Увядание мистера О'Блума

III. Свобода и покой

Проснулся мистер О’Блум, когда солнце уже клонилось к закату, и стены соседних домов за окном окрасились в рубиновый цвет.

Он тяжело дышал, сердце его часто стучало, на шкуре под сизою шёрсткой выступил колючий пот. Вся жизнь пронеслась перед мысленным взором мистера О’Блума, он ясно увидел себя со стороны, и страх охватил его.

Закипело воображение, наполняясь забытыми воспоминаниями, неисполненными мечтами, несказанными словами и несовершёнными поступками. Мистер О’Блум застонал, упёршись рогом в подушку, словно хотел пронзить её, как пронзали врагов в годы раздора, и из глаз его одна за другою покатились холодные слёзы безнадёжности по светлому, навсегда упущенному идеалу жизни.

С его Метки пропала буква «Ж», и на листке осталось всего три: «И», «Л», «О».

«Пусть не видать мне больше Оил, – подумал мистер О'Блум, – но надо, надо сделать хоть что-нибудь, иначе так и сгнию в этих стенах: превращусь в совершенное растение, да и завяну, как та герань».

Мистер О’Блум вскочил с постели, и от резкого движения у него закружилась голова.

– Хоумли, Хоумли! – сипло крикнул он. – Воды!

Через минуту прибежала Хоумли Уит с кувшином и стаканом, налила мистеру О’Блуму, и тот жадно выпил. Он ощущал, как живительная влага льётся по пищеводу и падает в желудок, как расползается изнутри по телу холодок, не сковывающий, а бодрящий.

– Вам не худо ли? – обеспокоенно спросила сиделка, редко видевшая подопечного таким взбудораженным.

– Погрей. Помыться хочу.

– Никак пошли на поправку? – улыбнулась Хоумли и поскакала готовить воду для ванны.

Час спустя чистый, распаренный и чувствующий, будто заново родился, мистер О’Блум вернулся в свою комнату и обнаружил, что за окном совсем смерклось, и выходить куда-то уже поздно.

«Ну, ничего, – сказал он себе, – теперь-то уж я не отступлюсь, завтра же с утра совершу моцион, как Шэйл советовал».

И уселся за прикаченный миссис Уит столик с ужином. На этот раз она приготовила картофельный суп с зеленью, гренки на растительном масле и политые глазурью кексы на десерт.

Мистер О’Блум теперь желал, чтобы поскорее наступило завтрашнее утро, и рассчитывал лечь спать сразу после еды. Однако, откушав, сделался ещё бодрее и понял, что заснуть никак не сможет.

«Письмо-то! – вспомнил он. – Может быть, меня зовут обратно на работу в школу? И то сказать, пора бы делом заняться».

Взял с бюро розовый конверт, вскрыл и вытащил бумагу.

«Мой дорогой Иллюм,

Надеюсь, хотя бы это письмо дойдёт до тебя, и ты его прочтёшь, но притом и страшусь этого.

В своих странствиях я видела удивительные вещи и постоянно думала, как славно было бы разделить эти поразительные впечатления с тобою, ведь читать о деяниях древних магов и далёких забытых городах – это одно, а прикоснуться к памяти о них своими копытами – совсем другое.

Я писала тебе всякий раз, как была оказия, но ответов не получала. Конечно, умом я их и не ждала, ведь я часто переезжала, и ты не знал, на какой адрес следует слать мне письма, да я и сама не ведала, где окажусь, но сердце моё точила горечь от мысли, что ты, возможно, забыл меня.

Но прошлой весною я случайно повстречалась с Шэйлом. Он был в отпуске и в поисках экзотики отправился в Зебрику. Там, в портовом городе, мы столкнулись на улице. Я споткнулась о камень (мостовые там ужасны!) и вывихнула ногу, а Шэйл услышал мой крик и прискакал, чтобы оказать медицинскую помощь. Представь наше обоюдное удивление! Мы как будто перенеслись назад, в те времена, когда сиживали втроём в кантерлотском кафетерии. Шэйл разъяснил мне, что ты переехал, и попросту не мог прочитать моих писем, потому что я отсылала их на старый твой адрес, и рассказал, что ты болен.

Я хотела тут же бросить работу плыть к тебе, но Шэйл заверил, что ты в надёжных копытах, и я успокоилась и вернулась к раскопкам. С разрешения коллег-археологов и Шэйл помогал мне…

И вот тут я подхожу к той части письма, в коей страшусь причинить тебе боль… Впрочем, прости мою самонадеянность, возможно, для тебя это ничего и не значит… Я любила тебя, милый Иллюм, любила твой спокойный и уверенный нрав, твои веские речи и твой воздушный облик, твои же чувства были для меня загадкою, и я подумала, что раз ты, всегда делавший то, что желаешь, не предложил мне связать наши жизни, значит, не хотел этого, и просто радовалась возможности побыть с тобою рядом.

Но во время раскопок я полюбила Шэйла. Совместное ли прошлое сблизило нас, или он сделался таким привлекательным жеребцом, не знаю. Но я была уже не той неуверенной кобылкой, что прежде, и отважилась поделиться с ним своими чувствами. Шэйл признался, что с учебных лет был очарован мною, но не хотел мешать нашим с тобою, Иллюм, отношениям, да и теперь боялся, что наша связь тебя расстроит. Однако мы, оба уже немолодые, зрелые пони, решили, что пришла пора остепениться.

Мы назначили свадьбу на конец бабьего лета, как раз тогда раскопки закончатся, и я вернусь в Кантерлот. Я очень хочу увидеться с тобою снова, Иллюм, и приглашаю на свадьбу. Шэйл, кстати, подумывает сделать тебя шафером.

Если ты любил меня, прости, что я отринула свои чувства к тебе. Если же для тебя наши встречи были пустяками, то тем лучше. Надеюсь, мы снова сможем собираться втроём как друзья, и, быть может, знания, добытые мною в путешествиях, помогут Шэйлу разгадать секрет твоей болезни и вылечить тебя».

Мистер О’Блум выронил письмо на пол и опустился на постель. Вся его жажда деятельности вмиг пропала, и немудрено: стоило ему окончательно смириться с потерей Оил и решиться вступить в жизнь заново, она напомнила о себе – но тем лишь дала понять, что с нею мистеру О’Блуму больше не воссоединиться.

«Хорош же я был! – сокрушённо вздохнул он. – Оил допускала даже мысль, что и не нравится мне вовсе… Эх, эх…». С самого детства жизнь мистера О’Блума контролировали, и он привык, что всё складывается как-то само, помимо его воли и усилий, что ему и делать ничего не надо, кроме как вести себя обыкновенным образом, и Оил так и будет с ним.

Из коридора послышался топот тяжёлых копыт, и в комнату заглянул Шэйл Пай.

– Ты звал к ужину, Иллюм! Прости, что поздно пришёл, совсем с ног сбился за всеми делами. Но миссис Уит сказала, ты внезапно взбодрился, поэтому я решил всё же тебя побеспокоить… Но ты, вижу, опять валяешься.

– Садись, Шэйл, – мистер О’Блум кивком указал на низкий стул у бюро, – Хоумли сейчас подаст тебе супу.

Шэйл уселся и утёр лоб копытом; всё не мог отдышаться.

– Уф, забегался.

– К свадьбе готовишься? – спросил мистер О’Блум, и Шэйл вздрогнул.

Поглядел не несчастную, растерянную мордочку друга, заметил розовый конверт и письмо на полу подле кровати и повесил голову:

– Прости, друг… Если, конечно, ты захочешь теперь звать меня другом. Поверь, мне так стыдно перед тобою…, но ничего поделать с собой не могу. Утешаюсь лишь мыслью, что ты разозлишься на меня, и злость вырвет тебя из апатии.

– Брось! – махнул ногой мистер О’Блум. – Я, наоборот, рад, что вы с Оил счастливы. А я…, что я? Разве я, такой жалкий и безвольный, ей пара?

– Но ты ведь любил её, Иллюм. Я уверен, что и болезнь развилась у тебя от горя, когда она уплыла.

– Нет, – мистер О’Блум покачал головой, – Оил не виновата. Изъян был во мне всегда, иначе я бы ещё в школе позвал её замуж. Уже тогда я не жил по-настоящему, а только выполнял чужую волю да ждал, когда же, наконец, освобожусь. А, впрочем, пустое! Я не себя оплакиваю, я за тебя радуюсь: хоть что-то хорошее сделал в жизни – вас познакомил.

На мордочке Шэйла расплылась дрожащая улыбка, а брови плаксиво изогнулись: ему было и жалко друга, и стыдно перед ним, и слова его растрогали.

Он сел на постель подле Иллюма и обнял его, пробормотав:

– Какая у тебя добрая, кроткая душа! Я порой ругаю тебя, лежебоку, но ты всё равно самый добрый пони из всех, кого я знаю. Вот и сейчас – другой бы проклял меня за то, что увёл его кобылку, а ты словно светишься. Ты святой, Иллюм, как те древние пони из твоих исторических книжек.

– Ну, полно, полно, – засмущался от похвал мистер О’Блум.

Давно уж никто не превозносил его достоинства, и ему сделалось ужасно неловко. Он крикнул:

– Хоумли, где там ужин для Шэйла?

За едой друзья обсуждали приготовления к свадьбе. Мистер О’Блум пообещал Шэйлу, что непременно придёт, а тот постоянно повторял: «Приходи обязательно», – и казалось обоим, что они вернулись в прошлые весёлые времена.

Потянулись оставшиеся до торжества дни. Шэйл Пай навещал мистера О’Блума чаще прежнего и справлялся, совершает ли он прогулки по городу, чтобы подготовиться к первому за долгие годы выходу в свет. Мистер О’Блум послушно ходил вокруг дома и вдоль Галоповой улицы, но в центр покуда не заглядывал – слишком уж там было оживлённо.

Однако через неделю его запал прошёл, он снова стал подолгу залёживаться и переедать: миссис Уит не могла устоять перед мягким тоном мистера О’Блума, когда он просил оставить его в покое и испечь жирных блинов с яблочной начинкой, какие готовили Эпплы в Блумхеме. А доктор Пай уже считал минуты до прибытия корабля Оил и с головой ушел в организацию праздника, поэтому вразумлять друга-пациента ему стало недосуг.

На свадебную церемонию мистер О’Блум не явился. Встревоженная, Оил Иллюминейшн побежала на Галоповую улицу сразу после обмена подковами, да с такой прытью, что Шэйл Пай едва поспевал за нею.

Вслед новобрачным неслись удивленные крики гостей, пышный кружевной подол платья шуршал на ветру, и срывались лепестки с розы, вплетенной в гриву Оил, выцветшую под зебриканским солнцем, сделавшуюся почти белой, как и Иллюма.

Когда Оил и Шэйл вбежали в комнату мистера О’Блума, тот лежал на постели, скорчившись, скинув одеяло на пол. На Метке его не осталось букв – один пожелтевший, надорванный по краям лист. И тот выцветал на глазах!

– Иллюм! – кинулся к нему Шэйл и накрыл одеялом.

– У него приступ? – испуганно пролепетала Оил.

– Иллюм, не молчи! Ну, миссис Уит получит у меня. Сиделка, называется! – бушевал Шэйл.

– Не ругай её, – мистер О’Блум открыл глаза и слабо, но приветливо улыбнулся. – Она уже дала мне порошок… Ничего страшного, живот свело.

Узнав, что, несмотря на плачевный вид, жизни Иллюма ничто не грозит, Оил вздохнула с облегчением и осмотрела комнатушку. Повсюду лежала пыль, и воздух был затхлым.

– Что же ты объелся? – Шэйл легонько ткнул друга копытом в бок. – Я ведь говорил, что на свадьбе будет достаточно угощений.

Тут лицо его омрачилось, и он спросил:

– Или ты и не собирался приходить?

Мистер О’Блум покачал головой и указал на захламлённое бюро.

– Я хотел… вам письмо написать… с поздравлениями. Несколько раз за него садился, да так и не сумел собраться с мыслями.

– А ведь обещал! – грозно топнул Шэйл. – Ведь клялся, что придёшь!

– Тихо, тихо, – взмолилась Оил, положив переднюю ногу мужу на шею. – Тихо, пожалуйста. Выйди, дай мне с ним поговорить.

Шэйл сокрушёно фыркнул и скрылся за дверью, а Оил присела подле кровати мистера О’Блума.

Тот поглядел на неё мутными глазами и ничего не сказал.

– Иллюм, миленький мой, – Оил погладила копытом его мягкую круглую щёку. – Это я, узнаёшь? Я пришла к тебе. Будем праздновать? Я пошлю Шэйла, чтобы он привёз угощений со свадьбы, и мы здесь всё отметим, коли уж ты выходить не хочешь. А?

В ответ Иллюм слабо улыбнулся, его пухлые щёки дрогнули.

– Это моя вина, – всхлипнула Оил. – О, Селестия, я так виновата, что бросила тебя…

– Нет… Ты прекрасна. Разве красота может быть дурной?

– Тогда в чём причина? – горько воскликнула Оил. – Что сгубило тебя, Иллюм? Нет имени этому злу…

– Есть, – глухо отозвался мистер О’Блум.

Оил замолкла, ожидая, что он продолжит, что всё объяснит, что заговорит важным голосом, как в школьные времена, так, что всё станет ясно и понятно, легко и просто. Скажет, что у его боли есть имя, что она давно известна докторам и учёным, и что её можно исцелить.

Но мистер О’Блум молчал. Он слегка повернул голову к окну так, что луч солнца из-за штор упал на его глаза, и опустил веки. Мордочка его озарилась ровным спокойным светом, на ней застыло выражение совершенного счастья и безмятежности, какое бывает лишь у крохотных жеребят, не узнавших пока, что за любое счастье нужно бороться, и что радость может сменяться страданьем. Мистер О'Блум обрёл покой и свободу ото всех тягот мира.

И роза в гриве Оил Иллюминейшн завяла.