жеребенка, которая со временем уходит уже в зрелом возрасте. Отдалившись от своих близких, проживая в Эквестрии, ко мне приходит понимание, как сильно мне не хватает этих ощущений. И когда говорю вам, что я с легкостью в душе отношусь к этим поездкам, в моих словах присутствует толика лжи, которая скрывает мою стыдливость, спрятавшуюся под маской самостоятельного жеребца.

И пока я шёл в таком легком приступе эйфории на кухню, кто-то постучал в дверь. Я тут же замер, прислушиваясь, не показалось ли мне. Гостей мы не ждали. Нет, снова послышались три отчетливых и сильных удара в дверь.

— Сынок, открой, – донёсся нежный голосок из кухни

Не в силах перечить матери, исполняя роль услужливого швейцара, я отворил дверь. Передо мной тут же возникла высокая фигура бледно-зеленого пони в военном мундире, его хладнокровный взгляд пронзил меня словно кинжал, будто бы этот незнакомец пожаловал именно за мной. Его брови подпрыгнули от удивления, видимо он ожидал увидеть хозяйку или хозяина поместья.

— Здравия желаю, мне нужен маршал Маркус Коин, он сейчас дома? – слегка сиплым, но таким же грубым голосом с басовитым тоном произнёс безликий офицер. – Я адъютант Фэйт Саффер, прибыл по поручению партии.

— Да, сейчас его позову, – в ту же минуту у меня защемило в груди, чувство страха овладело мной полностью. Возможно домыслы моего папы были несправедливо мной отвергнуты. Тут же сорвавшись с места, я мигом поспешил в его кабинет. Нужно было скорее предупредить отца об этом, пока этот подозрительный адъютант не набрался наглости подняться к нему самолично.

Расторопно влетев в кабинет, я чуть было не угодил головой в один из портретов на стене, благо отец уже опередил меня и поджидал у выхода. Ловко ухватив меня за хвост ртом, он резко дёрнул меня назад и я плюхнулся на пушистый коврик прямо посреди комнаты:

— Не беспокойся, я услышал их ещё тогда, когда они неосторожно открывали нашу скрипучую калитку. Прости, что не хватило духу кое в чём тебе и матери признаться ещё тогда у камина, когда я травил вам военные байки, вернувшись из армии. Вспоминая твои маленькие глаза, в моей душе появляется горечь обиды, за те вещи, о которых я умолчал, — голос у отца сменился, он стал более мягким и шелковым. Это повергло меня в глубокую растерянность и оцепенение. – Большинство из тех рассказов вовсе не являлись байками, а были самыми настоящими историями из моей жизни. Все имена, даты, события, упомянутые тогда мною, являлись реальными. Но у всех у них был хороший конец, что тоже не так на самом деле. Война – это страшное событие, меняющее судьбы и характер пони. Я вовсе не жалею, что ты отказался от военного училища, а остался верен своему мировоззрению. Тебе не доводилось носить ту ношу на душе, что приходится таскать мне. И…

В коридоре послышался тяжелый топот, а с первого этажа доносились недовольные возгласы, голосом моей мамы. Наконец на пороге показался двухметровый жеребец со своим нездоровым, холодным взглядом, а сзади него испугано мялись караульные, видимо только что в живую им довелось увидеть одну из легенд Сталлионграда, о которой, теперь как выяснилось, до конца ничего не знаю и я. Мой отец замолчал, вглядываясь в глаза адъютанту, будто бы он узнал в нём кого-то до боли знакомого.

— Ты? Я не удивлен, крысы всегда бегут с тонущего корабля первыми, – едко высказался папа в адрес этого двухметрового лба. – Только ты мог растрепаться об этом начальству. Ну, что же, поздравляю. Скоро ты займёшь мой пост.

— Зачем так сразу грубо, Маркус? Что было, то прошло. Сейчас я тут, а ты скоро окажешься сам в роли крысы. Но не переживай, ты останешься народным любимчиком, – ухмылялся этот жалкий тип, звеня своей незаслуженной горсткой медалей. – Итак, Комиссар, Вы подлежите аресту на неопределенный срок за невыполнение приказа при сражении за Сталлионград, который привёл к сотням невинных жертв. Прошу пройти со мной или вас насильно заключат под стражу.

Впервые в жизни я ощутил, то, от чего долгие годы отрекался. Мной овладела злость, ярость. Желание прибить это отребье, которое смеет так отзываться о моем отце. Пусть он и не был таким идеальным, но дорожил ценностями нашей семьи, а так же нашей расой, за что заслужено почитаем жителями Сталлионграда. Но в тоже время во мне возобладало здравомыслие. Этой кровавой расправой ничего не решишь. Но язык мой так был и готов ляпнуть глупость с горяча, поэтому я лишь продолжал молчать и наблюдать за ситуацией, но тут мой кровный отец обернулся и посмотрел на меня. Все было написано в этот момент на его морде и я это понимал.

— Ладно, грязный крысёныш. Хотя бы дай остаться наедине со своей семьёй буквально на пять минут. – голос отца дрожал, но он не давал себе повода дать слабину перед этим ничтожеством.

— Я не такой жестокий, конечно, уединяйтесь на здоровье, – лицемерности адъютанта не было предела, но он взаправду удалился со своей свитой в прихожую.

Ещё мгновенье и я бы не выдержал. Для приличия хотя бы плюнул в эту самомнительную морду, но благо мой отец вовремя снял напряжение, нараставшее в этом комнате. Сейчас мы оба с облегчением выдохнули и уселись в мягкие кресла, а вид из окна на дворик поместья снова навеивал успокаивающий и расслабляющий ритм.

— Я выиграл нам время, но это время мы должны потратить с пользой. Кое-что мне придётся тебе поведать, да, это тебя не сильно обрадует, но мне больше не к кому обратиться, а лишь ты остаёшься верен нашей семье из года в год. Навещаешь нас и проявляешь заботу, – он пододвинул мне стопку чистых листов и карандаш, которые предусмотрительно подготовил на столике. Будто бы на последок втянул в себя дым из трубки и продолжил. – Всё, что от меня останется, — эта книга, которую я поручаю тебе написать, следуя моим речам. Ты должен будешь донести до народа правду и не позволить запятнать грязью и ложью наш великий род…


(1) Имеется ввиду не только город, а все земли, подконтрольные Сталлионграду.

Продолжение следует...

Комментарии (0)

Авторизуйтесь для отправки комментария.
...