Дожди Ванхувера
9. Паника
Словно незваный, непрошеный гость, ветер проникал внутрь, когда открывалась дверь, увлажняя пол, а затем снова затихал, когда дверь закрывалась. Серый солнечный свет — цвет оптимистической депрессии — проникал в окна, холодный и невеселый. Вошедший грифон улучил момент, чтобы слегка отряхнуться у двери, а затем молча направился к барной стойке, где уселся с привычной кошачьей грацией.
С почти неестественным спокойствием Нат позволил своей подопечной прижаться к нему. Она дрожала, задыхалась и находилась в довольно тяжелом состоянии. Ее подбитый глаз был открыт почти наполовину, и оба глаза слезились. Нат беспокоился, что она может вытереть об него нос — так поступают земные пони, и он не будет испытывать к ней зла, если это случится, но он будет раздражен, о да. Это было само собой разумеющимся.
— Мне показалось, что мир вот-вот рухнет, — прошептала она, вздрогнув. Потянувшись, она тисками вцепилась в переднюю ногу Ната. — Они дрались и кричали, и мне казалось, что что-то сжимает мое сердце. И было ощущение, что мир вот-вот рухнет.
Он был слишком неподвижен, чтобы двигаться или реагировать.
— Внезапно я почувствовала, что больше не могу дышать, и, как ни старалась, не могла втянуть в себя воздух. Это было страшно, Нат… очень страшно. Все до сих пор кажется тесным.
Прежде чем он успел ответить, сзади неожиданно раздался голос Рэд Мэйпл:
— У тебя был приступ паники. Не волнуйся, все в порядке.
Быстрым пинком она отправила стул на пол, и когда он остановился рядом со стулом Татер Блоссом, она сдвинула его еще на несколько сантиметров, пока оба стула не соприкоснулись. Она села, и прежде чем Татер Блоссом успела запротестовать, пегаска сняла земную пони с Ната. После минутного нежелания Татер Блоссом растаяла в объятиях Рэд Мэйпл, закрыла глаза и затихла.
— Блэки сейчас в своей комнате, остывает. Она возбуждена и расстроена.
Сжав зубы до боли в челюсти, Нат отвернулся. Хотя часть его души испытывала облегчение, зная, что с Блэк Мэйпл все в порядке после пережитых ею потрясений, он хотел бы, чтобы Рэд Мэйпл избавила его от ненужных подробностей. Он слышал, как она тихонько укачивает Татер Блоссом, а в воздухе раздавались звуки, похожие на кудахтанье, что навело его на мысль о цыплятах.
— Вы дрались…
— Милая, это то, что мы делаем. Мы — пегасы. Мы с дочкой ссоримся. Но сколько бы мы ни ссорились, мы все равно очень любим друг друга.
— Было ощущение, что мир вот-вот рухнет.
— Это паническая атака. У Расти Дасти они случаются каждый раз, когда он видит глубокую открытую воду. Это очень плохо. Даже изнурительно. Он даже не может летать и борется за дыхание. — Рэд Мэйпл погладила крылом шею Татер Блоссом и, повернувшись к Нату, сказала: — Я отослала Блэки, чтобы успокоить Татер. Если бы я знала, что она поднимется наверх и сделает то, что сделала, я бы поставила ее в угол.
— Спасибо, что присмотрели за мисс Блоссом, — ответил Нат.
— А можно я заберу ее к себе домой? — спросила Рэд Мэйпл самым искренним тоном, какой только можно себе представить.
Он понимал, что она делает, или, по крайней мере, подозревал, что понимает:
— Боюсь, что она мне очень понравилась.
— Конечно, ты можешь поделиться. Не нужно быть эгоистом.
— Я отправился на ферму, кишащую троллями, чтобы найти ее. Сам вытащил ее прямо из корзины с овощами.
— Это делает ее особенной, — сказал Рэд Мэйпл, — может быть, даже единственной в своем роде, но я все равно думаю, что ты можешь поделиться.
Немного ненавидя себя, Нат высказал все, что у него на душе, и спросил:
— С Блэк Мэйпл все в порядке? Сможет ли наша дружба, какой бы она ни была, пережить это?
С печальными глазами Рэд Мэйпл притянула Татер Блоссом чуть ближе, заключив ее в похожие на крепость объятия, и прижала уши. В абсолютной тишине добрая материнская кобыла ритмично, медленно и методично поглаживала шею расстроенной кобылки, и Нат гадал, ответит ли она вообще.
— Ты говоришь, что кажется, будто наступил конец света… А Расти Дасти говорит, что его раздавило небо. — Рэд Мэйпл обхватила голову Татер Блоссом обеими крыльями, а ее взгляд задержался на лестнице, ведущей наверх. — Мы, пегасы, иногда бываем немного не в ладу со своими крыльями. Об этом много шутят, но у нас действительно есть своя иерархия. Мы с дочерью открыты в своих спорах и просто говорим все, что нас беспокоит. Мы доверяем друг другу, и какими бы плохими ни казались наши ссоры окружающим, впоследствии мы все равно остаемся друзьями.
Наступила пауза, она вздохнула, а затем сказала Нату:
— Если хочешь знать, что я думаю, то я думаю, что моя дочь показала свою задницу и устроила с тобой скандал, как и со мной, чтобы проверить границы. Так мы работаем. Это то, что мы делаем. Возможно, тебе сейчас не хочется это слышать, но если ты дашь ей шанс и останешься другом, или кем вы там еще являетесь, это обязательно повторится. Это проверка на доверие. Я не жду, что ты поймешь это, но таков наш путь.
Рэд Мэйпл, безусловно, была права: Нат сейчас меньше всего хотел это слышать. Хотя он не принимал поспешных решений, он все же задумался, хочет ли он иметь дело с этим в будущем. Хуже того, в этом был смысл, а он этого терпеть не мог. Это были страстные пони, темпераментные, и у них явно был свой путь. Рациональность и разум были отброшены ради безрассудных проявлений темперамента.
— Я могу ошибаться. Всегда есть шанс, что я ошибаюсь. Она сказала мне, что ее возбуждает мысль о том, что ты наконец-то выйдешь из себя. Я знаю, она хотела, чтобы ты вышел из себя. Запихивание в мешок было для нее новым и необычным опытом, и я не сомневаюсь, что ей это понравилось, потому что она такая странная. Получила это от отца. Когда я вернусь домой, я, пожалуй, засуну его в мешок, чтобы посмотреть, что он будет делать.
— Когда я поссорилась с мамой, меня стали сторониться.
— Ну, это невежество в действии.
Нат прикусил язык. В буквальном смысле. Он уже собирался высказать свой протест, но решил довериться доброте Рэд Мэйпл. В данный момент пегаска-мать прекрасно справлялась с задачей успокоить Татер Блоссом, гораздо лучше, чем это мог бы сделать он. Сейчас было не время для жарких споров. Ему было интересно, что еще можно сказать.
— У меня достаточно толстая кожа, чтобы пережить ошибку. Из того, что ты рассказала мне внизу, следует, что твоя мать не могла смириться с потерей контроля. Ты выставила ее в дурацком свете перед всеми пони, а для контролирующих, манипулирующих типов это худшая вещь на свете. На самом деле я не знаю, потому что я не такая. Твоей матери пришлось избить тебя и заклеймить как порочную, чтобы сохранить лицо… и я не могу смириться с мыслью, что мать может так поступить. Если бы мне пришлось выбирать между моей дочерью и тем, чтобы быть правой, я бы всегда выбирала Блэки. Она мне очень дорога. С ней весело спорить.
Татер Блоссом немного поёрзала, стул под ней заскрипел, а потом она улеглась на Рэд Мэйпл. Несколько ошеломленный всем произошедшим, Нат боялся, что никогда не сможет понять пегасов, и переживал, что его недостатки делают его трайбалистом. Непонимание заставляло его чувствовать себя неудачником как биолог, ведь от него ожидали знаний. По крайней мере, так казалось.
— Ссоры не должны быть веселыми, — сказала Татер Блоссом Рэд Мэйпл. — По-моему, вообще не стоит ссориться. Раздор — это зло.
— Но мы должны ссориться, — ответила Рэд Мэйпл. — Это полезно. Как еще мы можем разрядить обстановку? Выпустить пар? Если мы с дочерью не поспорим, то прибегнем к подлому пассивно-агрессивному подрезанию крыльев, а это просто невежливо, потому что у нее это получается лучше, чем у меня. Затем, совершенно неожиданно для себя, она добавила: — Боже, как мило, что она добавляет “а” к случайным глаголам. Это как посыпать еду перцем. Я обожаю это. Нат, пожалуйста, позволь мне забрать ее домой.
— Миссис Мейпл? — Нат обратил на пегаса всю силу своего недоверчивого взгляда.
— О, не удивляйся, Нат. В юности у меня был период, когда я твердо решила нарушить семейные традиции. Я собиралась стать школьной учительницей, а не трактирщицей. А потом я еще немного подросла и подумала, что, может быть, у меня будет трактир, и я стану учительницей для жеребят, которые там останавливаются. Потом я еще немного повзрослела и поняла, как глупо это звучит. Наконец я одумалась. Правда, я не знаю точно, из-за чего появилась моя кьютимарка… Примерно в то время я встретила Расти Дасти, и, возможно, он имеет к этому какое-то отношение.
Медленно, с трудом моргнув — на самом деле это было больше похоже на перетягивание безвольных век через глазные яблоки, — Нат вспомнил, что метка Рэд Мэйпл — это кровать. Он снова моргнул, потом в третий раз, а после четвертого так и не пришел в себя. Для трактирщика кровать была вполне разумной меткой — это была положительная, обнадеживающая реклама, которую все могли видеть.
Но чтобы кровать появлялась по другим причинам…
Нат снова отвернулся, не в силах больше смотреть на Рэд Мэйпл.
— Быть трактирщиком — благородная пегасья традиция… Для нас важно делить свое гнездо с другими. Гостеприимство означало безопасность. Разделять наше гнездо означало, что ты находишься под нашей защитой. Когда Эквестрия была еще дикой, я полагаю, это значило больше. Теперь, когда я думаю об этом, я очень горжусь своей дочерью. Она защищает других от злобных сутенеров и банд, которые могут на них напасть. Это достойно уважения, я думаю. Полагаю, мне нужно подумать об этом.
— Некоторое время назад к нам зашел довольно устрашающий парень с довольно грубыми сообщниками, — сказал Нат Рэд Мэйпл, глядя в сторону. — Он подошел к бару и сказал Блэк Мэйпл, как все будет. Она должна была заплатить за защиту… или пожалеет.
— О боже… что случилось?
— Мне сказали, что бедняга получил двадцать девять переломов челюсти. Я даже заработал свой эль. Блэк Мэйпл сказала мне, что отправила его зубы обратно по почте, приложив записку, в которой говорилось, что за оказанные услуги полагается оплата. Мы все еще ждем от него ответа, но, возможно, потребуется год, чтобы его челюсть полностью зажила.
Затем, почти ухмыляясь, он добавил:
— Сидеть в баре опасно. Иногда табуретка выскальзывает из-под ног, и ты падаешь. Честно говоря, в этом виновата Блэк Мэйпл. Барная стойка должна быть мягкой для безопасности и комфорта.
Крепко прижавшись к Татер Блоссом, Рэд Мэйпл фыркнула, а затем некоторое время хихикала.
— Не могу отрицать, мисс Мэйпл — мой друг. — Его почти ухмылка исчезла и сменилась чем-то более торжественным. — У нее есть дух. Я восхищаюсь тем, что она здесь делает, даже если не согласен с этим по своим собственным причинам. В обществе есть неприятные или, по крайней мере, нежелательные элементы, — он сделал паузу, — возможно, не мне судить. Мы, существа, должны делать все, чтобы выжить. Некоторые охотно идут на это, и мисс Мэйпл предоставляет им убежище, чтобы они могли совершать свои сделки в безопасности. В свете урока истории о пегасах и трактирах это, конечно, выставляет действия мисс Мэйпл в гораздо более благородном свете. Это, несомненно, меняет мое отношение к ней.
— Ты уже успокоилась, дорогая? — спросила Рэд Мэйпл у Татер Блоссом.
— Продолжай говорить, — ответила кобылка, — это помогает.
— Ну, а теперь, когда ты успокоилась, дорогая, мы с тобой поговорим о матерях и дочерях. Если ты расстроишься, скажи мне, и мы прекратим. Но если ты думаешь, что сможешь продолжать, это будет замечательно. Потому что тебе нужно разобраться. Тебе нужна честность, даже если она будет жесткой, как Блэки нуждалась в жесткой честности.
— Хорошо, я слушаю.
— О, она снова это сделала… это так очаровательно.
— Что я сделала?
— О, не бери в голову, дорогая. В общем, о матерях и дочерях…
В общем, Татер Блоссом снова выглядела бодрой, и Нат восхищался ее неукротимым духом. Приступ паники — он доверял мнению Рэд Мэйпл — сильно беспокоил его, в основном потому, что он не был уверен, что можно сделать с этим или с будущими приступами. Если речь шла о травме, то будущие приступы казались несомненными, и он надеялся, что она оправится от них.
Возможно, следовало бы побеседовать с дедушкой Гештальтом и бабушкой Лямбдой.
Гештальт вместе с Лямбдой стал пионером Мыслелогии — радикального и иного подхода к психологии, который постепенно вытеснил старые модели. Он теоретизировал, что психика состоит из множества частей, которые он называл шестеренками, и что психика как целое не зависит от своих частей, являясь чем-то совершенно иным. Конечно, Гештальт хотел назвать новую модель Мыслеведение, но Лямбда опустила копыто и, говорят, сурово погрозила ему бровью, о чем, видимо, и по сей день шепчутся в Кантерлоте.
Гештальт с удовлетворением доказал, что большинство старых моделей ошибочны, и теперь, с принцессой Кейденс во главе, новая модель процветала. Жизни менялись. Это было тихое достижение, такое, о котором обычные пони никогда не узнают, но именно так обстояли дела с многочисленными достижениями Дома Эксцентрика. Их многочисленные тихие успехи сделали их Эксцентриками.
— Ты давно не двигаешься, Нат. Ты даже почти не моргал. Ты в порядке?
Любопытная доморощенная грамматика Татер Блоссом вывела его из состояния отрешенности. Ее слова лишь вызвали лавину дальнейших мыслей, все его тревоги, страхи и заботы. Он думал о своих неудачах, которые, казалось, в данный момент складывались в одну кучу. Его грандиозный социальный эксперимент был мертв. Дружба, которой он дорожил больше, чем осознавал или признавал, теперь находилась в серьезной опасности.
Кроме того, у него была подопечная, и она смотрела прямо на него с обеспокоенным, а может, и испуганным выражением лица. Однако она была не неудачницей, а достижением. Или станет им, если он сделает все правильно. Поступать правильно оказалось сложнее, чем он думал, и сегодняшний взрыв резко контрастировал со всем происходящим. Если бы потребовалось, он, конечно, ушел бы от Блэк Мэйпл, но сама мысль об этом засела в его сердце сосулькой.
— Перо у тебя наготове, дневник открыт, но ты ничего не написал.
Он опустил взгляд и убедился, что страница пуста, только в том месте, где он прижал перо, осталась чернильная клякса. Что же он начал писать, да так и бросил? Как он ни старался, ему не удалось вспомнить, какие мысли он пытался изложить на бумаге. Татер Блоссом все еще смотрела на него, и ее полуоткрытый опухший подбитый глаз придавал ей любопытный, прищуренный вид.
— Если хочешь знать, что я думаю, то я думаю, что ты влюблен. Вот что я думаю.
— Нелепо. — Скорость, с которой он выплюнул это слово, была поразительной. Татер Блоссом ошибалась, и одного слова, сколько бы слогов в нем ни было, было достаточно, чтобы донести эту мысль до сознания. — Что за рискованное, фарсовое, нелепое представление. Сама идея безумна. — Внезапно почувствовав неприятный привкус во рту, он пришел к выводу, что — безумие — слишком короткое слово, и ему очень захотелось отругать себя.
— Угу… — Она кивнула, отчего ее уши довольно мило подрагивали. — Итак, о поездке в Кантерлот. Сколько времени она займет?
— От десяти до двенадцати часов, — ответил он, — в зависимости от условий. Кантерлот, по-моему, находится примерно в тысяче или около того километров отсюда? Не совсем уверен. Наш рейс отправляется в восемь утра и прибудет примерно на рассвете. — Все еще недовольный обвинением своей подопечной, он обдумывал все возможные способы сказать мисс Блоссом, что она ошибается.
— А Вдовий Лес находится между нами и Кантерлотом.
— Верно.
— Ты не можешь порвать с Блэки.
— Почему?
Ноздри Татер Блоссом раздулись:
— Ну, потому что она мне нравится. И ее мама тоже. Они были добры ко мне. Они мне нужны… нужны… и это значит, что ты не можешь отменить отношения с Блэки.
— Твои доводы весьма подозрительны и сомнительны.
Она наклонила голову то в одну, то в другую сторону, пока не фыркнула в сторону Ната.
В ее защиту можно сказать, что это было довольно красноречивое фырканье, выразительное, свойственное только пони и близким к ним видам. В этом фырканье было многое: правильный угол наклона головы, выразительные глаза, расположение ушей в нужном положении, а также внутреннее акустическое управление для достижения максимальной громкости. В общем, это было внятное фырканье. Он поставил ему проходной балл.
— Рэд сказала мне некоторые вещи, которые я должна была услышать. Это как миссис Олеандр говорила, что единственный грех — это воровство… а я до сих пор не могу придумать грех, который не был бы воровством, как бы я ни старалась… но все, что сказала мне Рэд, в той же мере похоже на правду. После стольких незнаний и откровенной лжи в моей жизни мне нужны вещи, которые дают благословенную уверенность. То, чему я могу доверять. Честные слова, которые я могу разобрать на части и знать, что они правдивы. — Затем, прижав уши, она добавила: — И ты должен обеспечить меня такими вещами. Я доверяю тебе в этом.
В ее словах прозвучала искренность и серьезность, что заставило Ната задуматься. Он не почувствовал в них никакой манипуляции, просто прямое выражение желания и стремления. Она доверяла ему всю свою жизнь. Он подумал о ее ранах и о том, какой уход ей нужен, и в свете случившегося ранее приступа паники понял, что не все раны можно увидеть. Его подопечной требовалась помощь, и он решил, что таким образом она просит о ней.
— Мы с Блэки много болтали, пока все не пошло прахом. — Сгорбившись в кресле, Татер Блоссом выглядела скорее жеребенком, чем молодой кобылой. — Я и на кухне неплохо справлялась… ну, это не совсем кухня, но что-то вроде нее. Но у меня все получалось. Она показывала мне, что нужно делать, а не просто говорила, и это значительно облегчало работу. Пока мы работали, мы говорили, говорили и еще раз говорили.
— Расскажи, что вы обсуждали?
— Все.
Прозвучало так, словно она сказала — все это, и Нат позволил себе мягко улыбнуться, сказав:
— Это мало о чем мне говорит.
— Мы говорили о тебе, потом обо мне, потом о тебе, потом обо мне, потом о Всемогущей Селестии, а потом я рассказала, как скучаю по Па и остальным, и Блэки сказала, что однажды я вернусь туда, когда стану слишком большой и хорошо говорящей, чтобы меня игнорировать. Она сказала, что поедет со мной, и что ты тоже будешь там… Так что, чтобы это случилось, мне нужно, чтобы вы с Блэки уладили свои разногласия, если можно. Потому что вы оба мне очень, очень нужны. Я никогда не встречала таких, как Блэки… или ты, если уж на то пошло. Как и большинство пони, с которыми я встречаюсь. Это как выпить воды, только для души. Меня мучила жажда. А ты знаешь, как я люблю воду.
— Тебя никто не принижал, не оскорблял и не презирал за то, что ты умная.
— Нет, и мне это приятно. Ну, разве что сейчас я немного волнуюсь, что кажусь тупой, и это вызывает у меня сильное беспокойство.
— Не все пони в городе интеллектуалы, но тебе посчастливилось оказаться в моем окружении. Мне нравится думать, что у меня исключительная компания.
— В общем-то, так оно и есть… Именно таких пони мне не хватало в жизни.
Комната отдыха для сотрудников вдруг стала казаться тесной; слишком маленькое помещение для слишком сильных эмоций. Что-то в идее интеллектуального голода нашло отклик в Нате, и после сегодняшних событий он почувствовал себя не в своей тарелке. Не в себе. Подавленным. Он возвращался домой, чтобы встретиться с родителями — и со своим провалом. Его мысли перенеслись в прошлое, к тому моменту, когда он ждал возвращения Татер Блоссом, не зная ее судьбы. Он подвергся сильному стрессу и до сих пор не разобрался в себе. Конечно, долгая прогулка к железнодорожной платформе тоже оказалась довольно томительной — в течение нескольких напряженных мгновений единственным исходом казалось кровопролитие.
Со стрессом он справлялся плохо, и он все накапливался.
Ему нужен был период без стресса, но в обозримом будущем стресса не будет. Что, если подумать, вызывало у него небольшой стресс. Напряжение нарастало. Тревога затаилась в глубинах его сознания, в темных, разрозненных, неспокойных местах, куда он не решался заглянуть из страха перед тем, что может предстать перед ним. Ему нужно было немного отдохнуть, побаловать себя, но будущее не сулило ничего, кроме длительного напряжения.
— Итак, сегодняшняя поездка… она будет похожа на поезд?
— Подозреваю, что мои родители заказали нам отдельную каюту. По крайней мере, я так думаю. Узнаем, когда прибудем на станцию. Приготовься к ужасному греху — спать вместе в одной комнате.
Она снова фыркнула, и это было так же красноречиво, как и предыдущее.
— Ты взволнована? — спросил он.
— Да, — ответила она, — но мне также страшно.
Он не был готов к такому ответу.
— Боишься летать? — Он надеялся разобраться во всем с помощью логики и разума.
— Боюсь всего.
Как оказалось, он не был готов и к этому ответу.
В соседней комнате зашумела пишущая машинка. Нат наблюдал, как уши Татер Блоссом подергиваются и подрагивают от металлического звука — клик-клак. Миссис Олеандр была занята — впрочем, так было почти всегда. Бизнес — это как организм, где только сильнейшие продолжают существование, а миссис Олеандр была прирожденным выживальщиком.
В свете недавнего приступа паники ее страх еще больше беспокоил Ната.
Она была красива, но беспокойна — он заметил это, когда обратил внимание. Что это была за красота, он так и не понял. Она призналась, что боится, но как-нибудь справится. Хотя он только сейчас начал узнавать ее, он уже знал это о ней. Она была очень мужественным существом, даже если ее собственные тревоги нависали над ней, как какая-то страшная тень.
— Пойдемте, мисс Блоссом. Пойдемте прогуляемся… Нам будет полезно размять ноги перед отъездом.
В чайной заварилась настоящая буря. Снаружи солнце пыталось светить, но слабый свет, проникавший в окна, лишь подчеркивал убогость города. Чайная была тихим, респектабельным местом, где пахло чаем и сухим, интеллектуальным остроумием. Нат предпочитал пинты эля чашкам чая, но его любимое место для эля сейчас было недоступно.
— Я люблю чай. — В глазах Татер Блоссом кипела и готовилась разразиться буря.
— Тебе, конечно, нравятся сахар и сливки, — сухо ответил Нат.
Он надеялся, что его остроумие развлечет его подопечную.
Она рассмеялась, но сердце ее было не на месте. Это было видно. Ее неискренний смех отдавался эхом в его ушах и оставлял пустоту где-то в районе сердца, которую он жаждал заполнить. Хотя он знал ее совсем недолго, она была ему очень дорога, и он дорожил ею как своим другом. Она была чем-то особенным, яркой звездой, застывшей в бархатной ночи, которая требовала внимания.
Он был подавлен, как существо сдержанное. Она была любопытным существом с большим остроумием, которое наслаждалась окружающим миром, даже если не понимала его. Он был застывшей глыбой латуни, то есть холодным, твердым, непреклонным и лишенным чувств. Она же была корзинкой с котятами, чем-то слишком манящим, слишком теплым и привлекательным, чтобы игнорировать ее, ведь корзинкой с котятами просто нельзя пренебречь.
Даже медный сгусток обратил на нее внимание…
— Кобыла — это то, что она есть, — начала она, — … и вы можете определить ее меру по тому, что она делает. Голова ее низко склонилась над широкой чашкой с чаем, пригодной для лакания, а уши поднимались и опускались при каждом вздохе. — Мне говорили это с самого раннего детства. Это вбили мне в голову. Кобыла — это ее хозяйство, счастье ее мужа, и ее ценность измеряется тем, сколько у нее жеребят.
Глядя, как бледный солнечный свет пробивается сквозь грязную пленку на окнах, Нат сидел и ждал.
— Сегодня я встретила кобылу, у которой был только один жеребенок… и она была более сильной кобылой, чем моя мать. Я пытаюсь понять, почему, и, кажется, могу сказать, почему. Ма, у нее было много нас… очень много. И где-то на полпути, я думаю, она устала. Она перестала нас воспитывать и позволила нам воспитывать друг друга. Мама стала ленивой.
— Но у Рэд был один жеребенок… Блэки… и тогда она вложила в него все, что у нее было, и даже больше. Судя по всему, у нее есть муж, который любит ее до безумия. Мне очень тяжело это воспринимать, и это трудно выразить словами, Нат. Все больше и больше я вижу доказательства того, что моя мать была сплошной ложью. Каждое ее слово было ложью… и от этого у меня болит сердце. К тому же та книга, которую ты мне купил, разрывает мои внутренности.
В каком-то смысле он понимал его. Когда он покинул Кантерлот, то обнаружил, что Эквестрия не была тем ярким, сияющим маяком цивилизации, о котором ему подробно рассказывали в годы становления. Это не была процветающая страна изобилия, где даже бедняки жили как короли. Радужная картинка, нарисованная о смелых бедняках, которые питались из рога изобилия, которым была Эквестрия, была разорвана в клочья вскоре после его прибытия в Ванхувер.
Но… он выжил, и он не сомневался, что Потато Блоссом выдержит и это.
Как-то так.
— Я происхожу от своей матери, Нат. Кем это делает меня?
— В тебе тоже есть отец, и он мне нравится.
Его слова не привели к желаемому результату, и ее внезапный вздох оставил его без сил. Нат знал это, и ему было известно, что его подопечная тоже об этом знает. Хотя он не знал, как исправить ситуацию, у него была идея, что делать. Он напишет об этом. Это была интеграция мисс Блоссом в общество: примирение с ее воспитанием в изолированном, замкнутом сообществе. Контролирующая, манипулирующая мать. Ложь и фальшь. Его подопечной предстояло столкнуться со всем этим, как-то преодолеть, а затем выжить в совершенно незнакомом для нее мире.
Он понимал, как полезно документировать такой процесс, ведь, несомненно, это будет полезно и другим, не так ли?
— Все, что я думала о кобылах, теперь пошатнулось. В руинах. Все кажется беспорядочным, и я не знаю, кем я стала. Я не знаю, кто я. Мне нравятся Блэк Мэйпл и Рэд Мэйпл… нравятся… но знакомство с ними как-то сломало меня, такое ощущение. Ничто не кажется правильным, и все кажется таким неопределенным. Теперь я не знаю, кем мне быть, как мне расти и чего от меня ждут. Еще до того, как я уехала из дома, я сильно запуталась в своей жизни, а теперь все стало еще хуже.
— Все станет хуже, прежде чем станет лучше, — сказал Нат, сам не зная, почему он это сказал. Честность здесь была важна, но и утешение тоже. — Я забрал вас из дома, который был для вас вреден. У вас есть время на выздоровление, мисс Блоссом. — Он подумал о другой пони, которая нуждалась в исцелении, и почувствовал ужасную тревогу за нее. — Это только начало. Всё должно рухнуть… всё старое должно исчезнуть, чтобы на его месте появилось новое.
— Этот приступ паники напугал меня, Нат.
— С этим что-то будет сделано, даю вам слово. — Он наклонился над столом и тихим голосом попытался успокоить. — До сих пор вы мне доверяли. Я проводил вас из дома, и, надо сказать, без проблем, и делаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить вас. — Он подумал о том, как поборол собственную гордость, но ничего не сказал по этому поводу. — Я не могу изменить мир, но я могу изменить жизнь. И именно это я и сделаю.
— Мне казалось, что наступил конец света. И как будто все в моей голове разваливается на части.
По-прежнему склонившись над столом, он слушал.
— Я думала, что мое сердце перестанет биться, но оно билось так быстро, что было больно. В ушах звенело, и мне было очень страшно. Все болело… все мое тело болело. Все мои мышцы напряглись, а за глазами появилось давление. Потом я вся вспотела и почувствовала, что меня сейчас стошнит. Когда мне стало казаться, что я задохнусь, до меня добралась Рэд. Я чувствовала, что не могу дышать. Думала, что умру.
Почему счастливые развязки так сложны? — задавался вопросом Нат, размышляя о текущей ситуации. Угнетенная кобылка покидает ферму, чтобы найти свое место в мире, добивается успеха и живет долго и счастливо. Только это было не так. Татер Блоссом была в полном беспорядке. Сейчас она была на грани слез, и он боялся, что у нее может случиться очередной приступ паники. Она уехала из дома, чтобы стать лучше, а не хуже.
Бедную девушку вырвали с корнем, как в прямом, так и в переносном смысле.
Она склонила голову, тихонько вдохнула и стала прихлебывать остывший чай. Нат наблюдал за ней — медный комок, который чувствовал слишком многое, и его самого охватывала паника. Он ехал домой, и ему предстояло столько всего объяснить, разобраться. Будет нескончаемый поток вопросов, и все они потребуют тщательных ответов. Это почти парализовало его.
Его льняная рубашка и твидовый жилет теперь казались колючими, как одеяние из шиповника, а обивка кресла под ним стала какой-то грубой и непривлекательной, словно изменилась по волшебству. Что-то в его воротнике-чокере теперь казалось слишком тесным, и тогда, в момент растерянности, он подумал, не случится ли с ним приступ паники.
Расстояние стало искаженным; посетители чайной были уже далеко, и отдаленный рокот их голосов заставлял его уши дико вращаться во всех возможных направлениях. Кресло под ним было не совсем твердым, он чувствовал, что оно как-то проседает, кренится из стороны в сторону, а стол казался не совсем настоящим. Как будто он был кораблем, возможно, кораблем, который раскачивался, глупо шлепаемый бессердечными волнами, которые ненавидели высокие корабли мореходов-эквестрийцев.
Нат был карманными часами, слишком туго заведенными.
Затем, с той же внезапностью, что и в момент появления, он снова был в порядке. Его белье было успокаивающим, а твид — утешительным. Стул под ним снова стал твердым, а стол перестал тревожно покачиваться. Мир каким-то образом не искажался, и он слегка подергал воротник своей магией, возвращая себе строгое спокойствие.
Конечно, бесконечные часы разговоров, чтобы удовлетворить многочисленные запросы его родителей, не могут быть так уж плохи. Его родители были приятными пони, общительными собеседниками. Интеллектуалы. А еще лучше — интеллектуалами Кантерлота. Все было спокойно, все было правильно. Когда он отпил чай, то был разочарован тем, что это не эль. Он не пенился, не был кремовым, не имел вкуса солода и хмеля. Скорее, это был вкус садовой травы, которую заварили в воде и оставили остывать.
Чай, решил он, был тоскливым.
Когда Татер Блоссом подняла голову, бледно-коричневый чай капал с ее все еще вытянутого языка и пропитывал пушистый подбородок. Она облизнула мордочку, оранжевый язык задвигался против часовой стрелки, и беспорядок исчез, остались только влажные губы как свидетельство ее прегрешений против чистоты. Впервые он заметил, какие у нее большие уши, в форме листьев, полные и раскидистые. Возможно, это свидетельство исключительного слуха, и позже он найдет способ проверить это.
В данный момент в ней не было ничего от зрелой кобылы; она была совсем кобылкой.
— Я люблю чай, — объявила она во второй раз.
— У тебя есть определенное пристрастие к сливкам и сахару, — ответил он, повторяя свое предыдущее высказывание.
Она улыбнулась; это было похоже на солнце, пробившееся сквозь тучи, чтобы согреть и развеселить бледных жителей Ванхувера:
— Я люблю чай примерно так же, как и воду. Кофе был горьким и противным, а чай — приятным.
— Очевидно, вы не добавили в кофе достаточно сливок и сахара.
— А Кантерлот — священный город? — спросила она.
Он на мгновение задумался, прежде чем ответить:
— Только когда его захватывают чейнджлинги.
Она была озадачена, он был очарован.
— В Кантерлоте есть храмы, часовни и святилища, — сказал он, забавляясь ее прямым вопросом. — Но их можно найти и в Ванхувере. Нет, что делает Кантерлот особенным, так это Королевская Академия Наук. Это здание с богатой историей, место, где хранятся древние знания, и туда приезжают учиться существа со всего мира. Моя семья заложила его фундамент как дар миру. Никогда не заходи туда в одиночку. Она опасна, как никакое другое место во всем мире.
— Я думаю, ты меня разыгрываешь.
Он сменил тему:
— Кантерлот — тесный город. Ванхувер разбросан по всей территории, а Кантерлот — крошечный город, построенный на вершине горы. Большая часть города расположена вертикально. Ты найдешь множество лестниц и лифтов. Кроме того, в нем много межмерных и гипермерных пространств, которые могут дезориентировать тех, кто сталкивается с ними впервые. Башня, в которой живет моя семья, снаружи довольно тонкая и величественная, но внутри она огромна. Это обескураживает. Библиотека занимает почти полгектара. Это огромное пространство. В библиотечном лабиринте можно легко заблудиться.
Затем, в качестве предупреждения, он добавил:
— Полки иногда двигаются, и лабиринт меняет конфигурацию. Это помогает уму оставаться острым и помогает осознавать происходящее. Каким-то образом, даже при движущихся полках, книги сохраняют свой порядок, и ты можешь найти то, что ищешь, если знаешь, где искать. Но добраться туда может быть проблемой.
Они были двумя пони в переполненной чайной, наедине друг с другом.