Сказание о Солнце и Луне

Давным-давно, в средневековом Понивилле, жила кобылка по имени Мисти Лэйк.

Принцесса Селестия Принцесса Луна Другие пони ОС - пони Найтмэр Мун

Я же брони

Брони - добрые светлые существа? А вы уверены?.. Нет, настоящий брони не обидит и мухи, он же брони.

Человеки

Пять лет спустя.

Не стоит ждать от Понивилля больших изменений, даже если тебя не было там целых пять лет. Дома ветшают, пони рождаются и умирают, верные ученицы сами становятся принцессами и передают знания своим ученикам. Возвращение одного единорога домой должно было остаться незамеченным. Нужно очень хорошо постараться, чтобы одна мысль о его появлении приводила в дрожь половину города. И не стоит сомневаться, что за этой половиной подтянутся все остальные.

Другие пони

Возвращение домой

Пони возвращается к себе домой.

Другие пони

Сердце дракона

Средневековье. Ведется война за трон. А тут к одному из Домов попадает маленький аликорн. Чем это все это закончится?....

ОС - пони

Рэрити и непростые обнимашки

У Рэрити есть проблема. Проблема с тем, как Спайк спит с ней. Вместо того чтобы просто обнимать её, как того хочет Рэрити, он спит прямо на ней, буквально душа её. Она ненавидит делать это, но каждую ночь, когда он засыпает, единорожка выкарабкивается из-под него и спит, свернувшись в калачик на том ничтожном свободном пространстве, что остаётся на кровати. Но пришло время всё поменять. Однако она боится поднимать эту проблему, боится, что всё пойдет не так, как она хочет

Рэрити Спайк

Fallout: Equestria. Параллельность

Дэниэл Эванс, он же Курьер, он же Одинокий Странник, прошёл множество приключений, боёв, испытаний, взлётов и падений. Дважды выживал после смерти, видимо, ему сопутствует удача и он ею всячески пользуется. Попасть в параллельную пустошь, населённую разноцветными пони, которых постигла та же судьба, что и человечество? Вот так везение на пятую точку нашего авантюриста. Найдёт ли наш Странник дорогу домой в «Куполе»? И узнает ли Дэниэл в другой, в каком-то смысле родной пустоши что-то новое?

ОС - пони Человеки

Кристальная война

Эквестрийские принцессы и их правление подвергнутся серьёзному испытанию, ведь не они одни хотят сделать Эквестрию лучше.

Рэйнбоу Дэш Твайлайт Спаркл Принцесса Луна ОС - пони Кризалис Король Сомбра Старлайт Глиммер Санбёрст Темпест Шэдоу

Past Sins - Trinkets / Побрякушки

Продолжение грехов прошлого (Past Sins)

Твайлайт Спаркл ОС - пони Найтмэр Мун

Человек в параспрайте/ Human in parasprite

Итак, да, я одна из этих людей... этих бедных простачков, что просыпаются в Эквестрии, в теле какой-нибудь зверушки. Это может быть пони или дракон, даже зебра, или, Селестия знает, еще какое-нибудь создание этого чудного мира. И кем же я становлюсь, когда выпиваю за ночь слишком много разнообразного алкоголя? Я - параспрайт. Ненасытный, быстро плодящийся, летучий демон. ...Не знаю как ты, но я буду чертовски наслаждаться этим.

Человеки

Автор рисунка: BonesWolbach
Тепидарий

Гипокауст

Мы с Пози дружески болтаем за настоящим, профессиональным хуфикюром, который мне давно было пора сделать, когда Аурик является за мной. А именно, мы приступили к отшелушиванию стрелок моих копыт с помощью сахарной пасты цвета карамели, которую я ни в коем случае не буду слизывать посреди процедуры, потому что – ну сами себе представьте. У меня на голове намотано пушистое белое полотенце, а вокруг шеи – горячая муслиновая колбаска с ароматическими травами: имбирь, лемонграсс, чуток камфоры. Благодаря тёплым целебным пара́м мои сердцебиение и дыхание значительно замедлились. Я смотрюсь в стоящее поблизости зеркало: трудно поверить, что эта ухоженная пони – та же самая, что мёрзла и задыхалась в клаудсдейлских переулках чуть больше часа назад.

Он врывается в наш безмятежный мирок с такой чуждой ему, но далеко не нежеланной энергией. Надо полагать, Позина тренированная сторожевая кобылка в прихожей сочла его заслуживающим доверия и дала добро. Лицо Пози зажигается, когда она видит грифона.

— Густав! — восклицает она.

— Mais oui, mais oui, ç'est moi! — отвечает «Густав» на пфранцузком, тщательно воспроизводя интонации. — Как дела у нашей маленькой принцесс ce soir?

— Не хочу хвастаться, но она уже выглядит куда более спокойной! — с этими словами Пози касается моей ноги. Хорошо, что при этом она смотрит на Аурика, а не на меня, и поэтому не видит, как я таращусь на него в ошеломлении. Я ловлю взгляд Аурика, и его глаза поблёскивают мне.

«Подыграй», — говорят эти глаза, и я подыгрываю. Аурик – без сомнения, одно из самых странных созданий в моём непосредственном окружении.

— Дела идут отлично, эм, Густав!

Он кивает в ответ: «Молодец». Со всплеском недоумённой тревоги я замечаю, что он нацепил на клюв длинные тонкие усы с завитушками. О звёзды, да кто он такой?

Пока я задаюсь этим вопросом, Аурик продолжает говорить – теперь на одном эквийском, но по-прежнему с комически преувеличенным акцентом:

— Ваше височество будет 'ада узнать, что её небольшая пъоблема с пъэссой устъанена. Она может возвъасчаться домой, когда пожелает.

Не успеваю я задуматься над зловещим подтекстом слова «устранена», как Пози отвечает:

— Отличные новости, Густав! Я думаю, её высочеству очень приятно.

— Конечно! — говорю я, старательно изображая радость.

— Мы уже почти закончили, — говорит Пози. — Ещё одна тёплая ванна, и её высочество закончит весь комплекс процедур.

— Да, конечно, — отвечаю я, крайне опасаясь своего требовательного желудка, но вопреки ему полная решимости пройти до конца наиважнейший ритуал Пози. — Лишь быстро ополоснуться. Может быть, добавите в воду немного радуги?

Терпеть не могу крошечную заминку, возникающую, когда я скажу что-нибудь совершенно не то, но все молчат, потому что аликорн. Милая тётушка Селестия, как же я это терпеть не могу.

— Простите, что-то не так?

Пози водит копытом по полу. Чуть погодя Аурик-тире-Густав приходит на помощь:

— 'Адуги, как это сказать... — он неопределённо крутит в воздухе лапой. — ...Здесь не самая оби'одная весч.

— Я не хочу портить ваше впечатление, — шепчет Пози.

— Я не понимаю. Разве радуги не поступают из погодопровода?

— В районы вроде нашего такие трубы не проложены.

— Почему...

— Пъавила, пъавила, — лёгким тоном говорит Аурик. — У Корпоации погоды так много пъавил! Без сомнения, для этого есть множество веских причин. Может быть, дело в безопасности.

— Радуги – это красиво, — слабым голосом возражаю я. У меня голова идёт кругом.

— Конечно, красиво, — соглашается Пози. — Но ещё и немного опасно.

— Но... в радуге же буквально можно купаться.

— Да, мм, но вдруг кто-нибудь её, мм, выпьет? Или ещё что-нибудь, — Пози снова водит копытом по полу.

— Какой же пони может прийти в голову пить радугу?

— Ну, вдруг она только что прилетела в город, и...

Аурик хищно врывается в разговор:

— Возможно, не очень 'орошо говорить о всём этом сейчас. Час, как это сказать, очень поздний. Пози, petite chou, не будете ли вы пъотив прервать важный ритуал купания в этот 'аз? — он берёт её копыто в лапу и мимолётно касается клювом. — Pour moi.

Она улыбается ему, а потом взглядом спрашивает моего одобрения. Я пожимаю плечами, не вполне искренне: как мне ни нравится забота Пози, но сахарная паста у меня на копытах с каждой секундой выглядит всё аппетитнее, и риск совершить какую-нибудь нелепость возрастает до опасно высоких уровней.

— Ну хорошо. Ради вас, Густав, — уступает Пози.

Merci, — грифон кланяется, глубоко и галантно.

— Вы просто кудесница, Пози, — говорю я.

Я выдерживаю ровный голос и стараюсь не заскулить, когда она смывает с моих копыт предположительно вкуснейшее косметическое средство и вытирает их полотенцем. Мы обмениваемся любезностями, Пози ещё раз выторговывает у меня возможность не брать денег за услуги, только благодаря которым я смогла сохранить ясность рассудка, и Аурик с попросту пугающей эффективностью выталкивает меня на прохладный ночной воздух. Ещё не успеваю я толком понять, что происходит, как мы с ним уже летим по широкой ленивой восходящей дуге в сторону Акрополя.

Как только мы оказываемся одни, я прыскаю со смеха.

— Что это вообще такое было? — спрашиваю я и машу копытом в сторону заведения Пози.

Аурик пожимает плечами и залихватски щёлкает клювом.

— А, вы же знаете, как это бывает. Если прожить достаточно веков, то когда-нибудь от скуки ударишься на несколько десятилетий в возмутительную пфранцузскость. Добавляет разнообразия, знаете, да?

— Нет, — совершенно честно отвечаю я. — Я не имею ни малейшего понятия, о чём вы говорите. Я, наверное, примерно одного возраста с вами, но я ещё ни разу не притворялась пфранцуженкой. Хотя, положим, большую часть жизни я провела в колыбели, но тем не менее.

— А вы попробуйте как-нибудь, через век-другой. Это исключительно полезно для здоровья. Говоря о здоровье, как прошло ваше знакомство с настоящим пегасопольским купанием?

С замирающим от восторга сердцем я делаю ленивое сальто в воздухе. Качественный профессиональный уход за крыльями, входивший в услуги Пози, пошёл на небывалую пользу моей уверенности в собственных лётных способностях.

— Восхитительно.

— Ага, — отвечает Аурик. — Это в вас наконец-то заговорил пегас. Вы веками купались, как земная пони, и десятилетиями – как единорог. Земные пони купаются, чтобы вымыться. Единороги – чтобы вдобавок получить удовольствие от самого процесса.

— Я только что вымылась с удовольствием.

— Да, но это было далеко не всё. Пегасы, моя милая принцесса, купаются, чтобы стать ближе. Самая мысль о том, чтобы укрыться от общественного взгляда в маленькой ванне на когтистых лапах и предаться индивидуальному омовению, совершенно им чужда.

Я склоняю голову набок и гляжу на него, подняв бровь.

— Какой широкий словарный запас.

— Я покупаю эти отрывные календарики «слово в день», а дней у меня было ужасно много. Несущественно. Мой главный тезис в том, что купание – абсолютно неотъемлемый компонент этого общества. Это проникло даже в язык.

«Bene lave», — говорю я, без усилий переключаясь на пегасопольский.

— К примеру.

— Я всегда думала, что это забавный способ пожелать кому-нибудь добра. «Хорошего купания!»

— Суть в том, чтобы крылья были в рабочем состоянии. За целый день не вымыться как следует? Немыслимо. Если вы хотите стать своей в Клаудсдейле, то будете купаться куда чаще и куда публичнее, чем раньше. Я уверен, что Пози будет с удовольствием числить вас среди клиентов, но вашей репутации пойдёт весьма на пользу, если вы будете ещё и посещать общественные термы. Крыло о крыло с мытыми массами.

— Они... мы... и вправду так делаем? Просто... все вместе? Сенаторы и погодные рабочие вперемешку?

Аурик кивает.

— Великий уравнитель. Он поддерживал здоровье клаудсдейлского общества с са́мого Основания.

Поразмыслив, я говорю:

— Но, как выясняется, районам земных пони достаются не все удобства, которые есть в пегасьих.

Лицо Аурика темнеет.

— Да, что ж. Никто не сказал, что здоровье города по-прежнему крепко.

— Стало быть, в Новой Венейции нет радуг, зато есть потоки странных гасящих магию элементов, которым даже не полагается существовать? Что происходит в этом городе, Аурик?

— Хотел бы я знать, — его слова звучат неожиданно ранимо. Потом глаза грифона загораются целеустремлённостью. — Но, возможно, через несколько минут всё это не будет иметь значения. Возможно, мы сможем покинуть это место, и пусть с ним разбирается ваша тётушка Селестия. Может быть, мы с вами оба сможем отправиться домой. В наш настоящий дом.

— Я не понимаю.

— Всё, что вам нужно знать, – это что вы поедите.

Больше я вопросов не задаю. Только это мне и нужно было услышать.


Мы сидим на Седьмой мачте «Багамута» – одной из самых больших и самых посещаемых мачт этого до невозможности огромного воздушного судна из красного дерева, застывшего на вечном приколе в центральной облачной массе Клаудсдейла. Далеко под нами, под многоакровой палубой, в глубине лабиринта трюмов, располагается сверкающая штаб-квартира Клаудсдейлской корпорации погоды, перенесённая сюда из старой Погодной фабрики по соображениям эффективности. Нависающая над ней громада Бака приютила деловой район города, где, если верить мерцающим огонькам в иллюминаторах, допоздна трудятся администраторы-единороги. Далеко в сторону кормы располагается роскошный Ют, где многие из этих администраторов проживают. (Я задумываюсь на секунду о том, много ли из клаудсдейских пони живут, никогда даже не касаясь субстанции, давшей городу название[1].) Между этими двумя надстройками, занимая львиную долю верхней палубы, распростёрся Иностранный квартал, полный музыки, огней и движения: крошечные кораблики, словно косяки рыб-лоцманов, роятся в ожидании швартовки вокруг обтекаемого, акулоподобного корпуса «Багамута». Корабль, служивший флагманом герцогине Блюблад в дни её приключений, назван в честь древней мифической рыбы, на спине которой якобы держится всё бытие, и эта метафора никогда не была для меня нагляднее, чем сейчас.

Мачты, разумеется, давно лишились своего изначального предназначения, и теперь их обвивают спирали киосков с товарами для пегасов и уютных выложенных облаком смотровых насестов. Седьмая мачта – не самая высокая (эта честь принадлежит Третьей мачте, на вершине которой располагается ресторан «Воронье гнездо» – возможно, самый эксклюзивный на всём континенте), но с неё открывается потрясающий, головокружительный вид на Акрополь со стороны мыса Кумулюс. Мы с Ауриком наблюдаем за мелькающими далеко внизу лампами курьеров, которые следуют по своим делам, обеспечивая бесперебойную работу величайшего города в небе. Их огненные следы похожи на пролетающих светлячков.

Мы наедине, в отдалении от гущи народа. Время от времени мимо неуверенно пролетают тройки пегасов-гуляк, смеющихся над шутками, которые нам, трезвым, не дано понять. Они не обращают на нас внимания. Ночь здесь тиха.

Мы с Ауриком сидим на одной скамье, но держим неловкую дистанцию в локоть. Ночь по-прежнему холодна, и во мне просыпается зависть к гулякам. Я бы тоже не отказалась пообниматься со стайкой дурашливых подруг, но здесь только я и мой странный спаситель-грифон. Мы с ним не настолько близки, чтобы обниматься.

— Так что, — говорю я, — еда?

— Конечно, — отвечает он и, покопавшись в теплоизолированной сумке приличных размеров, которую успел прихватить где-то по дороге от Пози, извлекает оттуда красивый кристальный флакон, содержащий немного тёмно-янтарной жидкости.

— Мёд? — спрашиваю я.

Аурик кивает. Он передаёт мне флакон с неожиданно торжественным выражением.

— Что ж, — говорю я, — в идеале к нему подошли бы лепёшки или что-то вроде этого, ну да выбирать не приходится.

Под доносящийся из желудка рокот я вынимаю из сосуда пробку, отметив рельефную восковую печать на ней (но лишь мимоходом). Я телекинетически подношу флакон к губам...

— Стойте, — говорит Аурик прерывающимся голосом.

Я прихожу было в раздражение, но его тон и выражение лица останавливают меня. Удивлённо моргнув, я опускаю сосуд.

Грифон делает пару вдохов, его грудь поднимается и опускается. Когда он заговаривает, его голос звучит отстранённо:

— Много лет назад. Задолго до того, как вы прибыли в Кантерлот. В эпоху Тирана Шэдоустар, на востоке. Через две недели после начала осады Сталлионграда нас разбудили посреди ночи и сказали, что имперская армия ворвётся в город меньше, чем через час. У меня было место на последнем дирижабле в Грифонстон – на это ушли все мои связи. Там была... кобылица и её ребёнок. Совсем малыш. Я умолял капитана взять и их тоже. Вы же знаете рассказы про Тирана, как он обращал в рабов всех земных пони, до которых мог дотянуться его рог, и отправлял их в ужасные обсидиановые шахты. Капитан запросил за них этот флакон, и я...

Аурик замолкает. Я ставлю мёд на обитую облаком скамью.

— Как её звали? — тихо спрашивю я.

— Шугарбит, — говорит Аурик. — Жеребёнка – Синнамон Даст. Я так и не узнал, что с ними стало. Когда пыль немного улеглась, я еще долго продолжал поиски, пытался найти хоть какой-нибудь след, какую-нибудь зацепку, — он качает головой. — Некоторые вещи – за пределами наших возможностей, ваше высочество. Даже для тех, у кого есть всё время в мире.

— Мне жаль, — отвечаю я, не зная, что ещё тут сказать. Я порываюсь было обнять его, но натыкаюсь на выставленную лапу.

— В Маретонии, — он начинает сыпать словами чаще. — Накануне эпохальной пыльной бури, которая погребла под собой всю страну. Я обогнул готовый обрушиться на меня океан песка, чтобы достать этот флакон из захоронки. В другой раз я проглотил его и шесть дней нёс в зобе, пересекая драконьи земли. Однажды я буквально вошёл в горящее здание, чтобы забрать флакон.

— Звёзды в небе, что же в нём такое?

— Это, моя дорогая принцесса, последний мёд из кристали́ки, существующий во вселенной. Кристалика была важной садовой культурой у меня дома, у вас дома. Пчёлы так и набрасывались на её цветы. Из них получался мёд несравненных достоинств, непохожий ни на что в мире.

Я сглатываю.

— Это из Империи? Правда?

— Да. Так что это предмет и довольно ценный, и довольно важный для меня. И я прошу прощения за то, что вываливаю всё это на вас, – я понимаю, что вы уже изголодались, но я просто не мог не ввести вас сначала в контекст.

— Да, конечно, — говорю я, с любопытством глядя на мёд. — А он съедобен? Его срок годности, боюсь, уже истёк.

— Мёд не портится, если его хранить как полагается. А я прикладывал к этому все усилия.

— И вы уверены, что хотите отдать его мне.

— Абсолютно уверен.

Я разглядываю флакон ещё минуту – нечасто доводится увидеть что-то последнее в своём роде. Потом я собираю последние крохи вежливости:

— Нам следует разделить его между собой, разумеется.

На лице Аурика отражается внутренняя война, но этот конфликт скоро разрешается.

— Нет. Я не стану рисковать всем ради мгновения гедонизма. Если есть хотя бы шанс...

— А что должно произойти?

— Просто выпейте, пожалуйста. Пока я не передумал.

Я раздумываю ещё секундочку, а потом вынимаю пробку и проглатываю последний мёд из кристалики, который когда-либо будет существовать. Он исчезает, согревая мне горло по пути.

Аурик жадно смотрит на меня пронзительными жёлтыми глазами.

— Ну что?

— Сладко, — говорю я.

— А что ещё? Хоть что-нибудь?

Я беспомощно открываю и закрываю рот, потом пожимаю плечами.

Лицо Аурика вдруг искажает ярость, и на это страшно смотреть.

— Бесполезно! — кричит он, и я не знаю, относятся ли его слова к ситуации или ко мне лично.

— Извините! — говорю я, немного съёжившись, но яростный порыв Аурика исчезает так же быстро, как налетел. Перья грифона укладываются обратно, и он снова прежний.

— Нет, нет, всё в порядке, — отвечает он и небрежно машет лапой, но этот жест самую малость чересчур продуманный и искусственный. — Глупо было надеяться, по правде говоря.

— Что я сделала не так? — спрашиваю я, по-прежнему сжавшись.

— У некоторых довольно глупых личностей было... ошибочное, как выясняется, мнение, что если бы я воссоединил последнюю Кристальную принцессу с настоящим, подлинным напоминанием об Империи, то этого было бы достаточно, чтобы вернуть её в мир.

Я смотрю на него, пытаясь принять сострадательный и понимающий вид, но, как видно, немного промахиваюсь.

— Да перестаньте вы, — говорит Аурик, который отодвинулся на дальний конец облака и сидит там, словно отруганная школьница. — Жалость мне не нужна.

— Откуда мы знаем, что это не сработало?

— Империя была средоточием всей земной магии в Эквестрии, — отвечает он. — Свет и любовь кристальных пони то и дело вспыхивали огромными разноцветными мерцающими дугами, которые заполняли северный небосвод. Мы бы такое заметили, — он делает рассеянный жест. — К тому же, я думаю, мы бы почувствовали.

— Мне жаль, что ничего не вышло, Аурик.

— Я же говорю, глупая была надежда. Ну да ладно – вам, я полагаю, хочется поужинать по-настоящему.

Он снова копается в сумке и извлекает оттуда коробку из плетёного бамбука. У меня распахиваются глаза и, кажется, буквально текут слюнки. Аурик продолжает:

— В обычных обстоятельствах я бы приготовил вам что-нибудь собственнокопытно – точнее, собственнокогтно, – но меня поджимало время из-за всех этих угроз жизни и благополучию нескольких нечистоплотных представителей прессы, в случае если некоторые фотографии появятся в завтрашней «Акта». Так что вам придётся довольствоваться этой немаленькой коробкой паровых булочек с заварным кремом. «Най хуан бао» – так они называются, если не ошибаюсь. Не знаю, пробовали ли вы их, и как вы вообще относитесь к этой идее, и – а, ясно, надо же, вы... многовато их пытаетесь запихнуть в рот разом, ваше высочество.

— Мынымыишукуау, — решительно говорю я. И завершаю: — Пыау?

— Да, у меня есть и ещё одна коробка.

— Пуии! — восклицаю я, широко раскинув копыта. Потом указываю на сумку: — Э. Э.

Аурик с усмешкой бросает мне оставшиеся булочки. Они такое же блаженство, как и первые: мягкие облачно-белые подушечки из теста на пару́, а внутри – аппетитные сердцевины из золотых сладких печёных яиц. Я набрасываюсь на них, как росомаха. Немалое время всё, что я могу, – это только есть.

Постепенно, впрочем, рёв моего обмена веществ стихает. Я по-прежнему чувствую, как он таится в тени на краях моего существа, но он угомонился, по крайней мере на ближайшее время. Я разглядываю картину разрушения, оставшуюся после трапезы. Из-за неудачно лёгшей крышки коробки или ещё какой маскировки я не заметила самую последнюю булочку. Я смотрю на неё с несчастным видом.

— Будет ужасно невежливо, если я...

— Да берите уже, — говорит Аурик.

Я пикирую на булочку, и она тут же следует за остальными. Насытившись на момент, я расслабленно укладываюсь на облако.

— Спасибо, Аурик. Это было совершенно замечательно.

— Угу, — отвечает он. Потом наклоняется, и, хотя его голос не становится громче, в Аурике вновь мелькает тот самый напор, который я видела раньше. — Никогда больше так не делайте.

— Знаю, знаю. Никуда не годные застольные манеры для приличной компании. В свою защиту скажу, что совершенно изголодалась, но я вам обещаю здесь и сейчас, что вы больше никогда не увидите, чтобы я ела как...

— Да нет же! Звёзды, как вы можете быть такой невыносимой? Я говорю совсем не о ваших застольных манерах, а о вашей решимости не есть. Я знаю, что ваша тётушка Селестия очень заботится о благопристойности и секретах и заражает этим пегасов вроде старого зануды Уэзер Ая, у которого вы остановились, но сейчас-то вы в Клаудсдейле, принцесса. Здешние пони восхищаются героическими подвигами и достижениями физического плана – да, в том числе и касающимися еды. Пегасьи пиры – это нечто за гранью разумного. Пегасы ими славятся.

— Но... я думала, что как принцесса и представительница Кантерлота...

— Что, что вам следует держаться особняком? Быть ни в чём не похожей на местных? Кейдэнс, я вам клянусь: есть ночные гулянки, на которых вы безо всякого сомнения будете первой звездой, если натравите этот ваш метаболизм на ничего не подозревающие закуски. Я сам был на таких гулянках. Они потрясающие. Слушайте, я понимаю, что вся эта ситуация с Клаудсдейлом пока что выглядит для вас подвешенной в воздухе – каламбур совершенно непреднамеренный, – особенно после того, как её превосходительство Смайлз сошла с ума и отказалась покидать пост. Совершенно не могу вообразить, почему вы или ваша тётушка не вмешаетесь и не выдворите её силой.

— Это ведь было бы... невежливо, разве нет? Наверняка она со временем облагоразумится.

Он отмахивается от моих слов, как от надоедливого насекомого:

— Вам решать самой, разумеется. Вот что я хочу сказать: вы аликорн, Кейдэнс. Вам не нужна официальная должность, чтобы превратить этот город в ваш.

Под звук его слов мои мысли уносятся вдаль.

Под нами лежит масса из мерцающих огоньков и грома, которая есть Клаудсдейл. Я подаюсь вперёд, самую малость, и принюхиваюсь к воздуху. Кантерлот, Гора, настолько окончательно и полностью тётушкин, что мне понадобилось долгое время, чтобы это заметить – примерно так же, полагаю, рыбы в большинстве своём не замечают, что вокруг сыро. Редут, наверное, был моим, но в том же смысле, в каком яйцо принадлежит птенцу: я разломала эту скорлупу, вылупляясь из неё, и ни той Кейдэнс, ни того Редута больше нет. Империя – это далёкая мечта; всё, что она делает – это поёт в моей крови, а я так долго жила мечтами, что изголодалась донельзя по чему-нибудь более... существенному.

На мгновение моя часть-аликорн подаёт признаки жизни и открывает глаза...

В ушах у меня гром, а во рту – молния. Это одна из ступиц мира, последний и самый гордый оплот государства пегасов, пожирающий воздух и воду и производящий радуги и бури, свет и тьму в равных пропорциях. Их жизни кружатся вокруг меня бурным вихрем, простирающимся назад к их полумифическим прародителям, Урагану и Цветку[2], а вперёд – к судьбе, которую я не могу увидеть, но которой почти могу коснуться. Я чувствую запах хлеба, и соли, и дождя, и пота, и слёз, и любви, и вражды, и гнили, и роста, и я знаю, что могу взять этот кусок зубами и потянуть, он же прямо передо мной, если только я захочу как следует...

Потом это уходит. А Аурик тем временем всё говорит:

— ...не по титулу. Не по должности. Но вы могли бы владеть этим городом точно так же, как ваша тётушка владеет Кантерлотом, просто за счёт того, что жили бы во весь свой размах, мисс одна-из-двух-оставшихся-аликорнов. Мы с вами, судя по всему, не вернёмся в наш настоящий дом в обозримом будущем, так почему бы не взять всё что можно от той вечности, что есть у нас здесь.

Я смотрю на Клаудсдейл. Это опять просто город. Но и что-то большее.

Мои губы начинают изгибаться в улыбке.

— Да, — говорю я.

— Вот и молодец.

— Но! Я всё же найду себе работу. Если я буду превращать этот город в свой, то тем больше причин порвать связи с тётушкой Селестией, — я выхватываю чековую книжку Селестии с жалованием из сумок. — А это значит, что вот с этим нужно проститься.

— Делайте как знаете, разумеется, — говорит Аурик невыносимо нейтральным тоном.

Я этак полу-сверкаю на него глазами и беру векселя в телекинетическое поле, намереваясь швырнуть их с мачты.

Потом останавливаюсь.

— Или, — говорю я, — можно не пускаться в такие излишне драматические жесты, а использовать деньги на благое дело, вместо того чтобы разбрасывать их по всему Иностранному кварталу.

— Продолжайте.

— На моё жалование дочка Пози могла бы отправиться в лётный лагерь. Они с матерью только этого и хотят. Может быть, мне хватит закукливаться в свои собственные проблемы, а пора считать себя частью этого города.

— А, — говорит Аурик. — Вот это-то я и хотел услышать.

— Вы с ней хорошо ладите, — говорю я и куда более кротким жестом кладу чеки перед Ауриком. — Не передадите ли вы ей деньги?

— Как прикажет принцесса, — отвечает он и берёт книжку. И между нами повисает тишина.

— Аурик?

— Мм? — он приподнимает бровь.

— Каким был дом?

— Когда каким. Смотря чей круп восседал на троне. Когда ваш отец правил в одиночку, это была холодная белая страна. Но когда прибыла ваша мать и её любовь согрела сердце Снежного короля... ах, — его глаза затуманиваются. — Сверкающая, зелёная, тёплая – теплее некуда. Чудесные праздники. Бескрайние поля на холмах вокруг города из гранёных драгоценных камней с центральной башней, которая возвышалась надо всем этим, словно стремилась достичь небес. Счастье и благополучие оседали вокруг облаками, причём буквально. Когда солнце нагревало кристаллы, воздух в городе был наэлектризован радостью.

— У Пози в салоне была маленькая розовая соляная лампа. Я никогда раньше их не видела, но как только Пози её зажгла, я была сражена наповал.

Аурик замирает на мгновение, но под поверхностью у него явно бушуют чувства. Потом он тяжело вздыхает:

— Это был запах дома. Видимо, он у вас в крови. Жаль, что я не знал, что вы там испытывали настоящее прикосновение Империи без меня. Мог бы сберечь мёд.

— Извините.

— Не за что. Это была всего лишь вещь. Хоть и исключение к старой максиме о том, что вещи можно и заменить, – её заменить никак не получится, – но она всё же не так важна, как некоторые другие старые реликвии, которые уцелели.

— Это я старая реликвия? — спрашиваю я с улыбкой на губах.

— Вы сохранились лучше меня, — говорит Аурик. — Но да. Мы всего лишь пара потерянных одиноких древностей сомнительного происхождения. Давайте по крайней мере не будем пылиться, а?

Я импульсивно ещё раз пытаюсь обнять его, и на этот раз он меня не останавливает.

— Аурик, — шепчу я, — что такое любовь?

— Я потерял всё, что когда-либо любил, Кейдэнс. Такова моя главенствующая ассоциация с этим словом.

— То есть любовь – это... потеря.

— Увы.

— Нет, мне так не кажется, — я качаю головой. — Впрочем, откуда мне знать? Я даже вас почти не знаю, а вы, оказывается, наблюдали за мной всю мою жизнь.

— Время от времени. У меня есть свои достоинства, но не путайте возраст с проницательностью, Кейдэнс. Я всего лишь испытывал любовь, а вы – её принцесса.

— Тогда... это не то. «Потеря» – это не то.

— Я так и подозревал, — говорит он и похлопывает меня лапой по холке. — Но ночь холодна, а вы тёплая, и я тёплый, и, может быть, прямо сейчас нам обоим нужно только это.

Мы довольно долго сидим на ветру и смотрим на никогда не спящие огни Клаудсдейла далеко внизу, прижавшись друг к другу, серые перья к розовой шерсти.

— Ваш лейтенант уже, наверное, потерял вас. Вам мало не покажется, когда вернётесь домой.

— Тем больше причин остаться ещё ненадолго.

— Как пожелаете, ваше высочество, — говорит он, и до поздней ночи мы оба не шевелимся.


От автора: Особая благодарность занимавшемуся вычиткой Murcushio за то, что он практически целиком написал психоделический абзац, в котором Кейдэнс чувствует пульс города с вершины мачты; я почти дословно скопировал то, как он предложил изобразить этот момент.

Название «Клаудсдейл» происходит он английского слова ”cloud”, означающего «облако», и названия клайдсдейлской породы лошадей

Имеются в виду персонажи истории из серии «Праздник Тёплого Очага», в субтитрах Grue – Генерал Ураган и Рядовой Пэнси (имя Pansy буквально означает «анютины глазки», в переносном смысле – «слабак»)