Кантерлот на три часа

Предисловие

Не люблю эти предисловия – их не читают.

Да и что в них сказать?

«Изливать душу»? Пагубная привычка! Читатель её не оценит.  Наоборот, смакуй содеянное, бессовестно кичись им… Тогда – да! – все сбегутся хихикнуть и выразить презрение, а потом – на редкость самодовольное добродушие. И это добродушие – еще гаже! В обществе весь этот «процесс» принято называть «исповедью». Страшно представить, что же у них значится «покаянием».

Лучше без этого.

Представлюсь: Александр Лоре. Бывший женераль, а также экзаменатор коллежей Её Величества принцессы Селестии. И некоторое время канцлер Её Величества.

Нет, экзаменатор – это не преподаватель, это должность начальствующего.

Нет! Коллеж – это не учебное заведение, это обозначение министерства! Коллежский асессор, слышали что-нибудь о таком?

Конечно, я был намного выше...

Мне тридцать пять, родился я в поместье своего отца на отшибе Кантерлота. Мой отец и был моим проводником в мир военной науки, которую я, по канцелярским бумагам, познал на отлично, но не испытал на деле, ибо никаких войн, в которых требовалось бы мое участие, по моему разумению, не было.

К сожалению или к счастью, papa покинул свет, когда мне едва стукнул четвертак. Я был так поглощен карьерой, что узнал о смерти папеньки из газет, представьте мое удивление! Я спешно выехал за своим добром – принять во владение поместье под Кантерлотом, откуда уехал уже лет десять как. Во время поездки, помню, думал, что, чего доброго, лишат наследства как релоцировавшийся элемент! Ужас, что за поколение!

Взойдя вверх по карьерной лестнице, я с неудовольствием осознал пределы нашей неизменности, упиравшейся, по моему скромному разумению, исключительно в бесконечный горизонт жизненных неурядиц Принцессы и Её правления, а также в сотни сосущих ртов её фаворитов. Стало быть, с этой неизменностью я почел за лучшее бороться всеми силами, хотя именно она, эта неизменность, подарила мне и карьерную лестницу и умение по ней взбираться.

Впрочем, всё это безобразие судьба моя смела одним махом. И теперь мне остаётся только взглянуть в зеркало – в собственную душу. Может, и я чего вынесу из приключившейся со мной авантюры?

Про неё и рассказ.

Важное примечание: первый тираж в один экземпляр, разошедшийся сразу, как вышел, содержал длинный, чуть ли не прустовский, монолог на тему виноградной лозы иногда с очень бурными словами и выражениями, потому все, кто читал мой опус, перелистывали сразу туда и не читали все остальное.  Поэтому в этот раз я решил полностью убрать его из новеллы, чтобы пони читали подряд, и никакой лозы и монолога о ней вы теперь не найдете!^[1]

Накануне

Цель наша была обговорена накануне. Селестия уехала далеко за море вместе с префектом провинции, и ей еще не скоро предстояло вернуться. В идеале – совсем никогда. Был солнечный летний денек, такой хороший, один из тех, когда в воздухе можно уловить даже тихое сопение бабочки и мотылька, порхающих где-то там далеко, и их писк проносится на километры вдаль легким дуновением ветерка.

Над землей возвышались дивные и древние своды домов, дворцов и святилищ, и над всем этим сияло небо. Над всей Эквестрией в тот день сияло тихое и безоблачное небо.

Оставалось только всем разойтись по своим местам, а мне дать сигнал, который бы произвел в действие наш план.

Значит сперва – к главе Королевского Отделения, замковой стражи. Точнее к капитану отрядом. Точнее парадом, потому что эти войска служили, в основном, живой декорацией королевских праздников и ритуалов. Почетно. И крайне бесперспективно.

Вздыхаю: мне ли теперь рассуждать о перспективах?

Времени – вагон и маленькая тележка, думал я, медленно прихорашиваясь и направляясь в казармы шестого отделения. Поставленные несколько лет назад очень красивые здания не были бы настолько хороши без леденящей своими размерами сердце любого захожанина трещине в основании каждого здания, трещине, так явственно проступающей, что в душу закрадывались подозрительные сомнения в долголетии этого комплекса. А сомнения в таких делах мужам государевым нужно отставить!

В день, когда трещина явственно обозначила себя и заявила свои претензии на наш шедевр, сразу всё прояснилось: зря мы купили тогда кирпич с копыт, пусть и обошлось это нам дешевле. В ошеломлении мой помощник лишь выдавил из себя присказку: Мы с Джоном, сыном Филча, работали на дизеле…

Только Селестия, как кажется, была довольна низкой ценой строительных работ, цокая не столько копытами, сколько языком от выгодной сделочки. Она, что, не заметила? Как-то не верится.

Хорошо хоть весь этот ужас скрывала милая пышная сирень, которая росла как раз под стенами военного здания. Со временем я стал помнить ее яснее прежнего, и ее тихий спокойный цвет, я думаю, успокоил бы и самого ретивого из коней, и даже бабочка бы села ему на нос.

С другой стороны, не будь в моей памяти этой сирени – я точно учуял бы что-то неладное. Значит и походка моя изменилась, и мышцы мои сопрели, и глаза уже не видят так далеко как прежде. Память, эта эксцентричная хозяйка, выхватывает из потока жизни только то, что интересно только ей самой, а ты только мучайся дальше, недоумевая, почему именно это стало твоим символом молодости, любви и красоты.

Пройдя дальше сквозь арку и процокав по песку внутреннего двора к открытому всем ветрам входу в казарму, я чуть не врезался в бегущего капитана, который вырвался из дверей, словно из лап великана. Капитан был не так молод и ловок, как я, поэтому отойдя, я сделал ему лишь хуже – вместо мягкой подушки в моем лице он угодил прямо на твердый сухой песок.

Немного осатаневший от песочных ванн капитан Жан Депфоль – так его звали – встал и, отряхнувшись, неподражаемо поприветствовал меня. Дело в том, что его голос всегда умудрялся быть старчески твердым, как у бывалого военного, и вместе с тем по-идиотски плаксивым, как у пойманного на месте преступления воришки.

— Всё мыслями в эмпиреях, а лучше бы тоже были ближе к земле…– гугнивый голос его даже и не поприветствовал меня, а сразу начал пенять. – Эдакая походочка в день светопреставления!
— Светопреставления! – я медленно улыбнулся. – Вы готовы?
— Чёрта с два, Лоре, мне быть неготовым! Войска верны и готовы выступить.
— Они знают?
— Они знают то, что нужно.
— Ну…хорошо!
— Лоре, мальчик мой, у меня только один вопрос к тебе: когда? – опять загугнивился, задрожал и занабатился его по-детски умоляющий голос. И почему именно сейчас он так это спрашивает? И почему он именно занабатился? Как будто что-то большее, чем он или я, было сказано в этом сдавленном лукавым шепотком голосе.
— Примерно…через часа полтора. – я суетливо улыбнулся и попытался отшутиться. – Вы принарядитесь, найдите лучший парфюм, лучшие фалды, лучшие запонки в конце концов. Мы же здесь с вами таким делом заняты, какого не было в этой стране уже пятьсот лет! Мы благодетели этого народа! Мы господа! А господа должны выглядеть…ну понимаете меня, да?

Он выслушал молча и, подождав, сухо отсыпал:
— Я и так в двубортном.
И сам испугавшись возникшей тишины добавил:
— Значит, через полтора часа?
— Именно так. – примирительно, но сдержанно склонил голову я.

Разошлись, как в море корабли! Это я так называю. Депфоль твердо кивнул и юркнул, как сдувающийся мяч, в свою трирему с трещиной сидеть там совсем уж не юным Ахиллом, хмуро соображая всё возникающие обиды.

А мне предстояло спуститься к своей Эвридике. Где every и δίκη^[1] явно не сулят мне ничего хорошего. Впрочем, это я завираю: тогда-то мне голову вскружило от гордости! Из ноздрей чуть ли не пар выходил, уши разбегались по сторонам, а волосы на голове распирало сбросить цилиндр прямо на тротуар – в летнюю милую лужу, в которой только-только так благостно аллели ночные сверчки, и бабочки едва напились из неё прозрачной ночной воды.

Но каждому спуску нужен свой стиль. Своя особенная стать. Как иные верят в богов и в божий свет, так и мы тогда отчаянно-остервенело трепетали перед переливчатыми изваяниями нашего ума.

Я помню, отец подарил мне шкатулку, из розового марципана. Это такой особый камень, бывший в обиходе на севере, в Кристальной Империи. Шкатулка была расписная, украшенная вензелями. И если вывести её на солнечный свет, она загоралась огоньками, которые, переливаясь, орошали перламутровым светом всё вокруг. И я смеялся и хлопал в копыта, ведь мне было тогда всего пять лет.

В ней я хранил самое сокровенное и даже когда уже вырос из своей бычьей погремушки, я всё пытался уложить в шкатулку то, что мне было дорого уже в юные годы. Помню, это был Руссо, чьё разочарование в неравенстве так и не влезло в шкатулку, будучи даже сложенным вчетверо. Тогда я обозначил для себя, что детство моё окончательно кончилось.

Погруженный в себя, я не заметил, как дошел до выхода из замка. Внутреннее пространство с арифметически выверенными углами, сочленениями улиц и общей композицией площади упиралось в острый угол черных чугунных ворот. Старые, еще до-королевские. Еще более ancien, чем сам régime. Значит, им как раз пятьсот лет, подумал я.

Тут я заметил старые круглые пластины, повыше запоров, открывавших жителям Кантерлота путь в святая святых их привычного королевства. Пластины изображали луну и солнце, но всё остальное было затерто стыдливой щеткой. Значит там даже не было Селестии, а был кто-то другой. Кто-то или что-то.

«Да-а-а. Страна с непредсказуемым прошлым!» – я невольно выветрил свою мысль, задумчиво сказав её вслух. Признаться, прошлое действительно непредсказуемо. Особенно, когда смотришь на неё другими глазами. Я слышал, сейчас так принято в мире столь ценимых массами точных наук: считать, что наблюдатель как бы пугает саму материю, не дает ей вести себя привычно. Мне кажется, это утверждение равно применимо и к эквестрической истории.

Выйдя за ворота, я направился к домику, о котором в этот день рассуждать мог только один я. Едва ли кто-нибудь из моих gentilles équidés^[2] догадывался, что мне могло прийти в голову идти именно туда и именно в такой день! И в такую рань: на улицах не было ни души, только птички ласково и пугливо наблюдали за моим мерным шествием по сопящим улочкам города. Я любил это время и часто прохаживался по этим улочкам, наблюдая заспанные глазки закрытых ставен.

Вот оно: голубая черепичная крыша, всегда удивлявшее меня отсутствие вывески и узкая старинная лестница на второй этаж. Пахло дубом, мылом и вином. Просторная дверь со стеклом и занавеской была распахнута: портной ждал гостей.

В комнате царил бардак, но, как мы знаем, nigra sum sed formosa^[3], да и одно часто дополняет другое. Ведь красивому стану подобает легкость, юркой живой душе необходима мерная стать, а целеустремленному творцу – творческий беспорядок. Тут и там на меня глазели обрывки сукна, наэлектризованные ремешки, искрящиеся запонки и знойные платки. Тут и там стояли, лежали и упирались лбами манекены с наброшенными тканями. Тут и там порхали с полок на стены, со стен на пол и с пола опять на полки разнообразные сукна с разметками для вырезания. Просторная для одежд, тесная для гостей – негде и голову приложить. И посреди всего этого как древо жизни посреди рая сидел и что-то шил портной.

Он поднял вечно недреманные глаза:
— А! Месье Лоре! Рад приветствовать в день Сатурна! Проходите, садитесь. Чаю? – он стремительно, мягко и деловито начал подготавливать комнату гостю.
— Шейв, рад видеть вас бодрствующим в такую рань! – я искренне улыбнулся. Видеть его мне было приятно. И дело было не в том, что он считался лучшим портным нашего города, вокруг которого кружились самые знатные особы, которых сам он, кажется, не замечал вообще. Что-то в нем было еще. Такое волшебное. Не знаю что. Но с ним было хорошо. И спокойно.
— Бодрствуйте, ведь не знаете часа, когда придет тать. – он подмигнул. Любитель древних присказок и выражений! Да, неколебимая древность мне сейчас не помешает.
— Неужели вы всю ночь работали над костюмом? – деликатно поинтересовался я.
— Спешите? Не волнуйтесь, я всё подготовил. А работаю, когда приходится. Ни я, ни отец и дня не могли пожить спокойно.
— Какая самоотверженность! И тем больше жаль, что у вас даже нет вывески, не говоря уже о более просторном рабочем месте.
— Для иголки достаточно и одного пальца. – он улыбнулся. — Кто-то должен гарцевать, кто-то перебирать пальцами. Каждому свой шесток.
— Грифоны бы оценили. – я улыбнулся в ответ. И сухо выцедил. – Жаль, что не всегда всё так радужно.
— Вы о чем? – заинтересовался он.
— Да так... – я осмотрелся по сторонам. Комната показалась широкой – столько в ней всего было! Я усмехнулся. – У вас тут бардак, но при этом я знаю, что для вас здесь царит порядок.
— Да, наверное, – он почесал за ухом. – Всё подчинено одной цели. Шить. Всё под копытом, всё на своем месте.
—Вот и я к тому же – иногда есть лишь видимость порядка... – я, конечно, ходил по тонкому льду. Такие речи – явно маркер заговорщика. Не знаю, зачем я вообще начал ему это говорить. Я вроде бы и спокоен, и свеж и зорко гляжу на рассветное солнце. Но речь меня выдала. С другой стороны, откуда портному знать, на что я там намекаю? Да и даже если…что он сейчас-то сделает?
 — А как вы это поймете? – удивился он.
— Разве это неочевидно?
— Знаете… Я был портным с пятилетнего возраста. – Шейв почесал переносицу, с которой только-только снял пенсне. – Помню, один из первых костюмов, что мы делали с отцом это какие-то странные длинные кафтаны с такими рукавами, распоротыми и длинными, где-то в метр-полтора. У нас было немного денег, и потому отец брался за любой заказ, а меня учил сразу на нём, потому что времени учиться на примерах не было. Это я сейчас понимаю, что это кафтаны яков. А тогда… — он покачал головой. – Я подумал, что это расписная одежда бедняков. Бродячего театра. Или клоуна. И шил её с этой мыслью.

Отец десять раз распарывал мою работу, и я начинал её заново. Сначала он думал, что я всего лишь учусь и потому воспринимал это легко. Но на седьмой раз, на восьмой, на девятый…Он начал под разными предлогами спрашивать, что я делаю. И почему. И зачем. Ему было интересно понять ход моих рассуждений, ведь каждый новый результат не совпадал с предыдущим. И когда он, наконец, достучался до моего зеленого еще ума и объяснил, что это одежда другого народа, что-то в моем мозгу начало проясняться. И я посмотрел на этот костюм другими глазами. Даже красоту особую увидел в конце концов. Заметьте, один и тот же фасон. Одна и та же форма!

— То есть.. — усмехнулся я и посмотрел на него во все глаза.
— Если позволите… — он задумчиво пожал плечами. –  Сперва стоит разобраться что вообще происходит. И что вообще вы сами хотите. – мило улыбнулся портной. — Впрочем…  — он снова повеселел и извинительно улыбнулся. – Мы с вами ушли в эмпиреи. Магия утра, не иначе! Вот, примерьте.

Он подал мне разглаженный синий фрак, белое жабо и алый аксельбант для левого кармашка. Последний, как оказалось, почему-то был тяжелее обычного.
— Что это за мода такая? – спросил я про карман.
— Мешает? – живо поинтересовался тот.
— Ну…нет? Наверное. Просто странно.
— Способ шитья. – пожал плечами портной. – Долго объяснять.
— Баланс явно сместился, но… — я порасхаживал по мастерской в костюме. – …стало даже удобнее. Merci, к карману привыкну.
— Теперь и я, если позволите, хочу спросить. – он подлил мне чаю, и мы выпили еще по кружке. – Зачем аксельбант? Впервые вижу такую моду, а вы меня знаете. Праздник что ли какой?
— Оттепель! – улыбнулся я. – Летняя мода. Вы знаете, маркиза де Мертей объявила новую коллекцию, но пока для круга близких друзей. Так что это секрет.
— Что вы говорите! – поднял брови Шейв и почесал копыта. И подмигнул. – Буду надеяться получить еще больше таких тайных заказов от ценителей новой моды!
— О-о-о. Я думаю, скоро их будет много! Совсем скоро. – я расплылся в мечтательной улыбке.
— Что-то вы затеваете, месье Александр. – я поднял на него взгляд. Его лучистые глаза пронзили меня.
— Да-а-а..- стушевался я и попытался перевести всё в шутку. – Мы, пони Её Величества, изобретательные да многохитростные в вопросах моды.
— Что делаете, делайте скорее. – словно по-отечески улыбнулся он, и мы распрощались. Точнее я обнаружил себя у выхода вперившимся в то место, где обычно у других портных весит вывеска – в железный прут.

Он как будто знал! Помню, это меня и покоробило, потому и вылетел из его домика пулей. Не могло этого быть! Размышляя, сопоставляя и калькулируя в голове всё произошедшее в тот день, я до сих пор убежден, что он никак не мог знать, что тогда было и чем всё это должно было закончиться. Но тот взгляд…

Неужели это и есть та пресловутая мудрость, которая всё познаёт без слов и о которой столь упорно талдычили нам наши балагуры-отцы? А мы их не слышали. Не слышали, потому что не слушали, не слушали, потому что не уважали, не уважали, потому что они балагуры! И сами стали такими же! Отличнейший герменевтический круг на целое поколение.

Отцы и Дети

Я немного успокоился, когда вернулся обратно и застал всех в сборе. Первым мне кланялся молодцеватый офицер Морти. Если Депфоль отвечал за внутризамковую стражу, то Морти был функционером, имевшим влияние много дальше рва, отсекавшего Кантерлот от всей остальной Эквестрии. Нередко стольный град сравнивали с отдельной страной, хотя если уж посмотреть, то у нас было полно городов ничуть не хуже: Лас Пегас, северный Балтимейр, южная Филидельфия…Ой, я как старик начинаю!

А у нас единственным «стариком» был Фолькантер. Старый аристократ и бюрократишка, обозлившийся на Селестию за опалу. Одну из самых жестоких. Точнее, мы её считали жестокой. Нам казались несправедливыми попытки Селестии искать измену. Да кто она такая! Мы – свободны! Тогда нам казалось, что мы всего лишь хотим думать и говорить, что нам кажется правдой. И Селестия этому очень мешала.

Занятно, что оба они, аристократ Фолькантер и офицер Морти, нашли себя в одном сообществе. Когда-то прежде мы собирались вместе в усадьбах, раскладывали карты, открывали хорошее вино Тамики 399 года и начинали говорить, говорить, говорить. Сколько было сказано в этих стенах!

Неудивительно, что однажды под покровом бурых туч мы собрались на квартире у Фолькантера. Ночь была так крепка, что даже Луна, ярко светившая в эти дни, не могла дотронуться до кончиков петушиных носов на флюгерах. Мы были в страхе, мы ждали измены, мы наплели себе годы ссылок, но мы собрались, и мы основали общество!

Только потом мы узнали, что таких сообществ в Кантерлоте – воз и маленькая тележка. И многие из них существовали даже не годы, а десятилетия. Но у них, как говорится, свои бывали сходки, а мы дорожили нашими замыслами, мерно вызревавшими в голове, как желток луны, выплывающий из опаленной глади дышащего озера.

Там-то я и познакомился с Морти, «выскочкой», как за глаза называл его Фолькантер. Он был из новой аристократии, на сельский манер называвшей себя «джентри», выходцем из низов, заслужившим дворянство службой, выучкой и умом. Для Фолькантера, наблюдавшего за крестьянской работой только на картинах своей усадьбы, встреча с подобным «элементом» – как падение в лужу. И даже фамилия, переделанная на аристократический лад, явно бывшая «Мортенс», не могла выдать юное, хитрое, но несколько неотесанное лицо за потомственного аристократа шпаги. Но делать нечего – у нас общий враг.

— Какой франт! Эдак у нас еще и в моде будет переворот! – осклабился Морти, глядя на моё новое одеяние. – Ну что, готовы?
— Всё должно быть размерено и красиво. – чинно ответил я. – Что по поездке?
— Селестия застряла и очень надолго. – смакуя каждое слово отрапортовал Морти. Он имел своих пони на таможне и вовне страны и использовал их на полную для пользы общего дела. – Ножи и пули сделают свое дело. Даже на богов находится свой Лонгин!

Он засмеялся. Я поежился. У меня почти не было поводов не доверять его мании к цареубийству. Но откуда он этого нахватался? Мы привыкли считать аристократов меча слишком обязанными Селестии, чтобы против неё выступать. Всё-таки в нашей разношерстной компании Морти всё еще оставался самым выделяющимся элементом.

В разговор вклинился наш говорун и вьюноша Рафаэль, до этого о чем-то шептавшийся с Фолькантером:

— Рад видеть борца революции! – он произнес это и восторженно, и жеманно. Ему это шло. Нежные кудри, белая шерстка. Молодость им дышала. Он был самой молодостью. Умея всем нравиться, он заслужил и нашу похвалу. Мы пророчили ему место президента при условии, что республика будет управляться советом старейшин, а не единолично.

— Я говорил месье о плане дальнейших действий. – почтенно и важно разлился Фолькантер. – Мятеж останется мятежом, а вот удачный мятеж станет революцией.

— Приучаешь к правильному настрою? – я улыбнулся.
— Oui. Важно правильно себя подать. Скоро все будут в сборе. Александр, сообщи Депфолю, чтобы он выводил войска на площадь. Их вид придаст нашим аргументам веса. – он скривил губы. Все усмехнулись.
— Газеты перехвачены? – сообразил я.
— Гэллоп обо всем позаботился. – продолжил Фолькантер. – Он же разослал всем письма. На заднем дворе уже копошатся кареты. Будьте внимательны: заседание откроется в семь, что рано для этой братии. Даже запуганная аристократия всё равно остается наглой и изнеженной в вопросах личного комфорта. Недовольство и ропот неизбежны хотя бы из-за этого. Но факты принудят их быть с нами.

Мы вальяжно двинулись в сторону замка. Теперь уже внутри наэлектризовывалось нетерпение.

Шесть с половиной.

Рафаэль увязался со мной пока мы проходили по площади. Еще утро, и на этой площади ни души. Наш цокот, как заблудившийся, тревожно аукал на всю округу.
— Неужели ты не думаешь сейчас о том, как это будет, а? – потирая копыта, Рафаэль прилепился ко мне.
— Зачем загадывать? – я улыбнулся. – Увидим своими глазами.
— Я не про Генеральные Штаты! Про республику! И про то, что будет, если… — он зачесал копытами. – Ну ты понимаешь…Мне кажется, мы мало обсудили эти вещи. – я пропустил вторую фразу мимо ушей:
— Так или иначе вся следующая неделя будет посвящена только этому. У новой страны всё новое: и конституция, и законы, и новые права… Сколько мороки! – при мысли об этом захотелось всплеснуть копытами.

Конечно, мы об этом уже говорили. Подобно другому заговорщику прошлого, месье Пестелю, я даже родил нагора собственную конституцию с подробным освещением административных вопросов. Но памятуя те Генеральные Штаты, которые я успел застать, я знал, что в течение первого часа всё скатится в бесконечный крик, перья и позор: единороги будут бросаться молниями, пегасы бить крыльями, а остальные вцепятся кому-нибудь зубами в уши. И это еще мы не допустили до участия представителей третьего сословия! Ну… ладно. Возможно, я несколько преувеличил.

— Не дай нам солнце закончить так, чтобы оказаться в лапах царского кривосудия! – мелко затараторил Рафаэль, уже не обращая внимания на мои слова. – Мне припомнят многое. И воровство леса, и те статьи о богатых усадьбах, и пасквиль о дворце Селестии из чистого золота на юге…
— Да-а-а, они взорвали наш Кантерлот тогда! – я усмехнулся.

— Я надеюсь, мои поклонники силой выбьют меня из их пут! – Рафаэль вдруг мечтательно посмотрел вдаль. -  А дальше – республика! Еще больше газетных статей! Воззвания, речи, публичные выступления! Ах, солнце, как это будет прекрасно!
— Трибуном видишь себя? – с лукавством спросил я.
— Нет, почему… — сделав круглые глаза, начал было отвечать он, да осекся. Да-а-а! Рафаэль метил куда выше… — Я вижу себя частью…частью республики! Я вижу торжество Закона, понимаешь? Как у Полибия.
— Да, Закон это и есть наш бог! – я кивнул, чтобы не продолжать этот разговор.

Забавно, что для торжества закона мы его же и нарушали. Мы подкупали, мы обманывали, мы захватывали власть. Получается, и избрали мы себя сами! Но как же избраться, если вообще нельзя никого избрать?

Дилемма-с!

— Главное не забывать никогда о мечте. Иначе станем как тот понь, который отказался быть аристократом ради судьбы тюремщика. – забегал глазами Рафаэль.
— Тюремщика? – его жеманная манера и мельтешащие мысли сбивали с толку. – Элегантная метафора: тюремщик восторженных грёз! – я решил сбалагурить, поскольку Рафаэль уже порядком мне надоел. Он умел быть притягательным для толпы, но вот лицом к лицу…

Слишком какой-то он был… Да сейчас его никто и не помнит! А тогда…

Популярность его лилась через край. Даже прогулки совершались по Кантерлоту вокруг замка, организованные им одним. Никаких требований – только прогулка вместе с молодым и очаровательным пони, который разоблачает рвачей-аристократов. Сколько народу, и молодых, и старых, выходило в те дни и шло за ним! В копытах они несли желтые резиновые уточки, бросали вверх синие шарики, а на лацканы своих одежд прилепляли белые ленточки.

Это было своего рода развлечением, но уж больно серьезным и важным. Особенно среди молодых. Было даже стыдно учиться в университетах столицы и ни разу не поучаствовать в прогулке мистера Рафаэля! Это значило быть белой вороной. Точнее – серой массой.

Потому мы никак не могли обойтись без такой популярной фигуры, хотя и я, и Фолькантер сходились во мнении, что он может быть вдохновляющим лицом, но страшно представить себе каким лидером. Это была проблема. Насущный вопрос тех дней.

И всё это сгинуло.

Помучив меня немного бессмысленными расспросами, Рафаэль наконец вбежал на лестницу ко входу замка, чтобы поспеть за Фолькантером. Отвязался! Я мотнул головой. Хотелось прийти в себя после этого нудного разговора. Видно, что он волнуется. Но он же не мальчик в конце концов! Я взглянул на полоску солнца, поднимавшегося вдали. Оно резануло мне по глазам и так больно, что мысли о Рафаэле выветрились сами собой. Действовать!

Я быстро зацокал в сторону казарм, где уже раздавался голос Депфоля, мерно и по-старчески вещавшего гласом, прилипших к нему армейской выучки и дисциплины, пропитавших собою и местных бойцов настолько, что, по-видимому, больше ничего другого в них не оставалось.

Депфоль обернулся, завидев меня. В этот раз он подходил медленно, с достоинством. Видимо, сами боги армейских наук вселяли в него эллинский энтузиазм выглядеть и вести себя иначе, когда под его началом находились неустанные копыта, сжимающие ружья.

— Выступать? – голос его был трубен и тверд, но я-то заметил в них очередную ноту страха, упрека и мольбы.

— Да. На площади. В ряд. Покажем им. Намерения у нас самые серьезные. – невольно, я ответил тревожной скороговоркой. Мольбой на мольбу. Страхом на страх. Даже повторил то, что тот и так знал.

Но Депфоль не улыбнулся. Заговорщическая улыбка ему была не к лицу? Или он не понял? Тут я поймал его взгляд. Вместо прежнего в нем сияло…презрение? Разочарование? Осознание?

Может я и преувеличил тогда, но я почувствовал раздражение. Старик поверил в нас, как в богов. Авгуров, спустившихся с небес для решения его проблем. Теперь же он увидел перед собой «обычных пони», причем, на контрасте, даже более обычных, чем те, на кого он с презрением наблюдал со стен этого треклятого дворца.

— Будет исполнено. – вместо армейского «Так точно» это дворецкое выражение лишь подтвердило мои мысли. Он, что, подумал, не выкажи нам своей привычной сервильности, Селестия его сразу же пощадит?

Силой я сдержал презрительную улыбку:

— Все в сборе?

— Так точно.

— Укомплектованы?
— Так точно.
— Позиции на площади размечены?
— Так точно!

Депфоль несколько вышел из себя.

— Тогда вперед. – тут я уже позволил себе улыбку.

Да. Волна раздражения и в самый неподходящий момент. Солдаты стояли как статуи. Но, думаю, многое слышали. Если, конечно, они умеют слушать.

Конфликт!

Я попытался выставить их главу старым дураком, которому срочно понадобились очки, и теперь он ищет их по всему дому, а они – на его голове. Но уж Депфоль-то меня понял.

«Это тебе за сомнения». – подумалось тогда мне. Да-а-а. В такие моменты я начинал понимать некоторые вещи в Селестии, когда она мягко, но очень колко осаживала всех, кто выходил за рамки того, что она считала приличием и добродетелью.

Я вышел обратно ко дворцу.

Все громче пахла сирень. Как сейчас помню. Постепенно разгоралась жара, и я начинал видеть в воздухе всполохи и языки разгоряченного воздуха. И дворец, огромный королевский дворец из мрамора и адамантового камня, вдруг затанцевал, зацокал галопом перед моими глазами. Он так и танцует перед ними даже до сего дня. Вроде бы такая мелочь, но сколько потом с ней оказывается всего связано! Память всегда оставляет сокровенные зарубки на платяных скрижалях нашего сердца, соедини их и ты поймешь его во всю свою широту, высоту и глубину.

Я почувствовал, как солнце окутало теплотой брусчатку под ногами, заставив исчезающие тени ретироваться в ложбинки. Новый день вступает в права. Перед дверями я остановился.

Вспомним всё, о чем говорили. Обсудить как будем вести речь. Обсудить причину исчезновения. Потребовать решительных действий. Сместить акценты. Вынудить признать республику…Нет! Провозгласить её. Не мы, а пожаловавшая аристократия её провозгласит. Сделаем так, будто бы это её собственный выбор!

В коридоре встретился служка из зебр:

— Ваше превосходительство!

Я кивнул и спросил, где мои друзья.

— Они вышли в залу-с. В ту комнату.

Я поспешил туда.

Да-а-а. Зебры!

Медиатизация Священной Зебрийской Империи. Сколько лет назад это было? Расколотая на мелкие княжества и графства, для нас она не представляла никакой угрозы. Княжества и графства были упразднены, а их владельцы и суверены предоставлены сами себе. Теперь бывшие графы и князья прислуживали во дворце.

Нет, кто-то нашел себя равным и нашим древним родам, особенно выиграли мелкие зебрийские князьки. Но множество других потеряло всё. Неудивительно, что служка реагировал на нас с неподдельным равнодушием, лишь механически прислуживая навязанным господам.

В комнате Фолькантер, Рафаэль и Морти ожесточенно пережевывали одну какую-то мысль. Я еще за дверями услышал эти переливания из пустого в порожнее.

— Скоро здесь будет Гэллоп. Прямо в этой комнате. – многозначительно процедил Фолькантер. – Если что-то пойдет не так, ему очень не понравится…
— Да-да! Ну сколько можно? – фыркнул Морти. – Фолькантер, сотню раз за сегодня!
— А если она вернется живой..- Фолькантер заёкал, не обращая на Морти ни малейшего внимания. – Ой! Ой! Ой!

Так продолжалось бы еще долго.
— Отставить! – я ворвался в их комнату с решительным и уверенным видом. – Мы молоды и прекрасны! Возьмем же власть у безвольных стариков и сделаем всё сами!

Фолькантер криво улыбнулся. Моя молодость нет-нет да и вызывала в нем жгучую зависть. Зависть того толка, когда сам прожил бездарно те годы, отданные всегда чему-то другому нежели самим себе.

И хочется наверстать упущенное, впиться зубами в тугую молодость, высосать её размашистый и привольный сок, но даже не силы, а сама воля бытия говорит тебе: «Нет. Время твое прошло!».

Старик, ударившийся в молодость, смешон. Вместо героической свежести, он источает отвратительную глупость. Всем кажется дураком и теряет остатки заработанного всею прежнею жизнью уважения и почитания. Фолькантер всё это знал и потому скорбел вдвойне. Я прочел всё это в его сердце по одним лишь только глазам.

— Молодость освежает всё наше дело! – выдавил из себя парафинистую сентенцию Фолькантер.
— Молодость! Такое приходит в голову не по молодости, вспомните тех, кто сюда приехал! Такое рождает только многолетнее безделье! – я рассмеялся. Мне хотелось приободрить всех для предстоящего дела. Но теперь-то мне кажется, что я не так уж и не прав. Мятежная наука – это ловушка, рождаемая умами взрослых шалунов. Умами, погруженными в забавы и самих себя.
— Наш канцлер, как всегда, умеет приободрить. – весело оскалился он, не сводя с меня глаз. –  Итак, теперь все в сборе. Возможно, будущий президент (он кивнул Рафаэлю), премьер-министр (он посмотрел на меня), ваш почетный слуга, взваливший на свои плечи статс-секретаря по иностранным делам, министр инфантерии.
— Еще Гэллоп. – сухо встрял Морти, рассматривая копыта.
— Да, контролёр финансов. – согласился Фолькантер, пропустив бестактность мимо ушей. Он помолчал, а затем обратился к нам. – Всё-таки, что же нам делать с Гэллопом?
— Нужно ждать! Однозначно ждать! – залепетал Рафаэль.

Куда как не ему! Гэллоп и был его первым и главным спонсором и протектором, выведшим его в пони. Кто бы позволил выскочке развести политические акции! После успехов Рафаэля Фолькантер и сам уверовал в силу Гэллопа решать любые вопросы, если даже такие дерзости прощаются как по мановению палочки, когда высокие двери закрываются за спиной этого богача.
— А если он не приедет? Ну опоздает там? – бросил Морти. Он, кажется, не понимал деликатность ситуации, верил в свои связи. В грубую силу.

— Республика потеряет…Это такие деньги, Морти! Такие деньги! – начал жестикулировать Рафаэль, с мольбой посмотрев на Фолькантера. Фолькантер медленно кивнул:
— Так и есть. Если крупный капитал не пойдет за нами, то встанет производство. Уж они-то знают, что такое для империи мануфактура! Они станут штрейкбрехерами республики. Найдут способ собрать народ вокруг Селестии, образа Селестии, если….
— ...Если им не предложить больше. – Кивнул я. – Но Гэллоп разве не знает, что может задержаться? И что нам теперь, сидеть и заставлять ждать других? А что будем делать если аристократам взбредет в голову развернуться и уйти? Селестия всегда была пунктуальна, они почуют подвох. Мы сделаем себе только хуже, если врасплох их не застанем.

Этот конфликт был весьма примечателен. Функционер Морти, завоевавший доверие Селестии своей верной службой на опасных и весьма отдаленных рубежах империи, и успешный делец Гэллоп, всегда крутившийся у её юбки здесь, в Кантерлоте. Две силы, две подпорки монархии, давшие трещину. Что их объединило? Случайное стечение обстоятельств или общие интересы?

Тогда я об этом не думал. Всё казалось лишь средством для главной цели. И основной мой метод, главная мысль, которую я понимал и лелеял, была в том, чтобы как можно большее число пони приняло мою задачу, мою цель, мою мечту как свою собственную.

Как этого добиться? Для того, чтобы что-то изменить стоит сначала красочно и завирально об этом рассказать! Всем нужен вкус, вкус к тому, что вы будете делать. И надо научиться прививать его!

Фолькантер замолчал. Калькулировал в голове. Морти сложил копыта на груди и присоседился у стены. Рафаэль хотел было что-то сказать, но я его перебил. Думаю, к лучшему.
— Фолькантер, Гэллоп не сопливая гимназистка. И не развращенный барчонок. Кому-кому, а уж ему-то точно стоит знать о важности времени. Он поймет. Должен понять. В конце концов, это не шутки. Нами движет либо удача, либо рок.

— Либо… – усмехнулся Фолькантер. – И страсть и ненависть к отчизне! – отшутился он и торжественно замолчал. Я ждал ответа. Он закусил губу и кивнул. – Если он не явится еще через десять минут…Пора!

Этого хватило обсудить дальнейшие детали. Помню, мы обсудили положение всех сословий, устройство и проведение Генеральных Штатов, правовые основы республики. И параллельно этому – нашу миссию.

Нет, Миссию! И ради неё можно пойти на всё. На всё то, что мы привыкли порицать и судить, приписывая ненавистному режиму и его олигархической клике, даже если сами её же частью и являлись. И в конце кто-то, уж не помню кто, вдруг сказал, удивленно спросив меня:
— Неужели…и через жизни несогласных надо переступить…?

— Обязательно переступить! – выпалил я сходу. В голове витали мысли о выборах, свободе печати, радости и любви. – Мы же за прогресс! Как вы можете жалеть кого-то кто встал между нами и прогрессом? Мы молоды, мы умны, мы и есть сама перспектива. Мы и есть прогресс!

С такими словами я и зашел за дверь, где начиналась новая жизнь страны. Готовый говорить, играть, управлять и картинно плакать, если это будет полезно делу.

Генеральные Штаты

Мы вышли на трибуну. Она возвышалась над залом собраний, образуя закругленную сцену с министерскими креслами и местом для трона посередине. Вся зала была обращена к нему, и все ряды кресел напротив нас расположились полукругом. Там медленно, но верно рассаживалась знать. Некоторые хмуры, некоторые недовольны, другие заспаны. Но все были официальны: в костюмах и при знаках отличия.

Молодые, как ни странно, вообще не интересовались происходящим. Покорно сев на места, они явно скучали. Даже тени интереса нет! Но древние старики…они оживленно глазели на трибуну и юрко перешептывались. Как будто всё происходящее в первую очередь касалось их и только их.

Фолькантер кивком указал место каждому из нас. Мы с ним встали прямо на месте трона, Рафаэль ошуюю, Морти одесную. Когда каждый получает слово – он становится в центр.

Когда все собрались, и зал застыл в ожидании, Фолькантер поднял копыто в знак приветствия и окинул всех взглядом. Ему принадлежало это право – открывать Генеральные Штаты, и Селестия не удосужилась это право отнять. Чем сегодня мы и воспользовались.

Среди Генеральных Штатов были все, от знатных родов до молодцеватых дворян меча: Питты и Панины, Роганы и Рюмины, Колонна и Карбышевы, Монморанси и Меттернихи. И все смотрели на Фолькантера. Наконец, когда в зале повисло напряжение от молчания, он начал речь. Как Фолькантер расцвел! Настал его час, настал его καιρός [1], которого он ждал.

— Дамы и господа! Князья и герцоги, графы и рыцари! Мы, наделенные потомственным правом созывать Генеральные Штаты при Её Величестве Селестии в Её Блаженной Империи Эквестрии, воспользовались этим правом сегодня по самому неотложному делу.

Зал, вначале нерешительно, но с каждым словом всё более нетерпеливо, всем своим корпусом двинулся на нас.

— Вопиющее и неотложное дело. – Фолькантер филигранно, хотя и картинно, выдержал паузу. – Мы узнали… что Её Величество Принцесса Селестия скончалась в поездке…

Фолькантер хотел продолжить, но вдруг понял, что не может. Лица в зале почернели. У меня засвербело в ушах от тишины. Рафаэль поёжился, сморщив лицо. Морти прищурил глаза.

Такая тишина бывает только раз в целый век.

Я даже заметил, как заблестел воздух, как натянувшаяся перед выстрелом тетива. Сколько она продолжалась, эта тишина? Минуту? Две? Три? Фолькантер явно был к этому не готов, хотя сразу учуял свою ошибку. Наконец, взяв себя в копыта, Фолькантер снова заговорил:

— Эту прискорбную весть сообщили из министерства по иностранным делам. И пограничные войска…- он осекся. Я уловил это. Но голосом Фолькантер выправился, обставив так, будто не может сдержать скорби. – …пограничные войска сообщили нам, что связь с Её Величеством…оборвана три дня назад!

По залу прошлись шушуканья. Раздались нестройные голоса. Будто на чердаке нашли среди рухляди старую, убитую пылью скрипку и заставили изливать песнь своей души. Неудивительно, что эта скрипка старалась плакать, но истерически визжала, старалась душевничать, но грубо хрипела, старалась танцевать, но болезненно дергалась.

Фолькантер вздохнул:

— Это скорбная новость, я знаю, но теперь нам с вами, верным слугам короны, предстоит решить, как же быть дальше. Ведь никаких наследников у Её Величества нет.  А значит… – он сделал многозначительную паузу. – …ситуация, в которой мы оказались, беспрецедентна. И для её решения необходимы действия беспрецедентные. Наше Отечество, общее благо нашего Commonwealth[2] находится теперь под угрозой!

Пони вскочили со своих мест. Зал наполнился горластыми головами как бушующей водой. Первоначальное наваждение сменялось паникой и сомнением. Тут завидели, что вместе с нами стоит Рафаэль, и многие стали к нам откровенно враждебны.

— Кто сказал, что она умерла? – важно возвысился, как скала Арарат посреди потопа, один старый аристократ, с пышными жабо и фалдами под огненную готику, популярную в дни его великолепной юности. Я знал его, трудно не знать третьего пони в государстве, бывшим некогда префектом и даже канцлером. – Или это тайное желание так сильно влияет на ваши чувства и рассудок, что вы отрицаете общий нам всем sensus communis[3]? Ведь Её Величество не тростинка, которую можно переломить одним махом.

Многие вокруг него замолчали, выдохнули и закивали, а он продолжил:

— Если это так, как вы говорите, то какая опасность угрожает нам всем, что даже Её Величество осталась беспомощной перед этой грозной силой? – он слегка поднял брови, обнажив ироническую дугу морщин.

— Если бы это и было так, то я уверен, армия Конде под вашим командованием точно пришла бы на помощь Её Величеству, собрав какое-нибудь всеэквестрийское ополчение! – Фолькантер тут же парировал своей хохмой. Но, сообразив неуместность подобных шуток, взял себя в копыта. – В реальности же мы не знаем, что случилось. Сообщения путанные…

— Путанные сообщения исходят только от вас, месье Фолькантер! — процедил старый аристократ. Аристократ попытался добавить что-то еще, но его перебил галдеж молодых.

— Тихо! Тихо! – Фолькантер замахал копытами. Он сделал вид, что не одобряет вспыхнувшего мятежа юности, хотя сумятица сейчас была даже выгоднее. Фолькантер указал в небо. – Мы с вами долго ходим под небом, чьи звезды поднимали и опускали те, кому мы не ровня.

Все поутихли. Подобно жрецу, в белых одеяниях возносившему хвалу истукану под палящим солнцем, Фолькантер возвысил зычный глас к самой нежной части души всех собравшихся – к их религиозности.

Надо сказать, специфической. Едва ли в Эквестрии сыщется хотя бы один натуральный жрец, зато каждый сможет рассказать уйму историй и бабкиных баек про привидения, знамения и предсказания. Я давно заметил, что городская культура плодит больше ювенильных адептов субтильной веры, бледной как догоревшая свеча. Веры в таинственное, непознанное… и весьма практичное. Чаще всего их размытая, невнятная вера в некие силы сочетается со сложной системой, якобы предсказывающей ход вещей. Как тут не вспомнить запрета ни будущего у проходимцев спрашивать, nec Babylonis temptaris numeros[4].

Деревенщины же на то и просты, что крепко стоят на ногах уже известных им истин и в новых совсем не нуждаются, их истины просты, весьма конкретны и всё так же практичны, но зато у ценителей народной культуры они вызывают больше доверия, пропитанные не байками наших дней, а заветами древности и отцов.

Но аристократы – другое дело. Они – меж двух огней, хотя делают вид, что над огнями – мол, не боги горшки обжигают, а мы сами. Я слышал много таких историй как графы и герцоги намеренно распространяли безумные мнения, чтобы подданным было чем заняться на досуге.

Один такой собственнокопытно сперва основал секту, утверждавшую, что страна узурпирована зебрами, чьи интересы Селестия и представляет, а затем создал общество, которое эту секту опровергает! И кучу других, таких же, безумных, «патриотичных» и, наоборот, донельзя циничных и гнилых.

НОДовцы[5] воевали с «нашими», «наши» воевали с «парнасовцами»[6], «парнасовцы» воевали с партией «Рога и Копыта на Службе Империи», и конца и края этому не было видно. Зато в земщине и провинциальных легислатурах царила немного безумная атмосфера, места революции в которой не было. В конце концов Селестия всё же прикрыла эту лавочку, из которой, как из табакерки, выпрыгнул в последний вагон легитимности наш Рафаэль.

И, знаете, на всём этом тот хитроумный аристократ заработал несусветную кучу ассигнаций, итогом которых можно считать прекрасный дворец, едко (и, надо, сказать, крайне лживо) отрецензированный в одном из пасквилей Рафаэля. И зря: ведь этот кукольник был бы весьма кстати, будь он на нашей стороне.

Впрочем, кукольник и сам может обратиться в куклу. Он податлив.

Так и аристократы. Они впитали веру в Селестию и Её незыблемый порядок, в неподражаемость тех, кто поднимает звезды. И вместе с тем многие годы, надеясь, веря и ужасаясь своим надеждам, они ковали, тушили и чадили мысли о собственном могуществе, которое сравняется с мощью неподражаемых аликорнов. Никто бы не признался в этом, но в отдельных фразах, вздохах, жестах и глазах угадывалась эта боль по дикой и необъятной мощи.

И вот перед этой мечтой Фолькантер начал разворачивать свои бусы:

— Мы встали пред бездной. Никогда и никому не пришла бы в голову мысль покуситься на святая святых – очи и гриву Её Величества, Её неподражаемый стан, Её звон копыт, силу Её кроткого голоса. И тем не менее, настает час, когда нам самим нужно нести угасающий прах наших богов. Что мы покажем им? Что предъявим тем, кто оказывал нам заботу? Свою никчемность? Неспособность действовать? Неспособность даже ужиться друг с другом, объединиться ради общей цели процветания нашего Общего Дела, Достояния, Commonwealth? Разве это могло бы обрадовать нашу Кормилицу, нашу Защитницу, нашу дорогую и славную Мать?!

— Вздор! – прорычал старый аристократ. – Фолькантер, вы и ваш юнец Рафаэль, который непонятно что здесь забыл, что вы здесь устроили? Для кого она мать – для этого юнца?! Где Селестия? Что за чушь мы, аристократы шпаги, должны выслушивать от вас уже битый час?

— От меня? – Фолькантер сделал искреннее удивление. – Посмотрите, это говорит сэр Морти, хранитель наших границ. Такой пони, верой и правдой служивший Империи на самых дальних рубежах, может ли он лгать? Есть ли смысл такому лгать? Как думаете, господин Пожарский?

Тут к толпе вышел Морти и обвел собравшихся взглядом. Он спасал ситуацию, куда загнала нас поспешность Фолькантера. Последнему хватило выдержки сделать вид, будто Морти действует в соответствии с регламентом.

— Я бы не вызвал сюда этого старика Фолькантера, если бы всё не было так серьезно. – скривил лицо он. По его недовольному лицу нельзя было понять, шутит он или нет. Но Фолькантер непроизвольно дернул шеей, как от резкой боли. У меня на мгновение вытаращились глаза. Впрочем, многие тоже опешили от такой неотесанности Морти, но вежливо скрыли шок, за что я им благодарен и по сей день. – Я свидетельствую здесь, в этом зале, что Принцесса Селестия попала в лапы неизвестных нам сил. Сначала я узнал о том, что она пыталась укрыться от бури, нередкой в той земле.

— И тем не менее, – Морти закрыл глаза. – Тем не менее, делегация оказалась не готова. Часть свиты замерзла, оставшиеся отправились в ближайший лес. Мне ли вам рассказывать то, что можно встретить в нашем Вековечном Лесу? Думаете, только у нас есть такие места, куда лишь отчаявшийся путник отправится по собственной воле?  Если он и избежит волчиц, львов и рысей[7], то едва ли уйдет прелой ночи духа, смущенного ужасом перед первобытной природой![8] — он прочистил горло. Ему явно было нелегко импровизировать красивые речи, хотя он пытался. – Лес оказался ловушкой для Её Величества. Тут наши донесения обрываются.

Что это было? Неизвестная отрава, которой заразили делегацию дикие звери или яд бандитских клинков? Вы сами знаете, что против союза с нами в тех землях достаточно сторонников. Так что именно мне.. – тут он взял паузу, как бы примеряя на себя невыгодную роль. Кривые губы были явно не рады такой примерке. Но зато были рады мы. Мы его о таком не просили. – …мне принадлежала идея созвать совет как можно раньше.

Князь Пожарский, тот самый старый аристократ, выслушав всё это, сощурил глаза, но ничего не ответил.

Вообще, если рассудить трезво, голову Морти надо было отдавать на отсечение. Да и мою, если на то пошло. Я премьер-министр, он глава королевских стражей. Кто должен был отвечать за охрану посольства? Кто должен был обеспечить внятный маршрут Её Величества? Кто, наконец, должен был быть крайним в случае чего? Конечно же соответствующие министры правительства и его глава! То есть, я…и почти все собравшиеся на трибуне…

Хвала небу, что в наступивших суматохе и кретинизме даже здравомыслящие напрочь забыли этот волнительный нюанс! Волнительный, что шерсть встает дыбом. Всё-таки эквивеческие страсти штука непредсказуемая. Хотят, выставят тебя виноватым, даже если ты непричастен, а хотят, то все забудут, что ты и есть виновник наступивших проблем. Главное, чтобы проблема была как можно больше. Так и здесь: произошло горе, самое чистое и естественное, как разумный пони Руссо, развалившийся средь нагой природы. И белизна этого горя напрочь выжигала из окружающих здравый смысл.

Толпа уже хотела было пуститься в гомон, но её на вдохе прервал самовольный голос одного из очень уважаемых пони, кажется, семейства Питтов:

— Раз всё так серьезно, как вы это нам говорите. И раз есть доказательства в виде честного слова господина Морти (он выделил это особо), то я рекомендую залу прислушаться к словам месье министров и уже отталкиваться от их скорейших предложений. – он медленно проговорил эти разумные речи и повернул голову к нам, глазами давая разрешение продолжать. Я едва заметно кивнул.

— Мы ожидали, что подобного рода вещи сложно воспринять всерьез. Её Величество всегда были самым стойким, самым мудрым, самым предусмотрительным существом, чей жизненный срок превышает все мыслимые пределы эквестрического воображения. Тем не менее, даже у бессмертных, ходящих путями богов, случаются фатальные шаги. Для нас этот фатум означает только одно: теперь нам жить с этим. – я решил подводить медленно и неспеша.

Я уже заметил, как Фолькантер спешил и этим, как мне теперь кажется, он сильно выдавал себя, а значит и всех нас. Я еще помню огненный взгляд Пожарского на себе, который, казалось, проводил по моей шерсти и хохолку, опаляя верхи волос. Несмотря на то, что постепенно скепсис зала разряжался, вокруг Пожарского минута за минутой крепла группа насупившихся жеребцов.

Я понимал, что речами можно добиться многого – или всё проиграть. В нашем случае – зажечь бы хоть один фитилек, хоть одну голову, и тогда, уверяю вас, всё пойдет как по маслу. Головы, собранные вместе, это свечи, связанные в комок.

— Я думаю, что всем нам ясно, что это кризис. Суд, если переводить с языка древних на эквестрийский. И это суд над нами как управителями нашего общего дома, Общего Достояния эквестрийского народа… — вкрадчиво я продолжил мысль Фолькантера, сказанную в начале.

Тут кто-то громко и нагло засвистел в зале и настолько, что я опешил. Это был какой-то задрипанный (так мне тогда показалось) аристократишка меча, взлетевший на крыльях повыше остальных и поравнявшийся с нашей ложей.

— Что это еще за эквестрийский народ? Как только исчезло Её Величество, сразу забыли о правах пегасов? – грубый и истерический вопль, казалось, беспардонно толкал меня в щеку. – Раз уж такое дело, то я требую прав для пегасов и в первую очередь права называться отдельным народом! Народом! И только так!

— Кто-нибудь, выволоките этого наглеца! – раздался возмущенный вопль из зала. Ему воспротивились голоса ближайших пегасов. Началось то, чего я больше всего боялся: суета.

В наступившей суматохе я на секунду потерял всякое чувство времени. Разрушитель единства выволок наружу грязь внутренней грызни. В конце концов, разве не поют в Империи зимние песни о буре и её духах? Буре, побежденной добротой и единством трех эквивеческих видов, основавших Эквестрию? Если бы не монархия или какая-то общая идея, того и гляди, они бы растащили страну на части, мнимо полагая свои отличия чем-то непреодолимым.

Вообще, если рассудить, то бывали случаи, когда целые народы разрезали на части, придумывали им раздельные флаги, символы и даже подобия языков, лишь бы разделить единый когда-то дом. Лишь бы посеять вражду и злобу внутри одной семьи. И каждый Иеровоам, идущий на такой подлог, оправдывает себя какими-то народно-просветительскими интересами, для которых, мол, надо отделить и превратить часть народа во что-то иное. И где теперь те высоты, на которые уповало колено Даново?

С нашими же земнепони, пегасами и единорогами было сложнее: мы все отличаемся весьма зримо и более того этот зрительный образ – лишь признак наших разных образов жизни. Эти габитусы едва ли сходятся друг с другом хоть в чем-нибудь. Мне, например, было тяжело уживаться с земнепони или пегасами, а им с такими болтунами, как я и Фолькантер. А значит нужны сверхусилия, чтобы удерживать их вместе в едином политическом теле.

Его нужно гладить, это единое тело, расчесывать ему волосы. Гладить, чтобы оно чувствовало себя любимым именно за свое единство, и расчесывать, чтобы это единство не превращалось в столпотворение.

В конце концов и среди бандитов, бывает, наберется такая себе кампания пестрых молодцев. Они стали от этого единством политическим? Ну если не слушать Августина[9], то нет. Потому что политика это искусство общественной заботы. Терапии[10], осуществляемой одними ради других. Нравится это или нет. Последнее, впрочем, действительно сближает с грабителями…как хирурга, удерживающего скальпель, роднит с душегубом умение держать острое лезвие.

Терапия невозможна, когда тело рассыпалось на мелкие кусочки. Именно поэтому врач как можно скорее собирает тело, препятствует распаду. Но еще, и это даже важнее, он способствует укреплению тела. Второе и делает политику делом, в корне отличающим её от занятий пройдох и проходимцев, обитателей общественных зверинцев и лицедеев.

У разбойников нет никакого политического единства. Их общие цели мимолетны, а вызовы, скрепляющие воедино, всегда негативны. Их мнимое единство пассивно, как вынужденный союз двух непримиримых врагов. В этом союзе лежит не нечто существенное, на чем они находят себе приятную их сознанию общую меру, а желание избегнуть урона. Как только минует превратность судьбы, очередная опасность, им нет больше смысла оставаться в союзе.

Именно поэтому, кстати, рушатся все мнимые народы. Или ставшие таковыми. Когда исчезает общее, то народ рассеивается от войны, распри или эпидемии, как трухлявый пень под ударом лесника. Только что он был, стоял и даже строил планы на будущее, а через мгновение он превратился в пыль.

Только скрепляет всех тот, кто осуществляет заботу. Он как зеркало, отражающее солнечные лучи. Агрегатор, соединяющий и укрупняющий ручейки отдельных воль в единый народный поток. И это, если скреплять всех вместе, предоставляя им пространство и время для народной воли, и будет поглаживанием, воодушевляющим весь народ.

Но чтобы не произошло и смешения в народе, когда каждый начинает лезть в дела каждого, когда все вдруг оказываются непрошенными советчиками друг другу, когда даже само единство начинает трещать по швам…

Здесь необходима расчёска! И снова: кто возьмет на себя роль разделителя зерен и плевел? Если и тут каждый будет мериться с каждым, то народа, считай, уже нет. Нужен единый источник силы (или права). Когда воля одного не будет затмевать воли всех. Ведь именно это и происходит при нестроениях: каждый ставит себя на место суверена, подрывая любое общение с другими ради того, чтобы учредить свою правду.

Так и произошло с этим неизвестным мне пегасом, презревшим и речь эквивеческую и разум. Ведь речь дана, чтобы мы могли действовать сообща. А разум, чтобы не надмеваться над другими, зная, что от этого будет хуже и мне самому: нужно уметь уважать сложившиеся обстоятельства, чтобы не захлебнуться в них.

Пегаса кто-то ухватил за крылья и отправил лететь в дальний угол, откуда его, несущего очередную несусветную чушь, швырнули вон, видимо, прямиком в ближайшую мусорку.

Что сказать? Социальные лифты, если их не прочищать от себялюбивой заразы, дают сбой! Мы должны быть едины, если вообще хоть что-то хотим решить. Так я думал и в ту минуту.

Сам себе удивлен: ведь именно так и говорила Селестия всякий раз, когда случались вопли и нестроения. В такие её моменты мы молча кивали, а сами кривились: опять она за старое, всех под одну гребенку! Еще робы всем раздать – для полного единства! И до сих пор удивляюсь, как я мог извращать её мысль так строго и сильно? Превращать её в то, чем она никогда не являлась.

— Давайте не будем превращать всё в балаган. – осклабился Морти. У него непроизвольно раскрылись и затрепетали крылья. Едва ли ему понравились и эта выходка и то, с каким презрением этого пегаса вышвырнули вон.

— Было бы что превращать! – строго ответил Пожарский. Меня свела судорога: Морти посмотрел на разъярённого князя так, что это исподлобье будет мне мерещиться в кошмарах! Я решил действовать пока наш собственный товарищ не испортил нам всё дело…и не разорвал наши костюмы!

— Господа! Господа! – я картинно зашелестел бровями. – Вы как будто не видите в нас ваших старых добрых коллег! Вы как будто не замечаете, что мы с вами в одной лодке и причем давно. Вы как будто не помните, сколько мы уже сделали для Империи в прошлом. Разве мы можем желать плохого своему народу и своим друзьям? –  я игриво, легко, насколько мог, подмигнул. У меня заблестели глаза, а слушатели недоуменно уставились на меня: думали, что я осекся. – Да! Именно друзьям! Потому что те, кто ведут с нами один ковчег, не могут быть никем кроме друзей. Все, кто служит общему делу, нам друг и сестра, и матерь!

— Месье Лоре хочет сообщить вам простую вещь. – немного рассеяно встрял в мою речь Фолькантер. – Мы всё еще являемся законными представителями властей, пусть даже кому-то (тут он не удержался от легкого нажима, дурак!) кажется, будто мы допускаем оплошность, приглашая тех, кто давно известен всей благородной публике. – это Фолькантер так приглашал собравшихся принять душонку Рафаэля в свой круг. Многие со скепсисом посмотрели на него, но часть молодежи, которая откровенно скучала от словопрений Пожарского, кажется, немного воспряла духом.

— Друзья! Давайте теперь так друг к другу и обращаться! – слово снова взял я.  – Друзья, потому что у нас всё общее. Общее прошлое, общее достояние и общая судьба. И теперь у нас общее затруднение, которое нужно решить. Его нельзя обойти, выкинуть в окно или просто-напросто забыть на улице. Оно здесь. С нами. В этой же самой комнате! Иногда отсутствие даже страшнее. И только доверяя друг другу, только зная, что нам сейчас нечего делить, мы можем хоть горы свернуть….хоть солнце поднять!

Последняя хохма заставила фыркнуть даже князя Пожарского, и он уже не смог удержать похвалы в мой скромный адрес: il agit comme un artiste![11]

— Да, месье Лоре всё говорит верно, но что у нас за дружба? – подхватил мою речь воодушевившийся Фолькантер. – Это дружба ответственных, могущих нести на себе бремя общего дела. И дело — это не огороды в имении копать и не барщину собирать! – тут уж Фолькантер позволил себе фривольность. Но всем понравилось. Я задал тон, и Фолькантер учуял возможность его развить. – Мы должны проявить sensus patridus[12], если я правильно понимаю мысль князя Пожарского.

Тут уж все заулыбались, а некоторые и прыснули. Странно, казалось бы. Только что ругались, чуть ли не готовы были драться. А теперь мы уже – почти что друзья. А я давно заметил, что эквивеческая природа столь подвижна, что ум способен переходить из одного состояния в другое в мгновение ока, если его немного подтолкнуть в правильном направлении, пошлепать, как шлепают новорожденных младенцев.

— Вальмон! Чистый Вальмон! – иронически запричитали старые графы, хлопая в копыта. Они обвиняли его в соблазнении, но им нравилось быть соблазненными.

— Ну что вы, что вы! – улыбался Фолькантер. – Всего лишь ваш старый слуга!

— Да что вы говорите, сударь Фолькантер. – нашу идиллию прервал Карбышев. Это был молодой аристократ меча, примерно моего возраста. В отличие от меня он знал военное дело не только по бумагам, но и вполне непосредственно. Кавалер орденов, статный, умеющий фехтовать как никто другой в нашем зале. С ним по выучке поспорил бы только Пожарский в его лучшие годы. Карбышев ступил под омофор Пожарского, как только мы объявили о смерти Её Величества. –  Ваши красивые речи, быть может, и навевают нам сны о персидских коврах. По крайней мере они столь же пестры, как эти ковры. Но неясно, что хотят показать. Дайте нам отсчет, не тратьте время.

Ах, Карбышев. Скучный, скучный Карбышев! Он всегда был какой-то нелепый и несуразный. Да что о нем говорить – аристократ меча из глубинного народа, и этим всё сказано! Он хотел конкретики, когда мы её уже сказали в самом начале.

— Сперва мы должны почтить память Её Величества минутой молчания. – встрял Морти, не дожидаясь ответа Фолькантера, только-только соображавшего, что ответить дерзкому аристократишке меча. – Мы столько спорим об этом, что даже не удосужились отдать должное Той, чьей Милости мы никогда не были достойны. И наше гробовое молчание навсегда запечатает уста нечестивцам, смеющим даже думать в сторону того, что у Её Величества были враги!

Он сказал это так искренне и с таким чувством, что я разделился надвое. С одной стороны, он очень удачно напомнил всем, включая и нас, специфику момента. Если еще немного помедлили, то всё начинало бы походить на то, чем и являлось – наглый и хамский переворот кучки аристократов. С другой стороны, ни одна живая душа играть так не может! И уж точно офицер войск не будет испытывать такую нежность даже к собственной жене, что уж тут говорить о хитренькой, себялюбивой Королевне, уже какой век насиживающей на троне Ей одной видимые яйца.

Впрочем, все замолчали и опустили головы. Цилиндры, треуголки и кепи полетели, как листья с осеннего дерева, потревоженного сильным ветром. Как бывает сильно чувство (пусть даже сообразности), что даже ленивый лицемер должен сделать постную рожу если не для правильного действа, то соразмерной внешности ради. Минута молчания длилась столько, что маленькая белая точка пыли успела пролететь от исполинского канделябра над залом до носа какого-то джентри внизу на скамье, попутно протанцевав перед нашей дубовой нишей.

Пока сохранялось это сентиментальное чувство утраты, томно воздыхающей о временах, когда думать было не нужно, нам будет сложно их переубедить. Пожарский и Карбышев будут стоять на страже этих «иудейских древностей», от которых мы призывали избавиться.

Меня увлекла волна воспоминаний. Я не уставал в частных беседах пикироваться с этой компанией «роялистов», как они себя называли. Конечно, никто не говорил им, что мы против монархии. Но, видимо, по таким как мы сразу видно, что мы вечно недовольны. И Пожарский, словно le chien gardiene[13], прочуял наши мысли в одно мгновение ока, после чего раз за разом он намеренно подчеркивал, что он, видите ли, роялист, как бы намекая – роялист, в отличие от. Я уже тогда добился выдающегося положения, и эта манера меня знатно нервировала. Поэтому я довольно быстро решил предоставить Фолькантеру эти бесконечные споры, а сам же сидел тише воды и ниже травы.

Суть у Пожарского всегда сводилась к какой-то мистической чепухе. Воистину только так Селестия и могла править своими подданными! Ну ладно бы это всё завершалось на мыслях о поднятии Солнца. Это завораживало и пугало. Тем более, что Её Величество могло наподдать жару и в совсем-таки прямом смысле, зная такие заклятия, которые не снились даже Старсвиллу Бородатому, этому Мерлину нашей Империи.

Другое дело, что непосредственная сила Селестии Пожарского, кажется, совсем не волновала. Он находил в сложившейся ситуации какой-то невероятный «фокус истории», как он выражался. Этот «фокус» состоял в том, что Селестия, став неоспоримым владыкой окрестных земель, навсегда закрывала «крысиную», опять же по выражению, борьбу за власть. Я помню, что слушал уже битый час его подведение к этой теме, и когда он выдал свою la thèse[14] о политической борьбе, я искренне и решительно решил взорваться сию же минуту.

«Она идет буквально у вас на глазах! Вы о чем?!» — бросил ему я, чуть ли не трясясь. На что Пожарский, флегматично нахмурив свой далекий лоб, ответствовал, мол, это всё возня вокруг да около, а вот подлинная власть никуда не уходит, она ведет одним и тем же путем, и в этом-то и инструментальное и психологическое преимущество нашей ситуации.

Инструментальное: несменяемость власти. Это залог единства её политики с течением времени. А то, пришел бы один король – со своей свитой, или, не дай Солнце!, замечал этот реакционный мэтр, президент со своей ручной партией, то, не ровен час, когда государство начнет шатать из стороны в сторону.  Сегодня мы идем туда, завтра сюда. Это и есть война всех против всех. Такое государство не сдвинется никуда, оно останется на месте. А тот, кто стоит на месте, на деле катится в пропасть. Соответственно, одна личность обеспечивает единство пути, что еще и тем лучше, что наша Королевна была с нами, как бы это выразиться поунылее, навсегда.

Психологическое же действие было подобно опиумной настойке: наличие привычного и осиянного славой владыки рождает в пони внутреннее спокойствие и за самих себя и за свое будущее, потому что правитель становится воплощенной справедливостью, которая рано или поздно покарает тех, кто забылся в беззаконии. У единорогов даже ходила такая хохма: те, кто был искусен в магии, создавали голограммы Её Величества и отправляли их инспектировать свой дом или место работы, и тогда все домочадцы или большие начальники приходили в искренний ужас, на лету принимая решение бросить все свои злоупотребления, будто разыгрывая Закхея перед назорейским пророком!

Вопрос, почему я должен терпеть власть одной, пусть и сверхсильной пони, которую я даже не выбирал, он отвечал однозначно: «потому что».

— Вы почему-то ждете личной симпатии там, где разум и верность заменяют чувство. – фыркал Пожарский каждый раз, когда речь заходила о принцессе. Мы даже спрашивали как-то Пожарского в чем он видит свое сходство с Той, Которая не чурается принципа: «живи и дай жить другим». Едва ли Пожарский, этот краснокаменный зануда, смог бы даже произнести этот девиз. Тогда в чем вообще смысл его верности?

— В принципе. – неизменно отвечал он. – Единство, основанное на верности принципу, сильнее всего. Там есть и действие души, и деятельность ума, всё соединено нераздельно, неразлучно и неслитно. А принцип выше тяжб и личных интересов.

Посмотрите на народы, выстроенные на иной лад. Чем они отличаются от бандитов? Те тоже собираются вместе, чтобы пограбить, а затем, поделив награбленное, расходятся. Их объединяет внешнее по отношению к ним. Внешнее и изменяемое. Поэтому и их государства то есть, то их нет. Те же народы, как наш, у которых есть взаимная любовь к одному и тому же, особенно если это нечто не зависит от внешнего, они будут существовать долго[15].

— Честно говоря, все эти рассуждения – какая-то досужая бравада господ, гордящимися своими рабами. – рискнул я однажды прервать этот поток словес. – Ни капли конкретики! Сплошная обходительность и желание обойти острые углы!

— Для того, чтобы их обойти, нет смысла выдумывать отдельную философию. Как не нужно выдумывать отдельную философию, объявляющую те или иные болезни государства присущими народному духу. – отрезал Пожарский, впрочем, без всякого гнева и яда, которые теперь лились из него бесконечным потоком. – Исправить можно любую болезнь, для этого надо любить. А как понять, что любишь? Понять, что любит объект любви. Иногда любовь бывает не к тому, и тогда это трагедия. Думаю, зебры как никто другой чувствуют её на себе. Только боятся признаться, что проблема не в нашей империи, а в их теплохладности.

— Они сами виноваты, что мы их уничтожили? – я скептически фыркнул.

— Они виноваты в том, что они не ценили единство друг друга. Разделенные, занятые своими сугубо частными делами, они не нашли в себе таких, как, например, мой предок, участвовавший в объединении Эквестрии после ухода духов раздора[16].

— Это же миф! Разве можем мы верить в такие мифы!

— Разве есть что-то лучшее, чем миф, чтобы передать суть? – Пожарский вздохнул. – Духи раздора явились, потому что каждый искренне верил, что можно положить народ на заклание, лишь бы выжила его семья. Худшие – «лишь бы выжил один я». Самые худшие – «лишь бы я жил в достатке пусть и за счет остальных». Это была вполне искренняя религия этих пони. Потому каждый из них был рассеян и замучен духами раздора.

Те же, кто готов был отдать жизнь за единство, за дружбу, за веру в добро, те в итоге и построили нашу Эквестрию. Хотя именно им все прочие сулили смерть, обвиняли в воинственности и нетерпимости, проклинали за грубость нрава и даже за жестокость! Вот каково эквивеческое лицемерие!

Потому что это был выбор. И этот выбор проходил в сердце каждого. И если в государстве не наблюдается такого единосердечия, то рано или поздно этот дом разделится сам в себе. – Пожарский тогда прямо вперился в меня взглядом, будто видя насквозь. – А дом, разделенный сам в себе, не устоит.

— Поэтому мы должны терпеть теперь любые порядки, которые захотят ввести фавориты Её Величества? – я решил идти до конца, зная, что кроме брани не получу от него никакого урона. – Поэтому наши деды должны были терпеть аракчеевщину, превратившую наших крепостных в подобие армейских дружин?[17] Или терпеть таких как Уолпол[18], когда родная кровинушка стояла на первом месте при выборе лиц на те или иные должности?

— Селестия – не то, о чем вам стоит беспокоиться, месье Лоре. – Пожарский холодно оборвал мою речь. – Она и её исключительное положение – лишь форма, поддерживающая в тонусе народное тело. У восточных народов есть своего рода гимнастика, заставляющая тело расслабляться и напрягаться самыми немыслимыми позами. Поддержка тела народа – гимнастика правителя. В нашем случае важно, чтобы она проводилась опытным мастером, а не факиром или суфлером.

— Что же, и эти злодеяния к ней относятся? – я не сдержал улыбки.

— Эти злодеяния – результат эквивеческой некомпетенции с одной стороны и приоритета с другой.  Им позволяли эти глупости, потому что они делали что-то умное в другом. Впрочем, покуда мы управляемся смертными существами, а не богами, эти глупости в самых разных проявлениях будут с нами всегда.

У нас есть живой символ, связующий поколения. У нас есть та, которая взяла на себя ношу править не с тем, чтобы уйти, а с тем, чтобы остаться. И сам её характер, в меру мужественный, в меру мягкий, в меру серьезный, в меру ласковый, способный вдохновлять на подвиг, а не развращать, он будет притягивать такие же живые души, каждая из которых займет свое место в управлении государством. Подобное притягивается к подобному. Хотя… – тут он посмотрел на мое недоумевающее лицо. – Хотя сама власть притягивает всех подряд, но мы запоминаем худших, как эпоху, именно потому, что они выделяются из общего ряда. Впрочем, и худшие должны выполнить свою позитивную роль в движении нашего корабля. Главное, что в движение его приводят чистые души, любящие то же, что и она. В конце концов всё движется только волей небес.

— То есть, Она притягивает лучших, но каким-то образом наверху оказываются худшие?

— Не стройте из себя дурачка! – Пожарский осадил меня. – Наше богатство в том, что Отечество никому не ограбить, поскольку Селестия с нами навечно. Потому остается либо в ограблении довольствоваться малым, либо бороться с другими за то, чтобы ему послужить. А такая конкуренция как раз и показывает, что мы – единый народ, сам решающий, куда ему плыть, а не пассивно наблюдающий за тем, как идет борьба за власть между хищниками и равнодушными пастырями ради того, чтобы грабить и надмеваться над народом, который им безразличен, народом, которого и такие как вы, месье, тайно и глубоко в душе сами считаете οἱ πολλοί[19], ведь он не может проникнуть в глубину ваших завиральных идей.

Ритор! Настоящий ритор! Кто знал, что Пожарский на деле сторонник Res Publica!? Никто не знал. Даже он сам. Конечно, я тогда и не понял его, ведь его мысль вечно растекалась по древу. Он намекал, что concordia, выражаясь по-августиновски, положено в основу любого единства, которое в его представлении скреплялось исключительно фигурой Селестии.

Ему казалось, что есть вещи, не поддающиеся нашим желаниям или представлениям о действительности, ради изменения которых живые души не разрушают всё вокруг, а смиряются, отдавая на откуп небесам и самому ходу вещей расставить всё по местам.

Обратный пример, когда пони-будь сами решают устроить свое общежитие, основываясь на измышлениях собственного ума,  у Пожарского всегда упирался в гражданскую войну красных и белых у яков или нескончаемые переделы княжеской собственности у зебр, переведших первых из статуса великой державы в статус третьеразрядной страны, всё отдавшей нашей Империи, а вторых – к полному исчезновению как отдельное государство.

Селестия же «и гарант, и оплот, и твердыня» — привычно заключал он. То, что это была неприкрытая тирания – Пожарского не смущало. Ему вообще не удавалось уловить смысл таких понятий как «права» и «выбор»!

Тирания ненормальными средствами преследует самые нормальные эквивеческие чувства[20]. Как искаженное древо, росшее в ненормальных условиях, всё равно стремиться наверх, к небесам, но делает это так дико и отталкивающе, что невольно хочешь его срубить. Так и пони, бывает, живут такой жизнью у себя в голове, что уже не в состоянии здраво реагировать на внешние стимулы – те либо слишком их пугают, либо чересчур раззадоривают. И тогда случается что-то страшное.

Морти взял слово. Я тряхнул головой. Все будто оживились. Вышли из транса.

— Теперь нам надо скорее же обьявить республиканский порядок действий и предпринять меры для установления нового прочного мира в стране. – без обиняков употребил этот бессмысленный пони ключевое слово, которое нельзя было еще произносить перед этими девственными стенами! Фолькантер, кажется, ёкнул от неожиданности.

— Не рухнет ли от таких речей империя? – ошарашенно бросил Карбышев. Я тоже пытался понять, что с этим делать. Не придумал ничего другого, как прошептать себе под нос: ну уж от нас-то она точно рухнуть не должна.

Когда-то у Кристальной Империи случился серьезный кризис. Шла война двух княжеских родов, и никто не мог окончательно победить. Тогда кто-то умудрился поймать захудалого потомка императора, лидера одного из этих родов, ударил того по голове, и страна простояла еще двести лет. Ничто так не бодрит империю, как апоплексический удар табакеркой!

Так что нам бояться было нечего. И без Селестии простоим.

— Господа! Господа! Никто не говорит об анархии. – я сделал картинно круглые глаза. Нужно было присоединиться к их эмоциям, чтобы словно Данко вывести их из сумрачного леса неправильных чувств. – Но всё то страдание, которое выпало на нашу долю сегодня, не должно приводить к расстройству государственной жизни. Наша Мать хотела бы, чтобы мы не забыли о Ней, через выполнение своего долга. А это значит, что мы должны теперь не вступать в бессмысленные словопрения, а взять и себя в копыта и всю Империю!

— Месье Морти, как представитель наиболее ответственной (тут он опять не удержался от небольшого иронического намека) ветви нашей имперской власти, имеет в виду, что мы все, вместе, должны взять в свои копыта будущее нашей страны. – Фолькантер быстро соображал.

Но Карбышев не унимался:

— Если вы хотите уничтожить нашу империю, так и скажите. – иронически бросил он. – Только не надо быть Марианной Пезоль[21], удерживающей фитиль! Уберите это возмутительное кокетство невинности!

Ну это было слишком грубо. Почти в духе Морти, я бы сказал. Фолькантер чуть не побагровел, но сдержался и лишь сделал недовольную мину.

— Знаете, сударь Карбышев… — начал он издалека. – У меня была пренеприятная история. Вы все о ней знаете. И я её не скрываю. Я вообще ничего не скрываю! – он поднял копыта к небу. – Но чтобы из-за этого покушаться на сам наш порядок! Мы все потеряем всё. Да, именно так! Все и всё! Только спаянные одной цепью и одной целью мы сможем нести бремя этого одиночества. Хотелось бы мне этого одиночества, спросите меня, сударь Карбышев? Нет. Нет! – он сделал такие чистые, искренние глаза, что мне стало противно.

Я вспомнил, как точно таким же образом Гэллоп рассказал удивительно трогательную историю своего детства в одном из районов Кантерлота. Он в нем вырос, в этом районе. И забыл о нем, как разбогател. А тут вспомнил. Вспомнил, когда в земщине избирали себе представителя, который бы хоть что-то должен был сделать с этой грязью, вонью и беднотой. Пристроить бы последних в школы, а то добиться этого от городской префектуры было невозможно.

И тут голубым волшебником является Гэллоп и, нарушая всяческие негласные порядки, сам выдвигается на этот пост. Все возмущены, все отказываются даже его допустить. А он поднимает копыто вверх и говорит такую проникновенную речь, что даже самые большие его противники немеют и понимают, что им никогда не потягаться с его любовью к этому месту. Месту, которое сделало его, несмотря ни на какие невзгоды, настоящим джентльпони.

Все признают его правоту, его право представлять этот район. Председатель легислатуры плачет и отдает предпочтение первому богачу Кантерлота. Гэллоп откланивается, обещает начать работу уже на следующий день…и больше ни разу не является ни в этот район, ни в эту легислатуру.

Как я позже узнал, он хотел уесть какого-то богача, стремящегося приобрести славу филэквида[22], но где-то перешедшего дорогу Гэллопу. Вот так, на спор, Гэллоп отхватил у того местечко. А как искренне говорил!

Как они там это называют? «Новая искренность»? Как по мне – дело техники. Живые души, получается, механически подчиняются очередной новой «технологии»!

— Ваша опала – это не «пренеприятная история»! Если бы не Морти и Лоре, мы едва стали бы вас слушать! – Карбышев, признаюсь честно, не унимался. Еще немного и многое станет ясным. Тут нужно было срочно запускать воздушного змея, чей яркий цвет отвлекает расслабленный ум и сосредотачивает на себе.

— Les gentilles équidés[23]! – я решил вмешаться в это действо, видя, как Фолькантер лишь больше уходит в дебри собственного раздражения, а не ведет всех к мысли о Республике. – Мы оказались здесь и сейчас, в этом зале, потому что судьба расположила всё к этому. Если бы Её Величество было с нами, то в этой встрече не было бы никакой необходимости, господин Карбышев. Ни малейшей! Более того… — я решил бить в самое тонкое наше место. Это была опасная игра, но что делать, если очередной ультрароялист не унимается? Правильно, бить первым! — … если бы во всем происходящем была бы хоть капля лжи, то Её Величество не терпело бы ни единой минуты, ни одной заминки бы Она не совершила, чтобы прийти сейчас в эту комнату и во мгновение ока испепелить всех сидящих сейчас со мной в этой ложе, включая меня самого. Это, я думаю, ясно как белый день!

Но что нам делать, когда Её трансцендентной фигуры больше нет? Что делать, я вас спрашиваю? Вы пэры, вы князья, вы господа – вот вы и решайте! Наше дело: собраться и зафиксировать ваше решение. Я же со своей стороны могу говорить только о том, что знаю: в таких ситуациях как наша, решением всегда являлось совместное коллективное управление, где правительство отчитывается перед джентльпони во всех своих делах. Мы – не аликорны. Мы – не святы. У нас нет таких сил, такой длинной жизни и жизненного опыта. Мы были лишь орудиями Её любви! Мы славно служили Ей.

Теперь же чтобы заботиться друг о друге так, как заботилась о нас Она, нам нужно собрать коллективную Королеву, состоящую не из крови и плоти, а из отдельных лиц и чинов. Этому составному телу нужна новая, составная кровь и новая, искусственная голова. Чтобы это тело сохраняло витальность формы мы даем ему Общий Закон, то есть Constitutio, то есть то, что устанавливает, соединяет. Так и тело нашей новой королевы, государства, должно питаться соками этого закона, чтобы не распасться на куски, когда одно копыто делает одно, второе копыто – другое, а голова вообще занята третьим. А коль скоро все джентльпони, весь народ, будут принимать самое прямое и деятельное участие в управлении этим государством, составляя неотъемлемую часть его тела, то и королева наша будет Res Publica, то есть Общим Делом каждого из нас! И тогда вы, все вы, господа, будете братьями и друзьями, в едином порыве управляющие там, где раньше всё делала Единая Госпожа, судящие там, где Её приходилось судить, миловавшая там, где Ей выпадала радость миловать. Так не будем же тянуть время – станем новой королевой, чтобы почтить память старой!

Я закончил под гром аплодисментов. Честно говоря, выражаясь языком работников мануфактуры, «шпарил» я что есть мочи: тут-то Пожарскому пришлось как следует засмущаться, слыша свои прогорклые слова из моих уст. Ну никак не мог я отказать себе в таком удовольствии! И возмущаться, как он это делал обычно, Пожарский уже не мог, лишь вяло отбрыкивался:

— Вы заметили, что никто из них не хочет брать на себя главную ответственность? Всё время ищут на кого переложить даже малейший вопрос? – полушепотом бросал Пожарский в момент очередной тишины. Его слушали и внимали по большей части молодые аристократы меча и узкая группа взрослых аристократов шпаги. Мои уши тоже были молоды, поэтому я не упустил ни единого звука, произнесенного князем.

— Зачем Лоре так печется о народе? – продолжал князь. – Чтобы переложить всю ответственность. Именем народа эти краснобаи будут принимать законы, всё, что им взбредет в голову. Именем народа полетят головы неугодных. Любое рабство начинается с требований свободы. Даже подлые сословия будут вспоминать старые порядки со вздохом, будьте уверены! Допускать происходящее сейчас нельзя.

— Конституция, республика, это всё слова в пользу бедных. Чего вы хотите на самом деле, месье Лоре? – процедил Пожарский в конце моей речи, обращаясь не столько ко мне, сколько ко всей нашей братии. – Эта Конституция нас ни к чему не приведет, лишь отменит наши привилегии и введет новые для своих. Всегда установление нового порядка требует пересмотреть порядок установившийся. В чью пользу он будет? Только не нужно лгать, что в пользу народа – эти слова ничего не значат! Вам придется отдать всё в копыта тех, кто готов платить за это лояльностью. Чтобы дать что-то, нужно сначала это заиметь. И кубышкой, откуда вы будете черпать свои милости, будут и казна государства и права древних родов, только и всего!

Пожарский!.. Ох уж мне эти ультрароялисты похуже Шатобриана! Они бы отобрали у нас и те права, которые по недомыслию выдала нам Королевна!

Вместо меня решил ответить Рафаэль, до этого молча отсиживавшийся на кресле. Ему показалось, что Пожарский спрашивает о том, что составляло сущность любой его журналистской статьи, неизменно заканчивавшейся присказкой «Рафаэль Маринус, друг народа». Мы с Фолькантером успели только недоуменно переглянуться, пока этот истукан не начал шелестеть языком. В ту минуту я очень пожалел, что мы сразу его взяли с собой, да еще и посвятив в такое тонкое дело! Даже сейчас сложно вспоминать это без позора!

— Прекрасный Кантерлот и прекрасные рыцари, и князья нашей Блаженной Империи! – он улыбнулся, будто дыхнул лавандою в публику. –  Вы знаете меня, знаете мои статьи, выступления и прогулки. Но в данный час что они значат, когда Та, чьей любви так хотелось добиться, уже не с нами? Вы думаете мне радостно, господин Пожарский? А господин Карбышев? Мы – рабы Её любви, должны теперь учиться любить себя сами, ублажая своё тело и осыпая семенем любви свой благородный путь! – сказать, что я не опешил, это ничего не сказать. Я просто закрыл лицо копытами и стал слушать дальше. Рафаэль был прекрасен как публицист, но как оратор он действительно мог выдавать такое, что страшно потом вспоминать.

– Если меня кто-то спросит, чего я хочу для нашей Блаженной Империи, если меня вопросят, чего я алчу для нашей Блаженной Империи, если меня приволокут в этот великолепный зал и допросят, чего я требую для нашей священной Блаженной Империи Эквестрия… — тут он перешел почти что на шепот. – … я скажу лишь одну вещь: права и свободы. Чтобы каждый гражданин мог стать для неё полезным слугою. Именно против этого и выступают наши ненавистники – против служения и любви!

И под хор молодых голосов и цокот аплодисментов он продолжил:

Вы все знаете, что я начинал в полной безвестности. Вы все знаете, что я никогда не боялся обличать жгучим глаголом тех, кто вредил нашей Империи. Вы все знаете, что я никогда не продавался за монету… — он картинно вскинул копыта и протянул долу. И тут донеслось откуда-то с мест Меттернихов:

— Вы трясете копытами, как бумажками этого мошенника! – Все сразу же повернулись на голос.

И неудивительно: кто не помнит «этого мошенника», притчу во языцех, авантюриста и проказника Жана Ло, лет сто назад предложившего принцессе идею бумажных денег. Казалось, вот он выход для развития экономики! Теперь вместо мешочков с тяжелым золотом можно носить кошели с бумагой! Удобство! Но их печатали так быстро, что фантики от конфеты «Ротфронт» из Сталлионграда стоили дороже, чем хитрые, венозные банкноты Её Величества. Многие аристократы, особенно древние роды, потеряли свои состояния из-за этой ошибки.

Я даже не знаю, что с ним было потом. Боялся узнать его участь. Теперь же мало-помалу все приходили к мысли, что Жан Ло был впереди своего времени. Однако дурная слава настолько въелась в его имя, что оно стало нарицательным. И теперь фраза «этот мошенник» обозначал только его одного. Благо, этим словам уже не дано было ничего изменить: большая часть залы постепенно вливалась в ряды наших обожателей. Всё-таки мало кто так слеп, как беззаветно преданный своему кумиру.

— Я?! Бумажками?! – Рафаэль воспринял всё слишком уж на свой счет. – Да я потому и оказался здесь, что я нуждался в том, чтобы служить нашему отечеству! Я сердцем чувствовал, что рано или поздно не только словом, но и делом помогу родному кусочку неба, ведь Родина – это небо, опущенное на землю! А я хочу быть ангелом, который украсит этот край, как и делал это еще прежде – в своем родном городе!

— Вор!… – презрительно процедил Пожарский, услышав такие речи. Опять за свое. Всё никак не простит то, что давно простила Селестия. Ну или не обратила внимания. Он вообще был странно принципиален, этот Пожарский.  Я всегда думал, раз он такой законник, то почему еще так горячо поддерживает Селестию? Кто-нибудь вообще видел, чтобы она ратовала за законность с такой же принципиальностью? Я видел её за работой: скользкая, лицемерная интриганка, в чем-то даже хамоватая. Пожарский на её фоне выглядел агнцем, учитывая его славу честолюбца.

Пикантнее всего было то, что он костерил на чем свет стоит Рафаэля еще тогда, когда тот был асессором легислатуры в одной из наших провинций. Его отправили туда по распределению (или протекции?)  вместе с другими молодыми, подающими надежду, чтобы они на местном уровне, как говорят в провинции, «порулили» и подготовились к большой политической жизни.

Там и случилась интересная история с украденным лесом, о которой говорили некоторое время, а затем и забыли. Но не Пожарский. Он-то припоминал её каждый раз, когда речь заходила о Рафаэле. Рафаэль привел своего дружка с собой в другую провинцию и сделал начальником закупок, завышая конечную стоимость леса. К концу своего недолгого срока Рафаэль и его приятель уже мало в чем нуждались кроме покровителей свыше, скажем так. Мне было странно, что Пожарский, видя Рафаэля среди нашей братии, выказал свое мнение только сейчас. Лучше бы он ответил на вопрос, кто его поставил начальником и почему.

После очередной тирады Пожарского, где он повторил всю эту историю с лесом, наш Рафаэль отмахнулся от неё, как от надоевшей мухи:

— Вся эта история пусть выйдет на суд прямо здесь! Устроим ристалище! Устроим ристалище, давайте! Дорогие судари! Господа! Беру вас в судьи! Слово моё пусть будет вам на суд: если бы я был столь неправеден, столь груб и нагл, как это описывает месье Пожарский, повторяя давно разобранные и разоблаченные враки некоторых моих завистников, то я бы даже помыслить не смел писать свои честные выкладки воровства и грязи других чинов!

Я терплю эти оскорбления. А ведь я лично никого не оскорблял! Ни разу! (только в своих статьях, захотелось добавить мне) Я, как честный журналист и разоблачитель, писал только факты, основываясь на мнении экспертов и обширнейшей экспертизе этих фактов! (экспертов и экспертизе, взятых из своей головы) Мне никто ни разу не заплатил за мои статьи, кроме подписчиков моего журнала, честных gentilles équidés [24] и тружеников! Мы никогда не сгибали шею перед чинами и денежными мешками! (кроме, конечно же, Гэллопа)

Посудите сами: света боится тот, кому есть что скрывать во тьме! И я ничего не скрывал! Поэтому-то народ и читал мои статьи, и слушал мои речи, и внимал тому потоку горней правды, который выходил из-под моего пера!

Посмотрите на то, с чем нам предстоит столкнуться в нашей работе! Что нам придется решать за Её Величество, делая ту работу, которую делала Несравненная, превращая нашу Империю в ограненный алмаз, видимый даже с самых отдалённых звёзд! – думаю, окружающим было непривычно видеть самого главного критика нашей монархии настолько подобострастным. Но делать нечего, нужно было играть роль верного сына отечества.

– Я говорю вам, что мы найдем средства вести Империю без того, чтобы что-то отнимать у уважаемых джентльпони. Достаточно только копнуть, чтобы узнать о хищениях чинов и недостачах налогов, которые должны были выплатить богатые мануфактуры. Все знают о моем опыте выявления этих хищений и хитростей! Если я буду работать на наше общее достояние, поверьте мне, одних только возвращений того, что сейчас укрывается, будет достаточно, чтобы Империя процветала уже сейчас! И никаких изменений в налогообложении! Наоборот, теперь нет нужды содержать сеть дворцов Её Величества, так что даже содержание новых чиновников, которые заменят функции нашей Королевы, выйдет дешевле. И, поверьте мне, я за этим ответственно прослежу!

— Ваши речи, месье Рафаэль, напоминают мне пасквили безумного Навала, костерившего своего царя на чем свет стоит. Поглядите-ка сколько, оказывается, воров у него! – иронично и зло ответствовал Пожарский. Вообще он сегодня распалялся больше обычного. Встревал в каждый диалог, каждую секунду пытался вставить свои пять копеек. Как будто мы труппа заезжего театра, а он – почетный гость, имеющий право влезать со своими комментариями в любой подходящий и не очень момент. Князь Пожарский, да простит он мне это, был самой настоящей занозой в одном неприличном месте.

— Ответственность еще и в том, чтобы подтвердить те обвинения, которыми вы бросаетесь. А еще в том, чтобы законодательство соответствовало реальному положению дел. А то станет так, что мы все здесь должны государству задним числом. И, более того, окажется, что ворами при месье Рафаэле будут те, кто лично ему неугодны!

— Господин Пожарский! Это не менее субъективно! – я решил прервать этот утомительный спор.

Всё будто бы шло по второму кругу. Но на самом деле это для Карбышева и Пожарского ничего не изменилось в наших ответах. В среде остальных аристократов наблюдалась разительная перемена. Иногда живым душам, пусть даже самым высокопоставленным и убеленным сединами дважды, а то и трижды, необходимо побороться, посопротивляться, помучаться, как молодая особа, чтобы потом ощутить сладость своего поражения.

— Хорошо-хорошо. – вдруг выступил один пэр, известный своим пристрастием к гоббсовому «Левиафану». Он-то нам и был нужен. Хотя перед этим предстояло выдержать целую пытку. – Только что вы, господа, предлагаете? Я ни на что не хочу намекать, памятуя, как Её Величество отрицательно относилась ко всяческим экивокам и долгим рассуждениям, которые, как мне кажется, и это кажется именно мне, что я скромно хочу подчеркнуть, загоняли Её Величество в некоторое уныние и скорбь, которые случаются с теми, кто любит действовать быстро и как бы по внутреннему порыву, который понимает себя лучше, чем тот, из кого он исходит, ведь этот порыв был продиктован интуицией больше, чем рациональным расчетом, и потому он оказывается сильнее и действеннее, чем слишком, я бы даже сказал, чересчур размеренный шаг, в котором уже не хватает ни действия, ни силы, ни воли довести свое рационально и сухо обдуманное до логического конца, и потому этот самый конец никогда и не достигается, отчего откладывается, откладывается, откладывается, как насущная проблема откладывается решением всенародно избранного парламента, ведь за это, то есть за решение неотложной, но очень сложной проблемы, никого не похвалит чем-нибудь да уязвленный избиратель, и выборы на следующую каденцию будут неизбежно проиграны, потому и всенародно избранный парламент так часто полагается на волю не совсем всенародно избранных, но зато совершенно свободных в своей политической воле судей, а иногда и иного рода правителей, которых вы, я так полагаю, и хотите нам здесь представить в ваших свежих и целеустремленных фигурах, не так ли?...

Эти бесконечные монологи с жирными слепнями намеков пэр тиражировал постоянно, особенно любя увлечь ими и без того перегретый ум Её Величества. Несмотря на его шутку, он-то был одним из явных сторонников Принцессы, потому его переход на нашу сторону или хотя бы неучастие в противодействии нам значил бы очень и очень многое для всех весомых лиц в этом зале.

— Надо ли говорить, что в таком случае нам было бы не избежать разговоров о суверенности и суверенной политике, что государству только-только вставшему на путь нового строя такие разговоры совсем ни к чему? Я имею в виду, что слабое дитя всегда поступится всем, что у него есть, если видит перед собой явную опасность. Так и государство, только народившееся, ищет если не помощи, то союза с другими, более взрослыми. И пытается таковые союзы создать, обратная сторона слабости – внезапное расширение, которое, как это бывает, обращает признак бывшей слабости в признак неуёмной силы.

Я ничего не хочу сказать, месье Лоре. – продолжал пэр, лишь поправив свои большие очки. – Просто для того, чтобы исполнить эту самую, особую роль, на которую, я так полагаю, вы скромно рассчитываете, раз уж вы упомянули свои заслуги на посту, чрезвычайно близкому к ней, этой самой роли, которая обеспечивает единство и независимость тех политических институций, чье собрание воедино, в некий пучок, у нас принято называть древним словом Res Publica (он сам сказал это слово!), вам понадобится действительно нечто большее, чем простые разговоры и даже формальный пост, но такое разрешение от всех здесь сидящих представителей Adelstitel[25], которое могло бы гарантировать ваше право на защиту наших прав и привилегий, чтобы сохранить единство и непрерывность правовых процедур, но и саму живую нить права как такового, а значит, нам, господам и пэрам нашей великой Блаженной Империи Эквестрия, придется дать вам то, о чем вы просите, раз иного выхода у нас не остаётся.

— Если даже ваше Сиятельство говорит такие вещи, то кто мы такие, чтобы противоречить? – Фолькантер согнулся в поклоне. Рад он был неимоверно, но пытался скрывать это до последнего, поэтому копыта у него мелко дрожали, а хвост молнией стремился к полу, яростно дергаясь от нервов.

После слов пэра аристократы окончательно размякли. Первое сопротивление сошло на нет, теперь была расслабленность и вялость, что, впрочем, не мешало толпе снова загудеть, наперебой обсуждая услышанное и усвоенное.

Что же, не видя иного выхода, нам дали дорогу господа из древних родов. А, как говорится, всякий пони должен добиваться мира, если у него есть надежда достигнуть его; если же он не может его достигнуть, то можно использовать любые средства, дающие преимущество на войне[26].

Надо было немножко их напугать. Самую малость. Заставить почувствовать нашу силу, а то пока что мы являли саму игривость. Милость без силы – это не одолжение, а необходимость. Доброта – это необходимый modus vivendi в первую очередь тех, кто слаб. Поэтому добрым в полном смысле слова может быть только сильный. И нам нужно было срочно явить эту силу.

Я наклонился к Фолькантеру и расписал дело. Он кивнул и подозвал Морти. Морти нехотя фыркнул, огляделся по сторонам и вышел из ложи.

— Сейчас он скажет Депфолю быть наготове. – предупредил меня Фолькантер. – Как только будешь готов кричи про конституцию, и они крикнут в ответ.

— А хочет ли республики народ, мистер Фолькантер? – вдруг перекричал гомон толпы Карбышев.

Все прыснули. Аристократов позабавила выходка Карбышева. Апелляция к народу, как это прогрессивно и модно! Уж от кого от кого, а от консерваторов такое услышать – чудо! Аристократы всё более напоминали мне котов, играющих с клубком. Игривые глазки их загорелись, а у некоторых даже распушились крылья. Я ждал.

— Вы против tous le monde actuel[27], господин Карбышев? – крикнул ему кто-то с мест Монморанси.

— Я против наглого красноречия. – скривился он в ответ. – Против самопровозглашенных вождей и правителей.

— Ату его! Мы и есть народ! И мы согласны! – выкрикнули пегасы. — Народ хочет ответственного правления! Народ хочет заботливых вождей! Народ хочет свободы!

Только этого не хватало! Аристократы меча, услышав этот призыв, вытащили из ножен шпаги. А пегасы очень зло ощерились и распрямили тугие крылья.

— Вы хотите проверить силу своего мятежа, дети облаков? – подняв подбородок бросил им Карбышев. Ситуация продолжала накаляться. – Мы можем помериться силами!

Наконец, в залу вернулся Морти. Он едва кивнул мне, и, собравшись духом, я вышел на первое место.

— Выйдите из зала и посмотрите, чего хотят наши солдаты. Такая же часть нашего народа, как и все остальные! – я наигранно взбеленился. А в мыслях: «только бы Депфоль не подвел! Только бы не подвел, старый пудель!» И пуще прежнего закричал. – Они хотят справедливого правления, они хотят республиканского порядка. Они хотят – конституции!

И в этот момент на улице действительно громким хором выученных голосов в стекла постучался рык: «Да Здравствует Конституция!»

Я выдохнул. Пот брызнул с висков. И если бы в те дни была магия, записывающая как на доску все наши действия, я бы мигом бросился с ложи в коридор – ванну мне, ванну! – лишь бы только всё выглядело достойно.

О, как же это важно: выглядеть и казаться! Сколько слов, нет, сколько дел свершилось ровно из-за того факта, что в нужном месте, в нужный момент, нужными словами было сказано так, что другие поверили, и всё обкашлялось само собой! Целые династии спасались только тем, что никто не удосуживался проверить: не голый ли король?

А зал как-то притих и съежился. Мы не говорили, что это только натренированные отряды мальчиков-побегушек. Зачем им такие мелочи? В самом деле: тут пушка, там пушка. Тут копье, там копье. Тут крепыш, там крепыш. Без вас разберутся! И вон, Морти на нашей стороне. Так что вопросов не возникало. Только Карбышев и Пожарский скривили такие презрительные лица, что хоть святых выноси. Мне кажется, будь каждый из них магом, то этими взглядами можно было бы бидоны кислотой наполнять. Хватило бы на десяток Кантерлотов!

Главное, что Питты и Колонна молча щурились и кивали. Давали добро. Значит, действие их устроило, и театр им вполне мил. Пегасы радостно улюлюкали, а дворяне меча посерели и впали в ступор.

Зал же задумался. Аристократам тяжело давался переход от слов к делу там, где это не касалось вопросов чести. Наш перфоманс, кажется, впервые заставил их уже не говорить о республике и правах, а думать о том, как это сделать.

— Всё это здраво – то, что вы предлагаете, месье Лоре. – обратился к нам один из семьи Колонна. – Но дайте нам больше конкретики. Мы много услышали против, но пока что не услышали ваше «за».
— Mais oui![28] Наше предложение – республика джентльпони, когда все gens galants[29] смогут участвовать в управлении, чтобы вместе решать возникающие трудности. Для этого необходима система выборов, голосования и подбора кабинета министров, который будет ответственен перед парламентом, а через это – перед избирателем. Но чтобы и парламент не стал Бегемотом, этим монстром, пожирающим всё на суше, мы должны отделить представительские функции депутатов, исполняющих обязанность принимать законы, от функции судей и правителей.

— И кто же будет избирать правителей?

— Ну как кто? – я удивился. – Народ! Мы все! – я раскинул копыта.

— Кто в данном случае народ?

— Эквестрийцы разве не подходят под это определение? Вспомните древний полис Афины! Кто в этой демократии избирал?

— Вы говорите о демократии… — скептически посмотрел на меня один джентльпони. – но демократия — это власть толпы! Вы что же, всех сделаете избирателями? Даже всяких проходимцев и плебеев, из средств решения проблем знающих только ругань и нож?
— Нет нужды волноваться. Республика – это в первую очередь система сдержек и противовесов. Народ – это только джентльпони. Сперва мы установим крепкую диктатуру…
— Месье Лоре, — скептически выкрикнул пэр из зала, перебив меня. – Я предпочитаю диктатуре ножа диктатуру шпаги![30] А вы пока ведете нас к анархии!
— Ошибаетесь, ваша светлость! – я дружелюбно распахнул копыта. – Мы предлагаем диктатуру сердца!

Часть аристократии оказалась впечатлена моей находкой. Сначала нестройно, но затем все больше копыт начало хлопать мне в одобрение этим словам. Я знал, как им нравиться.

— Диктатура сердца, как вы понимаете, выше диктатуры закона. Потому что сердце нашего государства – наш народ! И именно его слово должно быть услышано, а выборы – это усилитель их голоса. Мы, как его представители, и ведем народ к осуществлению его воли посредством законов и попечения о народном теле. Так, внешнее копыто государства становится продолжением тела самого народа. Так что голосуйте! Голосуйте за наш народ! Дайте ему шанс проявить себя! Нет, — я отдышался и вложил всю силу в свой голос. – Проявите себя! Ваша надпись на бумаге – ваш голос! И пусть он говорит в полную силу!

Пришло время голосовать. С подачи Питтов раздали бумажки, где нужно было поставить или крестик или нолик. Нолик – республика. Крестик – монархия. О том, кого же избрать монархом вопроса не стояло: и так ясно, какая форма правления возьмет верх.

Зал замер. Если они примут в этом участие, назад дороги не будет. До и после. До этого они только болтали и даже если соглашались, еще ничего не было. Всегда можно было откатить всё назад и сказать, что это было «только теоретически», как часто делали во времена Макиавелли, доказывая, что даже и божественного ничего нет, но – «только теоретически». Иначе бы этим языкастым аристократам грозила смерть. Вот и сейчас, будто эта историческая память передается по воздуху сквозь пространство и время, аристократы понуро сидели и не решались доставать писчие принадлежности.

— Назад пути не будет! – прорычал Пожарский, осматривая всю залу.

Казалось, он запустил в движение часовой механизм. Или поднял решетку вольера. Часть пони встала на дыбы от суеверного ужаса перед бумажкой. Другая часть брезгливо поморщилась от слов Пожарского. Но все вдруг завыли, затараторили, заёрзали. Каждый начал сыпать упреками в другого, другой в третьего, а четвертые стали безумно летать по залу туда-сюда и яростно вслух размышлять. Кто-то колотил себя в грудь, доказывая верность короне, кто-то указывал на нас, доказывая нашу правоту, кто-то закатывал глаза и безучастно стоял, ожидая конца, всё равно какого.

— Может, нам стоит выбрать монарха тогда? – вдруг встрял Морти. Я больно дернул шеей. Монарха! Этого еще не хватало… Что за штучки посреди нашей пьесы?!

— Вы как-то резко меняете свои взгляды, господин министр. – я решил начать вкрадчиво, но намекнул на его будущее положение.

— Пока еще не министр. – отрезал он. – Если наше предложение вызывает такие споры, то легче дать джентльпони то, что они просят. Надо лишь избрать один раз. И избрать самого достойного.

Я сел. Морти нес полную чушь, которая разрушала весь план. По его лицу решительно невозможно было понять, смеется ли он над нами или всерьез так считает. Ну, первое еще можно как-то понять, но второе… Тот случай, когда простота хуже воровства!

А все с интересом начали наблюдать наш спор. Этого нельзя было допустить! Я знал это, но, извините меня, я тоже могу быть, так сказать, непосредственным!

— О, месье, это будет сделано безусловно. Наши друзья не решаются выбирать, а выбрать, будьте уверены, для таких благородных господ не составляет трудности.

— Ваши слова не ответили на вопрос. – продолжал Морти.

— Мы так и так будем выбирать либо монарха, либо президента, месье Морти. – жестко осадил его Фолькантер. – Об этом мы толкуем уже битый час во всей этой комнате. При всем уважении, месье Морти, вы иногда говорите такие вещи… будто вчера родились.

— Моей профессии несвойственна витиеватая речь и долгие споры ей не к лицу. – Морти сухо ответил, снабдив ответ поклоном раскаянья. Но атмосфера в нашей ложе продолжала быть наэлектризованной.

Пока мы спорили, какой-то бессмысленный шум стал раздаваться за дверями, ведущими в коридор. Некоторые попеременно бросали взгляды то на наше представление, то на назойливые шумы, пока спорадические всплески инородных звуков не сплелись в единый корявый гул. Тут двери в залу неловко открываются, и Депфоль приводит в залу своих солдат.

Ну тут его наглость пронзила уже крайние пределы наших красных линий. Я, конечно, понимаю, он на кураже, но всё же обговаривалось заранее! Я кивнул Фолькантеру и, внезапно слетев с ложи, втолкал Депфоля обратно в коридор и закрыл за собой дверь.

— Как это понимать? Я слышу, они там беснуются, а республику надо объявлять уже сейчас! – суеверно зарычал Депфоль, трясясь так, как только благородные болонки трясутся при виде дикого и опасного пса. – Сейчас, пока не поздно! – в конце этой фразы он опять выдал крайне плаксивую интонацию.

— Вы…станете стрелять в Селестию, если она появится? – я решил проверить его и этим сбить с толку. Раз уж у него такие настроения, надо брать живьем!
— Вы еще спрашиваете?! После всего, что она сделала?! Ну не рохля же я! – он всплеснул копытами и смачно плюнул.

— Отлично! – я юрко препроводил его к выходу, взяв под копыта. В его услугах пока не нуждались. А вот успокоению нервных феодалов его присутствие не способствовало. – Тогда ждите её у ворот. Если надо, поколдуйте над солдатами, чтобы у них не было вопросов. Скорее всего, если она и явится, пусть даже сегодня…даже сейчас… — я даже окаменел на мгновение от своей мысли, но тут же нашелся и убежденно молвил. – Она будет в карете. А разглядят ли они там что-нибудь? – я лихо подмигнул ему. Он лихорадочно посмотрел мне в глаза. – Навряд ли! Действуйте быстро, и никто ничего не поймет!

С этим шепотливым напутствием я выпроводил его из замка, чтобы не дай солнце кто не подумал, что мы собираемся угрожать аристократии. Нет, мы, конечно, хотели. Но сейчас ситуация складывается по-другому, и нам выгоднее решить дело так, как оно уже идет. Тем более, этот заход, на самом деле, сыграл свою роль – пони, до этого вновь внутреннее объявившие нас дураками, как-то поутихли, и в их глазах вновь считывалась неотвратимость выбора, которого мы навязали.

Возвратившись в залу, я заметил, как атмосфера сменилась, часть пони сжались и посерели, Пожарский – само негодование, а древние роды навострили ушки, поразившись нашей «выходке»… которую никто не согласовывал!

С чувством досады я яростно и иступлено объявил:

— Вот, что вы наделали своим мешканьем! Нас, что, не уважают уже и солдаты?! Все новости, которые мы вам донесли сегодня утром, разносятся по миру как по воздуху! Все всё знают и только ждут нашего общего решения – вашего ответа на этот вызов. Да, это вызов! Вызов самой жизни! И неужели великая аристократия Эквестрии не может, наконец, договориться, как вся страна будет жить дальше? Я взываю к вашей мудрости: это должно кончиться! Это должно кончиться уже сегодня! Это должно кончиться уже сейчас! Примите, наконец, правильное решение!

И с этим напутствием потребовал отдать бумажки. Всё бумажки за исключением сорока двух (как память запоминает такое!) оказались с ноликами. Республика была объявлена.

---

[1] Благоприятный момент. Или ключевой момент жизни в представлении древних. (древнеэквестр.). – прим. редактора.

[2] Фолькантер вспомнил диалект англов, которым любили щеголять в то время, пока он не стал чересчур известен уже в наше время. – прим. редактора.

[3] Шестое чувство, объединяющее в себе все предыдущие. В наши дни, впрочем, принято пользоваться выражением здравый смысл или common sense. – прим. редактора.

[4] И не испытывай вавилонских табличек. [т.е. не читай гороскопов]. Дело в том, что и в древнем Риме была повальная страсть к астрологии и гороскопам, отчего Гораций и высмеивал эту дурость. Цит. По Гораций. Оды. I, XI.  – прим. редактора.

[5] Народное Отечественное Движение. Такое же пустое, как и его название. Сделано с целью отвадить самых безумных от единоличных акций. Теперь они были марионетками любого замысла, согласованного с короной. – прим. автора.

[6] Партия Народного Самомнения. Зародилась после очередных реформ, выгодных владельцам мануфактур. В партии обсуждали, как бы еще поменять законы на пользу фабрикантам и промышленникам. Им противостояли и НОДовцы и кто только не. В первую очередь держатели финансов, желавших «справедливой» дележки денежного пирога. – прим. автора.

[7] una lonza leggera e presta molto

la vista che m’apparve d’un leone

Ed una lupa, che di tutte brame

Inferno 1: 32, 45, 49.

[8] Esta selva Selvaggio aspre forte
Che nel pensier’ rinova la paura!

Inferno 1: 5-6

Видимо эти строчки из Алигьери цитирует этот джентльпони — прим. редактора.

[9] Блаженный Августин считал, что любая полития ничем не отличается от бандитской шайки. Таково его мнение в «О Граде Божием». — прим. редактора.

[10] Терапия по древнеэквестрийски и есть «забота». — прим. редактора.

[11] Ну актёр! (староэквестрийский). – прим. редактора.

[12] То есть, чувство Родины (лат. диалект). – прим. редактора.

[13] Сторожевой пёс (староэквестр.). – прим. редактора.

[14] Тезис (староэквестр.). – прим. редактора.

[15] Удивительно наблюдать, как месье Лоре не заметил, что его собственная мысль в конце концов поддалась влиянию князя Пожарского и в точности повторила те же рассуждения! – прим. редактора.

[16] Те время теперь принято называть Смутным Временем. – прим. редактора.

[17] Аракчеев был известен доходившей до абсурда муштрой – сперва крестьян, а затем и вверенных ему Селестией аристократов. Аракчеевские поселения были построены по последнему слову техники с соблюдением всех современных знаний в области градостроения. Но вместе с тем распорядок жизни живущих там был столь строго регламентирован, что жизнь в этих «городах Солнца» нельзя было назвать иначе, чем рабством. – прим. редактора.

[18] Роберта Уолпола ненавидела добрая часть эквестрийской элиты за продажность, лживость и жестокость. А перу небезызвестного писателя и ценителя магии дружбы Джонатана Свифта принадлежат памфлеты, обличающие жестокость этого экзаменатора к покоренным Империей народам. – прим. редактора.

[19] Чернь, толпа (древнеэквестр.). Так у древних греков назывались пони из низших сословий. – прим. редактора.

[20]Здесь автор прямо цитирует фразу из «Левиафана» Томаса Гоббса.  – прим. редактора.

[21] Одна из несчастных жертв революционеров, попытавшихся убить Её Величество, залив горючее в бочки с вином на пути императорского кортежа. К этим бочкам несчастная подошла и случайно поднесла факел к малозаметному фитилю. – прим. редактора.

[22] Понилюбец. – прим. редактора.

[23] Благородные пони (староэквестр.).  – прим. редактора.

[24] Благородные пони (староэквестр.).  – прим. редактора.

[25] Аристократический титул (аллеман. диалект). – прим. редактора.

[26] Автор явно цитирует 14 главу «Левиафана» Томаса Гоббса. – прим. редактора.

[27] Весь весомый свет (староэквестр.). – прим. редактора.

[28] Конечно! (староэквестр.) – прим. редактора.

[29] Благородные колена (староэквестр.)  – прим. редактора.

[30] Противопоставление, взятое из знаменитой речи эквестрийского юриста Хуана Доносо Кортеса, сказанную им в одной из южных легислатур за несколько лет до действия данного произведения. Власть толпы противопоставляется власти аристократии. – прим. редактора.

Дым

Сессия скороспелого парламента тут же взяла паузу. Фолькантер оттирал пот со лба. Рафаэль ёрзал на стуле и неуютно почесывался. И только Морти всё смотрел на свои копыта и пытался выхватывать всё возникающие заусенцы. Всё вроде бы шло хорошо.

— Да где же этот Гэллоп? – произнес себе под нос Фолькантер. – Я начинаю волноваться.
— Газеты, нужно принести газеты! – ударил себя по лбу Морти.

Он подозвал служку и велел принести пачку свежайших. И быстро! Служка, ворча себе под нос на своем зебрийском языке, торопливо удалился.

И тут только я всплеснул копытами:

— Мы же не объявили какую именно устанавливаем республику!

— Александр, вы принимаете эти мелочи слишком близко к сердцу… — мягко улыбнулся Фолькантер.
— Это не мелочи, месье! – я действительно входил в раж. – Если нас согнут в подкову, то навяжут нам президентскую республику вместе с этим…

И к нам подоспел молодое солнце нашей компании – Рафаэль. Он сошел со своего места и сел рядом со мной, ища крупом ту точку на кресле, где его светлейшее тело могло бы обрести надежду и опору. Фолькантер встал и подошел к нам.

— Всё вроде образуется. – галантно приобнял его Рафаэль. Он вдруг оказался на седьмом небе. Просто светится! Уже и забыл про Гэллопа, своего наставника. «Да и умрет ли кто за своего благодетеля?» — не к тому ли написано?
— Потихонечку. Впрочем, а как иначе? – рассеянно пожал плечами Фолькантер, смотря в никуда.
— Сейчас будем голосовать о названии, основном устройстве и законах. – я решил вернуть всех в рабочее русло.
— Конституция точно подождет. Хотя мы примем резолюцию о её необходимости, о том, что мы начинаем её разработку. Чтобы она была уже неотменима. И – основные положения. – бросил Фолькантер.
— Главное сейчас это задать тон, динамику наших действий. – поддакнул Рафаэль.

— Еще неплохо бы снарядить зебр сделать зарисовку парламента. Для будущих поколений. Поэтому…- я улыбнулся. – Обязательно пять минут все постоим перед художником! Это звучит менее важно, чем есть на самом деле. Но как мы запомнимся, если будем выглядеть некрасиво? Так что в конце дня – позируем!
— Меня нарисуй в центре! – посерьезнел Рафаэль. – Это отлично подчеркнет мою мысль, которую я высказывал в своих статьях последние восемь лет. Любой пони, желающий помочь родному государству и прилагающий все усилия для просвещения общественности, всегда получит всё, что ему причитается. И только такие и могут возглавлять государство! Ответственные перед обществом!
— М-м-м… — нахмурился Фолькантер. – Это всё важно, но уже после всего.  Надо юридически закрепить достигнутый успех. Иначе они примут республику, а дальше она станет управляться как общий феодальный домен, откуда можно брать и ничего не отдавать назад. Или, не дай Солнце, сделают президентом не нашего Рафаэля, а, например, Пожарского.

— Да кому он нужен? – всплеснул я копытами. – он же стар, как Кантерлот!

— В пику тебе. – он назидательно поднял копыто верх. – Или мне. В отместку, что им пришлось принимать последнее решение. И чтобы уравновесить свои и наши аппетиты.

— Что же, посмотрим. Я думаю, для большей части вся эта встреча – одна большая морока. Они проголосуют абы как. Ну или как пойдет. Лишь бы их не трогали. И побыстрее закончить.
— Тоже верно, да не совсем: тон будут задавать старики. Ладно, я пойду навещу Колонну и Питтов. Нельзя заставлять уважаемых пони ждать.

— А то они ждут! – я не удержался и поддел его напоследок.
— Я зато очень жду их напутствия! – улыбнулся и махнул Фолькантер.
— Главное… — шепнул ему я. – это парламент!

Он кивнул и исчез искать милостей.

Я же взглядом проследил, что творится внизу, в зале нашего парламента. Старики оживленно выясняли между собой произошедшее, начесывая затылки. Молодые оживились и, кажется, взахлеб обсуждали главную для них фигуру нашего выступления – Рафаэля. Признаюсь, это вызывало у меня боль. И какую! Будто ты орудовал ниткой настолько плохо, что умудрился загнать её себе в бок. Как такое бывает? И смех, и грех! Мне ли, самому молодому коллежскому экзаменатору, завидовать публицисту?

С этой мыслью я решил посмотреть на наших недругов. И, о чудо, они собранно покидали наши пенаты. Я увидел, как Карбышев приказал что-то одному из дворян меч. Он кивнул, и выбежал за двери. Внутренность моя почему-то сжалась. Не к добру.

— Что это вы тут вытворяете, господа? – ласково протрезвонил я, подойдя к этой колонне. За всех мне ответил Пожарский:

— Уходим. Ваша ложь не способна сотворить то, чего вы просите. Из лжи не бывает добра! Вот принцип, который вы не усвоили в ваших университетах!

— То, что мы делаем, разве отличается от того, что было раньше, при Селестии, господин Пожарский? – меня резанули его слова, поэтому я позволил себе лишнюю откровенность. Он вспыхнул.

— Селестия – это не ваша ответственность, Александр. Её поведение не должно вас волновать. Волнуйтесь лучше за себя и свои слова. А то, кажется, они разойдутся с делом! И если тени Селестии не боитесь, господин Лоре, побойтесь хотя бы небес. – он посмотрел мне в глаза.

– Не закончить бы вам где-нибудь в пещере, потерявшим всякий эквивеческий облик! – странно начал пророчествовать он.  – Вы сейчас – словно бог, в одиночестве сидящий на морозных вершинах с пачкой своих клевретов – над глупым, «непросвещенным» обществом, над государством, которое вы приватизируете! Вы там вашей мелкой кампанией хорошо сидите! – он засмеялся. – Только помните, что в одиночестве и вне общества могут жить либо боги, либо животные[1].

И он вновь засмеялся. Я скептически фыркнул.

— Мы строим республику, а значит все джентльпони будут принимать участие в управлении ей. Вы же ёрничаете из неприятия. – я пожал плечами.

— Разговоры в пользу бедных, Лоре. Прощайте. – и он вышел за дверь.

Вернувшись, я застал Рафаэля, которого чуть ли не на плечах несли молодые аристократы, взбодрившись победой своего кумира. Он довольно кивнул мне и продолжил ворковать завиральные речи.

— Как вы себя ощущаете? – я улыбнулся проходящим мимо молодым франтам из старой аристократии.
— Богами! Теперь нам есть, чего желать в этом обществе! – с достоинством и озорством кланялись они мне. Причастность к чужой силе опьяняет. Но еще больше опьяняет собственная сила.

Наконец, все вернулись на места. Начиналась самая сложная часть нашего предприятия.

Первым снова выступил Фолькантер. Ему нравилась роль неформального лидера, приемлющего на себя главную роль лишь потому, что ему достаточно auctoritas[2], которая вынуждает действовать. Potestas[3] же он с радостью возложил бы на нас, как медиатор, возвышающийся над схваткой.

— Граждане сияющего града! Теперь, когда мы выбрали курс нашего корабля, стоит определиться с особенностями скорости и маневров, которые пристали его великолепной дубовой корме. Кто же из наших сограждан станет достойным звания gubernator[4] и чем же он будет управлять? Как управлять?

Я прошу дать мне частичку вашего драгоценного времени, дорогие граждане нашего града на холме, чтобы поделиться с вами моей мечтой! Драгоценным миром своей души. И пусть все примут мои слова близко к сердцу, ведь они будут сказаны μειλίχιον καὶ κερδαλέον[5]!

Вам, джентльпони нашей державы, как никому другому видно, что нам нужен рулевой, способный выдержать натиск внезапной бури! А для рулевого – правила, чтобы он знал, куда ведет наш корабль. Я, пользуясь тем, что мой род довольно благороден и стар, чтобы в нем сложились свои традиции и рождались свои Невтоны, могу претендовать на ваше уважение и ваше внимание.

Я предлагаю увековечить нашу Конституцию, как Конституцию эквестрийского народа, где мы, единый народ, образуем государство, управляемое парламентом и советом министров, которые решают государственные дела с опорой на право, о котором судит Верховный Суд республики, а законы вносятся избранными представителями народа в парламенте, а президент республики выступает гарантом того, что весь это порядок разделения властей и соблюдения прав граждан будет нерушим и неизменен пока существует республика!

Так мы сохраним законность, обеспечим крепость нового государства и осудим всяческое злоупотребление данной властью, разделив её между вечными соперниками, зорко следящими за работой друг друга. Этим же мы навсегда избавим себя от таких чрезмерных катастроф и бед, подобных той, которая произошла с нами в данный момент!

— Гамлет! Завулон! – влюбленно ахнули первые ряды зала. Речь Фолькантера, безусловно, произвела впечатление. Влекомые его словами, они готовы были идти за ним хоть на край…не света, конечно, но Кантерлота уж точно! И всё, потому что этот дудочник играл на свирели их потаённых желаний! Воистину суверен – лишь интерпретатор спектакля народа.

Все закивали, подняли копыта вверх, когда начался подсчет согласных, и после голоса начали вопрошать в нашу сторону:

— Но с чего же мы начнем, господин Фолькантер?

— С выборов Председателя Совета Министров и самих министров, конечно же!

— Кого же вы предлагаете?

— Все министры, которых я могу предложить, перед вами, господа! Эти пони бодро и честно управляли нашим государством и, уж я думаю, наверняка способны управлять им и далее. Давайте я их представлю!

И Фолькантер указал на меня, жестом приглашая к центру лоджии. Я вышел галантно, как на показе мод, где любил участвовать, а он начал зачитывать мои достижения:

— Месье Лоре доказал, что молодость может быть полной не только сил, но и умения. Будучи экзаменатором коллежей, он показал выдающиеся результаты, невиданные с прошедшего десять лет назад экономического кризиса, заставившего нас тогда, как вы помните, отказаться платить по кредитам внутреннего займа и государственным облигациям.

При Лоре годовой валовый продукт Империи вырос за последние несколько лет в три раза. Добыча ископаемых в кантерлотских горах – в полтора раза. Сельское хозяйство дало прирост урожая в полтора раза, всё благодаря обновлению инвентаря крестьян на большей части домохозяйств, внедрение которого оплачивало наше государство с небольшим паем крупных землевладельцев. Как мы видим, это дало свои плоды. Золотовалютные резервы выросли на треть, покупательная способность монет – две трети. Введена окончательно плоская шкала налогообложения, что вызвало прирост налогов, а не их падение, как утверждали критики. Мануфактурное и фабричное производства выросли в два раза, и вместо переизбытка безработного населения в городах начала наблюдаться нехватка рабочих копыт именно для фабричного производства. Блаженная Империя успешно интегрировала в себя земли зебр и значительно продвинулась в джунглях юго-востока, начав дипломатические и экономические отношения с тамошними королевствами.

Этого бы не было если бы не успешные решения, принимавшиеся нашим экзаменатором. Поэтому я предлагаю фигуру Александра Лоре на должность премьер-министра нашей державы. Будут ли другие кандидатуры, господа?

Зал молчал, выжидая. Почтительно выждав, Фолькантер продолжил:

— Раз других кандидатур нет, то предлагаю выразить вотум доверия данной кандидатуре и, если количество голосов будет достаточным, считать месье Лоре избранным на пост премьер-министра Республики.

Несмотря на то, что речь шла о моей фигуре, я даже не запомнил самого голосования. Я был избран подавляющим большинством, и мы перешли к министрам. Каждого Фолькантер описал с лучших сторон, не забыв и о себе. И по каждому у новоиспеченного парламента, еще не вошедшего в роль судьи, вопросов не было. Да и мало кому хотелось сейчас участвовать в нашем деле активнее других. Как пассивные наблюдатели, им было удобно, но как действующие лица…Они оставляли эту работу паяцев для нас. Впрочем, на то мы и рассчитывали. Хочешь что-то сделать, сделай это сам!

Избрав весь кабинет министров со мной во главе, Фолькантер решил повременить с президентом, тем более сперва нужно было договориться о распределении прав. Был написан первый закон Республики, утверждавший состав кабинета министров. Я, как председатель, поставил свою подпись Alexandre Laurait и рядом пририсовал свой вензель в виде лигатуры AL. Теперь Республика не только носилась в воздухе, она проявила себя через бумагу. Пройдут считанные часы, и она явит себя воочию, заставит считаться с собой. И обретет плоть и кровь.

Тут же меня приобнял Рафаэль и слезливо-обидчиво заскулил:

— Меня вы почему пропустили?

— Рафаэль! Всему своё время. Мы их подготавливаем! – я сделал самое добродушное лицо во всей Империи.
— Не нужно готовить их за меня! – расплывшаяся обида Рафаэля обнажала лезвие укора. – Эти джентльпони и так проголосуют за меня! Дайте же им голосовать!

— Рафаэль! Не показывай такое лицо, находясь на трибуне. Конфликт внутри нашей партии отторгнет всех и вся. – холодно бросил я. Нужно было стать жестким, чтобы не навлечь на себя бурю и подставить всё предприятие. – Твоё призвание уже близко, а ты канючишь, чтобы оно стало еще ближе. Как ты до этого терпел своё положение? Вот так и потерпи оставшиеся часы.

Рафаэль блеснул глазами, но ничего не ответил и вернулся на место. Вокруг к него собрались тучки, впрочем, такие же аккуратные и жеманные.

— Итак, нам стоит определиться с тем, как мы распределим полномочия и на что обратим внимание в наших первых шагах! – Фолькантер прочистил горло, ожидая самой живой реакции со скамей наших свежесозванных депутатов. Но представители нации практически никак не отреагировали. Только джентри, ведущие уже коммерческие дела и владеющие предприятиями, а также дворяне меча, заработавшие свой титул сидением на бюрократических стульях, встрепенулись и держали теперь ухо востро. Подлинная аристократия еще не была знакома с гремящим словом «администрация», которое только-только стало обрастать наваристым и важничающим жирком, но те, кто по долгу заработка должен был пересекаться с ней день и ночь, так сказать, уже осознал всю важность происходящего здесь и сейчас.

Фолькантер огласил целый ворох вопросов, стоявших на повестке дня. Название государства (пока оставили прежним, но держали в голове, что это теперь республика), валюта (отложили до лучших времен), мера весов (не изменяли), праздничные даты (голосовали единогласно за праздник республики), и, наконец, полномочия министерств. Фолькантер до последнего оттягивал этот вопрос, чтобы рассеять фокус внимания зала. Он до одури боялся, что кто-нибудь поднимется и скажет, мол, господа, требуем единое ответственное лицо, представляющее республику! И тогда этим лицом станет президент, так похожий на маленький аналог Её Величества…

Когда все «формальности», как скороговоркой промурлыкал довольный итогами Фолькантер, были улажены, мы уже думали переходить к выборам этого самого президента, как некто из депутатов встал и удивленно пролепетал:

— Господа! А как же вопрос о земле и угодьях? Республика должна дать нам ответ о нашем состоянии уже сегодня! Отложим все формальности, которые порядком поднадоели, и сходу решим самое главное, что не решалось многие годы!

К нашему удивлению, на эти прямолинейные речи откликнулось больше половины зала, и снова случилось вавилонское смятение. Волна за волной криков и споров накрывала зал, пока, наконец, не выдохлась. И тогда обеспокоенный, впрочем, намного слабее, чем прежде, Фолькантер поднял копыта долу и призвал зал к тишине.

— Нам нужны справедливые условия нового государства, это правда. – Фолькантер прочистил горло. – Давайте установим, решений по какому кругу вопросов представители народа хотят от нас?

Посыпались голоса, но Фолькантер копытом указал на листы, куда следовало записать всё волновавшее души. Получив кипу бумажек, Фолькантер составил регламент.

Первым вопросом шел вопрос о тарифах для нашего зерна, продающегося на внутренних рынках. Еще один вопрос оказался связан с налогами на крупных латифундистов. Третий вопрос оказался о послаблении для промышленников, требовавших задвинуть землевладельцев. На остальные я даже не посмотрел – все они вращались вокруг одного и того же.

Вкрадчиво и нежно полились речи латифундистов, яростно и просительно – слова мануфактурщиков. Первые важничали о справедливости цен, вторые – о наступающем голоде в городах. И те и другие лгали, но Фолькантер, переглянувшись со мной, хотел было занять сторону вторых, памятуя об интересах Гэллопа, но у меня были сомнения насчет мнения древних родов: далеко не все из них еще осознали важность вкладов в акции нарождающейся промышленности.

Тут нас всех перебил Рафаэль, втиснувшийся между мной и Фолькантером и галантно закрывший меня своим распустившимся хвостом.

— Господа! Мне кажется, вы не понимаете, как именно мы хотим услужить Отечеству и принести пользу нашей промышленности! – о! этот пони явно не собирался сдаваться! Всё-таки талант торговать образом слился с самой его сутью. А Рафаэль продолжал. – Мы видим, как ваши таланты всё ждут своего часа! Мы видим, как вы хотите превратить каждую трущобу в сияющий Эльдорадо своей дерзостью, успехом и предприимчивостью! Не думайте, что Республика забудет об этом! Не думайте, что те, кто всегда выступал за процветание своего Отечества, забудет об этом! Не думайте, что мы поставим палки в колеса благодетелям народа!

Мы видим, что благодетелями народа являются уже не герои и мудрецы, а те, кто способен создавать богатство как бы из пустоты. И сколько препон, сколько тумаков, сколько мороки доставляют этим атлантам бюрократы, префекты, чиновники! Пора бы уже заарканить эту гидру устаревших королевских ограничений, чтобы дать дорогу тем слугам Империи, что приумножают богатство, а не закапывают таланты в землю!

Вы видели, как мой талант намеренно забрасывали землей нечистые на подкову чиновники, чтобы я не смог послужить Отечеству как честный и неподкупный citoyen[6]! А теперь этот камень, отброшенный строителями, станет во главе угла! Разве это не пример, какие перспективы открывает нам всем Республика? Разве это не пример, как судьба награждает труженика? Разве это не пример, как новые мехи оказываются лучше старых?

Поверьте мне, господа, нас ждут новые горизонты, низкие налоги, решение нерешенных проблем…достаточно только, чтобы такие пони как я возглавляли наше общее дело, наш корабль. Недаром я столько судил о корабельном деле, чтобы теперь не показать пример самому! Господа! Вы боитесь будущего? Я смотрю в него с оптимизмом! Ваше неудовлетворение пройдет, дайте только время! Дайте только установить верный порядок Республики, и мы все – взлетим!

Наши с Фолькантером глаза скосились на представителей Колонны и Роганов. Они копытоплескали и показывали пример остальным. Значит курс выбран верный. Все повставали с мест и улюлюкали речам любимого ритора. Прошло несколько минут прежде, чем волна обожаний и возгласов улеглась.

— О gubernatores! [7] – раздался нарочито молящий, но слащавый голос ряда джентри. – Мы бы могли продать в девять раз больше скарба северным жителям Пингвинии и Урсляндии[8], если бы только был улажен тот печальный конфликт между нашими державами! Всего лишь какой-то мелкий островок между двумя речными потоками. Это не стоит тех трат, которые мы несем, не продавая им ресурсы, инструменты и изделия нашей промышленности, теряя в год до восьми миллионов золотых!

Эти речи поддержали многие джентри к неудовольствию некоторых дворян шпаги.

— Господа! Это уже слишком! Республика не может отъять от себя часть своих суверенных земель! — я хотел было воспротивиться, но Фолькантер шепнул мне соображения древних родов, с которыми он, как оказалось, успел обсудить уйму всего интересного. Остров, который хотели отдать, был звеном в цепи фортификационных сооружений, одной из линий обороны, а еще – таможенным пунктом. Последнее, возможно волновало предприимчивых джентри больше всего, а древние роды, поддержавшие Фолькантера, были заинтересованы в успехах джентри.

— Господин Лоре еще не знает, что этот мелкий остров достался нам в виде сущей безделицы, которую никто не хотел принимать! – Фолькантер понимающе закивал в сторону недовольных джентри. – Он еще ознакомится с этим вопросом и вынесет своё суждение. Я думаю, ни для кого не секрет, что деньги – кровь экономики, и уж от новой крови отказываться было бы верхом глупости. Земля, причем пустая и негодная, не стоит того. Я поставлю этот вопрос под свой личный контроль и прослежу, чтобы наши товары свободно перемещались через все границы, а остров станет символом дружбы между нами и нашими уважаемыми партнерами!

Я тяжело вздохнул и согласился: Lex est res surda![9] Власть над всей страной была важнее кусочка суши, из-за которого джентри могли устроить большой скандал. А скандалы в первый же день Республики…Нет, такого просто нельзя было допускать! Хотя бы ради истории. Ничто так не обманывает как сообщество пони, делающих лишь вид дружбы. А промышленники были довольны, и их глаза подернулись маслом самодовольства и жадного обладания. На нас посыпались и другие требования и жалобы по отчуждению имущества и земель, все из которых пришлось вовремя удовлетворить или хотя бы пообещать это сделать.

И вот тут я почувствовал, что власть – штука, вечно норовящая выскользнуть из копыт. Вот, казалось бы, мы на самой вершине. Столько шли, столько сделали, и что в итоге? Нам приходится упрашивать, умолять, идти на уступки, терпеть самые наглые требования…лишь бы нас признали и приняли! И перед кем! Перед какими-то мануфактурщиками, даже не перед благородными родами!

Государство! Этот новый суверен… С монархами борются, чтобы достичь свободы. Но свободен, получается, лишь тот, кто может сказать: «Государство это я». И я слышал только об одном сказавшем это.

Когда всё подчинено формальному праву означает ли это свободу? Это свобода для торговца, но рабство для аристократа. Торговец подкупит закон, а вот что сделает аристократ? Ведь согреши он против такого закона, и он – узурпатор. Согреши торговец против закона, и он – в своем праве.

Он будет доказывать, что закон устарел, косен и дик, и что ему не престало жертвовать благополучием пони ради такого закона. Власть торговцев на деле страшнее аристократии – её ничего не удерживает кроме денег, во всем своем безумии она находит себе извинение – они ведь умножатели общественного благосостояния!  А деньги они высасывают из всего и всех – без всякого удержу.

Мои черные мысли прервала ворвавшаяся в наше, надо сказать, пикантное сборище экономка. Будем честны, «экономка» характеризует именно то, что она делала. Официально она была сенешалем Её Величества. Она отвечала за хозяйственные вопросы и организацию встреч, празднеств и всего прочего. Но я что-то не помню в кругу её обязанностей организацию Генеральных Штатов. Никому в голову не пришло бы звать её сюда или просить организовать такое дело, поэтому в мою душу начали закрадываться некоторые подозрения.

— По какому праву вы, граф Фолькантер, и вы, собравшиеся здесь джентльпони, решаете вопросы государственной важности без участия Её Величества?! – она фыркала после каждого слова, не находя сил переносить нашу наглость. Фолькантер сделал лицо, достойное подлинного актера, ошарашенное и чуть удерживающееся от плача:

— Мадам, вы, что, не в курсе случившегося?! – казалось, еще немного и он бросится ей на плечо и заплачет, поглаживая ей голову, как сестре по несчастью. – Мы лишились Её нежного взгляда и строгих копыт! Она потеряна для нас, и теперь в такой трудный час все лучшие пони Империи собрались здесь для решения неотложных проблем нашего отечества!

— Это абсурд! По какому праву! Кто это сказал?! Кто позволил! – она начала елозить копытом и наставила на нас свой рог. К явному неудовольствию собравшихся аристократов, возмущенных её беспардонностью. – Вы должны сейчас же прекратить этот кошмарный базар! Прежде чем зайти сюда я услышала столько нелепостей в ваших словах, столько продажничества интересов Империи, что я не могу смотреть на вас спокойно!

Она обратилась к сидящим в зале, пока стража медленно направлялась к ней, а аристократия терпела её выражения:

— А вы, подданные Её Величества! Что вы позволяете этим выскочкам! Даёте обвести вас вокруг копыта! Вы, лучшие из лучших! Что вы творите?! Как вы будете смотреть в лицо своим матерям, нашей матери Селестии! Вы забыли о своем noblesse oblige[10] перед короной и Империей, которым клялись в вечной верности?! Как давно вы стали верны своим кошелькам и частным интересам, а не общему благу?!  

— Здесь не место для экономок! – скривил лицо кто-то из дворян шпаги. – Что вы здесь устроили, мадам? А вы, республиканцы? – обратились к нам. – Вы бы еще плебеев сюда пригласили. Сюда, где только уважаемые джентльпони могут вести серьезные дела! Вспоминается бесстыжий Калигула, введший свою конкубину-кобылку в парламент!

Под всеобщий смех и неодобрительный свист подоспевшая охрана вместе со служками мгновенно взяли под уздцы непокорную пони и увели её, брыкающуюся и что-то кричавшую, в ближайший коридор. Волна всеобщего раздражения даже не дала шанса собравшимся задуматься над её словами, что было к лучшему. Писавшему нашу сессию зебре мы сказали вычеркнуть её слова, как не имеющие отношения к сути дела. Он кивнул, а я проследил, чтобы это было сделано немедленно.

После некоторой заминки Фолькантер объявил всем собравшимся о следующем этапе наших решений. Теперь предстояли выборы президента. Должность, как предполагалось, символическая, но все мы знаем почти магическое воздействие символов на сознание разумного существа. Тем более, что Конституция еще не была разработана, поэтому повернуть всё в иное русло можно было в любой момент, пока не устоялась государственность. Железо нашей республики только-только накалилось, и лишь от нас зависело какую форму примет расплавленный слиток нашей будущности.

Однако и здесь Рафаэль оказался шустр и умен. Как только Фолькантер заявил о выборах президента, Рафаэль кивнул мне и несмотря на мой немой протест (дай же закончить!) нежно толкнул Фолькантера вбок и вышел сам представить себя.

— Я скажу вам, что ждет вас, дорогие граждане! – Рафаэль галантно вышел к публике, сделав самые честные и неподкупные глаза во всей Империи. – Я не надеялся никогда, что буду стоять здесь, перед вами. Я всего лишь писал для газет и пытался добиться справедливости и говорить правду. Я сражался на стороне добра против равнодушия, открывал глаза на хищения. Но теперь, будучи гарантом Конституции, я смогу служить делу честности как никогда раньше. Если раньше, вы горько усмехались над положением нашей Родины, читая мои обличительные статьи, смеялись над низостью и никчемностью власть предержащих, то теперь я сделаю всё, чтобы вы, мои дорогие эквестрийцы, больше не плакали!

Немного для такого пони, но Рафаэль уже сказал всё, что нужно, когда раздавал обещания. Поэтому распинаться перед толпой далее смысла не видел. После него Фолькантер спросил у собравшихся их кандидатуры, а я выступил с напутственной речью, предостерегая от оплошности, ведь выбор первого президента Республики – судьбоносный. Эта излишняя осторожность свела нас на дорожку, от которой я-то как раз хотел увести разговор:

— Смотрите! А то выберем вам Пожарского в президенты! – будто в шутку пригрозили мне Меттернихи и Панины.

— Пожарский был бы даже не так уж и плох. У него есть авторитет. – закивали некоторые из древних родов. Я поморщился: только этого нам не хватало! Нет, давайте-ка лучше по плану!

— Пожарский – великолепный военный и самый верный рыцарь Её Величества! Но он скорбит, он противник самого дыхания жизни, которое заставляет нас избирать новый путь нашего корабля! Он ясно дал понять, что те нововведения, которые вы только что одобрили, ему не нужны. Он их утопит! И сам хочет утонуть! Изберите его – и утонете вместе с ним!

Я бы мог сказать и больше, но часть джентльпони уже были на моей стороне. Рубашка, как оказалось, ближе к телу. И уж только что выторгованные преференции терять не захотел никто. Страхи Фолькантера оказались напрасны. Вот, что делает животворящая корысть! И не дай солнце встать у нее на пути! К тому же, не могу не отметить: без Пожарского и кампании дела пошли гораздо быстрее. Без тягомотины.

— Зачем нам Пожарский, когда перед нами сидит такой же доблестный военный! И пони своего слова! – тут раздались ошеломительные голоса Паниных и Меттернихов. – Изберем Морти!

Случилось странное: на роль президента предложили Морти. И более того – все согласились. Сначала один, потом два, потом всё больше и больше голосов выкрикивали заповедное «да» на этот нелепый призыв. Я переводил взгляд с публики на Морти, которого, казалось, и удивляло мнение толпы, и все еще не заботило внезапно свалившееся повышение. Но через мгновение по глазам его я понял, что он начал примерять выпавшую на долю новую роль. Он рос на глазах, превращаясь из просто министра в выразителя воль миллионов. А значит и до его заветного «да» оставались считанные мгновения. Это в наши планы не входило.

На самом деле это путало все наши планы. Одно дело бонвиван Рафаэль в кресле самой публичной фигуры, с которой каждый гражданин Эквестрии будет связывать свой образ государства и своего будущего. Умеющий интриговать и добиваться целей, но при этом предсказуемый и контролируемый, если найти подход. С другой стороны, хитрый, но неотесанный военный, всем своим видом дающим понять, что ему всё равно под какой эгидой выступать, лишь бы реализовывать одному ему понятные цели. Этого уж никак нельзя было допустить. Я решил сделать ход конем:

— Господа! Господа! Если вы сомневаетесь в солнце нашей словесности и желаете выбрать пони военного и бывалого, то почему бы вам не выбрать того, кто выказал себя самым верным подданным Её Величества? Тогда изберите Пожарского! Поверьте мне, он еще вернется в эти стены, а вместе с ним вернутся и строгие порядки! Более того… – я слегка улыбнулся, зная, как оценит этот ход Морти. Но иного выхода не оставалось. – Господин Морти сам же его и пригласит! Это очевидно для любого умеренного взгляда, что такой фигуре подобают соратники понадежней, и мы никак не будем, а главное – не сможем – этому протестовать! Это уже не в наших компетенциях! Господин Морти и господин Пожарский отлично дополнят друг друга: один президентом, другой канцлером, я пойду на место интенданта и возьму себе заместителем господина Карбышева… Это будет совершенно иная республика, чем сейчас, но, поверьте мне, дорогие граждане, это будет честно и справедливо. Честно и справедливо в том виде, каком его представляют себе господа Пожарский и Карбышев, конечно же.

Это и особенно последнее дополнение были как гром среди ясного неба! Повалились все: от Морти до Фолькантера, от пэров до аристократов меча, из тех, кто остался. Слова заставили их отрезветь. Молодые чуть ли не заверещали, старые хмыкнули и подавились, пегасы распрямили расслабленные крылья, а единороги опасно наклонили головы рогом вперед. Представители древних родов, которые, казалось бы, уже были готовы выпнуть выскочку Рафаэля и заменить его пусть таким же неотесанным болваном, но хотя бы пони с опытом и соответствующих регалий, поникли и замолчали.

Морти даже не успел сообразить, что произошло. Перехвати он мою речь или ответь сразу же после неё – пони бы еще подумали над правдивостью моих слов, хотя думать было всё тяжелее – когда речь идет о самом важном, славе, власти и деньгах, у любого ум тут же заходит за разум, и объяснить такому, что его дурят, решительно невозможно. Но Морти участвовал в таких играх разума впервые, и ему не повезло существовать «на низких скоростях». Пока ему хлопали, он забылся в своих фантазиях, всё думая над своим решением, а моих слов он не слушал. Вот как можно проворонить то, что само просится в копыта!

А мне через секунду уже выкрикивали из зала:

— Нам нужен пони, верный порядку, а не упрямый! – помог нам кто-то из зала.
— Нам нужен пони, умеющий обличать рвачей! – повторил кто-то слева.

— Нам нужен пони, который любит народ! – отвечали справа.
— Нам нужен пони, знающий право! – приветствовали откуда-то снизу.
— Нам нужен Рафаэль! Нам нужен Рафаэль! Нам нужен Рафаэль!

Народ, как видите, не безмолвствует! Ну и что тут сказать? Работать надо уметь!

Молниеносно я приказал раздать бумажки и голосовать сей же час. Рафаэль победил с впечатляющим разрывом. И служки зебры побежали с пачкой угля к ближайшему дымоходу: впервые за столетия из него повалит дым, символизирующий избрание нового суверена, которого здесь не видели уйму лет.

Такие традиции, маленькие черточки нового времени, надо было восстанавливать сразу же, чтобы уже в быту пони приучали себя к новому порядку. Уход Селестии, вечного суверена, и замена Её избираемым из нашей среды – это был самый настоящий novus ordo saeclorum[11], который точно так же, как и Селестия, будет теперь на века! Так мне казалось, когда я заранее проинструктировал зебр перед первым парламентом, так мне казалось, когда дым мерно вылетал из труб к удивлению непонимающей публики, там мне казалось, когда всё пойдет ко всем жукам.

---

[1]  Это явная цитата из Аристотеля: καὶ ὅτι ὁ ἵππος φύσει πολιτικὸν ζῷον, καὶ ὁ ἄπολις διὰ φύσιν καὶ οὐ διὰ τύχην ἤτοι φαῦλός ἐστιν, ἢ κρείττων ἢ ἵππος. Аристотель, Политика, 1253а. – прим. редактора.

[2] Авторитет (лат. диалект). Классическое противопоставление интеллектуального авторитета жречества и военной доблести аристократии, свойственной античной мысли. – прим. редактора.

[3] Принуждение (лат. диалект). – прим. редактора.

[4] Кормчий, управляющий кораблем (лат. диалект). – прим. редактора.

[5] Приятно-ласкательно (древнеэквестр.). Фолькантер цитирует Одиссею, VI, 148. – прим. редактора.

[6] Гражданин (староэквестр.) – прим. редактора.

[7] О, управляющие! (лат. диалект) – прим. редактора.

[8] Сейчас с этими странами пингвинов и белых медведей граничат Кристальная Империя и Королевство Жуков. – прим. редактора.

[9] Закон глух! (лат. диалект) – прим. редактора.

[10] Честь обязывает (староэквестр.) – прим. редактора.

[11] Новый мировой порядок (лат. диалект). – прим. редактора.

Исповедь

Я свалился в кресло, а Фолькантер зазвонил колокольчиком и объявил очередную паузу у парламента. Некоторые оставались сидеть на стульях, прикрыв глаза, некоторые выходили на террасу подышать воздухом, а Рафаэль делал то, к чему привык уже довольно давно – расхаживал, как обитатель Олимпа, медленно и степенно среди зала, и вокруг него минута за минутой крепла туча каких-то чинов.

— Les dieux etaient tombes, les trones etaient vides![1] – объявил юношам опьяненный Рафаэль. И все захлопали в копыта, субтильные ювенильные юноши, пьяные и лукавые как Рафаэль. Еще немного – и вокруг него уже сгрудилась большая группа лиц: промышленники, аристократы меча, бюрократы среднего копыта.

Они просили, заискивали, молили, и я опешил случившейся перемене: прошло всего ничего, а Рафаэль уже командовал, игриво требовал подарков от владельцев мануфактур и чуть ли не своего портрета. И все они, эти свободные пони, только что интриговавшие против Рафаэля и ни в какую не желавшие выбирать по нашему приказу, вдруг, как по команде, лили ему в уши всякую блажь. Лишь бы он «замолвил словечко», лишь бы он «выделил средства», лишь бы он «упомянул в речи».

Ну это уже слишком! Я юркнул в его кампанию, вытянул его за угол и накинулся на него в гневе:

— Ты еще не действующий президент, а уже ведешь себя как бай! Что же будет завтра с тобой, а? А что скажут аристократы шпаги? Нас же самих спустят отсюда за шиворот!

Он стушевался и опустил голову. Даже не сказал ничего. Рафаэль знал, что я всё же ходил в палестру и, несмотря на общую субтильность, смог бы ему «навалять», говоря языком его же собственных пасквилей. Он умел бояться только подлинной силы. Я же боялся того, что мы самих себя не соберем, если раскиснем в ту же минуту, как пришли к власти. В конце концов какой это образ для роялистов, ненавидевших Рафаэля с самой первой его статьи.

Наконец, подоспел тираж. Там уже всё было про республику и парламент. Напряжение начало спадать. Я ликовал. Значит и Гэллоп о нас не забыл. Только почему он задерживается? Где он вообще? Последнее несколько омрачало мое ликование.

— А где статья самого Гэллопа? – постучал по газете Морти. – Что это за объегоривание? Он, что, сам ждет нашего успеха? Сначала добейтесь, а затем и я вам, так и быть, подсоблю?
— Не горячись пока. Спросим при встрече. – я хотел пока стравить напряжение. Но всё, что говорил Морти, было вполне справедливо, и у меня внутри будто когтями заскребло.

— Уж пусть соизволит. – фыркнул Морти. – Когда там ближайший корабль с Юга?

— Едва ли он выезжал за пределы кантерлотского кольца. – я был сбит с толку.
— Нет. Это для меня. Еще пара таких выходок, и я покидаю такое сборище. – пробурчал он, а я едва удержался, чтобы не взорваться. Ладно, его можно понять. Пони впервые участвует в политических делах такого масштаба, где всё всегда идет не по плану и всё не слава солнцу. Но – капризы, капризы, капризы! Мне этого хватает и от Рафаэля.

Я вернулся на место, хотя все еще не были в сборе. Тут кто-то шепнул нам, что у Республики появились новые враги… Мы с Фолькантером, не сговариваясь, переглянулись. Он вышел, кивком подзывая меня за собой. В одной из комнат, недалеко от зала парламента, мы лихо обустроили комнату допроса, и я стал ждать, кого там на принесут.

Фолькантер ввел в комнату трясущуюся не то от гнева, не от страха экономку, сенешаля нашего дворца. Она начала плакать и требовать вернуть Селестию на трон, хотя республика только-только обрела своих представителей. От Фолькантера я узнал, что она связалась с целым ворохом пони, пытаясь сама узнать, куда делась Селестия, и готовить пони против нас, благо Депфоль всех разоружил. Судя по всему, её знакомые решили перехватить свежие газеты, потому те и поступили во дворец только сейчас. Морти уже занялся ими, а нам предстояло решить участь внезапной контрреволюционерки. Надо сказать, неожиданно было видеть её в кобылке в белом чепчике, не прекращавшей кидать в наш адрес проклятия даже сейчас.

Мы с Фолькантером посмотрели друг на друга:

— Что будем делать со сторонницей режима? – помедлил один из нас.
— Понятно, что – расстрелять! – легко ответил другой.

Шепотом мы переговорили, кто это будет делать. Решили вызвать Депфоля, чтобы его проверить.

— Выкажем честь старику. – скривил рот в усмешке Фолькантер.

Когда Депфоль услышал, он даже удивился. Он, видимо, знал экономку, и ему, видите ли, было неловко её убивать. Фолькантеру хватило только поднять брови и показать ему флажок только что принятой республики, чтобы побелевший, как кремль, командир закивал и, не разбирая пути, со стеклянным взглядом уволок экономку куда-то в другую комнату.

Раздался выстрел. Депфоль вышел, пружиня как на рессорах.

— Никакой свободы врагам свободы. – заикаясь, пропищал он под наше одобрительное кивание головами.

— Теперь-то уж мы повязаны. – тихо шепнул Фолькантер. И все разошлись по местам.

Тут я вдруг вспомнил о нашей кампании «протестантов», бродящих где-то во дворце. Не связана ли эта парочка Пожарского и Карбышева с действиями сенешаля? Это мысль заставила меня задрожать, сначала от гнева, а потом – от страха. Благо, я не собирался бросать всё на самотёк. Нет, я намеревался потребовать от Депфоля разогнать тот Festung[2], что роялисты попытались устроить где-то в комнатах королевского дворца. Теперь в том, что за сенешалем стояли они, я более не сомневался. Мысль эквивеческая, повторюсь, способна прыгать от предположения к строгому убеждению за считанные мгновения!

Я нашел Депфоля на выходе, где он продолжал расхаживать из комнаты в комнату и потеть. Выслушав приказ, он как-то еще больше взмок и кивнул. Я же, уходя, потребовал от него всего, вплоть до крайних мер: «А этого Карбышева можете хоть из брандспойтов с ледяной водой поливать! К Найтмер Мун их всех!»

Итак, все снова воссели. И как! В парламенте шли животрепещущие дискуссии. Процесс превращения в бабочку завершился. Теперь вместо разносолого multitudo[3] перед нами восседал суверенный populus[4]!

А меня бил мандраж, и мириады мыслей, как слепни, жалили мою голову. Я даже почувствовал, как заболели мочки ушей от мысли, что Депфоль сломается, а наши враги почувствуют это. На секунду мне захотелось растечься прямо по нашей ложе, но я взял себя в копыта. Да, я должен был оставаться с Депфолем, чтобы его проконтролировать. Но сейчас оставалось только ждать исхода.

Я сделал волевое усилие и заслышал, о чем спорили новорожденные парламентарии. Один из них требовал новых банкнот и незамедлительно, другие либо слабо кивали, либо отмалчивались. Революционная идея! И проще, чем делать монету, и подчеркивает перемены в жизни Империи, и намного дешевле, чем было ранее!

Но…не сошлись на цвете. Одни говорили, что монетам следует быть голубым как небо, а вторые – желтым, как пшеница. Спор доходил уже до какого-то лютого визга. А мне на ум пришла мысль, что всё это сильно напоминает один бизоний спор тупоконечников и остроконечников по поводу того, с какого конца следует разбивать вареные яйца.

Не решив вопроса, народные витии кинулись обсуждать с какой стороны теперь носить кокарду с республиканским флагом, заботливо подготовленным мной, с левой или с правой? А может вообще привязывать её не к предплечью, а к задней ноге?

Колокольчик Фолькантера положил конец этим бессмысленным спорам.

— Народные представители! Сейчас стоит сосредоточиться на установлении республиканского порядка по всей территории Империи. Оповестить все городские центры и конгломераты! – начал Фолькантер.

— Вы возьмете на себя задачи самого разного порядка. Для этого стоит сформировать комитеты, которые будут курировать вопросы хозяйствования, экономики, идейности нашего государства. – продолжил я.

Часть дворян меча определили в комитет обороны, чьи задачи на данный момент – оповестить и взять под контроль армию, лично приняв присягу у офицерского состава. Их проинструктировал Морти, и они покинули парламент.

Часть древних родов и джентри образовали административные комитеты, каждый из которых оповещал бюрократию городов и коммунальные службы. Часть представителей отправилась к ближайшему телеграфу отбивать поручения.

Специально вызванные Морти солдаты пограничных войск заранее были отконвоированы в центральный банк и телеграф, чтобы не позволить кому бы то ни было разорвать связь со столицей и отрезать Республику от финансов.

Все задачи, казалось, были решены. Оставалось только дождаться плодов.

— Позвольте! – Рафаэль с серьезным видом подошел к Фолькантеру и отвел его в сторону. – Я не понимаю, какое место теперь занимаю в нашей компании. Не более часа назад господин Лоре высказал мне, что я «еще не президент», цитирую. Как это понимать? И буду ли я формально представлять Республику с первого дня, как и было обещано? И, так же, в чем это будет выражаться?

— Право, я…- опешил Фолькантер, чьи мысли витали в совсем других высотах. – Вы имеете в виду…

— Думаю, Рафаэль не может простить мне, что я осадил его желание воспользоваться милостями положения. – я решил вмешаться и жестко осадить нашего литератора.

— Мне кажется, что вы завидуете моей популярности, только и всего! – осклабился Рафаэль. – Я думаю, вам самому не мешало бы прислушаться к моим газетным вырезкам о вашей работе. Или это сделают наши депутаты. Уж я-то доведу смысл этих статей до их сведения.

— Вы очень любезны, но я, как мне кажется, занимаю то место, которое мне подходит. И не претендую на ваше. Я лишь хочу, чтобы картинка не расходилась с действительностью. – мои глаза подернулись дымкой гнева, но свой язык я удерживал от злых речей.

Позже я заметил, что терпение к критике не должно терпеть критиканство. Иначе критикан воспринимает терпение за слабость и признание поражения, и тогда он выступает далее – до предела. Так, слабые правители теряли власть из-за силы обыкновенного злого языка.

— Я не помню, чтобы вашей должностью являлась слежка за мной! – Рафаэль вдруг ощетинился и зарделся. – Впредь попрошу следовать духу принятой вами же конституции! В конце концов я её гарант, и уж, наверное, пони знают, что кому как не гаранту защищать их от несправедливостей сильных мира сего!

— Этим мы возвращаемся ко временам монархии, господин Рафаэль. – я сдержанно отвечал нарастающему яду в словах этого юноши.

— Теперь-то вы обращаетесь ко мне с должным почтением! – победно заиграли злые огоньки в его глазах. – Где же всё это было раньше? Или вас, как, впрочем, все о вас говорят, волнуют только значки и лацканы, по которым вы определяете положение пони в обществе! И как только я получил соответствующий значок, вы тут же разглядели во мне разумное существо! Удивительно!

— Меня больше удивляет, что вы сдали остров из-за каких-то монет! – беспардонно хмыкнул Морти, заслышав наш спор.

— Это важно для промыш…- начал было Фолькантер, но тут Рафаэль набросился на Морти:

— Каких-то денег! Это огромные суммы в казну!

— Ради сумм мы отдаем важный для обороны остров позволяющий давить на королевство жуков?! — выдержал удар Морти и ответствовал своим ударом. — Мы имеем военное преимущество из-за этого анклава и способны проводить свою политику на севере. Мы вбиваем клин между жуками и пингвинами. И, поверьте мне, откажись мы от этого острова, рано или поздно жуки пойдут дальше. И встречать их придется уже на своей земле.

— Да когда это будет! – махнул копытом Рафаэль. – Не при нас же! Важно, как это будет выглядеть сейчас и в каком свете нас выставит.

— Политика — это не только речи, пасквили и кажимость. – поморщился Морти. – Мы думаем наперед в военной области. Потому что наперед думает наш возможный противник.

— Мы хотим, чтобы вокруг нас были только друзья. – холодно отрезал Рафаэль. – А ваше мышление и есть источник конфликта.

— Наверное, оно есть не только у меня одного. – презрительно процедил Морти.

— Я буду всячески блокировать любое ваше решение, ведущее нас к эскалации с другими державами, потому что я – президент мира. Гарант спокойствия!

Морти сощурил глаза и ничего не ответил.

Я же про себя подумал: а ведь древним родам может и не понравиться подобная мысль! И что тогда сделает Рафаэль? Понадеется, что на него будут направлены все чаяния чиновников и промышленников, и тогда он, как новый царь, будет приказывать нам, что делать? Может быть. А может статься так, что до многих дойдет простая истина: время королей прошло. Государство теперь и есть новый монарх, как бы коллективный суверен. Может, многие и до сих пор не могут этого понять, привычно уповая на непосредственное лицо, а не на коллективную гидру правительства, но те, кто выучил этот коварный урок, преуспели и преуспевают по сей день.

— Вы не сможете гарантировать мир, если враг сам придет к нашим воротам! – Фолькантер, еще не осознавший того, что изменилось в Рафаэле, начал его отчитывать. – Я как статс-секретарь по иностранным делам совершенно согласен с вами на счет этого острова, но гарантировать мир – мы не в силах. Более того, нашей промышленности выгодно, например, получить доступ к рынкам грифонов, у которых, уж поверьте, столько слабо развитых королевств, где местные жители нуждаются в наших товарах! А для этого стоило бы снарядить экспедиционный корпус….

— И об этом мы, военные, узнаем от вас только сейчас! – поперхнулся Морти.

— Это произойдет не завтра, и всё будет исключительно под вашим контролем.

— В обход меня вы ничего не сделаете, статс-секретарь! – Рафаэль скривил такую злобную рожу, что я даже испугался. Всё внезапное изрядно пугает! – Давайте возьмем себе за правило уважать законы Республики. Тем более, что вы сами только что их и приняли.

— Я, кажется, не очень понимаю причины вашего возмущения…- начал было Фолькантер.

— Зато я очень понимаю. – хмыкнул Морти. – Кто-то увидел в себе нового монарха.

— Конечно-конечно! – съязвил Рафаэль. – это же не вас выбрали в президенты!

— На что вы намекаете?

— Это заходит слишком далеко… — во мне закипал холодный гнев. Взрыв спора – последнее, что нам нужно.

— Не дальше ваших загребущих копыт. – чуть ли не плюнул мне в лицо Рафаэль. Фолькантер полез мне на помощь.

— Подумайте, что скажет Гэллоп, увидев такую дурную потасовку?!

— Гэллоп! – Морти закатил глаза. – Гэллоп! Гэллоп! Гэллоп! Сколько разговоров о такой-то важной персоне! Правда, мы его так и не видели сегодня, этого былинного героя и примадонну кантерлотской сцены! Когда же появится этот керосинщик, чтобы напитать наше солнце! – и он саркастически посмотрел в сторону Рафаэля.

— Это не зависит от меня… — Фолькантер не понял иронии.

— Да вам и не стоит его видеть, а то обожжетесь! – чуть ли не завизжал Рафаэль.

— Мне кажется, неразумно говорить такие речи. В конце концов не Гэллоп позаботился о нашей прекрасной царице.

— Вы мне угрожаете?! – сразу похолодел Рафаэль.

— Я лишь отстаиваю свои границы, или как там у вас с Гэллопом принято говорить.

— Прекратите это немедленно! – я сдерживался, но поднял голос громче, чем нужно. Кто-то из зала даже повернулся в нашу сторону.

— А то что? – Морти презрительно хмыкнул. – И меня проколете копьем? Да откуда оно у вас возьмется, кстати сказать?

— Не нужно доводить мои слова до абсурда.

— До абсурда! Вы развели говорильню, что-то бубнили и ждали, пока эти олухи не примут самостоятельного решения, когда как действуй вы слаженно и чётко, уже два часа как мы правили бы этой страной. Достаточно проконвоировать сюда отряд бойцов и попросить несогласных на выход.

— Мятеж и революция – не одно и то же.

— Мятежом будет проигравшая революция, месье Лоре! Вам даже Фолькантер об этом говорил! Зачем вам ваша свобода, если её содержание не зависит от вас! Вы вымолили себе власть, а уж распорядились ею нувориши! Вот так-так! Пустота вашей воли меня поражает!

— А от меня вы что хотите?! – я на мгновение ослеп от этой словесной пощечины.

— Он хочет моего места, не ясно что ли? – ядовито процедил Рафаэль. – граждане града на холме! Тьфу!

— Ну хоть в какой-то точке наша воля должна сойтись! Недаром одна революция сменяет другую как волна, а une masse totale[5] всех разумных пони остаётся неизменной. Прогресс действует через нас, как…

— Фолькантер! Оставьте эту ерунду вашей тупоумной пастве! Я не понимаю ни единого слова и понимать не хочу! – лицо Морти скривилось как от физической боли.

— Солдафон! Вы слышали?! – набросился на него Рафаэль. – Кого вы поставили министром обороны, я не понимаю?!

— С какой цепи вы так внезапно сорвались?! – я хотел было встряхнуть Рафаэля, но Морти притянул его к себе и процедил.

— Если хочешь разобраться с Селестией сам, то я тебе устрою поездочку прямо к ней.

— Оставьте его, Морти! – теперь и Фолькантер взбесился.

— Прикажете Депфолю меня расстрелять? Он вообще способен на такие вещи, ходячий жупел?

— Зачем вы всё сводите к предельным вещам? Поставьте его на место!

— Затем, что власть обнаруживается там, где умеют нажать на курок, мистер статс-секретарь! – плюнул Морти и отпустил в свободное падение Рафаэля. Тот отшатнулся и, тихо шипя, искал возможности держать к Морти достаточную дистанцию.

— Я так и знал, что связываться с вами – идея, недостойная подлинного гражданина! – кинул ему Рафаэль. – Так обойтись с вождем народных чаяний! Какой позор! Какая мерзость! Вы точно не просидите со своим министерским портфелем больше полумесяца, я вам гарантирую это!

— Валяйте. – махнул копытом Морти. Он фыркнул, отвернулся от нас и молча сел на место. Тогда же и к себе вернулся Рафаэль. Мы с Фолькантером переглянулись.

— Это выходит за всякие рамки… – я начал было говорить, но Фолькантер решил отыграться на мне.

— Вы бы вели себя поделикатнее с этими господами. Знаете же, что эти кисейные барышни…

— Кто же знал, что отобранный самой Селестией глава обороны города окажется мужланом и дураком? – меня больно уколол укор Фолькантера.

— Да какая разница какие они! – Фолькантер тоже не выдержал и чуть не прикрикнул.  – Ваше дело дать им дорогу делать то, чего нам от них надо. А вы сбиваете их с пути!

— Ладно, ладно, Фолькантер! – я решительно взял себя в копыта. Хотя голос мой был полон досады. – Я оплошал со своим возмущением. Тревога охватила мой разум. Сердце защемило от страха. И всякое такое.

— Вы очень хороши, когда дело доходит до речей. – холодно бросил Фолькантер. – Главное, чтобы оставались так же хороши и во всем прочем.

На том мы и разошлись в черном настроении каждый, не найдя ни точки опоры, ни общего примирения. Можно было подумать, что проблема лишь в том, что мы не смогли договориться. Но на деле истинная причина всего этого кроется в очевидном теперь уже факте: мы и не могли.

Тут в моих ушах засвербел шум, раздавшийся где-то из коридора.

Неужели Депфоль сплоховал? – подумалось мне.

И двери в нашу залу отворились. Голос, громкий и резкий, хлёстко ударил по каждому из сидящих в зале:

— Вы всё еще принимаете участие в этом деле? Вы всё еще сидите посреди этих господ? Вы всё еще идолопоклонничаете в этом самодельном капище? Эти господа, — лихо кивнул в нашу сторону Пожарский и повел очень странные речи. – презревшие совесть и здравый смысл, всего лишь предшественники более страшных господ. Их предательство – только тень будущей измены.

Пока нас не было здесь, я размышлял, чем именно мы заслужили этот слом нашей будущности. Почему небеса позволили откатить нас в развитии на десятки лет, развязав копыта этим политическим конферансье. Вы думаете вас ждет свобода? Что то, что построят эти циркачи будет окном в мир, полный воздуха и пространства?  C'est une faute![6]

Чем больше мы опираемся на государственные законы, а не на установления небес, нашу веру и законы веры, тем больше государству приходится стеснять нас, ограничивать нас. Дойдет до того, что оно будет стеснять нас уже не только в действиях, но и в мыслях! Правителю, который чувствует шаткость своего положения и всей конструкции государства, неблагословлённого свыше, будет чудиться опасность в глазах тех, кто не верит в устройство общества. Безверие общества заставляет государство превращаться в вечного надсмотрщика. И чем больше холод распространяется среди сердец, тем наглее надсмотрщик. Мыслепреступление как преступление против общества — вот будущее вашей свободы!

Пока вы этого не видите. Пока что поверхностный раж воодушевления завладел вами. Но пройдет совсем ничего, и вы не узнаете себя! Волна очарования сменится волною раздражения, волною тоски по утраченному раю прошлого. Что вы тогда будете делать? Бежать от своих обязанностей, скрывать недоверие. Тогда от вас потребуют доверия силой.

Более того, разгул всё новых и новых приспособлений и технических средств упростит донельзя этот надзор и еще больше закабалит каждого из нас. Уже сейчас работа на мануфактуре представляет собой сплошную страду, идущую весь год! Если крестьянин на земле, даже отрабатывая самую подлую барщину, работает не более шести-семи месяцев в году в поте лица своего, вгрызаясь в землю, напрягая жилы и скрипя своими зубами, то рабочий точно так же скрипит зубами, упираясь копытами в новомодные филидельфийские станки. Только делает он это круглый год. Это не жизнь, это ад.

Раньше государству понадобились боевые рабы – и оно создало рекрутский набор. Позавчера ему понадобились глаза – и очеса полиции опоясали страну от моря до моря. Вчера ему понадобились уши – и в каждом селе оно сотворило бюрократию. Теперь ему нужна повсеместность – и над страной высятся сосны телеграфа. Разве вы не видите монстра, которого создаете? Этот монстр придет на замену Селестии, той единственной душе, которой, как оказалось, вы сильно завидуете.

Ваше желание стать богами вместо её величества лишь заставит других пойти тем же путем. Тем же путем против вас! Революция (впервые Пожарский произнес это слово!) ведет сперва к диктатуре, кровавой и жестокой, а затем к еще одной революции и еще. Это плата за наш грех, за наши ошибки. – Пожарский повернулся к нам:

Вы говорите им – «будете всесильны как боги!» – он смерил нас взглядом. – После вас придут другие и скажут уже буржуазии, не древним родам, не латифундистам, а только милым джентри: «будете властны как аристократы!»

А после, помяните мое слово! – Пожарский снова пророчествовал, я вздыхал, но все слушали. – Придут те, кто обратится к черни и возгласит, «будете богаты как буржуа!» И уж эта чернь, ведомая диктатурой ножа, сотрет всех нас, и весь мир в придачу, в порошок!

— Ваши Сивиллины книги весьма занятны! Они дают пищу для разума. Но зачем вы приводите их здесь? – я посчитал своим долгом закончить это словоизлияние. Но Пожарский отрезал:

— Нас вызвали сюда не по своей воле, а привели под конвоем! И если не даете нам свободы передвижения, то слушайте и внимайте нашей разумной речи!

Раздались удивленные голоса. Каскад воплей навалился на нашу трибуну. Я мигом вышел навстречу этому звериному рыку с целью решительно всех успокоить:

— Господа! Господа! Пожарский и его клика в пику парламенту собрались прямо в этом дворце и стали обсуждать как им свергнуть правительство. – я сделал самый простой и возмущённый вид. – Такое не игнорируют! Они сами объявили нам "иду на вы!" Если кто-то не согласен с нашим решением…Что же! Приведите своё!

Зал замолк и вопросительно уставился на Пожарского. Он и бровью не повел:

— Противник я вам или друг, меня не волнует. Это уж вы сами решайте. Я остаюсь верен порядку, а не беспорядку. Я присягал верности, а не предательству. И что за дело мне до вашей идеологии, вашей казуистики самодельного добра?

Значит наша речь была разумной и правильной, если вас она так отвращала! Не есть ли это παρρεσσια[7], которую многие из вас на словах так жаждут, пока речь идет о дерзких выходках перед царями, но ненавидят до пены у рта, если она обратится на вас самих.

Но что такое подлинно честная речь? Не та ли, что суверенно ниспослана небесами? Как речь Моисея перед фараоном или своим народом? И в том и в другом случае это παρρεσσια, но в одном – преследуемая, а в другом – одобряемая. В одном – отвергнутая, в другом – основание.

Оба эти порядка были диктатурой. Одна привела к мору, другая – к манне. Одна – тварная, другая – небесная. Одна сотворена нами, другая – небом. Одна – нечестива, другая – желанна.

Любая нечестивая диктатура не терпит только одного – принципиальности неземного порядка. Стало быть, для нас, выбравших небесное, а не земное, дело заключается в том, какую диктатуру выбрать. Диктатуру небесного суверена или диктатуру самопровозглашенных паяцев. Диктатуру сверху или диктатуру снизу. Будь снизу чернь или бунтующая аристократия.

Я объясню, что вас ждет, выбери вы республику нуворишей и шарлатанов, выбери вы диктатуру снизу. Вас ждут легитимные правительства, основанные на власти большинства, но всегда побеждаемые бунтом агрессивного меньшинства. Вас ждут ответственные министры, которые ни за что не отвечают и ни за что не ответят. Вас ждут неприкосновенные президенты, которые подвергнутся убийству, похищениям и насилию – от толпы, аристократии или чужаков.

Так какую диктатуру вы выберете?

Диктатура восстания или диктатура правительства? Диктатуру ножа или диктатуру шпаги?

Я не могу решить за вас. Не могу вас переубедить. Так же, как и повлиять на само время или на рок, который вас ведет.

Но я могу ответить за себя.

Я выбираю диктатуру сверху, а не диктатуру снизу. Я выбираю диктатуру сверху, потому что её суверенно установило небо. Я выбираю диктатуру правительства, потому что она исполнена порядка. Я выбираю диктатуру шпаги, потому что она знатнее и благороднее.

Вы, как и всегда, выберете самое популярное. А мы, как и всегда, самое спасительное.

Зал присмирел, выслушивая эту тираду.

Я хотел было обратиться к Депфолю, чтобы он проконвоировал эту шайку обратно. Желательно в казематы. Пожарский наговорил достаточно для хотя бы формального обвинения в срыве парламента. Но Депфоля и след простыл. Тут только я заметил, что вошедшие с Пожарским пони пришли совсем без конвоя. Что за фокусы!

И Морти куда-то ушел. Куда он намылился посреди таких речей? На юга?

А Пожарский продолжал:

— Лоре! Уже ищете своих солдат? По глазам вижу! Ищите! Раз они ушли, значит само небо дало мне право говорить правду в этом зале. И я буду говорить покуда вы не упрячете меня в темницу, выволокнув отсюда силой!

Так пусть же мои слова будут безумны, пусть они будут ни к месту, пусть они совсем выбьют вас из колеи вашего злодеяния, отступники!

Вы заменили дружбу среди всех дружбой немногих. Или я не говорил вам, что подлинная Res Publica – это дружба разных членов единого тела через общее дело? Вы заменили его своими сходками[8], в которых интриговали против него. А теперь лживо прикрываетесь этим священным словом, отрицая его! Вы даже придумали себе тысячи имен, чтобы еще больше тонуть в своих грёзах, «командоры», «подмастерья», «мастера»!

Вы, Лоре, как я слышал, «морячок»![9] Всё это вполне в вашем духе – бессмысленные названия, полные сколько самообожания, столько и глупости!

Assez![10] Пожарский пришел, чтобы снова сводить нас с ума бесчисленными обвинениями. Не буду приводить всю эту речь, ограничусь лишь общим смыслом, как я его запомнил.

Рафаэль – пустобрёх, обвиняющий других в том, в чем повинен сам, ловко жонглирующий словами и умеющий делать благодетельный вид. Фолькантер – эгоист, затаивший обиду и желающий получить утраченный шанс войти в историю. Я? Самодовольный карьерист. Морти – садист, наслаждающийся запредельностью власти. Надеюсь, что память моя удовлетворила мстительность старца, хоть я и не ставил себе задачи дать типологию «противленцев», в конце концов я не Карл Линней, и это не трактат по таксономии!

Но Пожарского увело и в другую сторону. Он действительно почувствовал себя пророком на старости лет! Привожу эти слова по памяти, хотя вся его речь была огромна и витиевата, как дуб, проросший изнутри дома и закрученными ветвями выломавший окна, дверные проёмы и крышу.

— Ваша безумная выходка, подобная действию дерзкого ребенка стяжать себе славу канатоходца, показала до какого падения дошел эквивеческий род. Сколько тысячелетий должно было пройти, чтобы мы пришли…нет!... ни к очередному предательству –  предательство известно с самого начала времен – к попытке повторить замысел небес и сотворить искусственное существо, коллективного equus[11], в жилах которого течет слитая воедино общая воля всех частных воль.

Но мы знаем, что где-то в самом начале пути нашего бестолкового рода произошла чудовищная катастрофа. Если мы сохранили наш вечно рассекающий ум и вечно связывающий разум, то вот воля наша была сломлена. Недаром и Тимей из Локр чувствовал тайну нашего падения: «пороки наши происходят от отцов наших и тех стихий, из которых мы состоим». Потому каждый из вас рано или поздно с горечью говорит себе:

Je ne fais pas le bien que j’aime
Et je fais le mal que je hais[12]

И не думаете ли вы, что всё не становится хуже? Ведь от дурного – рождается жеребёнок с теми же пороками, которые проявляются уже с ранних лет. И любые уродства души и тела наследуются и преумножаются. Так, по капле в нас наша падшая воля умножает зло.

Может статься, этому жалкому роду, подобно нашему, нужен кто-то, кто смог бы взвалить на себя наши ошибки, пролить не чужую, но свою кровь за всех нас, чтобы искупить творимое нами зло и через ужас раскаянья обратить вспять неумолимый бич времени…

Но пока что единственное, что было нам доступно, пока вы, свободные господа, не отняли у нас это, была империя, управляемая единым владыкой. Она одна была тем началом, удерживающим весь мир от болезни, от раскрытия ран и вываливания внутренностей. Как тело, пока еще живо, упорно удерживает душу в самом себе, так и единый владыка грозно карает своей волей всех тех, в ком восторжествовало зло.

Но теперь, когда удерживающего заменит искусственное тело коллективного короля, нам остается только вздыхать и плакать. Это искусственное тело подобно агрегату или настроенному механизму. Машина не может говорить, её нельзя обучить, и даже если она научилась бы говорить, то в торбе её словес не было бы самого главного – смысла. Нельзя договориться о чем-либо с каретой, нельзя разумной речью заставить стальную канарейку замолчать. Нужен ключ или другой механизм, рычаг, чтобы остановить её. Когда мы сами добровольно подчиняем себя машине вместо разумной души, мы опускаемся в самые злачные места своего безволия.

О! Для вас это не унизительно! Ваши страсти вас давно не страшат! Вы с умным видом готовы их оправдывать и лелеять. Ваше право.

Я думаю, этой коллективной машине предстоит еще одна работа, о которой вы не имеете понятия. Лишенные последнего препятствия своему безволию наши потомки создадут великого обманщика. Этот искуснейший лжец, мастер подделок, будучи коллективным телом без души, без разума и собственной воли, как по мановению чьей-то чужой руки, уж точно не нашего копытца!,  силой заставит всех подчиниться себе. Но как он это сделает? Что это за сила? Сила ножа? Нет, господа! Это будет еще только преддверие беды.

Подлинная сила – ваше безволие. Только того, кто утопает в страстях, легко подчинить. Разнуздать, чтобы взнуздать!

Хозяева положения! Лжецы и обманщики! Вы же сами падки на обман! Вы попадете в те же сети, что расставили своим жертвам. Только в этот раз никто не скроется от сотворенной им же самим бесконечной, бесконтрольной, бессмертной машины!

Вы хотите такого конца? По глазам вашим вижу, что нет. Так отвечайте же, лицемеры, где Селестия?

Фолькантер принялся было ругать Пожарского последними словами, говоря о его измене, а я выглянул в коридор – искать то ли Морти, то ли Депфоля, хоть кого-то, кто созвал бы солдат закончить этот театр одного актера. Пожарский застыл и ничего не отвечал, а глаза его смотрели уже не на нас, а куда-то вдаль. Но остальные дворяне меча вокруг него лишь сплотились.

— Мы так и не услышали ответа на вопрос, господа республиканцы. – встрял в разговор Карбышев. – Где тело её величества Селестии? Через сколько дней оно окажется в Кантерлоте, каких почестей будет удостоено её тело и сколько будет продолжаться траур? Ни до нашего ухода, ни после вы этих вопросов, я полагаю, так и не подняли.

И – тишина! Зал ошарашен, ошеломлен! Ошарашен, что словами так дерзко говорят о Селестии, о её августейшем теле, как о какой-то…вещи. Даже Пожарский не смог себе этого позволить. Ошеломлен – от осознания того, что мы действительно ни разу не упомянули Селестию, смахнув её из нашей памяти навсегда. Учитывая потаенные желания дворян, я мог рассчитывать, что второе нам уж точно простят, хотя бы из чувства тайной солидарности.

Честные власти глупы, потому что они верят в то, что результаты их работы говорят сами за себя. Но умные власти знают, что достаточно только одной видимости. Работать надо не с потребностями, а с желаниями. Но отвертеться от ответов нам не получится.

Тем не менее среди молчащих было много молчащих от возмущения. Я решил сыграть на этом:

— Когда так богохульствуют, обычно кончают тем, что вырывают себе глаза и уходят из города как Эдип.

— Тот, кто был верен, не отвращается от неприглядного в любимом.

— Любит и говорит такие грубые вещи?

— Любовь не нуждается в экивоках. Когда мы увидим её тело? – Карбышев перестал играть в мою игру.

— Не меньше недели. Впрочем, лучше обо всем выслушать господина Морти, когда тот вернется. – последнее явно было лишним, я сам уже начал спешить и совершал ошибку за ошибкой! Сидя на местах, любой бы догадался, что что-то тут нечисто. Кажется, наше предприятие начало буксовать.

Любые замыслы начинают разваливаться, как правило, с каких-то мелочей. Сами эти мелочи мало чего значат, но выстраиваются в ряд, как домино, всё увеличиваясь в размерах, пока не станут настолько очевидно большими, что рушат всё дело в один момент.

— Я думаю, господа Фолькантер и Лоре не говорили нам о Её…останках… — представитель Питтов осёкся. – потому, что попросту невозможно говорить о таких заповедных вещах вслух! Вы обвиняете наше правительство в том, что они не столь неотёсанны, как вы!

Пони вокруг Карбышева фыркнули, а он не подал и вида. Пожарский скорбно огляделся вокруг. В своем черном фраке он казался вылитым эфиопом, вокруг которого клубится черный дым.

В зале царило явное неудовольствие. Древние роды морщились, что Пожарский портит щепетильность момента, молодые фыркали на все слова того, кого они считали рухлядью, отжившей свой век. Но безумные речи Пожарского посеяли в джентльпони нарастающее смятение.

И зачем Депфоль вообще привел их обратно? Я-то думал, они присмиреют, замолчат. И своим молчанием легитимизируют наше дело. А вышло совсем другое. Не знаю, как я смог допустить подобную глупость! Да и ругать Депфоля, пострадавшего намного больше моего, походит на еще одну низость с моей стороны.

Да… Тело монарха, особенно осиянного неэквивеческой славой, опасно само по себе. Оно излучает силу, источает аромат власти, притягивает паломников и управляет потоками пони, даже когда заперто в клетушку гроба. Потому каждому новому королю, уничтожившему предыдущего, стоило бы сжигать тело предшественника на костре, не давая пеплу оседать в лапах своих подданных, но развеивать его по ветру.

— Я, может быть, действительно неотёсан и глуп, но именно моя простота позволяет увидеть то, чего не увидит пони, увязший в сложностях. Или народ ромеев не был самым сильным, пока оставался простым и неподвластным всякой софистике? Я не верю в то, что вы говорите. Иначе бы вы предоставили тело.

— Эти благие речи хороши на каком-нибудь пасторальном застолье. – насмешливо бросили Карбышеву со стороны древних родов. Им коробили любые речи о теле, а шутка, как известно, самый верный способ самозащиты.

— Может быть и нет ничего плохого в тех, кто предпочитает деревню городу, особенно когда город полон лжецов и отступников.

— Может быть, господин Карбышев, вам не стоит находиться тогда среди уважаемых аристократов и отправиться к своим любимым les paysants[13]? – осклабился Фолькантер, выразившись очень грубо.

— Может быть и вам не стоит быть министром по иностранным делам? Ведь не Селестия назначила вас на эту должность.

— Может быть нам вообще вернуться ко временам Селестии, если вы так настаиваете? Вижу, вам под силу воскресить Её из мертвых только силой собственных слов!

«C'est pire qu'un crime, c'est une faute!»[14] – пронеслось у меня в голове. Одним брошенным словом Фолькантер подвел нас под монастырь. Он начал распаляться. Из-за обиды? Неужели он готов бросить всё в топку лишь бы не ждать и дня?!

Этим воспользовались наши недруги:

 - То есть, появись сейчас её величество, вы бы и глазом не моргнули? – гневно поддел его Карбышев.

— Даже если Её Величество бы вернулась, как бы, позвольте спросить, она отменила только что объявленную Республику?! А конституцию?! – бросил Фолькантер. Я ужаснулся, но сдержал спокойное выражение лица.

По залу забегали блески глаз – это ненависть отливалась и бурлила в них серебром луны. Такого даже при смерти Её Величества никто не позволил бы себе сказать!

Безумец!! Действительно folle[15]! Неужели он не понимает… Он рушит всё. Теперь уже несложно догадаться, насколько подозрительным выглядит это «умерла заграницей»! Даже при авторитете этого Морти! Куда он так спешит?! Форменное безумие. Сейчас я думаю, что follie приходит, когда исчезает foi[16]. Когда исчезает вера, рождается страх. Страх рождает спешку. Спешка рождает поражение.

Нужно срочно было что-то делать. Я машинально посмотрел на часы, прячущиеся от прочих глаз во внутреннем кармане. Я всегда так делал, чтобы дать телу перевести дух и уму – отвлечься. Тогда оба они выходили из шока.

Было почти двенадцать. Я выдохнул.

— Не доводите нашего бедного друга до одури! Что за перекрестный допрос с пристрастием? – я попытался свести всё в шутку. Главное – тушить. – Вы уже пытаете его на раскаленной печи ваших подозрений, а когда живую благородную душу подозревают, её настолько задевает самое нахальство подозрения, что она готова подчиниться ему только лишь из чувства протеста!

Но Фолькантер не хотел сдаваться и тащил нас в пропасть с усиленным рвением:

— Я юрист по образованию, сударь Карбышев. – он прочистил горло, а в коридоре в зал начал раздаваться какой-то нестройный шум. – И я точно вам говорю, что подобные вещи неотменимы: когда произошла передача власти от одного монарха к другому, пути назад нет. И кроме всего прочего… Зебры, выйдите и посмотрите, что там за шум!

Две служки послушно удалились из зала.

— Очень интересное profession de foi[17], господин Фолькантер! – зашипел на него один из пэров. – Жаль только, что мы не узнали его до голосования за вашу республику!

— Давайте перестанем подзуживать друг друга, господа! Вы же понимаете, что иногда стиль мышления бывает косен, поэтому не стоит воспринимать слова господина Фолькантера… – я попытался перебить всех, снова влезть и снова тушить. Но кто-то опять загромыхал в коридоре, и до нас донесся непонятный гул нескольких нестройных голосов.

— По вашу несчастную душу, кажется, идет сам Гораций![18] – насмешливо бросили нам из зала.

— И кроме всего прочего…. – продолжил упершийся рогом Фолькантер, заставив меня задрожать от бессилия. Что же нужно сделать и кому нужно явиться, чтобы он, наконец, прекратил этот балаган!

– Да что там такое в конце-то концов?! – Фолькантер всё-таки сорвался на крик, когда в дверях зала снова кто-то начал шуметь, громко цокать копытами и срывать сессию парламента. Я был весь на нервах, и в этот момент мне, как и Фолькантеру, только и хотелось, что бросить в двери стулом, чтобы все слуги, наконец, заткнулись. Я даже непроизвольно схватился за стул, и уже в моменте остановил самого себя.

---

[1] Боги сброшены, троны пусты (староэквестр.) – прим. редактора.

[2] Крепость (алеманнский диалект). – прим. редактора.

[3] Толпа (лат. диалект). Не образует единства и не является источником власти. – прим. редактора.

[4] Народ (лат. диалект). Автор противопоставляет толпу народу вслед за Цицероном и его знаменитому определению республики: res publica res populi, populus autem non omnis hominum coetus quoquo modo congregatus, sed coetus multitudinis iuris consensu et utilitatis communione sociatus. De re publica, I, 39.  – прим. редактора.

[5] Общая масса (староэквестр.). – прим. редактора.

[6] Это ошибка! (староэквестр.). – прим. редактора.

[7] Дерзновенно правдивая речь перед сильным мира сего (древнеэквестр.). – прим. редактора.

[8] Это он о наших тайных обществах. Видимо знал он намного больше, чем мы предполагали. Думаю, выводы были сделаны, а разговоры о том, что происходит за закрытыми дверями, пресечены. – прим. автора.

[9] Одно из тайных сообществ, в котором состоял Лоре, называла различные ступени внутри своей иерархии терминами мореплавателей. – прим. редактора.

[10] Довольно! (староэквестр.). – прим. редактора.

[11] Лошадь (лат. диалект). – прим. редактора.

[12] «…не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю…». Прямая цитата из Послания к Римлянам 7:13-19. – прим. редактора.

[13] Крестьянам (староэквестр.). – прим. редактора.

[14] Это хуже, чем преступление. Это – ошибка! (староэквестр.). – прим. редактора.

[15] Безумный (староэквестр.). – прим. редактора.

[16] Безумие, вера (староэквестр.). – прим. редактора.

[17] Исповедание веры (староэквестр.). – прим. редактора.

[18] Подразумевается Гораций, защитник ворот, боровшийся с галлами. В данном случае фигура Горация, защищающего Рим, противопоставлена Фолькантеру. Явный намек на тиранию последнего. – прим. ред.

Над всей Эквестрией безоблачное небо

И тут в залу из анфилады вошла Селестия.

Одна.

Без охраны, спутников и слуг.

От неё изливалось неожиданное спокойствие. Как будто ничего и не произошло. Только взгляд выхватывал из зала то или иное лицо и упорно смотрел пронзительно и открыто. Наконец, она всем станом повернулась к нам.

Нет.

Ко мне.

— Так вы отвечаете на мою любовь к вам? – она будто глядела именно на меня. Строго высказав нам эту фразу, она повернулась к залу. – Разбредайтесь по домам. Достаточно сегодняшних «блужданий».

Она вздохнула. Последнее она сказала с печалью в голосе. Никто не ослушался её приказа. Только те, кто защищал её перед нами до конца, не шелохнулись. Она не стала возражать, видя верность, искрящуюся в их глазах. Пэр, цитировавший нам сегодня «Левиафана», поклонился и произнес:
— Ваше Величество, кажется, комиссарская власть у нас только что кончилась!
— Ваше Величество! Печать! — и Карбышев протянул ей свежевыпущенную газету, которую служка зебра разносил по парламенту всего час назад. Мы сидели, как пораженные громом. Никто и не думал уходить. Сейчас я понимаю, как глупо это было. Шансы скрыться таяли на глазах. Но тогда, казалось, всё заняло мгновения.
— Сожгите тираж. Он взят? – она устало, но доверчиво посмотрела на Карбышева.

— Так точно, Ваше Величество! – он поклонился. – Многие сразу почуяли неладное. Наглецы печатники уже взяты. А Гэллопа разыскивают по всей столице.
— Ну что там, народ-бедоносец пойман? – сипло спросил Карбышева Пожарский. Судя по его виду, похож он был на только что приговоренного к смерти, с которого сорвало сильным порывом ветра веревку с шеи, унеся палачей и толпу в придачу.

— Вон сидят. – угрюмо кивнул на нас дворянин меча. – остальных ловят представители легиона. Раз уж и стража взбунтовалась. Думаю, стражники сами не до конца понимают, в чем участвуют. – стрельнул глазами Карбышев.
— Если бы они объявили чрезвычайное положение, чтобы сохранить государство, а не чтобы его «реформировать», то вопросов бы не возникло. Армия должна быть на стороне закона, а не на стороне проходимцев.

— И всё же. Вы их спросите, что такое конституция. Я уверен, они вам не ответят.
Пожарский вопросительно покосился на Карбышева. И через мгновение догадался.
— Тогда отвечает только Депфоль. L’ancien Thersites![1].

Селестия пахла морозом. Даже издалека я чувствовал её строгое дыхание, мерное как сановитый водопад где-нибудь в нетронутой глуши. Она сама показалась мне такой же: её мех, холодный и нежный, её взгляд, лучащийся и острый, её шаг, плавный и твёрдый.

Vera incessu patuit dea![2] – тихо сорвалось бы с моих губ, если б я был роялистом. Я почувствовал себя как бедуин в рваном красном плаще, плутающий в пустыне и натыкающийся на замок чуждый, из которого выглядывают пони, белые, как заря. И тут я взглядом столкнулся с огненным смерчем Пожарского.

— Эти пони своё получат? – кивнул на нас один из оставшихся аристократов. – Гоги и магоги у нас остались на севере и на юге. А в срединном царстве им места нет!

Селестия обернулась к нам. Я всё еще врастал в кресло, как индийский йог врастает в выбранный столп. Дальше, как застывшие в разных позах на полиптихе, помню лицо Фолькантера медленно поворачивающееся ко мне и то ли говорившее что-то, то ли кричавшее. Помню, как Рафаэль бросил свой стул прямо в проход и камнем из рогатки вылетел из залы. Помню, как там, внизу залы, пространство начало наводняться стражей, как водами во время потопа.

Секунд пять – и я выбежал в анфиладу за нашей ложей. Здесь стражи еще не было. Может быть, нам давали шанс скрыться? Но тут сюда же ворвалась пони-зебра, в ужасе и трепете. Я спросил её, что случилось, и она, подняв округленные глаза на меня, трепеща всем телом поразила меня как гром:

— Капитан замковой стражи…я видела…упал…они сказали…апоплексический удар…табакеркой! – и она закрыла голову копытами. У меня по хохолку пробежала дрожь. Огромный замок, великолепный как день, в одно мгновение превратился в гроб, в котором было затхло и душно. Я выбежал на террасу балкона и отдышался. Внизу замковая стража выслушивала новые приказы от верных принцессе пони и чесала гриву. Я метнулся в другую комнату, ища выход.

Нужно было спуститься на три пролета, выйти из заднего окна и тогда попадешь прямиком туда, где сейчас только кареты и служки. Уж этим-то всё равно. Равнодушно жуют овес и в ус не дуют.

Я мигом скатился по перилам до первого этажа. Выход в коридор. И там на меня вытаращился Рафаэль. Вместо лица у него былая белая маска – огромный, свисающий крючком нос, выпуклые помидоры скул, бездонная пропасть рта, напоминавшая холм, и три борозды на лбу, столь глубокие, что я мог бы хранить там ключи как за пазухой. В иные минуты мне было бы смешно как не в себя, но сейчас задубелое личико как никогда соответствовало тому, что у меня внутри. Я не мог даже кричать. По глазам я понял, что он не знает, куда ему деться.

Я кивнул ему бежать вслед за мной, но увидел знакомого служку из зебр. Он еще не заметил меня, а только задумчиво шел от нас по коридору, выйдя из ближайшей к нам комнаты. Я хотел было кликнуть его, но тут же остановился: его лицо выражало какое-то лютое злорадство. Внутренность моя ёкнула, и я мигом, не рассуждая, юркнул в ту комнату, откуда тот вышел.

И не зря: вслед за этим из коридора навстречу вышла группа солдат. Чей-то голос назвал имя Рафаэля. По крику я понял, что белый лист вместо бывшего Рафаэля задергался, заикнулся и бросился бежать. Крик, гомон, топот, лязг железа.

Выстрел.

Я рухнул в кресло.

Мыслей не было. Я будто был в комнате из чувств, где вместо обоев было окрашенное в темные цвета осознание собственного бессилия. Тут я почувствовал, что скоро кто-нибудь войдет в эту комнату. Надо было идти. Я не вышел в коридор, а стал пробираться комнатами, благо все они представляли из себя анфиладу. Идти шагом, не срываясь на бег, было самой настоящей пыткой. Где-то опять раздался зловещий визг оружия.

У меня застучало в голове, а на виски как будто кто-то надавил большими копытами с чугунными подковами. Каждый шаг отдавал на манер тромбона и барабанов в той опере, которую я слушал за год до этого. Больной музыкант умирает на постели. И к нему приходит сама смерть – заказать по нему реквием. И он, превозмогая холод и потец, пишет, пишет, пишет больные, но такие проникновенные ноты, эти черные точки чужих молитв. И вот, финал: Confutatis maledictis, flammis acribus addictis![3] И этот confutatis я услышал в жужжании стекол и в молчании стен.

Наконец, я, кажется, дошел до другой точки замка. Войдя в одну из комнат, я только успел медленно закрыть за собой дверь, как на противоположной стороне бахнули створки, и кто-то яростно ворвался внутрь, оставляя шлейф лязгающего оружия. У меня одеревенели ноги и задрожала голова. Я вдавил голову в шею, чтобы выглядеть спокойнее и представительнее. Если и упасть, то хотя бы красиво.

Голова моя дернулась. И я встретился глазами с вошедшим.

Фолькантер!

— Ты жив?! – он чуть не закричал, но вовремя перешел на шепот. Он опустил копыто с пистолета, уже примостившегося у него на невесть откуда взявшейся кобуре. – Отлично.
Я еще минуту не мог ничего ответить. Мой рот издавал какой-то невнятный звук и заикался.

— Ну-ну, не томи. Видел остальных?

— Я-я…тот же вопрос! – я начал громко дышать.
Мы отчитались друг другу и начали составлять план действий. Хоть какой-то. Надо было спешить.

— Они нас убьют, если обнаружат здесь. Надо бежать. – я дико озирался по сторонам.
— О-о-о! – Фолькантер замотал взмокшей, как половая тряпка, головой. – Они не станут нас убивать.

— Но Рафаэль…

— Что Рафаэль? Ты видел, как он упал? – Фолькантер даже не смог сказать «умер». Он начал елозить копытом по шее. Отяжелевшее от пота жабо стало мешать. – Не-е-ет. Они нас заставят отплатить. Закроют в пустой комнате, свяжут тебя и повесят над тобой чан с водой, чтобы тебе капли падали на темя. Вот тогда ты взвоешь. Неделю таких процедур, и любой сойдет с ума. Видел таких своими глазами.

Фолькантер тряхнул головой.
Я опять начал трястись.

— Ладно, возьмем себя в копыта. – он достал какие-то бумажки из-за пазухи. – Вот паспорта. Тебе повезло, твой первый. Держи.
— О-о-откуда? – вот уж действительно Фолькантер был готов ко всему.

— От верблюда. Поедем на повозках, путешествующих между департаментами. Так никто не спросит, кто ты и что. Наверное, самое правильное решение. Выйдем в глуши на юге. Затем… — он достал еще одну кучу паспортов, спрятанную в кулек. – Отправимся в путешествие. Мы – иностранцы, заблудились. В конце концов Блаженная Империя еще не все куски, где живут пони, успела отхватить. Шанс раствориться есть.

У него лихорадило глаза, но я не мог не восхититься его жаждой жить. Другой бы раскис и опустил копыта, а он всё еще плывет, всё еще надеется. Прямо как лягушка, тонущая в сметане.

— А как отсюда сбежать?

— Так же, как и прибыли. Ты верно бежал, просто нужно пройтись в обход. По этому ломаному лабиринту. В общем, за мной беги.

И мы ринулись по анфиладе комнат, как дети, ищущие укромное местечко во время пряток. Один единственный вслух отчитывает число секунд, а другие, шебуршась и хихикая, бегут прятаться прочь. Только нам было не до смеха, и у искателя был пистолет.

Мы пробежали восемь комнат, пересекли коридор в нескольких местах пока не вышли к последнему пролету. Оставалось всего ничего. Я уже начал забываться и задумываться над судьбой остальных. Но Фолькантер отнекивался или не отвечал.

 - Где Морти? – вскричал я ему на бегу. Но он не слышал.

На ближайшем перекрестке коридоров он резко взял влево и провалился сквозь резные двери – там был выход из замка. Я не успел среагировать и потому пробежал чуть вперед пока не сообразил, что бегу не туда. Остановившись перед очередными дверями в другую часть коридора, я хотел было отдышаться, но передо мной тут же открылись двери, и впереди оказалась стража. И уже не с ритуальными копьями, а с самыми настоящими мушкетами. Они крикнули мое имя, а я хотел было развернуться и побежать назад. Молодой офицер дал команду.

Выстрел.

В глазах задвоилось, костюм разорвало в клочья, а в груди зашипело жжение.

Я упал.

---

[1] Старый Терзит! (староэквестрийский). – прим. редактора.

[2] В поступи истинная сказалась богиня (древнеэквестрийский). Вергилий, "Энеида", I, 405 – прим. редактора.

[3] Confutatis maledictis,

Flammis acribus addictis,

Voca me cum benedictis.

Посрамив нечестивых,

Пламени предав их адскому,

Призови меня с благословенными.

Слова из последней композиции знаменитого виртуоза. – прим. редактора.

Дни Маккавейские

Черный от копоти потолок. В мелкое оконце под ним завывает бродячий ветер. Завывает о своем просторе. Будто издевается над нашей несвободой… Но теперь мне кажется, что он всего лишь грустно улыбался нестройной песне наших тогдашних мыслей.

Так продолжалось долгое-долгое время. Холод и снег опаляли лицо. Даже слой шерсти не спасет от таких морозов.

Холод и вой. Мерцание свечи. Белый свет откуда-то снаружи. Писк грызунов, иногда раздававшийся чуть ли не у самого уха.

Постепенно в эту гармонию образов и звуков добавился мерный звон цепей.

Я перевел взгляд с потолка. Где-то в углу большой комнаты действительно висели цепи. Грязные. На них запросто можно было подвесить заключенного к потолку. Кровь приливает к голове. Напряжение разливается по всему телу. Но…не самая жестокая участь.

Я впервые мотнул головой. Шея захрустела. На мое лицо упали снежинки. Медленно-медленно, будто раскутываясь от больного сна, я начал вставать. Меня всего запорошило снегом. Прежней одежды не было. Роба. Это я воспринял как должное. Встряхнувшись всем телом, я вдруг испытал сильный толчок и рухнул наземь: я сам был на цепи.

Мгновенно в голове разыгралась самая настоящая паника.

Цепи!

Никогда еще потомственного дворянина не сажали на цепь!

Значит наказание лишило меня шпаги и дворянства. Смешливый лязг оружия за окном сделал еще больнее. Видимо охрана.

Я еще долго просидел с черными мыслями и затекающими копытами.

О чем я думал тогда? Мало что помню. Смутно, будто через ткань палатки, горели искорки затухавшего пламени прежних дерзновений, чаяний, идей. Будто кто-то наступил в костер или залил его водой.

Когда луч в очередной раз разрезал стальную дряхлую дверь, за ней послышался шум. Кто-то тащил ящик с инструментами по земле? Или черные латы палачей ожили и начали мертвенное движение ко мне? И только кряхтящая петлями дверь встала между мной и неизвестностью.

Звон ключей.

Я вздохнул.

В камеру прорвался запах факелов. Терпкий. Пахучий. После холодного прикосновения зимы он казался южной кобылкой, обнявшей меня всем телом – такой живой, солнечный и прекрасный.

Вслед за ним ко мне ввалился хозяин шума, заставившего меня страдать. Мощные мышцы, грузная походка, шипастые глаза.

Он заговорил со мной, этот Полифем тюрьмы. Он сардонически улыбался, и насмехался над моей участью.  Он завел со мной беседу, и она веселила моего мучителя. Он ловко дозировал градус нашей перебранки, переводя темы с одной на другую. После получаса разговоров я выдохся. За это время он очистил мою камеру, сменил постель, а я успел впервые попробовать еду, которая стоила на порядок меньше тысячи золотых.

Дни сменялись неделями, пухлые перины облаков приобщались к дряблости перистых дней, и тонкая полоса света всё чаще пропадала за морозными скалами. По крайней мере что-то должно было препятствовать свету, а климат давал понять, что я где-то в горах.

Тем не менее, в какой-то день, не знаю, какой день недели это был и даже месяца здесь было невозможно предположить, я как обычно получил кусок хлеба и жидкую баланду, цвета замызганного снега. И тут механически кинув батон к себе в рот, я услышал стук и почувствовал дикую боль: вместо мягкой ткани зуб встретил неприступную преграду. Я чуть не взвыл, но смог заставить себя замолчать и тихо-тихо заскулил. Я раскрошил хлеб – это была отмычка. Довольно большая. Грубый металл и грубая обработка. Заслышав шаги, я положил отмычку вглубь овса, на котором лежал.

А тюремщик ко мне зачастил. Сначала я воспринимал его, как мучителя. Потом как назойливого собеседника. И в конце концов я смирился с его присутствием. Зато было с кем переброситься парой фраз.

И чувствовать моральное превосходство. Единственное, что доставляло мне удовлетворение.

Нет, даже не так.

Именно мое поражение и сделало это превосходство столь значимым, столь великим. Я чувствовал себя на вершине, с которой свободно осуждал всякие противные мне суждение, действие и образ.

Я упивался им.

Но тюремщик, как сода, умело разъедал её. Его сардонический смех всё чаще мешал мне чувствовать себя на вершине. Жалеть свои копыта, закованные в металл. Страдать за свободу, разжевывая кукурузную кашу.

Как-то раз тюремщик, войдя ко мне присел у двери и внезапно разоткровенничался:

«Знаете, Лоре, а ведь я был таким же дураком, как и вы! Я вбирал в себя тонны мусора, той грязи, которую в "прогрессивном" обществе называют новостью или того хуже – правдой! И эта грязь проникла в самое сердце. Я тоже был революционером. Даже носил красный бант, ярко алый, чтобы злить окружающих меня пэров, этих засидевшихся старичков. Я гарцевал перед ними на площади Двух Сестер и даже перед замком Принцессы, показывая своё отношение к их греховным порядкам. Однако….

Однажды мы ввязались в конфликт у бизонов и наши экспедиционные корпуса просто пропали в прериях этой страны. И что же я услышал от своих учителей, науськивавших меня? Что мои солдаты — это преступники, потому что они – солдаты Селестии! Зебры, жестоко воевавшие там годы и годы, не удостоились и четверти злобных слов, которыми называли наши корпуса! Быть связанным с Селестией было достаточно для ненависти к тем, кого эти вожди революции не видели в лицо.

Тогда я стал умеренным и начал думать, что иные пони более сдержанны и мудры в своих оценках. Я поддерживал их на всех Генеральных Штатах, которые я застал! И что же? Они победили, заняли главные министерства и коллежи и…принялись набивать карманы еще ожесточеннее тех, кого они обвиняли в хищениях! Это была прививка не только моя, но и всего нашего поколения.

Только тогда я увидел со стороны всех тех, кому я присягнул, на кого поставил...тех, кто, обличая, говорил, что научит меня добру... В тот же вечер я с жаром выступил прямо перед Селестией, кланялся ей в ноги (тюремщик сиял, а я поморщился) и выпалил, что готов переломить шпагу и всю жизнь служить тюремщиком, лишь бы искупить этот лицемерный грех всезнайства.

Получалось, что я был пристрастным судьей. Судил то, чего не понимаю. Более того, себя-то я ставил на пьедестал, априори полагая себя чище и мудрее. Я считал себя несравнимым. Я никогда не думал, что на нас кто-то может поднять копыто. Я думал, что только мы имеем право вершить суд.

Знаете, почему вы искренне недовольны? Почему вы так ненавидите тех, кто просто живет и радуется? Вы уже обнаглели от безумия гордыни. Бревна в своем глазу не замечаете. Вы забыли, что для того, чтобы что-то изменить, нужно искренне полюбить то, что есть! Никому нельзя помочь без любви. А если вы так яростно отрицаете всё, что есть, и всё, что было до вас, то как и кому вы поможете? Только разрушите!

Вы говорите, что всё ужасно и можно лучше – с чего вы взяли, что всё ужасно? С чего вы взяли, что должно быть лучше? С чего вы взяли, что вы знаете, что лучше? Как вы сделаете лучше? Вы, которые ничем не управляли!» — я скривился в ухмылке, а тюремщик ощерился:

«А вас, месье Лоре, это касается вдвойне: вы-то управляли, да что изменили к лучшему? И не о вас ли я слышал присказку: «асессор два процента»? Так кого вы обманываете, премьер-министр? Бывший». — хлестанул он меня последним словом.

«Вы отщепенец и предатель, собака, укусившая копыто, которое вас кормило, нравилось вам это или нет. Жизнь не выбирают. Тело не выбирают. Эпоху не выбирают. Родину не выбирают. Правителя не выбирают…» — я уже устал закатывать глаза, но тюремщик продолжил:

«…Родителей, месье слепец, тоже не выбирают. Так что теперь у вас больше ничего нет. Вы сами всё это отвергли, придумав себе иной удел. И зачем только вас спас ваш новенький костюм со смещенным центром! Если бы не та стальная бляшка, вы бы истекли кровью на месте! Ну, сидите теперь в одиночестве, рассказывая таким же лицемерам как вы, какие вы герои!»

Я хотел было ударить его копытом, но цепь предательски натянулась, и я смехотворно завис над тюремщиком.

— Вы и есть тот самый аристократ! Тот самый! — задыхаясь выпалил я эту чушь, не находя слов от возмущения. Он ухмыльнулся, смерил меня взглядом и ушел.

После этого наши дни шли дальше тем же путем, и к тем словам мой мучитель больше не возвращался.

Но вот однажды никто не пришел. И завтра никто не пришел. И послезавтра тоже никто не пришел. Я тогда закричал, звал и стучал в стену. Но ответом была тишина.

И я остался один.

Почувствовал голод. И страх.

Как это было неожиданно: остаться без всего, когда тебе казалось, что ты и так всего лишен! Нет, вы вдумайтесь. Оказывается, что-то да было!

Как в знаменитой притче об Ахилле и черепахе. Казалось бы, он вот-вот догонит её в своем забеге, но каждый раз, приближаясь, он оказывается пусть на щепотку, на миллиметр, на один нерасщепленный атом от нее дальше, и потому он никогда не догонит её.

Оставленный без еды и питья, я начал изнывать. Эти гнетущие мысли гнали меня, как собаки гонят волков, и тут уж, хочешь не хочешь, а надо бежать за флажки. И я, согнулся в три погибели чтобы думать о всем том, о чем до этого мой ум не беспокоился.

Ум на то и пригоден, что он сопрягает и расчленяет на части данное в опыте и в себе самом. Он мгновенно видит и сопоставляет, созидая себе пищу из самого простого, превращая его в сложное.

Нередко это приводит его к заблуждениям – идолам пещеры, рынка и толпы. Так выражался один мыслитель, называя воспринятые воспитанием заблуждения пещерой, наши неточные термины рынком, а толпой – веру в авторитетов, которые разворачивают перед любопытствующей публикой свои представления.

Quid est veritas?[1] – так, кажется, говорил один управитель другому, но более славному, чем всякий на земле. Копьем истины он пробивает самые звонкие латы, самые крепкие ребра. Ему и самому прободили так грудь, но оттуда полилась кровь и вода. Так и на меня обрушились воды моей напасти.

Я начал прислушиваться. Долго-долго доносился до меня сухой свист вьюги, теребили вихор дуновения ветров. Не было лязга оружия. Как будто бы охрану сняли с поста, или им пришлось срочно уходить в другое место. Не было пищания крыс, к которому я привык.

Позже я подозревал, что и это было в планах Селестии. Что меня в каком-то роде помиловали. Не только сохранив жизнь, но и нацепив на меня облегченные цепи. Не такие как у других. Едва ли бы я мог сбежать, будь эти цепи хоть немного потяжелее и туже. Я взял припрятанную отмычку и легко снял с себя эту ношу.

Но, может быть, всё было гораздо проще: гряда гор на севере была столь сурова и равнодушна, что даже бывалый путешественник не перейдет их без помощи божественных сил – едва ли кто-нибудь из них Сюаньцзан! И зачем тогда тратиться на тяжелые цепи? Дорогую охрану? Достаточно пары отрядов. И их, кажется, сняли с поста и увели. Но почему?

Уж не знаю как, но выход из этого заповедника смерти нашел меня сам. На нижних ярусах этого врезавшегося в гору острога была железная клеть, куда стекали отходы. Канализация. Я полез туда, коль скоро ворота были закрыты. И через некоторое время я услышал какой-то сильный гул позади меня. Шум был настолько ошеломительный, что у меня, кажется, шерсть встала дымом. Лавина! И вся моя внутренность яростно потребовала: ползи! Ползи вперед! И не оборачивайся!

Шершавая каменная кладка теребила, а то и рвала шерсть, давила на тело, безмолвно и будто насмешливо похлопывала по хохолку. Иногда её ладони ужасающе опирались на мою голову, одно мгновение – и они прижмут её к полу со всей яростью. Тогда я молил – только бы она не сужалась, только бы оставалась прежней!

Довольно долго я полз. С носа градом капал пот, а у меня во рту была известь. Пахло теми самыми водами и землей. Иногда проход походил на сифон, и мне становилось дурно. Периодически дорога разветвлялась, и я полз наугад. Мне кажется, я провел там времени столько, что облазил каждый закоулок этого места. В конце я оставался совсем без одежды, потому что все, что у меня оставалось, это тряпки, изодранные в пяти или шести местах.

Наконец, я выпал из прохода в огромную яму, пещеру, где когда-то был длинный и широкий проем для хода сточных вод. Явно заброшенный, хотя вода стекала в него из разных труб. Мне повезло вылезти из той, которой, видимо, перестали пользоваться. Но везение было временным: я плюхнулся точно в эти стоки. Тряпки помогли мне оттереться от этой дряни, и оставалось только надеяться, что организм не отравится этой водой.

Сдерживая тошноту, я поплелся к выходу.

Свет. Свет!

Он придал сил. Вот какова надежда! Я побежал навстречу. Это сейчас я думаю, что стоило бы поостеречься, а тогда я был рад любой встрече с живой душой. Но ничего страшного не оказалось: всего лишь вещи, бочка и фонарь. И всё это посреди осколков стекла, в котором отображались мириады маленьких версий меня самого.

Здесь кто-то был.

Видимо не я один решил сбежать отсюда подобным образом. А может быть это место облюбовали браконьеры или просто кто-то укрылся от непогоды и лавины?

И всё же я подобрал ношеное платье, засаленные манжеты и даже порванное жабо. В карманах я обнаружил остатки засохшей прошлогодней сирени. А из бочки, покуда я всё это доставал, вывалился головной убрус с перьями, рухнула рваная кукла и покатился чей-то железный крест, проржавевший до такого свойства, что его акциденция в виде надписи улетучилась вместе с датой его вручения. Вот сколько там было барахла. Я не мог без него: я чувствовал себя разумным существом только когда был одет. Надо же поддерживать эквестрический уровень. Я присмотрелся в небольшое зеркальце, лежавшее неподалеку.

И тут…

…Крик.

Еще один.

И еще.

Кто-то в глубине тоннелей издавал прогорклые звуки.

Что-то завывало от обжигающей его тоски. Какая-то горестная печаль вперемешку с яростным ужасом.

Но страшнее всего было осознать…

…что это чья-то речь, а не животный рёв.

«Нашли!»

Я почувствовал пот за ушами. У меня ничего нет: ни кольца на пальце, скрывающего своего владельца, ни грозного меча, светящегося при приближении зла. Только ничтожество, поражение и жажда жизни.

«Нашли!»

Я побежал в другую сторону, рыща по закоулкам этих забытых небом терм.

«Нашли!!»

Я скрылся, когда носитель голоса взобрался на кладку, где расположил свое наследство. Он сразу заметил, что я разворошил его гардероб.

Я не стал ждать своей участи и побежал дальше. Под копытами истерили разбитые стекла, в которых отражался мой преследователь.

А дальше…тьма.

Бесконечная.

Непроглядная.

Равнодушная.

Пройдет немало времени, как я выберусь на поверхность из темных коридоров того места. Я сам пропахну потом, канализацией и страхом, как то неизведанное чудище, учуявшее меня. Я уверен, оно именно учуяло мое присутствие.

А что значит присутствовать? Вступать в диалог. Насекомое, скажем так, не присутствует, а существует. Оно нас не замечает. А вот животные посложнее вполне способны нас замечать и даже в чем-то понять нас. Собака ластится к пони, грустит вместе с ним, пытается его подбодрить. Оно понимает нас. Сочувствует нам, потому что может чувствовать то же, что и мы. Способно нас заметить, понять и прочувствовать.

И, кажется, тот монстр не простил мне именно этого. Не вторжения, нет. А именно того самого со-чувствия, которое обнажает зудящий нерв. Тронь его – и взорвешься. Искорчишься от боли. Может, этот монстр был когда-то разумным пони и в любом другом пони он видел только то, чем был когда-то. И это понимание для него было горше всяких невзгод, насылаемых на нас природой.

Сейчас, конечно, можно пофилософствовать. Но тогда я бежал, скакал и цокал так, как маленькое насекомое, вдруг осознавшее приближающуюся участь в самые мгновения своей кончины. За ним пришло что-то огромное и необъятное, чего оно не в состоянии даже высказать собственным языком, и вот, эта загадка, этот безъязыкий сфинкс играючи прихлопывает его.

Время и есть этот сфинкс. Ведь оно заставляет нас желать, действовать и побеждать.

Бездумно танец мотылька оборвала моя… Забудем!

---

[1] Что есть истина? (лат. диалект) – прим. редактора.

Эпилог

И вот, я в пещере. Темная фиолетовая дымка, переливающаяся всеми оттенками лилового в свете факела, стала мне родимой купелью дум. Укутавшись в нее, как в старое одеяло с дырами и заплатками, я соображал путь своей собственной жизни.

Впрочем, сначала было иначе. В морозную бурю, которая, видимо, и заставила то существо вернуться назад, а меня продираться сквозь буран, я добрался до синих стен пещеры, чтобы слечь навзничь и, кряхтя и стуча зубами, кашлять с ознобом и усталостью. Как я вообще обнаружил это место? Как дошел живым? Сколько дней я провел в болезни, истончавшей мое тело?

Сколько ни укутывался я рваной пародией на пальто или камзол, мне всё было холодно.

Но разум выстоял.

И тогда снова комары сожалений начали испытывать мой разум. Хоть я и оказался на свободе, но явственно осознавал, что теперь я везде изгой. Преследуемый. Обреченный на одиночество.

Мои мысли всё возвращались к злополучному дню, когда я решился сыграть в титана. Ходя на ощупь по всей пещере, я распевал скорбный плач. Не расцвел и отцвел в утре пасмурных дней!

Так резко переломить ход своей жизни! Хор скорбных дум в голове, казалось, разлетался по всем уголкам пещеры, в каждом из них находя свой собственный уголок, свитый ветками вопросов и ответов.

Моя меннипея не должна была так заканчиваться!

Это было несправедливо. Некрасиво. Глупо. Смешно! Я думал, что можно ухватить за бороду удачу, только у этой спесивой женщины не растет борода. Нитка Ариадны завела меня не в ту степь, а степи предназначены для хитрых и молчаливых кочевников, которым я не являлся ни в коей, Луна её, мере.

Мысль колола прямо в затылок, болью напоминая о себе снова и снова. Ведь всё в мире полно степенности, смысла и красоты! Ведь так? Мне казалось, что я всегда в это верил.

Всегда, даже когда читал эти ужасно пошлые строки Маха, Авенариуса и, внезапно, любимца порывистых дум, осмыслять которые надо быстро, так быстро, как погружаться в ледяную ванну – зашли и вышли! –, я уповал на победу добра, веры и справедливости. Но авторы этих строк кривили рты, и я, судя по всему, начал кривиться вслед за ними.

Такие улыбки, улыбки якобы знающих, повидавших многое, портят в личности всё. Разве не такой же улыбкой обладали господа фарисеи, когда смеялись над праведностью и чудесами тех, кого они не понимали и не хотели понять?

Хотя что есть добро и зло? Кажется, от этого и стоит отталкиваться. Была ли Селестия злом, как я воображал? Или я ненавидел Её за сам ход вещей, который Она олицетворяла? Такая далекая, окутанная ореолом скандала, мрака черных министерских сюртуков и бесконечности правления.

В этом есть что-то иррациональное – ненавидеть тех, кто не знает о тебе и не может знать. Кто при этом и сделать тебе ничего не может. Другое дело, что правитель влияет сразу на всех и этим дотягивается как бы до каждого.

Но что он, в сущности, может?

Когда я стал коллежским экзаменатором, я в первые заметил то, чего как бы не было в моей картине мира. Точнее, я всегда это видел, но память вовремя покидала меня, как нашкодивший ребенок при приближении родителей подчищает следы своего преступления.

Селестия была окружена знатью, бесконечным количеством влиятельных голов. Где-то невдалеке в их когорту вливались ученые и волшебники, черпавшие могущество из древних книг, где-то Её Величество поджидали герои, крепкие мышцей и волей, способные побеждать даже тех, кто ставил всю Эквестрию на колени. У каждого из них были потребности, взгляды и представления о должном – сперва о должном отношении к ним, а затем и о том, как всё должно быть устроено.

Можно надеяться, что твоя сила пересилит всех остальных. Но мы знаем, что даже в сообществе друзей найдется, о чем поспорить Сократу и Алкивиаду, а эта парочка была ближе друг к другу, чем многие молодожены, что уж говорить о других!

И если среди своих бывают большие споры, то уж в разноголосице желаний и амбиций выстоять крайне непросто. В конечном счете остаются только воля и обстоятельства. И винить кого-либо за то, что он не сильнее обстоятельств я уже не могу.

Не потому ли и мы проиграли, потому что себя считали богами, неподвластными этому закону? Мне кажется теперь, что подобное самомнение больше всего мешает что-либо поменять. Напоминает историю, когда Алкивиад, видя поражение Афин от Спарты, принялся воевать с Сиракузами! Он хотел поднять боевой дух одной маленькой победой, только его авантюра стоила всего флота. Самомнение, помноженное на желание причинить кустарную добродетель, способно на страшные вещи!

Едва ли кто-нибудь виноват в этом самомнении больше, чем я сам. Когда я грезил о том, как напишу книгу воспоминаний, мне всё думалось, будто она будет исключительно победной. Если не все, то многие юноши именно так и думают. Но перефразирую классика: победа достигается одинаково, а поражение наступает по-разному.

Моё поражение было не только в том, что я захотел большего. Оно было в том, что я не уважал настоящего. Я не принимал его, не брал во внимание. Воспринимал как должное.

Порядок, держащийся на столь ненавистной глупому уму «неизменности», выточен миллионами копыт, каждый день напрягающих жилы, чтобы другие жили спокойно. В этом участвуют все, но без организующей силы, которая и выстраивает в конечном счете весь мир, всё сыпется.

Я помню, у яков на наших глазах свершилась гражданская война. Две фракции чего-то не поделили, и вместо языков заговорили пушки. Надо ли говорить, что прошло тридцать лет, а они всё восстанавливаются из-за одного года войны? Надо ли говорить, что тысячи яков, не желавших, в общем-то, себе зла, прошли огонь и воду, разделились. Кому-то пришлось покинуть родную землю, кому-то смириться со своим новым положением. И в таком случае каждый раз смена образа государства становится трагедией, где по стечению обстоятельств той или иной части народа не находится места. И кому нужно так глупо терять живые души? Страдает всё общество.

А если взять во внимание и то, что мы находимся и средь других народов… Любое промедление, отставание – подобно смерти. Зебры, так долго воевавшие между собой и рассыпавшиеся на столь мелкие королевства, что даже вождь, управлявший не более чем деревней в сорок пять душ, и тот считался королем, вышли из этого только нашими подневольными. За все эти годы, не умея вкладывать и ежедневно творить, и поддерживать, они не могли достичь того, что в Эквестрии казалось таким легким и само собой разумеющимся.

Эта легкость была от предсказуемости, спокойствия и мира. А эти вещи кажутся столь мешающими кустарным добродетелям взрослых детей!

Как я себя ни убеждал, как ни требовал от себя, но только со временем я принял и все больше стал убеждаться, что мирской идеал свободы не играет никакого значения. Бывали государства прекрасные без демократии и ужасные с демократией. Не в этом дело.

Сила характеров, чистота сердца, вечная требовательность к себе – вот, что рождает сильный народ. Народ же слабый и лукавый ищет как бы ему улизнуть от долга, от обязанностей, от верности своему месту, заменив их бесконечным набором прав, которые распространяются уже и на всякие небылицы – лишь бы постоянным повторением мантр загасить внутренний огонь, яростно шепчущий: живи! Выполняй свой долг! К себе и только к себе примеряй мерку самой высшей пробы! И тогда ты не узнаешь ни себя, ни мира…

Я, кажется, любовался собой больше всех остальных. Любовался настолько, что Нарцисс нашел бы меня прекраснее него. Пока мою шикарно обставленную комнату обворовывали и выносили всё, что не прибито к полу, я самозабвенно глядел в зеркало, даже не удосуживаясь посмотреть, что делается позади!

Теперь же я вспоминаю д’Акруа: и повидав многие страны нам родина милей.

И действительно, теперь мне намного милее та единственная небесная родина, к которой мы всецело принадлежим, но сердечно привязаны к земной. И я не про Эквестрию, конечно, а про то, о чем говорят: собака возвращается на свою блевотину! И этот земной источник выдает себя с головой в наших мыслях.

Прошедшего житья подлейшие черты… Если только можно было бы изменить их!

Но мысли как юла – вертятся всегда вокруг одного и того же. Можно только переместить юлу, но не отменить её вращения. Последним и занимается религия, в которой, увы, я не преуспел.

Как бы мне ни хотелось, но время, этот колокол бытия, набат раскаяния, и мою темну плоть светить заставил, хотя я сопротивлялся всеми силами.

Да….Заканчивая этот рассказ, я чувствую, как от моего бахвальства в начале не осталось и следа.. Только горечь и вечное сожаление. Да лучше бы эта конституция насквозь прожгла мне рот углем! Так показала бы мою суть. Впрочем, есть вещи еще хуже, чем flétrissure[1], ведь каленым железом можно изуродовать и собственную совесть, а это – намного страшнее.

Недаром уже позже я слышал, как меня иронически записали в «президенты» несостоявшейся республики. По копытам ходили романы какого-то неназванного балагура про меня, Фолькантера, Рафаэля и всю эту нашу затею. Вы думаете, он описал это правдиво? Я слышал многие фыркали, плевались и злостно ругались на этого балагура, мол, обманщик и прислуга властей.

Но в том и дело, что я-то воспринял его иронию вполне серьезно. Не зная ни нас, ни самого дела, он описал его как нельзя точно. Потому что нас, жалких кукол собственной мечты, мечты и грёз о собственной непогрешимости, было легко расколоть. Расколоть тем, кто этим не страдает. Наша идея, по крайней мере в том виде, в каком она жила и дышала в наших головах, была – чистая болезнь.

Надо же: взявшись судить тех, кого я не понимал, я постарел быстрее положенного! Ну почему же наша гордыня вечно всё доводит до безумия, до какого-то крайнего предела? А теперь у меня выросла такая нечищенная борода, что входа в хорошее общество мне теперь нет. Как говорилось в знаменитом письме: Pourqoui clergé est en dehors de la société? il est encore barbu![2]

Неужели теперь я как тот жестокосердный, что отказался тащить тот крест, и теперь должен вечно жить и вечно скрываться ото всех в слепых толпах рыночных бельм? И не лучше ли взвалить на себя эти две перекладины? В конце концов они не чужие, а часть нашей собственной плоти.

И кто напишет мне, захудалому скитальцу, сюда, в эту пещеру, где даже не горят сердитые огни, распространяющие обманчивые тени? Едва ли какой апостол любезно написал бы мне «χαιρε!»[3]: и харей своей не вышел, и песни своего сердца заглушил набатом суетных слов. И толку теперь, что я следил за блеском своих hair[4] и думал о красе копыт!

Всё! Теперь я замолкаю! Замолкаю…

---

[1] Клеймение (староэквестр.) – прим. редактора.

[2] «Почему жрецы невхожи в общество? Они бородаты!» (староэквестр.). Автор цитирует письмо известного стихотворца того времени, Александра Пушкина. – прим. редактора.

[3] Радоваться! (древнеэквестрийск.). Этой фразой начинали свои письма и речи в древности, используя их как приветствие. – прим. редактора.

[4] Волосы (англ. диалект) – прим. редактора.