Кристальный реванш

10. Холод

Фларри Харт, срываясь с ледяного склона, нырнула в переплетение чёрных, как обугленные кости, стволов. Воздух здесь был гуще, тяжелее, чем на открытой равнине, но не теплее; он царапал горло холодом и пах влажной корой, смолой и чем-то застарелым, будто сама земля под копытами помнила слишком многое и не спешила делиться этим.

Она летела почти наугад, крылья работали неровно, срываясь с ритма, цепляя кончиками перьев за ветви, которые с сухим треском ломались или, наоборот, отбрасывали её назад, заставляя терять высоту. Плащ бился о бока, винтовка на спине стучала по нагруднику, сбивая дыхание, но она не останавливалась, потому что остановка означала бы неизбежную мысль о возвращении, а возвращение… было хуже всего.

Слёзы застилали глаза, превращая лес в смазанное пятно из тёмных вертикалей и редких просветов серого неба, и она уже не различала, куда именно летит, лишь упрямо уводя себя дальше.

Но лес не прощает невнимательности.

Один из резких, обледенелых сучьев, скрытый под тяжёлой шапкой снега, оказался там, где его не должно было быть, и ремень винтовки зацепился за него с такой силой, что движение Фларри оборвалось мгновенно и грубо, словно её схватили за горло. Тело дёрнулось вперёд, крылья с болезненным хлопком сложились, и она на долю секунды повисла в воздухе, не понимая, что происходит, прежде чем инерция потянула её вниз.

Падение оказалось коротким, но жестким. Она ударилась боком о землю, воздух вышибло из груди, и мир на мгновение сузился до тупой, глухой боли, растёкшейся по телу. Снег под ней скрипнул, смялся, холод мгновенно пробрался сквозь шерсть и одежду, и она судорожно втянула воздух, пытаясь вдохнуть, но горло лишь болезненно сжалось.

И в этот момент раздался выстрел.

Глухой, совершенно чуждый этому месту звук, который разорвал тишину леса так резко, что Фларри вздрогнула всем телом, будто удар получила не извне, а изнутри. Что-то дёрнуло винтовку, зацепившийся за ветку механизм сработал сам по себе, и пуля ушла в небо, исчезнув где-то за кронами.

Снег обрушился сверху, засыпая её с головой, проникая под воротник, под плащ, в длинную гриву, в складки перьев. Где-то над ней с резким криком сорвались птицы, взмывая вверх, хлопая крыльями, и лес на мгновение ожил, наполнился паническим шумом, который быстро отдалился, оставив после себя лишь ещё более тяжёлую тишину.

Фларри не сразу поднялась.

Она лежала, тяжело дыша, ощущая, как холод впивается в тело, и только спустя несколько долгих секунд, когда мир начал возвращаться в привычные очертания, она медленно, с усилием, перевернулась и попыталась подняться.

Но вместо этого она лишь отползла в сторону, почти инстинктивно, зарываясь глубже в снег, прячась под низкими ветвями, словно это могло защитить её. Её дыхание стало рваным, сиплым, и слова вырвались сами, прежде чем она успела их остановить.

— Я… я не хотела… — прошептала она, но голос тут же сорвался, превратившись в хрип. — Я не хотела…

Она сжалась в комок, уткнувшись мордой в снег, и звук, который вырвался из неё, уже не был речью.

Это был очередной поток рыданий. Слова всё же приходили, но рвались на куски, захлёбывались, путались, и от этого становились только болезненнее.

— Я хочу обратно… — выдохнула она, и это прозвучало почти как признание в преступлении. — Я хочу… я хочу домой…

Она зажмурилась, и перед глазами всплыли образы, такие яркие, что на мгновение показались реальнее леса вокруг. Тёплый свет, мягкие ковры, тихие разговоры за столом, смех, который звучал легко, без напряжения, без страха. Копыто матери, осторожно поправляющее ей гриву, голос отца, в котором всегда была уверенность, даже когда он шутил, даже когда притворялся строгим.

— Мам… — всхлипнула она, и это слово прозвучало так, будто она снова стала ребёнком. — Пап…

Грудь сжалась, дыхание сбилось окончательно, и она зажала рот копытом, но это не помогло.

— Я была хорошей… — бормотала она, почти бессвязно. — Я старалась… я правда старалась… я не хотела… я не хотела так… У меня не получилось… Я не смогла… я всех подвела…

Снег под ней уже был влажным от слёз, от дыхания, от тепла, которое она отчаянно теряла, и холод начал подбираться ближе, но это уже не имело значения. Мысли крутились, накладывались одна на другую, и каждая вела к одному и тому же.

Здесь ей не место. Она чужая в этом мире, слабая, ненужная. И тогда решение пришло почти спокойно.

Не как вспышка, не как импульс, а как логичное продолжение всего. Фларри медленно потянулась к винтовке, ноги всё ещё дрожали, но теперь в этом была какая-то странная определённость. Она сняла её с плеча, уткнув приклад в снег, и на мгновение просто смотрела на неё, словно видела впервые.

— Простите меня… — прошептала она. — Пожалуйста… простите…

Она подняла ствол, медленно, неуверенно, как будто боялась спугнуть саму себя, и упёрла его под подбородок. Холод металла коснулся кожи, и это ощущение оказалось неожиданно чётким, почти ясным, как будто всё остальное отступило.

На мгновение стало тихо. Даже ветер, казалось, замер. Она закрыла глаза, и нажала. Щелчок прозвучал сухо, почти обидно.

Ничего не произошло.

Фларри замерла, не сразу понимая, что случилось, а затем медленно открыла глаза. Она снова нажала, сильнее, с отчаянной настойчивостью, но ответом был тот же звук.

Осознание пришло не сразу.

Сначала — недоумение.

Потом — попытка понять.

И только затем — истина, простая и жестокая.

Патрон был один.

И он уже был потрачен.

Смех вырвался сам, резко, неожиданно, почти болезненно. Он звучал неправильно, слишком громко для глухого, заснеженного леск, и быстро сорвался, переходя обратно в плач.

— Даже… даже это… — прошептала она, захлёбываясь. — Даже это я не смогла…

Она уронила винтовку рядом, как что-то бесполезное, и, потеряв остатки сил, опустилась на спину, раскинув потемневшие крылья прямо по снегу. Смех окончательно стих, уступив место тихому, почти беззвучному дыханию.

Она не знала, сколько пролежала там, на спине, уставившись в равнодушное небо, где редкие снежинки лениво кружились, не имея ни цели, ни смысла. Время в этом состоянии перестало быть чем-то измеримым, оно не текло, не двигалось, а просто… исчезло, растворившись в однообразном дыхании, в тупом холоде, который постепенно перестал казаться враждебным и стал чем-то почти естественным, как если бы тело смирилось с тем, что больше не обязано бороться.

Но тело помнило.

Голод пришёл без предупреждения, сначала как слабое ощущение пустоты, затем как неприятное сжатие, а потом — как тупая, настойчивая боль, от которой невозможно было отмахнуться. Он не спрашивал, хочет ли она жить, не интересовался её страхами и решениями, он просто требовал.

Она с усилием перевернулась на бок, чувствуя, как тело протестует против движения, как затёкшие мышцы отзываются болью, как холод, накопленный за это время, делает каждое движение тяжёлым.

Она не хотела вставать, но встала.

Сначала на колени, затем — на копыта, покачнувшись, едва не упав обратно. Мир вокруг немного поплыл, но не исчез, и это уже было достаточно.

Она сделала шаг.

Потом ещё один.

Фларри шла без направления.

Не потому что не знала, куда идти, а потому что не видела в этом смысла. И когда небо начало темнеть, это тоже не стало для неё событием.

Но затем пошёл дождь.

Сначала редкий, почти незаметный, он быстро усилился, превращаясь в холодные, тяжёлые капли, которые пробивали снежную корку, превращая поверхность в вязкую, неприятную кашу. Плащ быстро намок, потяжелел, и холод, который раньше был сухим и колючим, стал влажным, проникающим, липким.

Она дрогнула всем телом, всхлипнула, не в силах даже толком сформулировать мысль, и, оглядевшись, почти наугад нырнула в ближайший сугроб, забираясь глубже, под нависающие ветви, где хотя бы часть дождя не достигала земли.

Там было тесно, неудобно, холодно.

Но это было укрытие.

Она свернулась, поджав под себя ноги, пытаясь согреться, и в какой-то момент, почти автоматически, её взгляд скользнул к собственному рогу. Мысль пришла сама, без усилия, как нечто очевидное.

Огонь.

Она видела это сотни раз, читала, слышала, знала, что магия может быть полезным инструментом. Аликорн стиснула зубы, сосредоточилась, стараясь вспомнить хоть что-то из тех уроков, которые когда-то казались ей скучными и ненужными.

Свет вспыхнул.

Но это был не огонь.

Земля под ней дрогнула, и в следующее мгновение из неё, с глухим, тяжёлым звуком, начали прорастать чёрные кристаллы. Словно что-то живое пробивалось наружу. Их поверхность была гладкой, тёмной, почти зеркальной, и в ней отражались блеклые отблески её собственной магии.

Фларри вскрикнула и отшатнулась, врезавшись спиной в сугроб, дыхание сбилось, сердце резко ударило в грудь.

— Нет… нет… — прошептала она, глядя на это с ужасом.

Кристаллы замерли.

Они больше не росли, но и не исчезали, оставаясь там, где возникли. Несколько долгих секунд она просто смотрела на них, не в силах отвести взгляд, пока в сознании медленно, с запозданием, не сформировалась мысль.

Это сделала она.

Не он.

Не кто-то другой.

Она.

Кобыла вытянула копыто вперёд, не касаясь, но словно пытаясь почувствовать их, и внутри, где-то глубже, откликнулась магия.

Слабая, но послушная.

Кристаллы дрогнули.

Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но этого оказалось достаточно, чтобы её дыхание снова сбилось, на этот раз уже не только от страха. Она может управлять ими. Мысль была простой и пугающей.

Фларри медленно выдохнула, пытаясь успокоиться, и, закрыв глаза, снова сосредоточилась. Магия отозвалась, не сразу, но уже увереннее, и кристаллы снова начали расти, но теперь — иначе.

Они изгибались.

Смыкались.

Формировали нечто большее, чем просто хаотичные шипы.

Прошло не так много времени, может быть, несколько минут, может быть, больше, но когда она открыла глаза, вокруг неё уже было не просто нагромождение кристаллов, а подобие укрытия. Неровного, грубого, но замкнутого, защищающего от ветра и дождя.

Фларри тяжело опустилась внутри, подтянув к себе плащ, закутавшись в него.

Внутри было темнее, и немного тише. И именно в этот момент в её сознании прозвучал голос.

— Ну и зачем ты сбежала?

Фларри вздрогнула так резко, что ударилась затылком о кристалл позади, и вскрикнула, вслепую озираясь по сторонам.

— Где ты?! — голос её сорвался, стал тонким, почти паническим. — Где ты?!

Ответ пришёл сразу, спокойно, почти лениво, как будто сам вопрос был неуместен.

— Не с тобой, — произнёс он. — Не стоит переживать.

Небольшая пауза, в которой будто бы мелькнула тень усмешки.

— Переживать стоит, когда я тебя найду.

Фларри сжалась сильнее, вжимаясь в плащ, словно тот мог защитить её не только от холода, но и от этого голоса.

— Как… — она запнулась, сглотнула. — Как ты…?

— Ты серьёзно? — в голосе прозвучало лёгкое раздражение. — Чёрные кристаллы — это не просто игрушки. Они проводят мою магию. Через них я чувствую мир. Так что я повторю вопрос. Зачем ты это сделала?

— Ты издеваешься? — её голос задрожал, но она не остановилась. — Ты держал меня как раба! Ты… ты бил меня, причинял боль, заставлял страдать, насмехался надо мной! Ты…

Слова путались, сбивались, но она продолжала, почти задыхаясь.

— Я ненавижу тебя!

На мгновение стало тихо. А затем он вздохнул. Не раздражённо, не злобно, а как-то… устало.

— Я делал это для твоей же пользы, — произнёс он ровно. — Чтобы ты стала сильнее.

— Я не хочу! — выкрикнула она. — Я ничего не хочу! Я хочу… я хочу просто…

Голос её сорвался, и она сжалась, уткнувшись в плащ.

— Я хочу к ним… — прошептала она уже тише. — К маме… к папе…

Тишина на этот раз была длиннее. Когда он заговорил снова, голос стал ниже.

— Не делай глупостей.

Она просто тихо заскулила, пряча лицо глубже в ткань, словно могла исчезнуть, если перестанет существовать хотя бы на мгновение.

И тогда он снова вздохнул.

— Возможно… — начал он, и слова эти прозвучали непривычно. — Возможно, я действительно был чрезмерно жесток. Я... извиняюсь. Но ты дочь моих врагов. Какой реакции ты ожидала?

Она не ответила, просто сидела, зарывшись в плащ, и тихо всхлипывала, не поднимая головы. И тогда его голос прозвучал в последний раз.

— Не уходи никуда, — сказал он. — Я скоро тебя найду. Обещаю.

Снег после бури лежал странно ровно, будто сама пустошь устала от собственной ярости и теперь пыталась забыть о ней, укрывая следы мягкой, почти заботливой тишиной. Ветер стих, лишь изредка протягивая по верхушкам деревьев слабые, сухие шорохи, словно лес шептался сам с собой, обсуждая то, что произошло совсем недавно и уже начинало казаться далёким. Фларри Харт медленно выбралась из своего укрытия, с трудом расправляя затёкшие крылья, и, отряхнувшись, невольно вздрогнула, заметив, как несколько потемневших перьев мягко упали на снег, оставляя на нём тонкие, почти невесомые следы.

Она на мгновение задержала взгляд на этих перьях, как будто пыталась понять, принадлежат ли они ей самой, и только после этого тяжело вздохнула, отворачиваясь. Она сделала несколько шагов вперёд, оставляя за собой неглубокие следы, и двинулась сквозь лес. Деревья вокруг стояли плотно, их ветви ещё хранили остатки снега, который время от времени срывался вниз тихими, ленивыми обвалами, сопровождая её путь приглушённым шелестом.

Всё произошло слишком быстро.

Из кустов позади неё резко выдвинулся силуэт, и прежде чем она успела даже повернуть голову, холодный, металлический ствол упёрся ей в затылок, точно в ту точку, где тонкая линия шерсти сходилась под гривой. Фларри замерла, словно её тело мгновенно забыло, как двигаться, и только спустя долгую, тянущуюся секунду она сглотнула, ощущая, как сухость раздирает горло, и тихо, почти беззвучно прошептала:

— Вот значит, как...

---

Снег под копытами скрипел глухо и ровно, и этот звук, повторяясь раз за разом, начинал напоминать отсчёт времени, которое у него, как он всё яснее осознавал, было ограничено гораздо сильнее, чем он мог даже представить.

Он не поднимал головы, взгляд его был устремлён вперёд, но мысли уходили гораздо дальше, за пределы этой дороги, за пределы леса, за пределы даже этого мира, в котором он оказался вновь, но уже не тем, кем был когда-то.

Власть… Он всегда считал, что понимает её природу. Более того, он был уверен, что не просто понимает, а воплощает её, является её естественным продолжением, её логическим итогом, вершиной, к которой стремятся все, но достигают лишь единицы. Его сила, его знания, его способность подчинять, ломать, создавать — всё это долгие годы формировало вокруг него не просто образ правителя, а нечто большее, почти миф, в который он сам начал верить раньше, чем это сделали другие.

И именно эта вера, как он теперь с холодной ясностью осознавал, стала его слабостью.

Потому что она не позволяла ему представить ситуацию, в которой он окажется… здесь.

Совершенно один, без армии, без своей империи. Без даже малейшего понимания того, что именно происходит вокруг.

Он медленно выдохнул, и пар вырвался из его ноздрей, мгновенно растворяясь в холодном воздухе. Мир изменился. Не постепенно, когда у тебя есть возможность лично наблюдать за процессом, а резко, окончательно, без возможности вернуться к прежнему состоянию. Технологии, которые он даже представить не мог, уже стали нормой. Силы, которые он не ставил ни во что, считал не более чем расой паразитов-вредителей, определяли судьбу континента. Старые враги исчезли или трансформировались во что-то иное, а новые появились там, где раньше была пустота.

И в этом мире он, уже отнюдь не был королём. Эта мысль была неприятной, почти оскорбительной, но оттого не менее точной.

Его губы едва заметно искривились, но в этом не было привычной уверенности, лишь слабая, усталая ирония, направленная скорее на самого себя, чем на кого-либо ещё.

Фларри Харт была ценным ресурсом, инструментом, связующим звеном с новым миром, единственным источником информации, который у него был. И он потерял её. Потерял не в бою, не в результате чьей-то хитрости, а из-за собственной ошибки, из-за того, что позволил себе действовать так, как действовал всегда, не учитывая, что перед ним не армия рабов и не покорные подданные, а одна единственная, испуганная девчонка, которая просто не выдержала. Пусть и запертая в теле бессмертного аликорна, в обладании которым он видел своей единственный козырь.

Он остановился на мгновение, прислушиваясь к тишине вокруг, и медленно провёл взглядом по линии деревьев.

Если рассуждать холодно, без эмоций, то ситуация была почти абсурдной. Он, обладающий знаниями и силой, которые могли бы изменить судьбу целого континента, теперь был вынужден искать одного единственного аликорна, как потерянную вещь, надеясь, что его не опередят. И это «надеясь» раздражало его больше всего.

Он не привык надеяться.

Он привык знать.

Впрочем, даже в этом хаосе оставались закономерности. Чёрные кристаллы, которые она создала, уже дали ему направление. Связь, пусть и слабая, существовала, и он чувствовал её, как едва уловимый отклик на границе восприятия. Она была жива. Пока жива.

— Глупая девчонка… — тихо пробормотал он, не столько с гневом, сколько с усталостью.

Но в этих словах не было той ярости, которую можно было бы ожидать. Скорее, это было признание факта, с которым ему придётся работать. Он вновь двинулся вперёд, ускоряя шаг, и в этот момент впереди, за поворотом дороги, раздался звук, выбивающийся из общей тишины. Сначала едва различимый, как случайный шорох, но затем более чёткий, с металлическим оттенком, короткий, резкий, неестественный для этого места.

Поселение, некогда принадлежащее кристальным пони, лежало в состоянии запустения, и это запустение было не тем естественным угасанием, когда дома постепенно ветшают, а дорогие сердцу места покрываются пылью времени, а грубым, насильственным следом чужого присутствия, в котором жизнь обрывается резко, оставляя после себя только пустые оболочки. Постройки стояли с выбитыми окнами, двери кое-где были сорваны с петель, а снег, занесённый ветром, лежал внутри домов так же свободно, как и снаружи, стирая границу между укрытием и холодной пустотой.

Среди этого безмолвного кладбища раскинулся лагерь, слишком организованный, чтобы быть временным, и слишком грубый, чтобы претендовать на что-либо иное, кроме как на демонстрацию силы. Несколько десятков фигур в чёрной форме, плотной и угловатой, с характерными шлемами и винтовками, двигались между домами, обустраивая позиции, разводя костры и проверяя периметр.

Сомбра быстро пересчитал их, привычно разбивая силуэты на группы, отмечая расположение часовых, линии возможного огня, слепые зоны, и остановился, когда число перевалило за пятьдесят, после чего лишь едва заметно качнул головой, признавая очевидное. Прямое столкновение было не просто невыгодным, оно было бессмысленным. Даже если бы он смог перебить часть из них, шум, потери и затраты сил не оправдали бы результата, особенно сейчас, когда каждая ошибка могла стоить ему последней возможности восстановить хоть какое-то влияние.

Тени вокруг него дрогнули, сгущаясь, словно подчиняясь едва уловимому импульсу, и его облик начал меняться, растворяясь и складываясь заново в иную форму. Высокий, закутанный в дорожный плащ единорог, с доспехами, потёртыми, но явно когда-то дорогими, с мечом в ножнах, чей кристальный клинок мягко светился даже в тусклом свете зимнего дня. Образ бродячего рыцаря казался логичным, отголоском времени, когда подобные фигуры ещё имели вес, когда само их существование подразумевало определённые правила взаимодействия.

Он сделал шаг вперёд, выходя на открытое пространство, и почти сразу заметил, как один из часовых повернул голову, затем второй, и уже через мгновение несколько стволов синхронно поднялись, направляясь в его сторону.

Резкий, щёлкающий язык, прозвучал коротко и отрывисто. Сомбра не замедлил шага, но в то же мгновение его сознание, словно тень, скользнуло вперёд, касаясь чужих разумов, находя в них те узлы, через которые можно было воздействовать мягко, не ломая, а лишь слегка смещая направление мысли.

— Я не враг, — прозвучал его голос в их головах, на их языке, с точностью, которая не оставляла места для недопонимания. — Моя война окончена. Я странствующий рыцарь. Я признаю власть вашего народа и не ищу конфликта.

Реакция была почти мгновенной, но не той, которую можно было бы назвать предсказуемой. Напряжение не исчезло полностью, однако оно изменилось, уступив место замешательству, и стволы винтовок, ещё секунду назад готовые к выстрелу, чуть опустились.

— Он… говорит? — один из солдат произнёс вслух, неуверенно, опуская уши. — Он говорит на нашем языке?

— Я впервые вижу такое… — добавил другой.

Сомбра, не позволяя паузе затянуться, остановился на удобной дистанции, чуть повернул корпус, принимая позу, в которой одновременно читались и уверенность, и отсутствие явной угрозы, и медленно опустил копыто на рукоять меча, не обнажая его, но позволяя заметить клинок.

— Когда-то я провёл годы среди вашего народа, — продолжил он вслух. — И в отличие от многих моих собратьев, я не питаю к вам вражды.

— Кто поднял тревогу?! — резкий, хриплый голос раздался из глубины лагеря, и в нём уже не было ни удивления, ни сомнения, только раздражение и привычная жёсткость.

Фигура офицера вышла вперёд. Его взгляд скользнул по Сомбре.

— Чужак, герр офицер, — отозвался один из часовых, вытягиваясь. — Говорит, что бродячий рыцарь. И… он понимает нас.

Офицер на мгновение замер, затем медленно повернул голову, переводя взгляд на подчинённого, а после снова на Сомбру, и вдруг рассмеялся, громко, резко, почти зло.

— Рыцарь? Здесь? В этой дыре?

Он сделал ещё несколько шагов вперёд, сокращая дистанцию, и теперь стоял достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть его чёрное лицо под шлемом.

— Я за всю свою службу ни одного рыцаря не видел. А ты мне предлагаешь поверить, что ты один из них.

Он наклонил голову, словно присматриваясь, и его губы растянулись в усмешке.

— Дай мне хоть одну причину не схватить тебя прямо сейчас, — медленно произнёс он, выделяя каждое слово, — не заковать в цепи и не разобрать тебя на части, пока ты не расскажешь, кто ты такой на самом деле, на кого работаешь и какие секреты прячешь. Потому что, клянусь крупом Кризалис, секретов у тебя точно будет в избытке.

Сомбра выдержал паузу ровно настолько, чтобы напряжение в воздухе успело набрать вес, но не превратилось в неминуемую вспышку насилия, и только после этого чуть склонил голову, как будто принимая правила чужой игры, в которой он пока лишь гость, а не хозяин. Его голос прозвучал спокойно, ровно, без вызова, но с той скрытой уверенностью, которая редко оставляет собеседнику ощущение превосходства.

— Если бы я был вашим врагом, — произнёс он неторопливо, глядя прямо в глаза офицеру, — я вряд ли стал бы идти к вам открыто, по дороге, не скрываясь и не пытаясь обойти ваш лагерь стороной. Даже в моём… устаревшем понимании войны, это считалось бы не просто глупостью, а откровенным самоубийством.

Он чуть повёл плечом, словно отбрасывая с себя лишнюю серьёзность, и добавил уже мягче, почти примирительно:

— Всегда можно найти компромисс, если обе стороны в нём заинтересованы.

— Проще было бы тебя пристрелить, — отозвался он без колебаний, — и не забивать себе голову всей этой ерундой.

И в этот момент, когда разговор уже почти скатывался в привычное для таких встреч завершение, из глубины лагеря донёсся голос, настолько чуждый всему происходящему, что на мгновение даже ветер, казалось, замер, не решаясь вмешиваться.

— Твоя мать — тупая шлюха, — прозвучало лениво, с хрипотцой и каким-то почти бытовым раздражением, — из улья, куда остальные ульи сливают свою канализацию, так что, будучи личинкой, ты кажется, питался тем, что туда стекало.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, липкие, абсолютно неуместные по форме и в то же время сказанные с такой будничной уверенностью, что никто не сразу нашёл, как на них реагировать.

Офицер замер, его лицо на мгновение стало совершенно пустым, будто он не сразу понял, что именно услышал, а затем медленно повернул голову в сторону источника голоса. Солдаты же, словно по команде, мгновенно выпрямились. Из глубины лагеря к ним шёл чейнджлинг, и уже по его походке было ясно, что он здесь не просто старший по званию, а фигура, вокруг которой вращается всё остальное. Его костюм был распахнут, небрежно, почти вызывающе, под ним виднелась черная, хитиновая поверхность, местами потёртая и исцарапанная, а сам он выглядел… странно. Для своей расы он был чуть более массивным, чем принято, не громоздким, но заметно выбивающимся из общей худощавой, угловатой эстетики, и это придавало ему какую-то тяжёлую, приземлённую уверенность.

Тёмно-синий гребень на его голове резко контрастировал с остальной окраской, выдавая принадлежность к какому-то конкретному улью, отличному от тех, что обычно встречались на этих землях.

— Что за хрень тут опять происходит, — пробормотал он, подходя ближе и щурясь, словно свет ему мешал, — и почему я узнаю об этом не первым?

Он без всякого предупреждения хлопнул офицера по спине с такой силой, что тот заметно дёрнулся, а его тонкие крылья нервно задрожали, издав короткую, сухую вибрацию.

— Докладывай, — бросил он коротко.

Офицер, мгновенно собравшись, вытянулся, и в его голосе появилась чёткость, отработанная до автоматизма.

— Хайвслейтенант, — произнёс он, отдавая воинское приветствие, — обнаружен посторонний субъект. Утверждает, что бродячий рыцарь. Особенность — владеет нашим языком.

Чейнджлинг перевёл взгляд на Сомбру, задержался на нём чуть дольше, чем требовалось для простой оценки, и затем вдруг усмехнулся, коротко и искренне, как будто ситуация его действительно позабавила.

— Рыцарь, значит, — протянул он, обводя взглядом его доспехи и меч. — Ты из какого века вылез?

Он сделал шаг ближе, наклонил голову, разглядывая детали, и добавил уже с явной насмешкой:

— Я, конечно, слышал, что кристальные пони слегка… отстают во времени, но чтобы настолько…

Сомбра, не теряя ни мгновения, ответил почти сразу, и в его голосе прозвучала та самая мягкая ирония, которая редко остаётся незамеченной.

— Судьба, — сказал он спокойно, — имеет странную привычку заносить тех, кто ей интересен, в самые неожиданные места. В моём случае — сквозь века, прямо к вашему скромному лагерю.

Он чуть склонил голову, словно признавая чужое превосходство в данной ситуации, и добавил уже более открыто:

— Не будут ли возражать господа, сумевшие покорить мою страну, если позволят усталому путнику согреться у костра? Взамен я, возможно, смогу поделиться всякими интересными историями.

Офицер фыркнул, а затем неожиданно рассмеялся, коротко, с хрипотцой, в которой уже чувствовался лёгкий привкус выпитого.

— По-хорошему, тебя стоило бы сразу отправить к остальным, — сказал он, качнув головой, — но, дискорд возьми… ты умеешь зацепить. Если бы ты не знал наш язык, — продолжил чейнджлинг, — разговор был бы гораздо короче. Но… обстоятельства, как ты сам сказал, бывают странными.

Он махнул в сторону лагеря.

— Ладно. Следуй за мной, считай что я не против компании.

И, уже отворачиваясь, добавил с новым смешком, в котором снова зазвенела сталь:

— Но не обольщайся. То, что мы тебя впустим, ещё не значит, что выпустим.

Сомбра улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тревоги, только тихое, почти ленивое принятие правил.

— Это, — ответил он, — меньшее, на что я мог бы рассчитывать. Но, что вы имели ввиду под "бросить к остальным"?

Стоило Сомбре переступить невидимую границу лагеря, как пространство вокруг него словно сменило тон, из внешней, холодной пустоты он шагнул в среду, наполненную звуками, запахами и напряжением живых существ, вынужденных делить одно и то же место не по своей воле. Здесь пахло гарью, сыростью, потом и чем-то металлическим, тяжёлым, напоминающим кровь, въевшуюся в землю и ткань, и даже слабый ветер, пробегая между домами, не мог до конца развеять этот густой, липкий фон.

— О, не переживай об этом. Сейчас увидишь.

И он действительно увидел.

Чуть в стороне от центральной части лагеря, где стояли основные палатки и склады, была организована огороженная зона, не столько стеной, сколько плотным кольцом вооружённых солдат и грубых, вбитых в землю столбов, между которыми была натянута проволока. За этим периметром, на утрамбованном, грязном снегу, находились пони.

Кристальные пони.

Их было много, значительно больше, чем самих солдат. Кобылы, несколько жеребцов, жеребята, прижимающиеся к взрослым, прячущие мордочки в чужой шерсти, и все они держались кучно, почти инстинктивно, как стадо, которое согнали вместе и оставили ждать неизвестно чего.

— Вот и “остальные”, — бросил офицер, даже не пытаясь скрыть насмешку в голосе. — Плата за поражение, — пояснил он, лениво пожав плечами. — Нам приказали собрать всех кристальных пони в округе. Учёт, допросы, проверка. Нужно отделить тех, кто может доставить проблемы.

Он кивнул в сторону огороженной группы.

— Скорее всего, потом их отпустят. Когда станет ясно, что они безопасны. А пока… — он чуть усмехнулся, — они наша собственность.

Сомбра медленно перевёл взгляд с пленников на него, и в его глазах мелькнуло нечто, что он сразу же подавил, оставив лишь лёгкую, почти вежливую улыбку.

— И многих вы нашли? — спросил он с той самой мягкой иронией, которая легко могла сойти за праздный интерес.

Хайвслейтенант остановился, повернулся к нему и посмотрел прямо в лицо, не скрывая усмешки, в которой читалось не столько превосходство, сколько привычка провоцировать.

— Ни одного, — ответил он. — Ни одного, кто действительно стоил бы внимания.

Он чуть наклонил голову, словно рассматривая Сомбру с новой стороны.

— Ваш народ… — продолжил он, растягивая слова, — известен своей лояльностью и пассивностью. Когда-то ведь вы все служили одному безумному королю. Чудовищу на троне невиданных масштабов, если верить тем, кто о нём пишет. Думаю, нам вы будете служить не хуже.

В этот момент что-то внутри жеребца резко дёрнулось, как натянутая до предела струна, и на долю мгновения он почувствовал, как привычная маска начинает трескаться, уступая место тому, что скрывалось под ней. Его зубы тихо скрипнули.

— Король был не таким, как его описывают, — произнёс он, и в его голосе, несмотря на всю внешнюю сдержанность, появилась жёсткость, — и он покорил земли, о которых вы, возможно, даже не слышали.

Хайвслейтенант рассмеялся, легко, почти беззлобно, но от этого его реакция стала только неприятнее.

— Да? — он поднял бровь. — И много земли он контролирует сейчас?

Вопрос был задан нарочито просто, почти лениво, но именно в этой простоте скрывалась его острота.

И этого оказалось достаточно.

На мгновение, короткое, но предельно насыщенное, Сомбра позволил себе представить.

Он видел, как тени вокруг сгущаются, как его истинная форма рвёт эту маску, как пространство вокруг трескается под давлением его воли. Он видел, как тело этого самодовольного офицера изгибается, ломается, как кости трещат под невидимым давлением, как крики захлёбываются в крови, как выстрелы, направленные в него, застывают в воздухе и падают, бесполезные, как дождь по камню.

Он видел, как лагерь превращается в хаос, как страх расползается по рядам солдат, как они теряют контроль, как их строй ломается, как каждый из них становится лишь очередной фигурой, которую можно раздавить.

Он видел это слишком ясно.

И именно поэтому он этого не сделал.

Вместо этого он медленно вдохнул, позволяя холодному воздуху пройти через него, как нож, и так же медленно выдохнул, возвращая контроль, собирая себя обратно, слой за слоем.

— Мир меняется, — сказал он наконец, уже совершенно спокойно, словно предыдущего напряжения не было вовсе. — И те, кто не умеют к этому приспосабливаться, исчезают.

Он чуть пожал плечами, будто признавая очевидное, и почти небрежно сменил тему:

— Куда вы меня ведёте? И, что важнее, почему вообще решили пустить?

— Нам нужны коллаборационисты из местных, даже в этой дыре на окраине Империи, — ответил собеседник, — а то, что ты понимаешь наш язык, делает тебя одним из главных кандидатов на роль большой шишки.

Сомбра лишь скользнул взглядом по рыдающим кристальным пони. Внутри него что-то сжалось, но наружу он выдал ровный, почти безэмоциональный взгляд.

— А могу ли я отказаться? — спросил он тихо, проверяя границы.

Жеребец лишь усмехнулся, тянущим, почти мурлыкающим смехом, который звучал одновременно вызывающе и непринуждённо.

— Этот выбор уже сделан за тебя, — сказал он с едкой ухмылкой, — в уплату жизни, так сказать. Но не расстраивайся, это наоборот отличная возможность. Меня зовут Кордис Атракс. — А тебя?

— Грей Ривер.

— Отлично, — воскликнул Кордис, делая широкое, театральное движение конечностью, — теперь мы должны выпить за знакомство!

— Откуда такое доверие? — спросил Сомбра, наклоняя голову, пытаясь уловить, что стоит за этой бурной энергичной манерой.

— Веришь ли, или нет, "рыцарь" но у меня действительно давно не было интересного собеседника, — ответил командир, опершись на плечо, словно на опору, и взглянув на Сомбру глазами, полными интереса, — уже, наверное, целую вечность. И если что-то выкинешь — солдатики не постесняются убить тебя, поверь.

Две фигуры на входе в большую командирскую палатку, даже не шевельнулись, когда единорог вошёл внутрь. Внутри запах был смесью дыма, пряностей и тяжелого металла, который словно вживался в стены и настил.

Сомбра оглянулся и сделал шаг вперёд, его взгляд встретился с глазами чейнджлинга, а в этих глазах — почти пьяная искорка, смесь уверенности и любопытства, словно он уже предвидел, как будет играть с новым союзником, или, скорее, с новым инструментом, который сам пока не понимает, как использовать.